Чудес в природе не бывает. В Каменоломне на них и вовсе трудно было рассчитывать, так как, по утверждению людей бывалых и знающих, там вообще ничего значительного никогда не происходило.

Тут не садились вертолеты, и даже автотуристы, известные своей всепроникающей способностью, почти не попадались на глаза, поскольку оживленное Крымское шоссе пролегало в пятнадцати километрах от поселка, а добираться до него надо было по пыльной, разбитой самосвалами дороге. И хотя море находилось в двух шагах, пассажирские теплоходы проплывали стороной, далекие и прекрасные в своей недоступности. Они возникали ненадолго, как зыбкие видения, у самой линии горизонта. На что уж катера местных линий, от которых на берегу иногда целых полдня попахивало отработанной соляркой, и те никогда не заходили в маленькую скалистую бухту.

Но нет правил без исключений, и чудо однажды произошло…

Июльское солнце только что поднялось над горами, а море выглядело прозрачно-голубоватым, как гигантская выпуклая линза. Сквозь незамутненную воду просвечивали зеленые и бурые водоросли, недвижимо лежавшие на дне. От стволов сосен, поднимавшихся по каменистому склону, падали длинные тени, и земля от этого казалась расчерченной в косую линейку, как тетрадь первоклассника в добрые времена чистописания и стальных перьев. Сосен вокруг было много, целая роща. Их растрепанные кроны вместе с причудливыми скалами, что громоздились над поселком и воздвигли настоящие бастионы прямо посреди бухты, придавали местности вид живописной театральной декорации.

В это утро Кешка проснулся рано. Где-то в отдалении тарахтел экскаватор. Значит, отец был уже в карьере. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Антона, Кешка выскочил во двор через окно, как обычно угодив в пыльные кусты сирени. Матери дома тоже не было. Наверное, ушла за молоком. Он покормил кур, поплескал на лицо воды из рукомойника и, пошарив в летней кухне, наскоро позавтракал помидорами и зачерствевшим за ночь хлебом.

Прежде, когда Антон был совсем маленьким, Кешке приходилось все свободное время тратить на него, выполнять обязанности няньки. Мать до вечера пропадала в продовольственном ларьке, где работала продавщицей. Время шло, Антон, слава богу, подрос, и у него появились свои заботы: выспаться, поесть и, подхватив зеленый пластмассовый автомат, мчаться играть в войну со своими сверстниками.

Теперь каникулы Кешка мог проводить так, как ему хотелось, благо никого не интересовало, где он пропадает весь день. Можно купаться до посинения и ловить бычков с громадных камней. Среди мелкой гальки, словно бы просеянной на грохоте, ему нравилось искать обкатанные морем розовые сердолики и узорчатые агаты, ловить в колючих зарослях метровых желтопузиков, чтобы потом пугать ими поселковых девчат. Да разве все перечислишь?

Вот и сегодня, с утра пораньше оказавшись на свободе, он отправился по испытанному пути. Сначала — к рыбкоопу, где висела доска объявлений, вполне заменявшая ему последние известия. Здесь можно было узнать обо всех местных новостях. Это был надежный источник информации. На этот раз объявлений оказалось немного. Одно старое, в котором сообщалось, что дому отдыха, расположенному в двадцати километрах от Каменоломни, требуется каландристка. Но поскольку никто не знал подлинного смысла этого слова, а иным и вовсе чудилось в нем нечто не совсем приличное, желающих рисковать не нашлось, и бумажка на доске успела пожелтеть от солнца и времени. Зато сегодня появилось кое-что новое. На обрывке серой оберточной бумаги было аккуратно выведено фиолетовыми чернилами: «Продается свыня». Кто-то в порыве возмущения зачеркнул слово «свыня» и красным карандашом исправил сверху — «свенья».

Кешка пошел к морю. Солнце, едва поднявшись над бухтой, слепило глаза и поблескивало латунными чешуйками на спокойной воде. Он хотел уже спускаться к берегу, но внезапно остановился, не в силах сделать и шага, словно ненароком ступил в лужу клейкой смолы. Кешка даже взмахнул руками, чтобы удержать равновесие. Широкий рот его приоткрылся сам собой, обнажив крупные редкие зубы, а в прозрачных светлых глазах отразилась крайняя степень изумления.

У концевого мыса, чуть шевеля в безветрии пурпурными парусами, медленно разворачивался самый настоящий старинный корабль с приподнятой кормой, двумя мачтами и длинным, выдающимся вперед бушпритом. Команда корабля уже взбиралась по вантам, спеша зарифить паруса. Гнусаво свистела боцманская дудка, и медленно оползали вниз остроугольные кливера. Слышно было, как плюхнулся в воду якорь, заскрежетала тяжелая цепь, и судно замерло, став правым бортом к пляжу. Люки пушечных портов были открыты, и из темной глубины глядели на поселок своими медными дулами с полдюжины восьмифунтовых каронад, позеленевших от непогоды.

О том, что это именно каронады, да к тому же восьмифунтовые, Кешка, разумеется, узнал значительно позже. Трудно сказать, сколько бы он простоял в немом восхищении, если бы рядом не послышались шаги и двое мужчин не подошли к обрыву.

— Ну и дичь, — сказал тот, что был с бородкой и пониже ростом. — Это что еще за алые паруса? Такое годится только на рекламу банно-прачечного комбината…

— Бросьте, какое это имеет значение, — ответил высокий и худой. На голове у него красовалась легкая шапочка с козырьком из зеленого плексигласа. — Один ведь черт, фильм черно-белый. Не имело смысла менять оснастку.

— И потом, кто вам сказал, что это истинная бригантина? — не унимался бородач. — Это самая настоящая марсельная шхуна. Я же посылал эскизы. Видите два прямых паруса на фок-мачте?

— Умный не скажет, дурак не поймет, — невозмутимо ответил Зеленый козырек. — И вообще, Олег Петрович, с этими бригантинами большая путаница. Кто в наше время разбирается в таких тонкостях? Важно, что похоже. В конце концов, Большой Генрих сам все видел и утвердил, а разве мы с вами не ему служим?

— Кесарю — кесарево, а слесарю — слесарево. Надо и о публике подумать.

С палубы тем временем пытались спустить на воду резиновый плотик.

— Поверьте, Олег Петрович, нет у нас ничего лучше, — вздохнул Зеленый козырек. — Вам легко требовать, вы автор экранизации. А что делать нам? Если по-честному, это корыто полагалось списать минимум пять лет тому назад. Вы думаете, у меня есть интерес латать дыры? Говорят, весной заложили новое. Спустят на воду, тогда и спишем…

Кешка не выдержал. Он не понимал всех тонкостей разговора, свидетелем которого невольно оказался, но одно было ясно: эти люди имеют к судну самое прямое отношение. Он поднял глаза на мужчин, не зная, к которому из двоих обратиться. Так и не решив ничего, он спросил сразу обоих:

— Что это? — Кешка повел облупленным носом в сторону бухты. — Наш или заграничный?

— Бригантина, — ответил бородач. — «Глори оф де сиз», что означает «Слава морей». Водоизмещение двести тонн, отличный ход — двенадцать узлов при бакштаге. Плавает под флагом Георга Второго, его величества короля Великобритании.

При этих словах худой и длинный почтительно снял шапочку.

— О-о, — сказал Кешка, и щеки его покрылись румянцем. — То-то я гляжу, вроде флаг не наш.

— Сколько тебе лет? — спросил короткий.

— Одиннадцать, — ответил Кешка. — Осенью в пятый иду. — Он сделал паузу для приличия и только тогда задал очередной вопрос: — А что она делать у нас будет?

— Бригантина? Да так, пошарят людишки по округе, а потом, — бородач понизил голос, — антр ну, то есть между нами, как говорят французы, спалят деревню. Начисто. Дотла! Ну а наше дело на пленочку их заснять. Как вещественное доказательство. Потом кино крутить будем. Пригвоздим их к позорному столбу истории.

— Э-ге-гей! — закричали с надувного плота. — Мы тута!

— Не потопли? — осведомился Зеленый козырек. — Воды много?

— Тапочки мои, считай, всю дорогу на плаву держались…

Еще в ту пору, когда Кешка был прикован к люльке Антона, он от нечего делать пристрастился к чтению. Надо же было куда-то девать время. Залпом прочитал «Робинзона», «Остров сокровищ», «Всадника без головы» и стал добровольным пленником удивительного мира с благородными героями, вероломными красавицами и изысканными подлецами. Этот мир был мало похож на тот, где ему приходилось ежедневно вращаться, хотя в каждом человеке теперь он пытался найти сходство с тем или иным книжным персонажем. У него была настолько хорошая память, что ему ничего не стоило запоминать наизусть монологи иногда по полстраницы. Кешке хотелось походить на добрых, мужественных героев, но в жизни маленького поселка не было места геройству. И, хотя подобная мысль не вызывала у него сомнений, она помогла ему впервые взглянуть на себя со стороны.

И что же? Оказалось, что к матери своей он почти равнодушен, отца не любит и побаивается и только к Антону испытывает родственные чувства. Но, трезво оценивая будущее, Кешка понимал, что тот никогда не станет для него настоящим товарищем. Антон был девчонкой, его младшей сестрой. Хотя стригли и одевали ее, как любого поселкового пацана.

Родного отца Кешка никогда не видел. Отчим появился в доме, когда мальчишке не было и трех лет.

— Здравствуй, Ин-нокентий, — сказал он, протягивая руку с такой осторожностью, с какой протягивают ее незнакомому щенку. — Давай лапу. С сегодняшнего дня я буду твоим батей…

Но батей он так и не стал, хотя Кешка и привык со временем к этому его высокому званию. Отец все время мечтал о «собственном» сыне и даже загодя придумал ему приличное имя — Антон. Он был потрясен и обескуражен, когда узнал, что вместо Антона на свет появилась Антонина. Но отчим был упрям и все время называл девочку мужским именем. Постепенно к этому привыкли все в доме и стали следовать примеру главы семейства. Так появился Антон, и Кешка с удивлением отметил, что не только говорит, но и думает о сестре в мужском роде — «он», а не «она».

Отец работал экскаваторщиком в каменном карьере, где добывали гравий для асфальтобетонного завода. Временами оттуда слышались взрывы, от которых дрожали стекла, и отдаленный грохот камнедробилки. Отец часто приходил домой под градусом, скандалил с матерью и поучал пасынка.

— Слушай, Ин-нокентий, брось свои дурацкие книжонки, — говорил он, икая и целясь грязным перстом в расшатанную этажерку. — Не засоряй мозги. Ученого из тебя не выйдет. Лучше бы огурцы прополол…

Когда родители заводили брань из-за денег, огорода или пересоленного борща, Кешка старался незаметно улизнуть из дому, так как знал, что дело кончится дракой и ему может ни за что перепасть.

Возможно, жизнь его еще долго текла бы по этому руслу, если бы не сегодняшняя неожиданная встреча в маленькой бухте…

О том, что в Каменоломне будут снимать фильм, Кешка мог бы догадаться и раньше. Еще три дня назад на опушке рощи появились пять аккуратных вагончиков на резиновых колесах. Рядом с ними выросла целая гора маркированных ящиков, странные треноги, передвижная электростанция. Возле всего этого хозяйства похаживали люди в коротеньких шортах и пестрых рубашках, а то и вообще по пояс голые. Конечно же, кино, но кто-то из ребят постарше определил: «Геологи. Бурить будут». И Кешка, дурак, поверил. Нет чтобы самому разузнать как следует. Надо было немедленно сообщить о новости всем друзьям и знакомым…

Теперь Кешка готов был не спать, не есть, не купаться в море. Он мог с утра до вечера торчать вблизи съемочной площадки и во все глаза смотреть на незнакомых людей в треугольных шляпах со страусовыми перьями, на их богатые камзолы и легкие рубашки с кружевными манжетами и пышными жабо на груди.

Среди всей массы людей он сразу же выделил нескольких, наиболее значительных. Прежде всего это был Большой Генрих, или Генрих Спиридонович, — режиссер и постановщик фильма. В отличие от другого Генриха — Генриха Карловича Околелова, осветителя, сутулого человека с красными, словно бы воспаленными веками, он оказался куда как невысок. Кешке невдомек было, что приставка «Большой» к имени режиссера объяснялась не ростом, а занимаемым положением, чем-то вроде немецкого «фон». Здесь он был единоличным властелином. Любое его приказание выполнялось мгновенно и беспрекословно.

Кроме Большого Генриха, был еще некий Василь Сергеич — помощник капитана, старый негодяй с трубкой и одним глазом (второй постоянно был прикрыт черной повязкой), с рыжей бородой и серьгой в ухе; молодой герой Миша с огромным пистолетом и шелковым бантом на шее; пожилая добродетельная дама с хорошими манерами и попугаем какаду. Даму звали Алевтиной Никитичной, а желтохвостого австралийского попугая — Жулик, или, по-иностранному, Жюль.

Попугай также принимал участие в съемках, хотя не числился в реквизите киногруппы и даже не имел своего инвентарного номера. Он был собственностью Алевтины Никитичны и жил в круглой проволочной клетке. Прутья ее удивительно напоминали параллели и меридианы на школьном глобусе, и от этого казалось, будто птица заключена внутрь земного шара.

Кешка уже слыхал, что, несмотря на свое французское имя, попугай был чистокровным англичанином, вывезенным лет десять тому назад из Австралии, и довольно свободно изъяснялся на своем родном языке. Он то и дело выкрикивал английские слова, а расторопный Миша тут же переводил их на русский. Любопытно и то, что все слова, за исключением «Год дэм!» — «Черт побери!», начинались на одни и те же буквы «кр». Может быть, эти вороньи звуки были особенно приятны слуху попугая, а может быть, бывший хозяин обучал птицу по словарю, открыв его на первой же попавшейся странице.

— Краун! — кричал попугай своим надтреснутым голосом.

— Корона! — поспешно переводил Миша.

— Крайсис!

— Кризис!

— Крупие!

— Банкомет! — возвещал Миша, радостно потирая руки.

Слова «кредит», «критик», «кретинизм» в переводе не нуждались. Тут явно давало себя знать заграничное воспитание. Все успели заметить, что птичий словарь состоит преимущественно из терминов, свойственных прогнившему капиталистическому строю.

Однако самое сильное впечатление на Кешку произвела юная красавица, игравшая роль леди Эммы. У нее были невероятно большие синие глаза, губы, которые по нежности могли сравниться разве что с лепестками розы сорта «Куин Элизабет», весьма распространившегося в поселке за последние годы, и длинные волосы, отливавшие чистым золотом английских соверенов. При одном ее виде у Кешки тоскливо замирало сердце.

Большинство актеров разместили- по квартирам. Кешке не повезло: в их доме поселился не герой Миша, не юная красавица и даже не дама с попугаем, а одноглазый и коварный помощник капитана Василь Сергеич. Да и то переехал он не сразу, а только через неделю перевели его из вагончика, видимо, в связи с преклонным возрастом.

Еще до обеда, проходя мимо комнатушки квартиранта, Кешка услыхал там какую-то странную возню, свистящий сдавленный шепот и замер настороженно.

— Теперь уж нет, мой милый, — хрипел за дверью одноглазый, — теперь поздно. Времени на болтовню у нас нет. Ах, в чем твоя вина? Ха-ха-ха! Не вина, братец, а беда! Ты любопытен не в меру. А орден святого Доминика свидетелей не оставляет. Ты умрешь! Такова воля трибунала и всевышнего… Ну-ну, не крутись… теперь все… судьба твоя решена…

Кешка весь напрягся. От жуткого хрипящего голоса сделалось не по себе, и по спине его пробежал отвратительный холодок. Он отчетливо слышал громкое сопение, скрип пружин на кровати. И Кешка решился. Он уже взялся за дверную ручку, но в этот миг в комнате все стихло, и уже через минуту одноглазый вышел оттуда как ни в чем не бывало, мурлыкая под нос: «Давайте-ка, ребята, закурим перед стартом…»

В тот же день квартирант попытался втереться Кешке в доверие. Он начал с того, что стал подкатываться к Антону:

— Мальчик, кем ты хочешь быть, когда вырастешь?

— Я не мальчик, я девочка.

— Неужели? — сконфуженно пробормотал старый негодяй. — Прошу простить великодушно. И все-таки, кем же ты будешь?

— Генералом, — не задумываясь, ответил Антон.

— Прелестно! — всплеснул руками одноглазый. — Ну а ты? — обратился он к Кешке.

— Не знаю, не думал…

Его постоянно злил этот дурацкий вопрос. Похоже было, что взрослые задают его только тогда, когда им спрашивать больше не о чем.

— А у вас взаправду нет глаза? — серьезно спросил Антон.

— Вообще-то глаз есть, — ответил помощник капитана, — но мне по фильму положено быть одноглазым.

— А что ж вы дома повязку не снимаете? — ехидно поинтересовался Кешка.

— Искусство, дружок, требует жертв. Вхожу в роль, привыкаю смотреть на мир одним глазом. Если это сделать внезапно — взять, понимаешь, и надеть повязку, тогда трудно ориентироваться. Постоянно наталкиваешься на всякие предметы. Того и гляди набьешь шишку.

— А вы на войне были? — прямо в лоб спросил Антон.

— Был.

— А за кого воевали?

Такого вопроса Василь Сергеич не ожидал и явно растерялся. Даже серьга задрожала в ухе:

— То есть как это — за кого? За наших, конечно.

— А у вас случайно одного патрона не осталось? — спросил Антон, слегка прищурив свой внимательный серый глаз.

— Не-ет, — окончательно смутился Василь Сергеич и в доказательство того, что не лжет, даже похлопал себя по карманам. — Видишь ли, столько лет прошло…

— Это так, — покачал головой Антон и сразу утратил интерес к одноглазому помощнику капитана.

На другой день на съемочной площадке разыгралась страшная сцена. У подножия отвесной каменной скалы герой фильма Миша дрался на шпагах с испанцем доном Диего. Испанцев — Диего и Хуана — играли два шустрых молодых армянина. Первого звали Аванес Петросян, и он все время восклицал: «Клянусь святой инквизицией!» Второго — Сероп Мкртчан. Осветитель Генрих Карлович всякий раз, произнося его имя, добавлял, покачивая головой: «Надо же…»

Шпага у Миши была длинная, с позолоченным эфесом и владел он ею с завидным мастерством. Сероп рядом с ним выглядел просто младенцем. Ровно через тридцать секунд клинок вылетел у него из руки, но Миша благородно отступил в сторону и разрешил испанцу поднять оружие. Когда же клинок был выбит вторично, Миша наступил на него ногой в блестящем ботфорте и приставил острие своей длинной шпаги к животу дона Диего чуть повыше пупка. Испанец прижался спиной к шершавой скальной стене, глаза его выкатились от страха, хотя он и пытался показать, что ничего не боится.

Нервы у Кешки едва выдерживали. По природе своей он просто не мог оставаться равнодушным свидетелем, когда на глазах происходило такое. Душа требовала немедленного действия. И оттого, что чувства его не находили выхода, он бесполезно топтался на одном месте.

— Вы можете проткнуть меня насквозь, — шептали побелевшие губы дона Диего, — но это уже ничего не изменит. За вашим кораблем следит Всевидящее око.

— Вот вы и проговорились, сударь, — рассмеялся герой Миша. — На этот раз вас подвели нервы и бурный испанский темперамент. Ваше Всевидящее око — это одноглазый помощник капитана. Но, клянусь челюстью акулы, пожирательницы трупов, я позабочусь о том, чтобы еще до захода солнца он болтался на стеньге фок-мачты. Что же касается вас, мой милый дон Диего, то я обещаю сохранить вашу драгоценную жизнь лишь при одном условии. Вы должны ответить: где леди Эмма?

— Стоп! — заорал не своим голосом Большой Генрих. Он стоял возле камеры, поднятой над землей на специальной площадке. — Я просил больше света! Олухи, сколько раз говорить одно и то же!

— Это вы мне? — спросил Генрих Карлович Околелов. Юпитеры его светили полным накалом, несмотря на солнечную погоду.

— Вам, вам, кому же еще, — огрызнулся именитый тезка осветителя. — Доверните штатив, черт вас побери! Вы что, так и не опохмелялись?

Осветитель пожевал губами, но промолчал, хотя и выглядел обиженным. К острым выражениям постановщика тут привыкли все и старались не замечать его грубостей. Что делать, Большой Генрих был настолько могущественной фигурой, что даже сам Олег Петрович — автор экранизации — предпочитал критиковать его только за глаза.

Кешке было жаль старика осветителя, и в то же время брало зло, глядя на его смирение и безропотность…

Успел ли сообщить дон Диего, где они прячут юную леди Эмму, Кешка так и не узнал. Вероятнее всего, вопрос этот остался бы в тот день невыясненным, если бы не случай. Вечером, после съемок, разыскивая Антона, он углубился в лес и набрел на лужайку. Перед ним открылась удивительная картина.

На стволе поваленного дерева, заложив за голову руки, лежала прекрасная пленница и мечтательно глядела на проплывающие облака. У Кешки перехватило дыхание. На такую удачу он и не смел рассчитывать, хотя думал о леди Эмме часто и даже видел ее во сне.

Однако за ветками разглядеть как следует леди Эмму было мудрено. Возле затухающего костра, сложенного между двумя камнями, сидели на корточках оба испанца. От костра приятно пахло жареным мясом. Дон Диего дул на угли, и по щекам его текли слезы, а дон Хуан снимал с толстой проволоки готовый шашлык и складывал его на лист лопуха.

— Я тут проторговалась, — не глядя ни на кого, вздохнула пленница. — Только на билет и наскребу…

— Что за разговорчики? С нами не пропадешь, — успокоил ее дон Хуан. У него были черные усики и маленькая бородка клинышком. — А пока — за дело!

— Мясо я ем только с кончика шпаги, — сказала она, не меняя положения и даже не подняв головы.

— Будет вам и шпа-га, будет вам и проч-чее, — пропел дон Хуан.

Он достал из-под куста откупоренную бутылку, и Кешка, прятавшийся за деревьями, услышал, как громко булькает вино, разливаемое по стаканам. Потом испанец наколол на проволочный шампур кусочек шашлыка и подошел к поваленному дереву.

Чего бы Кешка, кажется, не отдал, чтобы быть сейчас на его месте!

— Вах, какой шашлык! — воскликнул испанец, поводя носом и закатывая глаза. — Тебе останется только облизать пальчики, клянусь святой инквизицией!

— Шашлык из свинины — это не шашлык, — заметил дон Диего.

— Важно не что жарят, а кто жарит, — возразил дон Хуан, подавая леди Эмме наполненный стакан. — Я поднимаю этот маленький бокал, в котором нет ни одной капли яда, за большую и почти бескорыстную дружбу…

Коварству этих людей поистине не было предела. Через два дня негодяи привязали юную леди Эмму к стволу огромного дерева, словно бы и не они поднимали тост за бескорыстную дружбу. Платье на ней было изорвано, веревки впились в хрупкие нежные плечи. Пока расставляли осветительную аппаратуру и готовили камеру, она молчала. Только один раз попросила попить.

Кешка знал, что у крайнего вагончика всегда стоит ведерко с водой и кружка. Но сейчас рабочие наверняка не пропустят его через оцепление. А Большой Генрих только отмахнулся.

— Перебьешься. — Он отстранил оператора и припал глазом к кинокамере. — Пиратам не свойственно милосердие.

Но когда полная женщина в расстегнутом на груди пляжном халате подняла деревянную хлопушку и крикнула: «Дубль второй!», леди Эмма не выдержала:

— Развяжите! Тут муравейник. Генрих Спиридонович, миленький, честное слово! Они кусаются…

— Перестань капризничать и корчить из себя примадонну! — рявкнул Большой Генрих. — Я прошу потерпеть пять минут, только пять минут. — И он поднял над головой растопыренную пятерню.

Прекрасные синие глаза леди Эммы наполнились слезами, и кончик подбородка мелко и часто задрожал.

— Мотор! — крикнул Большой Генрих, вытирая со лба пот. — Все идет как надо. Этим муравьям надо поставить памятник при жизни за счет студии. До чего же естественно, черт побери! Плачь, дитя мое, плачь! О, эти невидимые миру слезы!

Кешка отчетливо представил себе, как злые растревоженные муравьи ползут по ее ногам и впиваются маленькими челюстями в нежную кожу под коленками.

В кармане у Кешки лежал большой перочинный ножик, который он выменял на «самодур» и три новенькие закидушки у одного из рабочих киногруппы. Это был превосходный шоферский нож с одним лезвием, двумя гаечными ключиками, отверткой и пилкой, боковая сторона которой имела насечку, как у бархатного напильника. И сейчас у Кешки возникла совершенно дикая мысль. Ему захотелось незаметно подобраться к дереву, перерезать веревки и освободить наконец это нежное существо от пиратов, а заодно и от Большого Генриха.

Кешка сунул руку в карман и так сильно сжал в кулаке ножик, что грани его стали врезаться в ладонь. Он уже представил, каким взглядом одарит его прекрасная, освободившаяся от пут пленница и как, спасаясь от погони, они вдвоем помчатся напролом через заросли к морю. Там, среди скал, они спрячутся в только ему знакомой нише, похожей на неглубокую пещерку, и Кешка станет приносить туда хлеб и таскать помидоры с соседского огорода. Вот только подойдет ли ей такая простая и грубая пища?

Он крутнул головой, насильно заставив себя разжать пальцы и вытащить руку из кармана. Но от этого не стало легче. Ему уже и самому казалось, что по его ногам ползут и впиваются в них полчища муравьев, и кожа от этого горела, как от ожога.

А Большой Генрих командовал:

— Уберите к черту эти дуги! Мягче свет, мягче. Направьте слева софит.

— Генрих Спиридонович, мне больно, — по-настоящему плакала несчастная леди Эмма.

— Так. Теперь дай крупняк! — будто не слыша ее, крикнул он оператору. — Яви миру слезу!

— Прекратите! — неожиданно заорал Кешка. — Вы что, глухие? Ей же больно!

— Гоните мальчишку в шею, — не оборачиваясь, махнул рукой Большой Генрих.

Двое дюжих парней кинулись выполнять приказание режиссера. Но Кешка ловко увернулся, прошмыгнув у них между ногами. Когда он опускался на четвереньки, под руку ему попал камень. Кешка схватил его и изо всех сил швырнул в громадное стекло вспыхнувшего софита. Послышался звон рассыпающихся осколков. Все замерли, и на площадке наступила мертвая тишина…

Дома родители пороли Кешку в четыре руки. А потом заперли в кладовку. За разбитое стекло матери пришлось заплатить пятнадцать рублей. Счастье еще, что не пострадали дорогая лампа и рефлектор. Возможно, Кешка отделался бы только одной мерой наказания, если бы стал плакать и просить прощения. Но он, сцепив зубы, упрямо молчал, и это особенно бесило взрослых.

В полутемной кладовке пахло мышами и пылью. А главное, так медленно тянулось время. Однако хуже всего было то, что он не знал, когда же наконец снова ощутит привычное состояние свободы. Кешка на минуту представил себя в положении узника, приговоренного к вечному заточению, и ему стало не по себе. И все же он не раскаивался в своем поступке, хотя и был уверен, что даже близко к съемочной площадке его теперь не подпустят.

Освободили Кешку только через восемь часов. Близился вечер, на дворе было по-прежнему жарко, и он первым долгом решил искупаться.

Считается, что некая неведомая сила влечет человека на место, где он совершил преступление. Возможно, именно поэтому Кешке захотелось по пути хоть одним глазком взглянуть на площадку, где утром проходили съемки. Там, конечно, никого уже не было, и только осколки толстого зеркального стекла поблескивали в вытоптанной траве. Кешка подошел к дереву. Он вдруг снова представил себе все, как было, и со злостью пнул ногой муравейник.

— Ну а муравьи-то при чем? — послышался с тропинки голос героя Миши. Он шел с полотенцем по направлению к вагончикам и улыбался.

Кешка махнул рукой и стал спускаться к морю, где рабочие вместе с пиратами возились на захваченном корабле. В тени под скалой он увидел дона Диего и дона Хуана. Раздевшись до плавок, испанцы играли в нарды. Но странное дело, прежней неприязни к ним он почти не испытывал. Все-таки виноват во всем был Большой Генрих. Кешка неслышно подошел и скромно уселся в сторонке.

— Вот паразитство, — вздохнул дон Хуан, — до чего же пить хочется. А в термосе ни капли…

— Терпи, — отозвался его приятель. — Еще полчасика, и явится наш спаситель — Буцефал.

Кешка знал, что Буцефалом киношники окрестили старую кобылу Зорьку, которая подвозила им воду в большой дубовой бочке. Он незаметно придвинулся поближе и спросил:

— А что это — Буцефал?

Дон Диего поднял густые брови, словно бы удивившись внезапному появлению парнишки:

— Ах, это ты, бунтарь-одиночка. И ты не знаешь, кто такой Буцефал? Это боевой конь Александра Македонского.

— Но ведь она кобыла, — удивился Кешка. — Да еще старая.

— Не имеет значения, — заметил дон Хуан, встряхивая кости в сложенных горстях. — У моего дяди Сурена в Нахичевани под Ростовом был здоровенный кобель, которого он назвал Пальмой. И, представь, на кобеле это никак не отразилось. Пес прожил шестнадцать лет. Дядя вообще был веселый человек.

Неподалеку в кустах возился электрик, подвешивая на сучьях резиновый кабель.

— Эй, на барже! — крикнул он, сложив рупором ладони. — Врубите верхний прожектор! Проверить надо!

— Погодь, — отвечали с «Глори оф де сиз», — сперва плотик смайнаем по тому борту.

— Ну что, дома били? — сочувственно спросил дон Диего.

Кешка молча кивнул и шмыгнул носом. Дон Диего с сожалением покачал головой, и в такт ее движениям на волосатой груди маятником закачался золотой крестик.

— А крест зачем? — спросил Кешка. — Вы что, в бога верите?

— Ему положено, он испанец, — ответил за товарища дон Хуан, сдувая с носа капельку пота. — Это не простой крест — католический!

— К тому же подарок, — заметил дон Диего.

— От кого?

— Мне вручил его лично Филипп Анжуйский — король Испании. От имени и по поручению самого римского папы Бенедикта Тринадцатого.

— Как сейчас помню, — подтвердил дон Хуан.

На следующий день вечером к одноглазому помощнику капитана пришел в гости Генрих Карлович — осветитель. Еще в дверях летней кухни он поднял вверх указательный палец и сказал торжественным шепотом:

— Не хва-та-ет.

— Всего-то? — спросил старый пройдоха.

— Всего. Пока магазин не закрыли.

— А что, острая необходимость?

— Тоска, Василь Сергеич, тоска-а…

Помощник капитана достал из кармана кошелек и вынул из него помятый трояк:

— Не забудь принести сдачу.

— Это уж как водится. Все чин чином.

Отец, после работы плескавшийся неподалеку под умывальником, даже по отрывочным словам и намекам умудрился сообразить, к чему клонится дело, и живо откликнулся:

— А что, мужики, принимайте меня третьим. — И, метнув на стол железный рубль, прихлопнул его ладонью.

Он заметно оживился и, вытирая полотенцем загорелую шею, весело крикнул:

— А ну, Ин-нокентий, живо дуй до мамки в магазин. Возьми хлеба и консерву.

— Какую?

— А какую даст, — развел он руками.

Уже через четверть часа трое мужчин сидели за столом, позвякивая гранеными стаканами. Кешка был до смерти рад, что его не прогнали, не попрекали за вчерашнее, и примостился в уголке на табурете, делая вид, что читает книжку. Над тускловатой, засиженной мухами лампочкой роилась ночная моль.

— Спасибо тебе, Василь Сергеич, что не побрезговал компанией, — вздыхал Генрих Карлович. — Я ведь знаю: ты эту заразу не потребляешь. Тем большее мне уважение…

— Ну, это ты брось, — строго ответил одноглазый. — Я ведь не из тех. Пора бы усвоить.

— Это точно, это ты в самую копеечку, — закивал головой осветитель. — Ведь простому человеку что надо? Чтоб его уважали. А когда его при всем народе, в присутствии, простите за выражение, дамы чуть ли не по матушке — это, вы меня извините, это ни в какие ворота.

— Наплюй, — посоветовал отец. — Лишь бы получку вовремя давали.

— Получка! — вздохнул старик. — Одни слезы…

Кешка зашевелился в своем углу. Он дольше не мог выносить одиночества.

— А отчего у вас фамилия такая смешная? — спросил он. — Околелов?

— Не по делу выступаешь, Ин-нокентий! — повысил голос отец.

— Пусть себе спрашивает, — остановил его Генрих Карлович. — Только все наоборот. Фамилия у меня совсем не смешная. Имя и отчество — это да, это не спорю. Я из-за них мно-ого неприятностей имел в прежние годы, особо во время войны. Все за шпиона принимали. Думали, будто фамилию эту я подделал. Только она у меня самая настоящая, от деда и прадеда. А насчет имени, так это сперва дед отцу удружил. У нас на Волге вокруг немцы-колонисты жили, вот деду, видать, оно и понравилось. А отец уже, думаю, мне этого Генриха со зла прилепил. Не иначе.

Он достал платок и шумно высморкался.

— А вот Генриха Большого за шпиона никто не принимал, — раскуривая трубку, усмехнулся одноглазый.

— Так то ж фигура! — развел руками гость. — Одно имя — гремит! Только вот не вижу я из-за него никакой радости от работы. Ведь я кто? О-све-ти-тель! От слова «свет»! Это как солнце красное. А он все пугает, грозится на пенсию выгнать…

— Да хай ему, — махнул рукой отец. — Лучше выпьем.

— Вы разливайте, разливайте, — кивнул Генрих Карлович. — Я ведь к этому проклятому искусству, можно сказать, с детских лет стремление имел.

— А ну, Ин-нокентий, подрежь-ка нам еще помидорчиков, — потирая ладони, сказал отец. — И учись. Видишь, люди какие? Всегда говорю: читай! Сам знаешь, на книжки я денег не пожалею.

А Генрих Карлович все продолжал о своем.

— Помню, сразу после войны приняли меня пожарником в театр, — вспоминал он. — А тут как раз статист один заболел. Вот мне и предложили сыграть за него убитого. Такой случай! Тренировался, конечно, дело-то нешутейное. Попробуй не дышать, даже если муха на нос сядет. Ну, раздвинулся занавес. Я лежу. Все чин чином. Пять минут проходит, десять — я лежу. А тут, как на грех, после пива приспичило, ну прямо невмоготу. Я уж и так и эдак. Терпел-терпел, чувствую, дело плохое. Встал и ушел…

Одноглазый так и покатился со смеху, даже водку расплескал. Отец тоже смеялся, подрагивая плечами.

— Потом вахтером работал и гардеробщиком. По совместительству. Дом громадный, люди по коридорам бегают, машинки стучат. Голова с похмелья прямо раскалывается. Думаю, хотя бы кружечку пива пропустить. А тут вешалка — не бросишь. Смотрю, один толстенький в очках все тут крутится. Я к нему. Так, мол, и так, говорю, постой за меня десять минут, сбегаю в буфет похмелиться. А он как понес, как понес. Да как вы смеете, да я, простите за выражение, начальник главка… Уволили.

Отец стал разливать по последней, но квартирант решительно прикрыл свой стакан ладонью и покачал головой:

— Все.

— Как знаете, как знаете, — пожал плечами отец. — А вы закусывайте. — И он пододвинул Генриху Карловичу банку со ставридой в томатном соусе.

Старик пьянел на глазах, жалобно моргая красными веками.

— А все из-за нее, — пробормотал он, постукав ножом по пустой бутылке. — Мог бы артистом стать. Не хуже других…

Но в это время на пороге появилась мать.

— Гуляете? — спросила она и устало привалилась к дверному косяку. — С этим кином народу понаехало — тьма! А сегодня еще автобус пришел с какими-то якутами, что ли. В ларьке не протолкнешься. Жарища! Этому — то, тому — это. А тут приходит одна: «Сигареты подайте!» Я говорю, нос не дорос. Так она, понимаешь, ножкой топает, требует жалобную книгу. Ну я ей и сказала…

Мать умолкла и оглянулась по сторонам:

— А что, Антона доси дома нет? Кешка, а ну живо разыщи. Опять небось с пацанвой воюет.

— Поищи сама, — примирительно сказал отец. — Пусть парень раз в жизни умные разговоры послушает.

— Ну-ну, — ехидно усмехнулась мать, и ее светлое платье сразу же растаяло в густой темноте.

— Вот такая наша жизнь, — вздохнул Генрих Карлович.

— Ты лучше расскажи, как первый раз на студию устраивался, — обратился к нему одноглазый, почесывая рыжую бороду.

— А чего рассказывать? Пришел. В артисты проситься. К самому директору. Опыт, говорю, имеется. Отказали.

— Так ты, говорят, когда здоровался, даже в руку ему попасть не мог.

— Брехня, в руку я ему попал, — запротестовал Генрих Карлович и тут же мечтательно добавил: — А пепельница у него на столе стояла — рублей шестнадцать…

Потом все замолчали, и только слышно было, как из рукомойника капает в тазик вода да в пыльных кустах сирени и выгоревшей за лето траве ночные сверчки старательно настраивают свои скрипки.

Уже по всему чувствовалось, что натурные съемки подходят к концу. Одноглазый помощник капитана сказал, что сегодня его, слава богу, вздернут на рее, и он наконец освободится от суетных мирских дел. На берегу бухточки из тонких жердей и брусьев рабочие наспех сооружали легкие хижины на сваях, крытые камышом и сухими пальмовыми листьями, а электрики тянули проводку для осветительной аппаратуры. Но на лесной поляне у скал все еще доснимались последние кадры.

Кешка решил хотя бы из-за кустов, на расстоянии незаметно понаблюдать за съемками, однако ему не повезло. Когда он подошел к площадке, там все уже было закончено: актеры расходились, а Генрих Карлович сматывал свои кабели. Расстроенный Кешка решил снова пойти к морю, но в этот момент его окликнули:

— Эй, мелкий, поди-ка сюда!

Он обернулся и не поверил своим глазам. Под деревом, на сухой траве, подогнув под себя ноги, сидела золотоволосая леди Эмма.

На этот раз она была не в привычном платье с кружевами и оборками, а в желтой блузке без рукавов и голубых застиранных джинсах с вытертыми до белизны коленками. Выглядело это довольно дико. Ведь, кроме одного раза, там, на лужайке, он видел ее только во время съемок.

— Слушай, не в службу, смотайся быстренько в магазин и возьми пачку «Примы», — попросила юная леди. — Скажешь, кто-нибудь из мужиков послал, ясно?

Кешка растерянно кивнул, а она, порывшись в большой полиэтиленовой сумке с иностранными надписями, протянула ему монетку:

— Быстренько. Там такая стерва работает.

Кешка смутился и покраснел.

— Это моя мать, — чуть слышно проговорил он.

— Серьезно? Вот так номер, чтоб я помер. Не завидую. — И она зевнула, прикрыв рот ладошкой.

Когда Кешка вернулся, с трудом переводя дух, он застал леди Эмму все в той же скучающей позе. Увидев его, она томно потянулась и стащила с головы свой прекрасный парик. Настоящие волосы ее показались Кешке тусклыми, и даже цвет их он едва ли сумел определить с достаточной точностью. А главное, острижены они были настолько коротко, что ему невольно пришла на память прическа тетки Натальи, жившей от них через два дома, после того как ту выписали из городской больницы.

— А почему вам… это… — Он споткнулся, потому что по привычке хотел назвать ее леди Эммой, и только сейчас впервые понял, что у нее должно быть свое, настоящее имя, а какое, он, к сожалению, не знал. — Почему вам не продают сигареты, если вы курите?

— Очень умная твоя мамаша. Считает меня несовершеннолетней.

— А сколько ж вам лет? — осторожно спросил он.

— Много. Я уже старуха, — вздохнула она. — Весной перешла в девятый.

— Ну это еще не очень старая, — попробовал успокоить ее Кешка.

— Послушай, а это не ты разбил на площадке софит? — спросила она неожиданно, приглядываясь к мальчишке. — Да ты, оказывается, хулиган. Тебя, наверное, лупят мало?

Кешка поскреб затылок, словно бы собираясь с духом, и наконец сказал:

— Обидно, когда этот… Большой Генрих кричит на вас и обзывает всякими словами. Сказали бы ему один раз по-настоящему.

— Ты ничего не понимаешь, — вздохнула она. — Мы величины неравные. Ему стоит пальцем поманить, и таких, как я, набежит сотня. А потому — молчи. Я теперь как тот попугай в клетке. Искусство требует жертв, а мне, кроме себя, в жертву приносить некого.

Странное дело, Кешка уже дважды слышал это выражение. Впервые — от Василь Сергеича, когда тот объяснял, почему не снимает с глаза повязку, и вот теперь. И оба раза слова эти звучали неодинаково, в каждом случае приобретая свой особый смысл. Наверное, никогда в жизни он не испытывал столь противоречивых чувств, точно в душе его гулял сквозной ветер, выдувая все, что нужно и не нужно…

Собеседница его умело распечатала пачку, щелкнула ноготком по бумажному донышку и ловко губами подхватила сигарету:

— Терпеть не могу с фильтром…

Мимо шаркающей походкой тащился Генрих Карлович — осветитель. Возле них он остановился.

— Это не мое дело, конечно, — сказал старик, делая в воздухе неопределенный жест, точно собирался поймать на лету муху, — но курите вы зря. Вы же гордость, украшение нашей группы. Вам и нести себя надо как принцессе, и говорить, и вообще. Вы же, простите за выражение, леди! А курить в таком возрасте…

— Хватит! — вспыхнула она. — Пить плохо в любом возрасте, даже старикам.

— Что верно, то верно, — смущенно покачал головой Генрих Карлович. Он махнул рукой и, сутулясь, побрел к вагончикам…

На другой день поздно вечером почти половина жителей Каменоломни и все свободные актеры собрались на спуске к морю, с левой стороны бухты. Здесь должны были снимать пожар в туземной деревне. Наверху стояла красная машина с жирной цифрой 01 на круглом трафарете, а у самой воды — водовозная бочка, в которую был впряжен Буцефал. Старая лошадь сонно покачивала головой и машинально обмахивалась хвостом.

Повыше свайных построек была установлена какая-то штуковина, похожая на самолетный мотор, а далеко в стороне прорисовывался силуэт «Глори оф де сиз», прекрасный и величественный. Сам вид этого корабля уже способен был взволновать Кешку. Там в натянутых вантах еще свистел ветер дальних странствий.

Стоявший поблизости знакомый человек в шапочке с козырьком из зеленого плексигласа толкнул локтем своего соседа и, кивнув в сторону бригантины, спросил негромко:

— Ну что, и разули и раздели?

— Точно, — засмеялся тот.

— И цепной привод руля сняли?

— А как же, все как положено.

У самой воды двое людей привязывали к вкопанному в песок столбу несчастную Алевтину Никитичну. Рядом с ней на камне стояла клетка с попугаем. Перебирая когтистыми лапками прутья клетки, Жулик постепенно взбирался под самый купол и там замирал в неудобной позе, свесив вниз голову с распущенным желтым хохолком.

На берегу лежали наполовину вытянутые из воды пироги с балансирами на отлете, а возле них хлопотали какие-то люди. Вся одежда их состояла из некоего подобия юбок. Точнее, бедра их были обмотаны пестрой тканью, похожей на махровые полотенца. Возможно, так оно и было.

Кто-то положил Кешке на плечо руку. Он обернулся. Рядом стоял незнакомый мужчина с трубкой в зубах. На нем были светлая водолазка и резиновые вьетнамки на босу ногу. Выглядел он не слишком молодо, во всяком случае, виски его заметно серебрились.

— Давай-ка, дружок, подойдем поближе. Да ты не бойся, я ведь знаю, куда можно, — сказал незнакомец, вытащив изо рта трубку, и только по ней, и по голосу Кешка догадался, что перед ним их квартирант — бывший помощник капитана, которого только недавно повесили на рее фок-мачты.

Василь Сергеич был без бороды и повязки, и Кешка увидел, что оба глаза у него действительно целые и абсолютно одинаковые. Лицо его заметно похудело и помолодело. В нем даже появилось что-то привлекательное и мягкое, хотя и состояло оно все словно бы из света и тени: лоб, нос и скулы были бронзовыми от загара, а то место, где прежде росла борода, оставалось бледным, почти белым.

Они спустились поближе к воде и уселись на обломке скалы рядом с доном Диего и доном Хуаном.

Под ними внизу были проложены сбитые доски, по которым оператор пробовал катать тяжелую камеру, и торчал расписной столб с привязанной к нему Алевтиной Никитичной. На ней был седой парик с буклями.

— Поджигатели готовы? — зычно прозвучал в мегафон голос Большого Генриха. — Все по местам!

В свежем ночном воздухе запахло керосином. Сразу же вспыхнул целый десяток прожекторов и юпитеров.

— Начали!

И тут из-за камней и зарослей выскочили пираты в желтых косынках со старинными фитильными аркебузами и подвязанными к шестам горящими факелами. Они метались, как черти, от одной хижины к другой, поджигая камышовые кровли, которые мгновенно вспыхивали бездымным пламенем. Из свайных хижин выскакивали черноволосые женщины, некоторые с детьми. Одеты они были под стать мужчинам, только материя крепилась не у талии, а прямо под мышками. На шеях болтались раскрашенные бусы из ракушек. Женщины спускались по лестницам проворно и ловко, как пожарники на межрайонных соревнованиях, и бежали в лес, прикрыв голову руками. А пираты все мотались от хижины к хижине, забрасывая свои чадящие факелы прямо на крыши.

Огонь взлетал в самое небо. Стало заметно светлее. Старый Буцефал, немало повидавший на своем веку, нервно вздрагивал и косился на пожар настороженным блестящим глазом.

— Кретинизм! — неожиданно заорал желтохвостый какаду.

Дон Диего хмыкнул и покачал головой:

— А что, дорогой Хуанито, наш попугай не так уж прост, как может показаться.

— На родине у этого попугая сейчас зима, — как-то грустно сказал Василь Сергеич.

Кешка с интересом поглядел на своего квартиранта.

— А чего это Жулик все время висит вниз головой? — спросил он.

— Привычка, — усмехнулся Василь Сергеич. — Ведь австралийцы по отношению к нам постоянно ходят вверх ногами.

— Ветродуй! — прохрипел в мегафон Большой Генрих.

И сразу же затарахтел, заревел мотор, постепенно набирая обороты. Воздушный вихрь, подхватил пламя, наклонил его и погнал искры в сторону моря.

— Внимание, туземцы! — пытался перекричать ревущий ветродуй Большой Генрих. — Сцена прощания!

Когда мотор наконец умолк, стало отчетливо слышно, как трещат охваченные огнем щелястые, просвечивающие насквозь стены хижин, сбитые из сухих жердей, и тяжело оседают кровли.

Возле вкопанного в песок столба собралась толпа островитян. Все молчали.

— Слушайте, слушайте слова мудрости нашего вождя! — воскликнул, по всей вероятности, местный шаман в страшной клыкастой маске.

Толпа расступилась и пропустила вперед грузного, голого по пояс человека. Шею его украшало ожерелье из живых цветов. Он был очень похож на эстрадного певца Кола Бельды, которого Кешка не раз видел по телевизору в красном уголке рыбкоопа. Когда вождь поднял вверх руки, он так и подумал, что тот сейчас запоет: «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…» Но вместо этого вождь обратился к Алевтине Никитичне, беспомощно повисшей на опутывающих столб веревках.

— Спал Таароа с женой своей Хиной, богиней воздуха, таково ее имя, — торжественно заговорил вождь. — От них родилась Радуга, таково ее имя. Потом родился Лунный Свет. Мать произвела все, что есть на земле, в море и в воздухе. Твой народ причинил нам много зла, но ты мать, и потому я оставляю тебе жизнь. Развяжите ее! И верните ей птицу, которой боги вложили в уста язык ее коварного племени. Женщина, ты свободна!

Кешка затаил дыхание, боясь пропустить хоть одно слово. Он не видел сейчас ни оператора с камерой, ни людей, облепивших крутой склон, ни даже Большого Генриха. Все это расплылось и куда-то исчезло в ночи. Перед ним были берег океана, догорающая деревня и молчаливые туземцы, столпившиеся возле своих утлых пирог.

— Сын мой, подойди ближе, — приказал вождь, повернувшись лицом к своим соплеменникам. На лбу и щеках его багровыми бликами отражалось еще не угасшее пламя.

Из толпы вышел смуглый мускулистый юноша и остановился в почтительном отдалении.

— Мы навсегда оставляем этот остров, — продолжал вождь. — Тэренги, спускай в воду пироги. Ты будешь плыть первым, и пусть ваши паруса движет Марааму. Взойдет солнце — беги от него и смотри, куда направляется зыбь. Станет садиться — спеши за ним следом…

И вот наступил день, когда Василь Сергеич сообщил Кешке грустную новость: через двое суток вся киногруппа покидает Каменоломню. До обеда Кешка не мог найти себе места. Трудно было представить, что этот праздник души, этот веселый маскарад, длившийся так долго, уже подходит к концу, как и все другие праздники на свете. В его ушах еще гремели выстрелы, звенели шпаги и звучали слова: «Спал Таароа с женой своей Хиной, богиней воздуха, таково ее имя…»

Послонявшись вокруг дома, Кешка нашел на огороде толстый ивовый прут и тут же принялся обрабатывать его своим замечательным складным ножом с маленькой пилкой, счищать присохшую кожицу. Потом пробил дырку в жестяной крышечке от домашних консервов и надел ее на заостренный прут. Получилась тонкая и длинная рапира. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, Кешка вернулся домой и подошел к шифоньеру с зеркальной дверцей. В ней отразилось его лицо с чуть вздернутым облупленным носом, оттопыренными ушами и такими же, как у Антона, крупными рыжими веснушками. Он недовольно поморщился и постарался придать лицу выражение независимое и гордое. Потом резко выбросил вперед рапиру и стал в позицию. Его двойник в зеркале сделал то же самое. Кешка взмахнул своим самодельным клинком, отбивая оружие противника, и прут со свистом разрезал воздух.

— Ну что, не нравится? — прохрипел он каким-то чужим простуженным голосом. — Вот вы и проговорились, сударь. — И Кешка саркастически расхохотался. — На этот раз вас подвели нервы и бурный испанский темперамент. Ваше Всевидящее око — это одноглазый помощник капитана. Но, клянусь челюстью акулы, пожирательницы трупов, я позабочусь о том, чтобы еще до захода солнца он болтался на стеньге фок-мачты…

Кешка замолчал и замер на месте, потому что услышал за спиной какое-то движение и тихий смех. Он пристальнее всмотрелся в зеркало и, к ужасу своему, увидел в дверях героя Мишу рядом с квартирантом Василь Сергеичем. Миша легонько захлопал в ладоши. Его артистически выразительные серые глаза были почти скрыты под длинными выгоревшими ресницами.

— Ну и память у тебя, старик! — воскликнул он. — Блистательный монолог! Правда, насчет челюсти и трупов тут, пожалуй, хватили лишку. Но это уж не наша с тобой вина. Я думаю, это придумал сам Олег Петрович. Зато теперь-то я знаю точно: ты собираешься стать актером и сниматься в кино.

Кешка стоял смущенный, раскрасневшийся, пряча за спиной свою деревянную рапиру.

— Неужели ты действительно хочешь стать актером? — продолжал Миша, усаживаясь на старый скрипучий диван. Он забросил ногу на ногу, продолжая испытующе смотреть на Кешку.

— Не знаю…

— А что, дружок, это не так уж плохо, — заметил Василь Сергеич.

— Упаси бог, — перебил его Миша. — С искусством лучше не связываться. Я, например, кончил три курса иняза, а потом все бросил. И ради чего? Ради какой-то театральной студии. Теперь вот часто жалею.

— Я правда не знаю, — честно признался Кешка. — И тем хочется, и этим…

— Все верно, — обрадовался Василь Сергеич. — Тогда тебе одна дорога — в артисты.

— Будь лучше моряком, — посоветовал Миша. — То ли дело — романтика! Ты послушай, старик, как по-английски звучат названия парусов. Наши брамсели они называют «гэлент-сейлз», то есть доблестные. Затем идут «ройял-сейлз» — королевские паруса и на самом верху «скай-сейлз» — небесные паруса. Здорово, правда?

— Все так, — сказал Василь Сергеич, доставая из кармана свою трубку. — И все-таки театр — великая литература… Ведь не зря говорят: жизнь коротка, искусство вечно. А цель свою надо знать с детства. Вон Антон твой, он уже сейчас знает точно, кем хочет быть. Генералом!

— Антон? — переспросил Миша. — A-а, это тот самый, с автоматом. Жертва эмансипации! Женщины вообще лучше нас знают, чего хотят. Божественная леди Эмма, например…

— А вот помните, — вдруг заговорил Кешка, — когда эта леди Эмма была привязана к дереву и уже начали снимать, она закричала: «Генрих Спиридонович, мне больно!» Что же люди теперь подумают, когда в кино придут?

— Все это чепуха, — ответил Миша. — Когда станут озвучивать фильм, она скажет именно те слова, какие надо. В решительный момент мы всегда говорим то, что положено по сценарию. Этот Жулик, этот несчастный попугай, который восемьдесят лет просидел в клетке и, заметь, почти все время вниз головой, тоже молол всякий вздор, а в фильме он будет запросто насвистывать английский гимн «Правь, Британия».

— Да я не о том, — с досадой вырвалось у Кешки. — Ведь ей было больно!

— А кому не больно? Муравьям, когда их топчут, тоже больно, — возразил Миша. — Искусство — зеркало жизни, коварное отражение, с которым ты сейчас пытался вступить в поединок. Там все как в натуре и в то же время все наоборот. Правая рука становится левой, левая — правой. Разве ты не заметил, что враг твой левша. А левша очень опасный противник.

— Это уж как посмотреть, — засмеялся Василь Сергеич. — Все мы видели, как лихо Миша расправился с Серопом, то есть с доном Диего, когда они дрались там, у скал. Так вот, чтобы ты знал: шпагу в руках Миша держал третий раз в жизни…

— Положим — четвертый, — самолюбиво поправил герой фильма.

— Пусть четвертый, — согласился Василь Сергеич. — А Сероп, между прочим, мастер спорта по фехтованию. Такое увидишь только в кино.

— И вообще, — махнул рукой Миша, — самый умный человек, которого я встречал, имел фамилию Дураков.

На следующее утро Кешка проснулся раньше всех в доме и по обыкновению выбрался через окно на улицу. Небо было туманным и серым, так что могло показаться, будто по пыльным листьям вот-вот зашелестит дождь. Зачерствевшая, истосковавшаяся по влаге земля как благословения ждала спорого обильного ливня. Без всякой цели Кешка побрел вниз по улочке в сторону моря. В старые времена можно было бы половить желтопузиков, но теперь он знал: в жизни его что-то изменилось и уже никогда не будет так, как было прежде.

Возле домика, похожего на вылупившегося птенца, он остановился. Окно в комнату было открыто, а на подоконнике стояла знакомая клетка, прикрытая темной шелковой накидкой. От нее Кешку отделяли только невысокая ограда да буйно разросшиеся георгины в небольшом палисадничке. До сих пор ему еще ни разу не приходилось видеть попугая вблизи. Не раздумывая, он бесшумно перемахнул через штакетник и, остановившись у окна, прислушался. В комнате было тихо. Тогда Кешка начал потихоньку стягивать с клетки покрывало.

Белая птица сидела на низенькой жердочке с закрытыми глазами. Потом плотное кожистое веко дрогнуло, и один глаз приоткрылся. Приглядись к нему человек поискушеннее, он наверняка заметил бы не только плутоватый прищур. В этом темном зрачке была сосредоточена вся вековая мудрость.

Попугай поднял лапу и стал покусывать крючковатым коричневым клювом собственный коготь. Кончик языка у него был тупой и черный, отчего казалось, будто во рту он держит круглый каленый орешек.

Трудно было поверить, что бедный Жулик просидел в этой клетке целых восемьдесят лет. Кто и за какие грехи приговорил его к пожизненному заключению, сделав вечным пленником этого маленького земного шара из проволочных параллелей и меридианов? Рядом, за окном, в большом мире, рождался новый день. Осиливая утренний туман, пробивалось солнце, и в воздухе с тяжким гудением проносились мохнатые работяги-шмели. С такой несправедливостью трудно было смириться. Кешке невольно вспомнились те несчастные восемь часов, которые он, хоть и за дело, провел запертым в кладовке, то тягостное ощущение утраченной вольности, что пришлось испытать тогда, и душа его наполнилась состраданием.

Дрожащими от нетерпения пальцами Кешка развязал тесемку, заменявшую крючок, и распахнул дверцу. У попугая удивленно поднялся желтый хохолок, но он решительно шагнул с жердочки на пол. Почесал лапкой за ухом, отряхнул перья и вразвалочку вышел из клетки. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и по-прежнему с любопытством наблюдал за Кешкой. Потом, потягиваясь, расправил одно крыло, другое…

— Крейзи кроу! — крикнул он довольно громко каким-то скрипучим голосом.

Перевести смысл этих слов Кешке было некому, но по тону он догадался, что сейчас при нем кого-то за что-то облаяли.

— В чем дело? — послышался из глубины комнаты сонный голос Алевтины Никитичны. — Что тут происходит?

Кешка обомлел. В этот момент попугай захлопал крыльями и слетел с подоконника. Видимо, он отвык летать, потому что тут же тяжело, как петух, плюхнулся на ограду и ругнулся с досадой:

— Год дэм!

В окне показалась голова Алевтины Никитичны, повязанная косынкой, под которой бугрились накрученные с вечера бигуди.

— Жюль, детка, вернись! — закричала она и только тут заметила притаившегося Кешку. — A-а, мальчик, так это ты, это твоя работа? Я знаю, паршивец, ты хотел украсть птицу. И потом продать кому-нибудь. Я вас знаю…

Слова эти так обидели Кешку, что он утратил всякий страх.

— Почему продать? — вырвалось у него. — Это же не индюк и не курица, чтобы продавать на базаре.

— Если ты сию же минуту не поймаешь попугая, тебе будет очень и очень плохо…

Но тут Жулик, которому явно наскучило слушать пустые пререкания, перелетел на соседский забор, а с него на шелковицу. От шелковицы до крыши было рукой подать. Попугай горделиво прошествовал по самому коньку и вдруг ринулся вниз грудью, распластав белоснежные крылья. Он пронесся низко над улицей, полого сбегавшей к морю, и скрылся за деревьями…

Через полчаса на поимку беглеца были брошены все силы: поселковые мальчишки, рабочие и актеры киногруппы. Даже сам Большой Генрих не остался в стороне, поспешил взять на себя общее руководство.

Но Жулика так и не поймали. Он словно бы растворился в зеленом царстве свободы.

Зато без особого труда поймали Кешку.

— Ах, так это опять ты, мерзавец! — закричал коротышка Большой Генрих, и громадная лысина его вспотела. — Понимаешь, что ты наделал? Ведь у нас впереди студийные съемки. Где мы еще возьмем такого попугая? Отвечай!

— Жюль, мой маленький Жюль, — причитала Алевтина Никитична. — Генрих Спиридонович, прошу учесть: вместе с клеткой я заплатила за птицу восемьдесят пять рублей! Пусть мне компенсируют. Либо его родители, либо студия. Прошу дать гарантии.

— Бог подаст, — не глядя на нее, ответил Большой Генрих.

— Не сердитесь, Генрих Спиридонович, — вступился за парня Василь Сергеич, разлохмаченный и мокрый. — Он это сделал из лучших побуждений.

— Из лучших?! — окончательно распаляясь, вскричал Большой Генрих. — Софит разбил тоже из лучших? Любопытно посмотреть, что этот выродок отколет из худших соображений. Ах, мерзавец, ах, сукин сын! — И, ухватив Кешкино ухо, повернул его, как ключ в замочной скважине.

— Не смейте! — неожиданно для всех срывающимся голосом крикнул Генрих Карлович — осветитель. — Не смейте трогать и обзывать мальчишку! Вы сами порядочный мерзавец и сукин сын! Ругаетесь при женщинах и детях. Как последний уголовник. Прямо на съемочной площадке. Где творится, простите за выражение, искусство…

Наступила долгая гнетущая пауза. Большой Генрих склонил голову набок, развернул носовой платок и промокнул лысину.

— Пушкин прав, — наконец в раздумье проговорил он. — Не приведи бог видеть русский бунт… Вы устали, Генрих Карлович, у вас сдают нервы. Пора, давно пора на заслуженный отдых…

И тут Кешка не выдержал:

— Не виноват он! Что сказали бы вы, если б вас самого на восемьдесят лет посадили в клетку?

— Меня? — удивился Большой Генрих и широко развел руками. — Честное слово, не знаю. Наверное, так и сидел бы все восемьдесят лет…

— А между прочим, этот парень будет киноактером, — сказал вдруг герой Миша. — Может быть, даже постановщиком фильмов.

— Кто? — спросил Большой Генрих. — Этот взломщик? Он ничего не умеет создавать, но разрушать уже научился. Он думает, что оказал попугаю услугу. О, наивность неофита! Да ты погубил несчастную птицу! Столько лет она просидела взаперти…

— Неправда, — вмешалась Алевтина Никитична, — два раза в год я выпускала ее полетать по комнате. В рождество и на пасху.

— Не перебивайте, — одернул ее Большой Генрих. — Птица разучилась летать и добывать корм. А через несколько месяцев придет зима, выпадет снег, и она замерзнет. Или, может быть, в Крыму не бывает снега? Ведь это же по-пу-гай, тропическая птица!

Кешка терпел, когда ему крутили ухо, но сейчас прозрачные глаза его наполнились слезами.

— Ну и что? — обиженно выкрикнул он. — Пусть еще хоть сто лет Жулик просидит в клетке, все равно для него ничего не изменится. Так и будет висеть вниз головой, как эти самые… австралийцы. Пусть уж лучше до зимы поживет свободным…

Большой Генрих удивленно поднял лохматые брови:

— Подумайте, а в этом что-то есть… Так, значит, постановщик фильмов? Похвально, похвально. К чему же тогда тянуть? Может быть, прямо сейчас засучите рукава и примитесь за работу? С чего бы вы начали, уважаемый Кин-Младший?

— С того, — и Кешка решительно вобрал в себя воздух, — с того… Взял бы и выгнал вас…

Когда Кешка в сопровождении квартиранта возвращался в поселок, он не переставал размышлять о причинах неудач, которые преследовали его все последнее время.

— Теперь еще за попугая бить будут, — глубоко и судорожно вздохнул он.

— Не будут, — твердо пообещал Василь Сергеич.

И все-таки Кешка предпочитал сейчас как можно дольше не показываться матери на глаза. Полдня он молча наблюдал, как рабочие заколачивают и грузят на машины ящики с костюмами и реквизитом. Потом пошел к морю, чтобы еще разок взглянуть на «Глори оф де сиз», которая почему-то уже два дня стояла без парусов, покинутая командой и сторожами.

Возле рыбкоопа он придержал шаг, так как на доске объявлений заметил небольшой листок, на котором было что-то напечатано на машинке. Кешка подошел ближе и прочитал:

«Администрация киностудии доводит до сведения жителей поселка Каменоломня, что деревянный корпус шхуны, принимавшей участие в съемках, в ближайшее время будет поднят на берег и продан на дрова по доступной цене. Всех, кого интересуют подробности, просим обращаться к представителю студии (второй вагончик) с 15 до 19 часов».

Кешка долго стоял у фанерного щита, пытаясь до конца вникнуть в смысл объявления. Он не мог поверить собственным глазам. Он был потрясен. Как? Почему? Какие дрова? От волнения и расстройства буквы прыгали у него перед глазами, то рассыпаясь, то вновь выстраиваясь в длинные цепочки. Нужно было немедленно что-то предпринимать, кого-то убеждать, на кого-то жаловаться. Но кому и на кого?

Он, кажется, впервые растерялся, не зная, что делать дальше. Ведь парусник не птица, его не выпустишь из клетки. И вдруг Кешку осенило: а почему бы и нет? Ветер от берега. Перепилить цепь, и пусть себе ночью плывет в открытое море. Если он и потонет там во время шторма, так это по крайней мере будет конец, достойный настоящего корабля.

В кармане у него лежал складной нож с пилкой. Если работать упорно, то можно и ею перепилить цепь. Перепиливают же узники решетки своих темниц.

Кешка сбежал на берег, скинул с себя штаны и майку. Зажав в левой руке нож, он бросился в воду и поплыл к судну. Оно надвигалось на него медленно, вырастая из воды высокой глухой стеной потемневшего от времени борта.

Вблизи цепь оказалась настолько толстой, что Кешка испугался. Она уходила глубоко в воду, постепенно теряясь в придонном мраке. Прохладная вода не смогла отрезвить его голову, и он с жаром принялся за дело. Тоненькая пилка поскрипывала, ерзая по металлу и окрашивая мокрые пальцы красноватой ржавчиной.

Так прошло минут десять-пятнадцать, но на железном звене не появилось даже маленького надпила. У Кешки от усталости отяжелела рука, а он все продолжал упрямо скрипеть пилкой.

Неожиданно прямо над своей головой он услышал мужской голос:

— Ну чего чиркаешь, чего чиркаешь? Ты что, дурной? Перочинным ножиком якорную цепь перепилить хочешь?

Кешка поднял глаза и увидел вверху свесившуюся кудлатую голову незнакомого человека.

— На кой тебе цепь? — не унимался тот. — Собаку сажать? Так в ней пудов знаешь сколько? О-го-го! Такая разве что на могилку годится. Вместо ограды.

Только тут Кешка понял всю бессмысленность своей затеи, и ему стало очень обидно. Он молча оттолкнулся от нагретого солнцем борта и поплыл к берегу, ощущая на губах солоноватый привкус. Ему не хотелось проявлять слабость, и он утешал себя тем, что это всего лишь обыкновенная морская вода.

А незнакомец стоял у самого борта, держа в руках бензопилу «Дружба», и кричал вдогонку:

— Ножовка не пойдет! Тут автоген нужен!

Но все-таки что же делать? Оставалась последняя надежда на Василь Сергеича, и Кешка бросился его разыскивать. Квартиранта он застал в комнате. Он укладывал вещи.

Путано и сбивчиво Кешка рассказал о том, что видел на доске объявлений и что намеревался предпринять. Его всего колотило.

— Успокойся, — сказал Василь Сергеич, присаживаясь на подоконник. — Стоит ли огорчаться по пустякам? Ты все-таки в чем-то не разобрался, дружок, чего-то не понял.

— Неправда, все я понял, во всем разобрался! Это они…

— Постой! Вся беда в том, что у тебя сместились понятия, — доверительно улыбнулся Василь Сергеич. — Прекрасной бригантины, которую ты вообразил, в природе не существует. То, что ты принимаешь за нее, всего лишь макет, решето, дырявая посудина, изъеденная ракушкой-древоточцем с таким хитрым названием — торедо-навалис. Не стоит жалеть. Эта бригантина никогда не была настоящей и плыть самостоятельно никуда не могла. Какой уж из нее выжиматель ветров, гончий пес океанов! Сожгут, и бог с ней. Зато настоящая «Глори оф де сиз» останется в фильме. Люди будут смотреть и верить. А если человек верит во что-то, значит, оно для него существует!..

Еще с ночи над горами то и дело вспыхивала молния и глухо грохотал гром, словно кто-то скатывал по лестнице пустую железную бочку. Но наступило утро, а ни одна капелька так и не упала на сухую выжженную землю. Неужели и на сей раз гроза прошла стороной?

После завтрака Кешка пошел провожать своего квартиранта. На площади у рыбкоопа стояло штук пять здоровенных желтых автобусов. Кешка поспешил первым занять Василь Сергеичу удобное место возле окна и помог втащить вещи.

В соседний автобус прошла с чемоданом и сумкой юная героиня фильма. Но Кешкино сердце не дрогнуло, как это случалось прежде. На ней были все те же голубые джинсы и серый батник, сплошь исписанный газетными текстами и заголовками на иностранном языке. Казалось, девчонку только что пропустили через цилиндры печатной машины. От нее, должно быть, еще пахло типографской краской. Шла она смиренно, с видом провинившейся школьницы.

Нет, это была совсем не леди Эмма. А может быть, настоящая леди Эмма навсегда осталась в кино? Кто знает, кто знает…

Рядом с ними, на заднем сиденье, какая-то женщина, похожая на якутку, упорно пилила своего сына:

— Выбрось сейчас же этих дурацких бычков!

— Сказал, не брошу! Зря я их ловил, что ли? — упирался паренек с узенькими черными глазками, удивительно напоминающими две маленькие продолговатые рыбки.

— Брось эту дрянь!

— Приедем — я их жарить буду.

— К тому времени они провоняют весь автобус!

— Ничего, не провоняют, — успокаивал ее сын.

Василь Сергеич подмигнул Кешке:

— Битва титанов! Железные характеры!

Подошел герой Миша и долго тряс Кешке руку.

— Молодчина! — похвалил он. — Ты все-таки одолел Большого Генриха. Знаешь, что он сказал о тебе? Сказал, что все это время делал не то. Следующий раз он снимет фильм о пацане, который перочинным ножиком перепиливал якорную цепь…

Потом появились дон Хуан и дон Диего с громадными рюкзаками и олимпийскими сумками фирмы «Адидас». Следом, окончательно ссутулившись под тяжестью своего старенького чемодана, влез в автобус и Генрих Карлович — осветитель. Кешка начал прощаться с ними, но тут в воздухе-сверкнуло, и темное небо над Каменоломней расколол страшный удар грома. Пронесся порыв холодного ветра, закручивая на ходу пыльные вихри, и по дороге заколошматили тяжелые крупные капли.

— Ну все, беги домой, а то промокнешь, — подталкивал Кешку к выходу Василь Сергеич.

— Жми, старик, — хлопнул его пониже спины герой Миша. — Как говорит несравненная Алевтина Никитична, сейчас будет ужасная катаклизма…

Кешка спрыгнул с подножки, и в тот же миг с неба обрушился настоящий водопад. Он успел отбежать всего десятка два шагов, а автобусов как не бывало. Кешка мчался прямо по лужам, по руслам внезапно родившихся ручьев, и рубаха плотно облепляла его грудь и плечи. Ему было беспричинно весело, и он с удовольствием подставлял лицо упруго стегавшим струям…

Но гроза прекратилась так же внезапно, как и началась. Прыгая по острым камням, Кешка сбежал вниз на влажную хрустящую гальку и остановился. Дул свежий ветер. Сквозь разорванные тучи вырывались снопы солнечного света, так похожие на слепящие лучи мощных юпитеров Генриха Карловича. Кешкины волосы прилипли ко лбу, а мокрая рубаха холодила спину.

Он рассеянно огляделся. Вверху шумели старые сосны. Оттуда по скалистым кручам еще бежали с журчанием мутные глинистые потоки. На вздымающейся волне, прямо посреди бухты покачивалась на якоре обреченная «Глори оф де сиз». Мачты ее были уже срезаны, и от этого судно казалось обезглавленным.

Неподалеку из земли торчали сырые обгорелые сваи, еще хранившие запах пожарища, а море все выбрасывало и выбрасывало на берег отмытый от золы и пепла черный древесный уголь.

Но всего этого Кешка не замечал. Над его головой шумели листвой нездешние деревья, и в белой пене прибоя прыгали легкие длинные пироги островитян. Он видел смуглых людей с ожерельями из живых цветов и раковин и отчетливо слышал гортанный голос вождя маленького оскорбленного племени, произносящего заповедные слова туземных мореходов…

Волны, пахнущие устрицами и мидиями, подкатывались к самым Кешкиным ногам. Растревоженно кричали чайки, посвистывал ветер, а в ушах его все звучали не совсем понятные, но волнующие слова:

«Поверни пирогу на заходящее солнце. Пусть дует Марааму — ветер удачи. Пусть море будет зеленоватосиним, и пусть небо будет цвета моря. Пусть плывет в ночи твоя путеводная звезда Фетиа Хоэ…»