Сколь это по-немецки

Абиш Уолтер

Уолтер Абиш — один из наиболее оригинальных и известных экспериментальных писателей США. За свой второй роман «Сколь это по-немецки» (1980) получил Фолкнеровскую премию. Характерное для Абиша рафинированное, экономное пользование языком, формальные эксперименты, опускающиеся до уровня алфавита, четко вырисовываются в сборнике рассказов «В совершенном будущем» (1975).

Все произведения публикуются в России впервые.

 

МАЛЬКОЛЬМ БРЭДБЕРИ. ПРЕДИСЛОВИЕ

[1]

На протяжении 1960-х и начала 1970-х годов американская беллетристика представлялась исключительно богатой волнующими экспериментами, и если вас интересовало, как вписываются современные роман или рассказ в непрерывающийся, живой и серьезный поиск, то именно к ней, скорее всего, вам и стоило обратиться. Существенные изменения карта хорошего письма претерпела, похоже, только позднее. Живая и яркая беллетристика — то есть беллетристика, которая не просто успокаивает вас, пересказывая в очередной раз привычным образом привычные рассказы, а ведет к чему-то новому, как в смысле опыта, так и в смысле формы, — пришла к нам тогда из существенно более широкого круга стран: из Европы, Японии, Южной Америки и даже из самой Великобритании. На американской же сцене устоялось своего рода общепринятое экспериментаторство, а героическая его пора явно пошла на убыль. Хотя, конечно же, радикальное новаторство сошло на нет не совсем. В конце концов, остался же Уолтер Абиш — на мой взгляд, самый значительный писатель, появившийся в Соединенных Штатах за последние десять лет, чьи серьезнейшие поиски, без сомнения, продолжаются и набирают силу.

Вполне возможно, впрочем, что вообще не стоит относить Абиша к американским писателям. Родившись в еврейской семье в Австрии, он возмужал в Шанхае, когда вокруг распадалась старая социальная система. Его международные и многоязычные «университеты», которые во многом сформировали его манеру письма, на этом не закончились; он жил в Тель-Авиве и прошел подготовку в Израильской армии, но сейчас в основном живет и работает в Нью-Йорке. Именно в Америке и появлялись до сих пор все его книги: «Азбучная Африка», «Мысли сходятся», «В совершенном будущем» и «Сколь это по-немецки» — именно здесь он завоевал уже прочную и значительную репутацию у критики. Роман «Сколь это по-немецки» был удостоен в 1980 году премии ПЕН/Фолкнера, ныне единственной серьезной американской премии в области художественной литературы. Несомненна важность Америки для его прозы, именно здесь, как он однажды обмолвился в интервью, «я знаю, что привычно». Весьма выразительная фраза, поскольку привычность и непривычность — то, как рассказы и романы приучают и приручают нас, вызывая аллюзию стоящей за реальностью сущности, впечатление кроющейся под поверхностью глубины, или ставят под сомнение этот процесс, — всегда остается у него спорным моментом. Сочинениям Абиша присуще нечто скептическое или пародийное, побуждающее его создавать воображаемые страны из тех же языковых материалов, которыми мы пользуемся для изображения наших, внешне вполне реальных. Америка — в частности, Нью-Йорк и Калифорния — служит ему для этого как нельзя лучше. Но в том же интервью он добавляет: «Я стремлюсь установить или восстановить привычное в чужеродном», выбивая у нас почву из-под ног. И для этой цели другие страны, в особенности Германия и Африка, подошли ничуть не хуже, а может, и лучше.

Итак, Абиш работает в Америке, но при этом не воспринимается нами как обычный американский писатель — и в этом во многом его сила. Его книги часто связывали с экспериментальным художественным направлением, которое было окрещено довольно расплывчатым термином «постмодернизм» и воспринималось как в первую очередь американское. Сама эта идея, как мне кажется, способна завести в тупик, но в любом случае подобный ярлык разве что чуть приближает нас к писателю. Возможно, он и разделяет с этим направлением, каким оно проявилось в литературе, его наиболее характерный признак — отказ назвать так называемую реальность реальной, ощущение, что язык, который удостоверяет то или иное в качестве истории, географии или биографии, — язык, изобретенный человеком. Определенные черты, определенная озабоченность его творчества подтверждают, что Америка — наиболее подходящая для него среда, и связывают его произведения с творениями других новейших американских художников, прежде всего нью-йоркских, прежде всего живописцев, скульпторов, кинематографистов или поэтов языковой школы вроде Джона Эшбери. Его рассказы проникнуты тем неуютным духом современного беспокойства, тем ощущением распада, которые так свойственны современному американскому искусству; архитекторы и художественные объекты, кинематографисты и фотографии, как и близкие им проблемы окружения и пространственного решения, съемки, фиксации и дистанцирования, — все они играют в его текстах важную роль. Но те же заботы царят и в Тель-Авиве, или в Вене, или в Германии. Несовершенный, лишенный центра мир, о котором он пишет, простирается повсюду; и Абиш ничуть не дальше от таких австрийских писателей, как замечательный Петер Хандке (или, если на то пошло, австрийских философов вроде Витгенштейна), чем от зачастую не знающих в своем кипении удержу вязких писаний американцев вроде Томаса Пинчона или Джона Барта, по отношению к которым он кажется скорее экономичным и проницательным наследником, а не современником.

На самом деле, хотя и кажется вполне уместным назвать Абиша экспериментальным писателем, в его произведениях присутствуют точность и ясность, к которым нас никоим образом не приучило ставшее в последние годы почти что общепринятым ориентированное на случайность, свободное по стилю экспериментаторство. Он не просто использует необычные формы или создает романы-сюрпризы, ему присуще глубокое осознание собственных возможностей и цели. Пока у него не так много (и при этом не слишком толстых) книг; многое — собранное в этом томике и в «Мысли сходятся» — написано им в короткой форме, единственная «толстая» книга, «Сколь это по-немецки», на самом деле выросла из входящего в настоящий сборник рассказа «Английский парк». Цель же Абиша диктуется его принципиальным интересом к отношениям между языком (или, говоря высокопарнее, семиотикой) и повествованием. Тем самым то, что он делает, оказалось весьма созвучно разворачивающейся революции в современной критической и, шире, интеллектуальной мысли, которая хочет на настоящем этапе прежде всего разобраться с проблемой языка. Поднятая в дальнейшем этим процессом волна тяжелой, если не сокрушительной, критики неявным образом принизила писателя в его ипостаси серьезного источника творчества. Другое, куда лучшее следствие: писатель превратился, по сути, в исследователя, вместо нас бьющегося над проблемой, как мы составляем значимые послания, как создаем чувство подлинного или, как мог бы сказать Абиш, совершенного. Довольно уклончивым образом Абиш соприкоснулся с подобного рода расследованием, что делает его творчество интересным в чисто интеллектуальном плане. К счастью, оно этим отнюдь не исчерпывается; в основе произведений писателя лежит проницательный ум и ясность характера, которые ставят его выше пустопорожней болтовни. Его письму присущи прозрачность и определенность цели, которую мы связываем с лучшими из ему подобных: Беккетом, Борхесом или Бартельмом; ну что ж, теперь пришла очередь А.

Не следует недооценивать азбучные соображения, ведь алфавит и в самом деле весьма его занимает. Алфавит составляет необходимый языковой код, определяет метод, по которому мы перечисляем запас наших слов в словаре. «Азбучная Африка», первая книга Абиша, выстраивает воображаемую Африку из алфавитных перестановок. В перспективе своего рода укороченного персонального словаря писатель начинает книгу одними только словами, начинающимися с буквы А, затем включает слова, начинающиеся на Б, и так добавляет по одной букве, пока не исчерпывает весь репертуар, после чего запускает обратную процедуру, исключая по одной букве, пока вновь не доходит до А. Этот прием вновь возникает и в рассказе из нашего сборника «Ardor/Awe/Atrocity» [ «Пыл/Трепет/Жестокость»], который построен на наборах по три слова, начинающихся на каждую букву алфавита; но почему берутся именно эти тройки? Другой рассказ, «В стольких словах», предъявляет нам в алфавитном порядке словарный запас, который будет использован, чтобы, расположившись в определенной последовательности, сложиться в следующем абзаце в повествование. Все это может создать впечатление, будто его текст напоминает этакий литературный Центр Помпиду, в котором трубы и прочие коммуникации, обеспечивающие всю постройку, выставлены напоказ, что отчасти и составляет ее пафос. Но повествуется тут о кризисе и психических или лингвистических лишениях, о прогулке по музею слов, в котором представлена бесконечная боль и в который постоянно возвращается насилие. Все это имеет отношение к словам, как, например, в рассказе «Мысли сходятся»:

Когда какое-либо слово не понято, тот, кто его использовал, обязан произнести его по буквам… Подальше от городов люди в Соединенных Штатах не пытаются произносить сложные слова… Вместо этого они погружают в непонятливого нож в виде буквы V, а тот в ответ стонет «Ооо». Буква о, как оказывается, занимает к тому же в алфавите пятнадцатое место. По той или иной причине ее часто используют те, кто не чувствует себя в безопасности.

Скрывающийся за знаками мир жестокости и насилия постоянно присутствует у Абиша и вносит свою лепту в присущий ему тон. Тон внешне нейтральный и аналитический, тон проницательного абстрактного наблюдения, которое рассматривает отношения слов к предметам или вымышленных понятий к поступкам. Но именно эта нейтральность нас и тревожит, заставляет присмотреться к самому изложению.

Особенно это относится к тому рассказу, который, по моему мнению, является лучшим, наиболее богатым в нашем сборнике, к «Английскому парку», предшественнику «Сколь это по-немецки». Он обращается к вопросу о том, как мы выстраиваем для себя непривычный мир и наделяем его привычностью, справляемся с прошлым, с историей, и к нашим рассказам о действительности. Рассказ очень удачно запускается наблюдением лучшего американского поэта «школы языка» Джона Эшбери: «Пережитки былых зверств не исчезают, а превращаются в искусные сдвиги в ландшафте, которому эффект своего рода “Английского парка” придает требуемую естественность, пафос и надежду». Глубокое значение «былых зверств» для еврейского писателя вроде Абиша не вызывает сомнения; на самом деле, конечно, лишь очень немногое в серьезной послевоенной беллетристике не затронуто этой темой. Тем не менее, как заметил Кацуо Ишигуро по поводу другого запредельного зверства, атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму и Нагасаки, делая их темой литературных произведений, мы рискуем свыкнуться с этими трагедиями, превратить их из реально пережитого опыта в троп, дабы этого реального опыта избегнуть. В «Английском парке» американский писатель приезжает в Брумхольдштейн, заново отстроенный на месте бывшего концлагеря немецкий город, чтобы взять интервью, и обнаруживает, как горожане сумели приручить, нейтрализовать и материализовать и прошлое, и свой нынешний мир:

Город назван по имени немецкого философа, который, как и многие его предшественники, выяснял природу вещи. Свое философское исследование он начал с простого вопроса: Что такое вещь ? Для большинства жителей Брумхольдштейна этот вопрос не представляет никаких проблем. Они первыми подтвердят, что краны с горячей и холодной водой в ванной комнате — вещи, точно так же как вещи и окна в новом торговом центре. Вещи наполняют собой каждое столкновение, каждое действие.

Но американский писатель со своей раскраской и заранее заготовленными представлениями о национальном поведении и национальном языке настаивает к тому же и на вопросительной форме той же самой проблемы отношения знаков и предметов, чтобы получить в ответе «Германию». Однако в каком-то смысле Германия — не ответ, и читатель так и остается посреди поисков интерпретации, в неприятно непривычном мире, в который и хотел поместить нас Абиш.

Абиш интересен не только тем, что помещает нас в затронутый иронией, непривычный, пугающий мир, но и тем, что он побуждает к поиску интерпретации. «Меня на самом деле не занимает язык», говорится в рассказе «Доступ». «Как писателя меня в основном занимает смысл». Оценить достоверность этого утверждения не так легко; тон Абиша, кажется, часто в насмешках над самим собой выходит за привычные рамки. Но как-то раз в одном из своих эссе Абиш описал себя как «будущего писателя», что не может не подразумевать вполне осознанно предпринимаемых им поисков. Эти поиски и сами не обходятся без иронии, поскольку писатель все время стремится развить некую не способную пока быть удовлетворенной потребность, двигаясь к какому-то ускользающему центру интерпретации, который станет конечным воплощением привычного, вещей в их естественном действии. В «Пересекая великую пустоту» центр будет лежать в конце путешествия, где-то в пустыне. Абиш говорил о «своем осознании ограниченности письма, как и определенной двусмысленности в отношении роли писателя». Мы находимся перед лицом ситуации, которая не поддается объяснению: «И все же мы интерпретируем и объясняем. Все что угодно. Все». Абиш, как сегодня и многие из наших лучших писателей, пишет о мире, в котором смысл сведен к минимуму. Но под плоскостью банальности все еще скрываются возмущающие поверхность темные смыслы, и посему должно продолжаться, оставаясь скептичным в отношении самого себя, тщательное исследование письма. Абиш пишет в социальном и историческом мире, где письмо должно встретить лицом к лицу свою собственную иронию, вот откуда в его произведениях столько силы, вот почему он — один из тех писателей, которые, кажется, добрались до сердцевины вещей и обязательно должны быть прочитаны.

Малькольм Брэдбери

 

В СОВЕРШЕННОМ БУДУЩЕМ. РАССКАЗЫ

 

АНГЛИЙСКИЙ ПАРК

Одна из страниц купленной мною раскраски в деталях показывала новый аэропорт: слева стеклянный восьмиугольник здания терминала, а на заднем плане заходящий на посадку самолет «Люфтганзы». Это немецкая раскраска, и, естественно, все лица в ней обычны для раскрасок, это красивые лица, улыбающиеся и счастливые лица. В них нет ничего характерно немецкого. Ничто, как мне кажется, не становится по сути немецким, не получив своего цвета.

Можно сказать, что раскраска тщательно воспроизводит почти все, что, так сказать, существует в голове ребенка, и ежедневно тысячи детишек усердно закрашивают лицо за лицом, предмет за предметом, все, что заполняет пространство на странице раскраски почти так же, по крайней мере на глаз, как и пространство в реальной жизни.

Когда, не будучи немцем, оказываешься в Германии, перед тобой встает проблема определения уместности и, до некоторой степени, жизненности всего, с чем ты сталкиваешься. Вопрос, который все время себе задаешь: Сколь это по-немецки? И: настоящий ли это цвет Германии?

Глядя в небо, ты почти готов поверить, что это то самое небо, которое немцы с тревогой разглядывали в 1923-м, и в 1933-м, и в 1943-м году, то есть тогда, когда их не отвлекали цвета чего-то еще. Чего-то, возможно, куда более отвлекающего. Теперь небо голубое. По-немецки соответствующее слово — Blau. Но у синего и голубого столько оттенков… у каждого ребенка огромный выбор… Французы говорят blеи, а мы говорим blue.

Купленная мною коробка карандашей тоже изготовлена в Германии. Они похожи на карандаши, изготовляемые в Америке, во Франции и в Японии. Дожидающийся меня в аэропорту человек вполне мог бы сойти за одного из полудюжины счастливых персонажей со второй, третьей или четвертой страницы раскраски. Плащ военного покроя перекинут через руку. Сияют башмаки. Он сразу меня заметил. Тепло приветствовал на запинающемся, но правильном английском. Улыбнулся, протянув руку. Я коснулся гладкой и сухой ладони.

Машину встречавший меня мужчина не ведет. Он сидит рядом со мной и рассказывает о своей недавней поездке в Белград… время от времени прерываясь, чтобы указать мне на ту или иную удаленную деталь пейзажа. Я послушно поворачиваю голову в том направлении, куда он указывает. На нем хорошо скроенный коричневый костюм в мелкую полоску. Костюм степенного делового человека. Шофер носит форму. Темно-зеленую. Как лес. Цвета Черного леса? Небо сплошь затянуто облаками. «Мерседес» темно-коричнев. Это немецкая машина — превосходная, надежная и безопасная. Не то чтобы дорожных происшествий совсем не было. На дороге всякое может случиться. Прокол шины, просчет водителя. Но никто не скрывает этих случайностей от широкой публики, как раз напротив…

Изображены в раскраске и автомагистрали, чуть ли не до последней детали схожие с той, по которой мы едем. Ничто не упущено. Вот она, покрытая асфальтом магистраль, позволяющая автомобилям и грузовикам в мгновение ока преодолевать огромные расстояния. Мы делаем семьдесят миль в час. Вокруг нас в том же направлении, к солнцу, мчатся другие автомашины — «ауди», «БМВ», «фольксвагены» и «мерседесы». Во многих машинах с воскресных пикников возвращаются домой целые семьи… более или менее удовлетворенно розовеют их лица. День клонится к вечеру. Они уже нагулялись. Неспешно выпили свою чашечку кофе. Надышались сельским воздухом. Fabelhaft. Hervorragend. Не жаль потраченного на езду времени. Определенно. Оно окупилось сторицей. Определенно.

К кому бы я ни обратился, каждый подчеркивает, что жить в Брумхольдштейне на редкость удобно. Живешь, можно сказать, в сельской местности со всеми удобствами, доступными только в городах. И всего в двадцати минутах езды на машине начинаются села. Всего через двадцать минут можешь увидеть коров и лошадей, ручьи, фермы, сараи, пастбища и людей иного века. У тех, кто этим занимается, уйдет еще не менее двадцати лет, чтобы застроить эту местность до неузнаваемости…

Немецкие знаки, приметы Германии, на траве, на улицах, на автомагистралях, стоянках призваны предупредить путешественника — точь-в-точь как в раскраске, где те же знаки воспроизведены, чтобы предупредить ребенка о жизни, которая скоро поглотит его. Да, страница за страницей, все то, что ребенок может надеяться когда — либо увидеть. Безмятежные домашние сценки, красочные ландшафты, папа, мама, и, за ручку с ними, гуляет по лесам маленький Руди, садится в самолет «Люфтганзы», посещает зоопарк, катается на лодке по озеру, ах, безмятежность, ах, природа… обедает в ресторане, посещает колбасную фабрику и вступает в новую немецкую армию. Как возбуждает ландшафт, полный причудливых крохотных лавочек, бензоколонок, гостиниц, книжных магазинов и железнодорожных станций. То тут, то там приземистый, плотный мужчина поднимает кружку с пивом. Если верить раскраске, провинцию снова так и распирает активность, собранная в кулак энергия, на каждой странице предоставляющая пространство для цвета, который станет ее движущей силой.

На мой взгляд, некоторые страницы раскраски по своему замыслу вполне могли бы изображать ту часть Брумхольдштейна, в которой я сейчас нахожусь. С кое-какими незначительными изменениями все это вполне может превратиться в Брумхольдштейн. Почему бы, собственно, и нет. Возможно, авторы раскраски, рисуя свою книжку, подразумевали как раз этот город. Брумхольдштейн назван в честь крупнейшего из живущих ныне немецких философов, Брумхольда. На одной из страниц раскраски видно, как выступает перед учениками его двойник. На доске у него за спиной написаны слова: Что мы делаем сегодня? Философский смысл этой фразы скорее всего недоступен ученикам, которым от силы по восемь-девять лет. И поэтому, в свою очередь, маловероятно, что пожилой человек за кафедрой — и в самом деле Брумхольд. Тем не менее, сосредоточившись на преподавателе и забыв о его слушателях, можно чуть ли не услышать, как Брумхольд говорит, услышать его спокойный, сдержанный низкий голос, способный выражать также и глубоко прочувствованные эмоции — например, когда Брумхольд говорит о множестве немцев, которые в беспорядочном процессе, называемом нами историей, потеряли, похоже, после Первой мировой войны свою родину или, по крайней мере, ее часть или долю. Процесс, который, можно добавить, повторился и после Второй мировой войны. Преподаватель вполне мог бы быть Брумхольдом, но им не является. Прошли годы, с тех пор как Брумхольд ушел в отставку. Сейчас он уже старик и больше не учит молодых немцев. Он проводит дни в размышлениях и пишет… пишет о том, почему человек мыслит — или не мыслит, или пытается мыслить, или избегает мыслить, — тем самым принуждая каждого, кто читает или пытается читать его достаточно сложные книги, задуматься, мыслит ли он на самом деле или только делает вид, что мыслит.

Не Брумхольд причиной тому, что я нахожусь в Германии, хотя его озадачивающие вопросы, возможно, и стали без моего ведома дополнительным побуждающим мотивом к посещению страны, где метафизические вопросы великого философа впервые увидели свет. В конце концов, можно ли, если процитировать самого Брумхольда, отделить удовольствие, доставляемое жизнью, путешествием по чужой стране, новыми ощущениями, от самого процесса сосредоточенного размышления. Брумхольд пишет о глубочайшей потребности и побуждении мыслить, и нужно признать, что в каком-то смысле немцы всегда обладали склонностью к сосредоточенным размышлениям, той форме мысли, которая, возможно, граничит подчас с меланхолической одержимостью. Язык, на котором они говорят, безмерно помог им придать своим вопросам форму и к тому же позволил спросить: К чему все эти размышления? Вопрос, который не помешал им с успехом создавать дороги и новые города, автомобили и пишущие машинки, как в пределах нынешней Германии, так и за этими самыми пределами.

Тем не менее, если оставить в стороне метафизику, немцы любят удовольствия. И первые же с этим согласятся. У них есть слово и для удовольствия, и для блаженства, и для удовлетворения, и для восторга, и для экстаза. Кроме того, они, как и американцы, глубоко и искренне верят в совершенство. Совершенство, например, добротно сделанного стола, или удобного кресла, или отлично спланированного города, заманчивого парка со столиками для пикников и раскидистыми тенистыми деревьями, или мощного автомобильного двигателя, прилавка с пластиковым верхом, или белой эмалированной поверхности кастрюли.

Изучив изображенных в раскраске людей, замечаешь, что им не хватает лишь толики цвета, чтобы ожить, обнять друг друга, а затем в наилучшем расположении духа отправиться в ближайшее кафе и взять там Bratwurst или еще какую-нибудь Wurst, а затем, в завершение, посмотреть хороший фильм, добротный фильм с яркими красками, яркими красками раскинувшейся вокруг них Германии, красками, которые все еще нужно добавить к этим страницам, красками, которые выделяют в фильме детали, в совокупности складывающиеся в совершенство… заставляющее призадуматься совершенство…

Брумхольд любит подчеркивать различие между расчетливой и созерцательной мыслью. По счастью, что касается детей, ничто изображенное в раскраске не заставит их мыслить либо одним, либо другим образом. Раскрашивая картинки, любой может предаваться и тому, и другому.

Мне нравятся созерцатели, сказала Ингеборг Платт.

Естественно, поскольку любая мысль включена в рамки технологического общества, неоспорим приоритет расчетливости. Она определяет темпы роста городов, время, которое понадобится, чтобы застеклить окно, вломиться в банк, расписать стену, сочинить додекафонную симфонию и спросить себя: Кто этот чужак с третьего этажа?

Этот чужак — я.

Что он тут делает?

В настоящий момент он задумчиво моет руки. Немецким мылом. Под блестящим немецким краном над белой немецкой раковиной. Белая плитка на полу и стенах — тоже немецкая, как и оконная рама, стекло, душ, ванна и вид из ванной комнаты. В раскраске, и на это следует обратить внимание, присутствуют лишь очертания всех этих деталей, этих предметов, этих вещей. Ребенок увидит очертания ванной комнаты глазами, которые еще способны воспринять универсальность всех ванных.

В раскраске люди, каких встречаешь каждый день, предаются своей повседневной жизни: рассеянно моют руки, причесываются, перекусывают, водят машину, подстригают попавшийся под руку газон; роль раскраски — отразить и зафиксировать все то, что возможно. Но возможности эти из тех, которые никогда ни у кого не вызовут неодобрения. Раскраска просто пробуждает присущее большинству из нас желание раскрасить что-либо лишенное цвета. В данном случае — нормальную повседневную деятельность людей, занимающихся своими делами: кормящих собаку, ребенка, мужа, тропических рыбок, самих себя, признавая тем самым некую потребность — и не обязательно ставя ее под сомнение, хотя они и могут размышлять, зачем… зачем кормить тропических рыбок, ребенка, мужа. Что, в свою очередь, заставляет людей ставить под сомнение и другие вещи. Почему эти рабочие заняты очередной библиотекой.

Что делает этот человек на третьем этаже?

Он звонит по телефону. Он разговаривает с мэром Брумхольдштейна. Мэр, естественно, знает, что я здесь. Он ждал моего звонка. Он знает, где я остановился. Знает дом, улицу и другие, менее существенные детали; к примеру, он знает размеры сточной трубы, ширину балкона, количество ступенек, ведущих на третий этаж, где я остановился. У него хорошая память на детали. Он говорит на прекрасном английском. Более того, он этим наслаждается. Он получает удовольствие, когда говорит: Вы обязательно должны прийти к нам завтра на обед… и еще: Надеюсь, вам нравятся тропические рыбки… и: Обязательно дайте мне знать, если я могу что-то сделать, чтобы вам было удобнее…

Я бы предпочел второй этаж, но он занят, как занят и первый. Трехэтажные дома в Брумхольдштейне не имеют лифтов. Из ваших окон вид куда лучше, чем у пары со второго этажа, сказали мне.

Прежде как раз на этом месте располагался довольно обширный лагерь, построенный как город, со своей почтой, библиотекой, медицинскими заведениями, пекарней, конторами, теннисными кортами, зонами отдыха, деревьями — все это было обнесено несколькими рядами колючей проволоки. По всему лагерю были размещены немецкие знаки, стрелки на которых указывали в том или ином направлении. Исчезли знаки, исчез лагерь. Он более не существует. Кое-кто в Брумхольдштейне еще помнит, как играл ребенком в этом просторном лагере, пришедшем к тому времени в полный упадок, — стекла выбиты, телефонные провода оборваны, дорогостоящее оборудование исчезло, туалеты варварски обезображены. Лагерь назывался Дурст. В раскраске он не представлен. Он был построен приблизительно в то же время, когда Брумхольд, обращаясь в университете к студентам, пытался сообщить им о прискорбном положении их соотечественников, немцев, которые были вынуждены покинуть свои дома… и студенты рыдали… представляя себе немцев, людей, склонных, как и они, к созерцанию, оставляющих позади то, что не могут с собой взять… оставляющих позади те драгоценные предметы, которые подпадают под философскую категорию вещи. Столы, стулья, бытовые электроприборы, деревянные ставни, вековые дубы, коров, красный сарай, сенокосный луг, все то, что так или иначе воспроизведено в раскраске.

Естественно, в лагере Дурст тоже находилось много предметов, которые нетрудно обнаружить на страницах раскраски. Скамьи, стулья, электрические лампочки, кухонные раковины, все нынче рассеялось… пропало. Привычность предметов в раскраске успокаивает, как, должно быть, успокаивали вновь прибывших и предметы в лагере Дурст. Ах, погляди: стул, стол. Вряд ли все так уж плохо. И если бы существовала раскраска, представляющая Дурст, она бы тоже показывала людей, прилежно занятых своим повседневным существованием, стоящих навытяжку или сидящих, может быть даже и развалясь, пережевывающих пищу, переваривающих ее, спящих, прогуливающихся, все вполне нормально, разговаривающих до и после завтрака, стоящих ровными рядами, говорящих Yа или Nein… хотя многие, на самом деле — большинство тамошних обитателей, не будучи немцами, не умели бегло говорить по-немецки, из-за чего по большей части были не в состоянии произнести более или менее правильно построенную немецкую фразу… и потому не могли достичь того уровня созерцания, которым способен наслаждаться средний успевающий немецкий студент.

Брумхольд, часто говоривший в своих трудах о бегстве человека от мысли, так и не нашел времени на посещение названного в его честь города. По общему признанию, Брумхольдштейн являет собой не более чем еще одно проявление современной архитектуры — со всеми его тщательнейшим образом спроектированными жилыми микрорайонами, с украшенными сводчатыми галереями торговыми центрами и удобно расположенными общественными туалетами, помеченными: Damen и Неггеn. К десяти часам утра галереи заполнены покупателями. Но никто не выказывает признаков спешки. Люди говорят: Bitte и Danke. И смотрят друг на друга без какой-либо подозрительности.

Они смотрят на меня без какой-либо подозрительности. Хоть я и иностранец. Но они привыкли к иностранцам. Иностранцы их ничуть не смущают. Особенно знакомые с Бахом, Гёте и Брумхольдом… Достаточно упомянуть Брумхольда — и ты принят, тебя даже могут назвать другом. Немцы скоры на это слово. Возможно, это связано с их наследием или со старинными застольными песнями, которые до сих пор поют люди… В раскраске не слишком сложно определить, кто с кем дружит… В определенном смысле каждый изображенный в раскраске дружит со всеми остальными.

В 1967 году, когда были готовы первые две с половиной тысячи квартир, под влиянием момента было решено назвать город именем не государственного деятеля, не поэта или промышленника, а философа. Выбрать правильное имя было особенно важно еще и потому, что город был построен на месте бывшего концентрационного лагеря. И, по крайней мере в 1967 году, всем еще было не по себе, когда поднималась эта тема.

В русле великой традиции греческой и немецкой философии Брумхольд поднял вопрос о смысле, внутренне присущем вещи смысле, проявляющемся в контексте метафизики. Более того, если слегка напрячь воображение, можно обнаружить определенную взаимосвязь между вещью, какою мы ее знаем и понимаем, и двумя с половиной тысячами квартир, не говоря о дополнительных услугах, пожарной станции, почте, библиотеке, школе, медицинских учреждениях, кино, театре, цветочном магазине, ресторане, кофейне, книжном магазине и т. д. …

Брумхольда никак не отнесешь к широко читаемым философам, но его книги в Брумхольдштейне доступны. Мэр заверил меня, что очень высоко ценит Брумхольда, и так же относится к нему Вильгельм Аус, писатель, которого я посетил на третий день моего пребывания в Брумхольдштейне. Поскольку Вильгельм Аус был официальной причиной моего появления здесь.

Зная кое-что об истории Брумхольдштейна, я могу только предполагать, что среди местного населения присутствует определенное количество тех, кто пережил концентрационный лагерь Дурст. Но в большинстве своем местные жители очень похожи друг на друга. Довольно упитанные и вполне безмятежные. Если не наткнешься на вытатуированный у кого-либо на предплечье номер, остается только гадать, был ли тот или иной раньше заключенным. Конечно, кому как не немцам знать, кому как не им узнавать бывших заключенных Дурста.

Когда Брумхольда, как и всех мужчин его возрастной группы, мобилизовали в 1944 году в ополчение, он приводил всех вокруг в замешательство, постоянно задавая вопросы о смысле вещи и его взаимосвязи со всеобщей войной. Если мы предполагаем, что это просто вещь, говорил он, указывая на свою винтовку, как вещь и это, указывал он на форменное обмундирование, и если мы все до единого делаем те или иные вещи — то есть свое дело, тогда наши дела, какими бы они ни были и как бы в соответствии с господствующей военной терминологией ни назывались, формируются вещественным положением вокруг нас. Несмотря на характерную для той поры мрачность жизни, Брумхольд продолжал выяснять суть вещей, которые он должен был делать, которыми он ежедневно собственноручно занимался, дабы осуществить то, что ему было приказано сделать, хотя по большей части приказы почему-то не принимали во внимание, что возможность того или иного выбора постоянно сходила на нет, а вещи уничтожались. Вещи уничтожались направо и налево — другими словами, разрушались, выводились из строя, взрывались, искоренялись. И тем не менее, словно по привычке, поезда продолжали прибывать и отправляться, пытаясь придерживаться определенного расписания… пытаясь исправно прибывать в места, к примеру, вроде Дурста, хотя каждая поездка подвергала весьма значительной опасности ведущих поезд людей и охраняющих состав солдат, не говоря уже о пассажирах.

Раскраски 1940 года более уже не доступны. Сейчас они представляют предмет коллекционирования. Тем не менее нет никакого сомнения, что изображенные в них вещи соотносимы с вещами, которые мы находим в позднейших немецких раскрасках, смягчен лишь резкий акцент на воинскую тематику, на странные приветствия, на толпы, с восторгом наблюдающие за проходящими танками. Когда Брумхольд в 1944 году был мобилизован в ополчение, раскраски были недоступны из-за острейшей нехватки бумаги.

К тому времени, когда начались работы по возведению первых двух с половиной тысяч квартир, концентрационный лагерь Дурст был почти полностью разрушен. В сравнении с более нашумевшими лагерями вроде Дахау, Освенцима или Треблинки он остался в истории на вторых ролях. Слегка поразмыслив, общественность решила, что не стоит оставлять бывший концлагерь в качестве памятника. Он не сумел бы привлечь достаточное число туристов, чтобы оправдать обширные ремонтно-восстановительные работы, в которых он нуждался. Далее, в лагере было всего две газовые камеры. На средства, необходимые для восстановления и поддержания Дурста, можно было построить две с половиной тысячи квартир. Многие ребятишки из соседних поселков жалели о принятом решении. На территории бывшего концлагеря они приноровились играть в футбол и другие игры.

Мэр Брумхольдштейна — приветливый молодой человек лет тридцати с небольшим. Темный деловой костюм и галстук в горошек. Он представляет меня своей жене и их подруге, Ингеборг Платт, библиотекарю местной библиотеки. Боюсь, что у нас нет ваших книг, сказала она мне.

Мэр живет в двухэтажном доме всего в нескольких минутах ходьбы от муниципалитета. Три спальни, две ванные, стол для настольного тенниса в подвале. Вы не против сыграть перед обедом, спрашивает он меня.

Холодные закуски за обедом меня несколько удивляют. Копченая колбаса, картофельный салат, зеленый салат, холодное пиво, потом сыр и фрукты. Я упоминаю, насколько мне нравится, как спроектирован Брумхольдштейн.

Мы находимся на полном самообеспечении, с улыбкой сказал мэр. Электрический генератор, завод по переработке отходов, мы даже изготовляем свои собственные дорожные знаки.

А есть ли у вас кладбище, шутливо допытываюсь я.

Он нахмурился. Нет, кладбища нет. Наше население молодо, хотя, естественно, какая-то смертность все же существует. В настоящее время захоронения производятся на одном из двух старых кладбищ, расположенных в соседнем округе.

А люди никогда не исчезают, спросил я.

Исчезают? На его лице было написано изумление.

В Америке люди часто исчезают. Мужчина или женщина выходит купить пачку сигарет или газету, и больше его или ее никто никогда не видит.

Почему? спросила его жена.

Возможно, они отчаиваются, сказала Ингеборг Платт.

Мэр разглядывал меня с довольно-таки подозрительным видом. Как я понимаю, завтра вы встречаетесь с Вильгельмом Аусом. Он один из лучших наших писателей. Надеюсь, вы поможете ему добиться более широкого признания.

Вы знакомы с его творчеством, спросил я Ингеборг Платт.

Я нахожу его чуточку напыщенным и слишком зацикленным на политике… но он способен увлечь.

Он воплощает новые веяния, добавил мэр. Чуть левый, но…

Вы хорошо его знаете?

Мэр рассмеялся. Неплохо. Он женат на моей младшей сестре. Поначалу он не хотел переезжать в Брумхольдштейн. Слишком современно… слишком стерильно… Он боялся, что это подействует на его работу. Но он сам вам об этом расскажет. Боюсь, он не слишком сдержан…

Между прочим, живет ли в Брумхольдштейне кто-нибудь из бывших заключенных концлагеря?

Мэр непонимающе взглянул на меня. Заключенные? Он повернулся к жене. Есть ли в Брумхольдштейне бывшие заключенные концлагеря? Мне кажется, медленно сказала она, может быть один или два. Кажется, киномеханик в здешнем кинотеатре прежде был заключенным… кто-то мне об этом сказал…

Некоторые осели в этом районе, сказал мэр, и чрезвычайно преуспели. У них были определенные преимущества.

Преимущества?

Ну да, они же, как-никак, выжили.

На всех улицах имеются почтовые ящики и телефоны — автоматы. Телефоны без будок, и любой разговор можно подслушать.

Преступность? Мэр громко смеется. Ему приятно, что его об этом спрашивают. Преступность фактически отсутствует. Изредка полиция подбирает какого-нибудь пришлого бродягу. Они подозрительны. С полицейской точки зрения, осторожно добавил он, охранять такой объект, как Брумхольдштейн, легче легкого. Ни закоулков, ни пустых зданий.

Я ушел в десять вместе с Ингеборг Платт. Пять лет она была замужем за каким-то архитектором. Теперь живет на втором этаже красного кирпичного здания в нескольких минутах ходьбы от библиотеки. Она носит очки.

Ребенком она тоже частенько играла на бывшей территории концлагеря Дурст. Я обнаружил, что она — заядлый читатель, посещает концерты симфонического оркестра и даже играет на виолончели. Ее бывший муж вновь женился и живет во Франкфурте. Он превосходный архитектор, чуть ли не с яростью сказала она. Он проектировал библиотеку, в которой я работаю. Жилые микрорайоны расположены так, чтобы обеспечить их обитателям максимум уединенности.

Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь видел, что она заходила ко мне. Как и мэр, она родилась в соседнем городке, Ринце. Очень многие ее друзья все еще живут там.

Зачем вы на самом деле приехали в Брумхольдштейн, спросила она меня.

Это Германия. Двери и окна здесь не такие, как в Америке. Но это надежные двери и окна. А люди выглядят здоровыми, самодовольными, может быть, чуточку чопорными. Это не относится к Ингеборг, она — одно из исключений.

Где вы были в 1942 году.

Я еще не родилась, отвечает Ингеборг.

Мы встретились всего несколько часов назад. Мы лежим в моей постели. Почему ты не снимаешь рубашку, спрашивает она. Мы знаем друг друга каких-то пять или шесть часов. Сними рубашку, говорит она. Она нагишом скорчилась передо мной на полу. На самом деле не на голом полу, а на коврике, который был сделан в Германии. Она знает мэра и его семью, Вильгельма Ауса и его семью, и продавца книг Сонка, он холост. Она довольно часто видится с ними. Я смотрю, как она припала передо мной к полу. Интересно, кто еще кроме меня видит Ингеборг в таком виде?

Ингеборг пытается доставить мне удовольствие. Она делает это совершенно бескорыстно и самозабвенно. Едва ли это совсем новый для меня опыт, но особую окраску его привычности придает непривычность окружающего меня мира, мира, населенного непривычными вещами, которую только усиливает отдаленность, вежливая дистанция между Ингеборг и мною, хотя то, что кажется мне дистанцией, вполне может объясняться тем, как мы себя выражаем — или не способны выразить — на двух языках, английском и немецком.

Поэтому когда она спросила: Ведь было чудесно, правда? я на самом деле не знал, было ли… раздосадованный формой этого вопроса, раздраженный словом чудесно, вынужденный сказать да — не из-за того, что пережитое не было чудесно, а потому, что я давно уже исключил это слово из своего обихода.

Я велю им заказать для библиотеки все твои книги, сказала она позднее, стараясь доставить мне удовольствие.

Вот и чудесно.

Отец Ингеборг был полковником Waffen SS. Я показал ей свою раскраску и карандаши и был поражен ее реакцией. Это подарок маленькому мальчику, сказал я, силой удерживая ее, чтобы она не раскрасила страницы.

Жив ли твой отец, осторожно спросил я ее.

Да, он как раз ушел на пенсию.

Из армии?

Да нет, из банка…

Незадолго до того как уйти, она сказала: Ну вот тебе и еще одно немецкое впечатление… и из-за того что она говорила по-английски, я так до конца и не понял, крылся ли в этих словах упрек.

Жители Ринца, соседнего городка, в котором выросла Ингеборг, более чем сдержанно отнеслись к постройке города так близко от их мест. Отстроенный Брумхольдштейн привлечет людей со всей Германии. Станет больше машин, больше дорог, больше баров, больше магазинов, больше одиноких людей, больше венерических заболеваний, больше преступлений, больше пожаров, больше школ, больше полиции, больше станут налоги, и спокойствию, которым они наслаждались столько лет, придет конец…

Ночью я слегка озяб и укрылся предусмотрительно оставленным мне вторым одеялом. К моим дверям принесли местную немецкую газету. В ней среди прочего есть и ежедневная программа телевидения. Проглядывая ее, я обнаружил, что на следующий день в десять утра будут передавать интервью с Вильгельмом Аусом.

Я приехал в Брумхольдштейн, чтобы посетить Вильгельма Ауса. Он меня ждет. Из телевизионной передачи абсолютно ясно, что он поднаторел в интервью. Родился в 1946 году, опубликовал три романа и два сборника эссе. Его принято считать одним из многообещающих молодых авторов. В детстве он играл со школьными приятелями в концлагере Дурст. Даже имея некоторое представление о том, каким целям лагерь служил во время войны, они с друзьями не видели никаких оснований, приспосабливая ту или иную часть лагеря для своих целей, думать о том, что могло иметь место в обширной душевой комнате, где они играли в гандбол, или на плацу, где они играли в футбол… К великому сожалению Вильгельма, он не преуспел ни в одном виде спорта. Он вообще ни в чем особо не выделялся. Никто, даже его учителя, не догадывался, что он станет влиятельным писателем. Удивлены были даже его родители. Постепенно они смирились с его решением стать писателем, как смирились и с его левыми политическими убеждениями. Г-н Вильгельм Аус сам стрижет себе волосы, и поэтому местный парикмахер смотрит на меня без всякого выражения, когда я упоминаю его имя. Aus, Aus? Nein, denn kenn ich nicht.

Ингеборг спросила, женат ли я.

Да, сказал я.

Какая она?

Я показал ей фотографию, которую ношу в бумажнике.

Симпатичная… а чем она занимается?

Она психолог. Между прочим, она на самом деле еще и еврейка, и несколько ее близких родственников погибли в концлагере Дурст.

Заметив на лице Ингеборг испуганное выражение, я расхохотался. Нет-нет… извини, я не смог удержаться и приплел…

Про что? Что твоя жена психолог, что она еврейка или что ее родственники убиты в Дурсте?

Про родственников. Я не знаю, где они были убиты. Извини, сказать это тебе было чудовищной жестокостью.

Как я понимаю, она не захотела ехать с тобой в Германию, сказала Ингеборг.

Не совсем так. Мы, так сказать, расстались…

Развелись?

Нет… разъехались.

Ясно. У нее своя жизнь, у тебя своя.

В самом ли деле имел место этот разговор? Могу ли я полагаться на свою память? Люди в раскраске заняты своими повседневными делами и тем самым тоже должны полагаться на свою память. Все что угодно может пробудить воспоминание о каком-то событии. Ингеборг оставила у меня в комнате свой шарф. Забыла его. Это ярко раскрашенный шелковый шарф, сделанный в Индии. Он был оставлен, чтобы напоминать мне о событии, имевшем место в этой квартире на третьем этаже.

Само собой разумеется, что многие в Брумхольдштейне осведомлены о моем присутствии.

Что он делает в Брумхольдштейне?

Он приехал взять интервью у Вильгельма Ауса.

Что он делает сейчас?

Смотрит телевизор.

Что он делал прошлой ночью?

Занимался любовью с Ингеборг Платт.

Почему он не снял рубашку?

Итак, Ингеборг, говорит Вильгельм. Я слышал, ты отправилась в постель с нашим гостем из Америки.

Здесь уже просто невозможно сохранить что-либо в тайне, отвечает она.

Как я понимаю, он женат.

Да… но они расстались. Он ее уже давно не видел.

Почему он отказался снять рубашку?

Потому что он что-то скрывает.

Что он может скрывать под рубашкой?

Во время телевизионного интервью Вильгельм Аус говорит об иностранных рабочих в Германии. Наш мусор вывозят турки, югославы и итальянцы, наши улицы подметают румыны. Эти люди обеспечивают нас дешевой рабочей силой. Мы эксплуатируем их.

Вильгельм Аус женат на симпатичной блондинке, которая преподает в школе. У них трое детей. Каждый год они проводят каникулы в Черном лесу, где снимают просторный коттедж. Три раза в неделю они едят сосиски. У меня такое впечатление, что едва ли он или его жена способны сделать что-то неожиданное… совершить самоубийство, исчезнуть или убить кого-нибудь… Это всего-навсего впечатление. Один раз я уже убеждался в своей неправоте. На полу их квартиры белая плитка. Металлические лестничные перила — черного цвета. Сама лестница, как и дом снаружи, сложена из красного кирпича. На каждом этаже по две квартиры, хотя кое-где более богатые семьи занимают целый этаж.

Супруги Аус не богаты. Им нужно кормить троих детей. Лет через двадцать, если не произойдет ничего неожиданного, они могут накопить достаточно денег и занять соседнюю квартиру. Естественно, в один прекрасный день Вильгельму Аусу может привалить удача с одним из романов. Но это, в свете экспериментального характера его творчества, кажется не очень правдоподобным. В телевизионном интервью вероятность обладания соседней квартирой не затрагивается. Она не способна вызвать полемику. Она не слишком привлекает публику и к тому же может насторожить соседа.

При моем втором посещении г-н Аус говорит, зовите меня Вильгельм. Зовите меня Иоганна, говорит его жена.

Вильгельм Аус провожает меня домой. По вечерам он выгуливает свою собаку. Время от времени они останавливаются у уличного фонаря, почтового ящика, телефона — автомата, припаркованной машины. Каждый вечер они проходят одним и тем же путем. Каждый вечер Вильгельм Аус задумчиво созерцает, как пес орошает желтой струей мочи тротуар или пятнает шину немецкой машины. О чем думает Вильгельм, наблюдая, как писает его пес? Он знает, что я переспал с его подругой Ингеборг. Оба, и он, и его жена, знают, что я не стал полностью раздеваться, пока занимался с их подругой любовью. Почему ты не снимаешь рубашку, спросила Ингеборг. Мне так больше нравится, ответил я.

Книжный магазин расположен на главной улице. Хозяин, Макс Сонк, в прошлом студент-философ, учился у Брумхольда в 1941 — м и 1942 году.

У него на прилавке стоит фотография Брумхольда, выступающего перед студентами университета в Мангейме в 1936 году. Фотография надписана: Дорогому Максу Сонку. Макс Сонк знает, кто я такой, но, по крайней мере внешне, не обращает никакого внимания на мое присутствие в магазине. Он видится с Ингеборг по меньшей мере дважды в неделю. Как и я, он бывал с нею в постели.

Г-н Сонк поздравляет по телефону Вильгельма Ауса с тем, как тот держался во время телевизионного интервью. Вы были просто превосходны. Я восхищен вашей прямотой.

Вы не видели в последнее время Ингеборг, интересуется Вильгельм Аус.

Мы чуть повздорили. Вероятно, она появится через день-другой.

Теперь все уличные знаки и путевые указатели на автомагистралях производятся в Брумхольдштейне. Когда — то они изготовлялись в соседнем городке. Само собой разумеется, что люди из Ринца глубоко возмущены этим. Возмущены они также и тем, что все немногочисленные иностранные рабочие, нанятые департаментом общественных работ Брумхольдштейна, живут в Ринце. Теперь по нашим улицам разгуливают турки и румыны, жалуются все. Несмотря на все, что про них говорится, итальянцы, турки и югославы — усердные работники. Улицы Брумхольдштейна чисты, мусор вывозится вовремя. Тут-то никаких жалоб. Но в действительности никто не хочет жить с этими людьми на одной лестничной площадке. Как соседи они оставляют желать много лучшего. В мгновение ока на каждом углу в Ринце открываются бакалейные лавки с чужеземной пищей.

Я привел Ингеборг в китайский ресторан…

Откуда у тебя ко мне такая неприязнь, спросила она.

Вполне ли ты уверена, что речь о тебе, ответил я.

В раскраске нет никаких свидетельств тому, что кто — нибудь когда-либо выказывает неприязнь к другому человеку или вещи. Неприязнь навсегда стерта из мира раскраски. Лица, еще дожидающиеся своего цвета, демонстрируют только удовлетворенность и удовольствие.

Всем ли вы довольны? спросил официант-китаец.

Так почему же ты меня все время задеваешь? спросила Ингеборг.

Я не совсем понимаю, что ты говоришь.

Ночью мне становится холодно, и я встаю за вторым одеялом. Теперь я уже приспособился спать в одиночку. Проведя в Брумхольдштейне неделю, я стал чувствовать себя в этой квартире как дома. Рядом с моей кроватью, на случай, если я захочу позвонить среди ночи или же позвонят мне, стоит белый телефон. Второй — тоже белый — телефон расположен на кухне, а третий, на сей раз черный, находится в гостиной, чтобы я ни за что не пропустил телефонный звонок. В гостиной на книжных полках стоит несколько немецких и английских книг. Среди немецких две книги Брумхольда: «Ja oder Nein» и его великий классический труд, «Uber die Bewegung alter Dinge».

Перед тем как лечь в постель, человек принимает душ, чистит зубы. Пока ничего необычного. Как и большинство людей, все, что делаю в ванной, я делаю не задумываясь.

До известной степени обо всех моих потребностях побеспокоились. Снабдили меня даже пишущей машинкой. Холодильник полон. Очередные закуски и пиво.

Город назван по имени немецкого философа, который, как и многие его предшественники, выяснял природу вещи. Свое философское исследование он начал с простого вопроса: Что такое вещь? Для большинства жителей Брумхольдштейна этот вопрос не представляет никаких проблем. Они первыми подтвердят, что краны с горячей и холодной водой в ванной комнате — вещи, точно так же как вещи и окна в новом торговом центре. Вещи наполняют собой каждое столкновение, каждое действие. В этом отношении тот, кто говорит: я делаю свое дело, те или иные вещи, может иметь в виду собственную последовательность событий; и пусть его личность становится при этом выше вещей, без них она никогда не смогла бы выразить суть своей роли.

Вы женаты? спросила Иоганна.

Да.

Вам надо было приехать с женой.

Когда-то давно она уже была в Германии.

Вильгельм не спросил меня, когда.

Чем она занимается? спросила его жена.

Она психоаналитик.

Как интересно.

Вряд ли тут обошлось без проблем, лукаво сказал Вильгельм.

Это позади, объяснил я.

Они вопрошающе взглянули на меня.

Поначалу проблемы были, но теперь уже нет…

Я умываю руки. Письменный стол в полном порядке. В одном из ящиков я обнаружил стопку бумаги. В другом — немецко-английский словарь, бутылку чернил для авторучки, резинку, пластмассовую линейку и маленький скрепкосшиватель.

Отыскиваю в словаре перевод на немецкий слова missing. Это или abwesend (отсутствующий), или fehlend (недостающий), или nicht zu finden (без вести пропавший).

Отыскиваю и перевод слова disappear. Это verschwinden (исчезнуть).

Звоню Ингеборг, намереваясь извиниться за свою грубость накануне вечером. Но никто не отвечает. В конце концов выхожу на улицу. Продавец, у которого я покупаю пачку сигарет, раньше жил в Берлине. Поддавшись внезапному порыву, покупаю лотерейный билет, хотя вряд ли пробуду в Германии до объявления выигрышных номеров. Спрашиваю у молоденькой официантки в маленьком ресторанчике, куда зашел позавтракать, не из этих ли она краев родом. Она смеется. Ну да. Вы тоже приходили сюда играть, до того как они начали строить Брумхольдштейн. Ну да, как все. Поначалу охранники, сторожившие пустой лагерь, нас гоняли… но постепенно их строгость пошла на убыль. Приземистый, плотный мужчина за соседним столиком прислушивается к нашей беседе. Он держит перед собой газету, поглощая омлет, жареную картошку и сосиски…

Днем после тщательных поисков мне удалось обнаружить старую железнодорожную колею. Она шла параллельно главной автомагистрали. В этот час на ней почти не было движения. Я остановил свою машину на обочине и прошел с милю пешком вдоль колеи. Никто меня не видел. Я ни с кем не столкнулся. Вдалеке я мог различить наиболее высокие постройки Брумхольдштейна. На запасном пути я наткнулся на старый товарный вагон. Его двери были настежь распахнуты. Это был немецкий товарный вагон. Без каких-либо особых причин я выцарапал на его боку длинную череду цифр.

Фрейлейн Ингеборг Платт в понедельник утром в библиотеке не появилась. Обычно она приходила в половине десятого. В двенадцать она на час уходила обедать. Раньше она всегда звонила, если по той или иной причине не могла прийти в этот день на работу. Свою работу она любила и выполняла ее на редкость хорошо. Последние два года она была ответственной за каталогизирование. Несмотря на некоторую отчужденность, она пользовалась любовью сотрудников. Аккуратная, методичная и точная, она обладала великолепной памятью на названия и авторов каталогизированных ею книг и на даты их получения библиотекой. Она к тому же оказалась заядлой читательницей, пусть и весьма эклектичной в своих вкусах, читавшей все, что подстегивало ее воображение. Она имела возможность брать книги до того, как они поступали в обращение. Это испокон веку составляло одну из немногих привилегий библиотекарей. Хоть ее и любили, она мало с кем дружила.

Ее действительно любили, спросил я Вильгельма, после того как она не появлялась несколько дней. Нет. Она держалась от других особняком. Думаю, она боялась, что ее отвергнут. К тому же она боялась, как бы они не узнали, что ее отец был раньше комендантом концлагеря Дурст, хотя, по-моему, теперь это уже всем известно.

Она сказала мне об этом в последний раз, когда мы виделись, признал я.

И?

И ничего.

Когда она не появилась на работе, старший библиотекарь, некий г-н Рунц, забеспокоился, что она плохо себя чувствует, и на протяжении дня несколько раз ей звонил. Трубку никто не поднимал, и около половины шестого он приехал к ней домой. Несколько раз безуспешно позвонив в квартиру, он отправился к домоуправу, некоему г-ну Курцу, который крайне не хотел во что-либо вмешиваться. Потребовались веские аргументы, чтобы г-н Курц открыл дверь в ее квартиру. Внутри было пусто. Не было похоже, чтобы что-то отсутствовало, чтобы чего-то недоставало. Что вилка от холодильника выдернута из штепселя в стене, заметил г-н Курц. Холодильник был полон еды: холодных закусок, овощей, мяса, молока, масла, пива…

Вильгельм позвонил мне поздно ночью и сообщил, что Ингеборг куда-то делась. Он звонил, чтобы узнать, не видел ли я ее случайно в тот день. Полагаю, он тактично пытался узнать, не у меня ли она живет.

Я не видел ее с прошлого четверга. Мы вместе обедали в китайском ресторане. Тогда она казалась достаточно веселой.

Как она была одета?

В платье цвета слоновой кости с золочеными пуговицами.

Я зайду к вам завтра, сказал Вильгельм. Голос его звучал холодно и натянуто.

В Германии, стране, известной своей основательностью, я ожидал, что буду допрошен полицией. Но они со мной так и не связались. На следующий день мне позвонил мэр и неуклюже произнес какие-то оправдания по поводу того, почему он не сможет принять меня у себя дома вечером. Я так и не позвонил ему, чтобы попрощаться.

Я не протестовал, когда Вильгельм зашел за мной, чтобы пойти на квартиру к Ингеборг. Он просто сказал, что я смогу помочь ему определить, все ли там на месте или чего-то недостает. Я провел у нее две ночи и несколько вечеров и теперь был хорошо знаком с планировкой. Мог представить ее с закрытыми глазами. Все четко отпечаталось у меня в сознании. Белые стены. Спальня, гостиная, крохотная кухня. Вполне хватит места для одного-двух человек и их имущества, их вещей. Там были растения, стереосистема, книги, на стенах — несколько рисунков. Ее чемоданы стояли в одном из двух стенных шкафов. Платье цвета слоновой кости висело в другом. Никаких записок. Ее чековая книжка, банковская книжка и другие личные бумаги лежали в ящике письменного стола. Вильгельм обнаружил раскраску, которую я ей дал. Он не возражал, когда я забрал ее с собой. Его это, похоже, не очень-то заботило. Забрал я также и карандаши.

Вильгельм сказал мне, что связывался с ее бывшим мужем.

А ее родители?

Они не разговаривали уже несколько лет.

Почему она исчезла, спросил я.

Очевидно, что-то должно было случиться, мрачно сказал Вильгельм.

В любом случае это могло беспокоить ее уже долгое время.

Да, согласился Вильгельм. А могло и случиться только что.

Она вернется, не слишком убежденно сказал я.

Сомневаюсь, откликнулся Вильгельм.

Копаясь в ящиках ее стола, я наткнулся на фотографию группы напоминающих скелеты людей, выстроившихся, позируя фотографу, в ряд. Вильгельм изучил фотографию, постройка на заднем плане оказалась одним из зданий бывшего концлагеря Дурст. Люди нелепо улыбались. Чтобы устоять, они опирались друг на друга. Под увеличительным стеклом я мог четко разобрать вытатуированные у них на руках номера.

Вероятно, эта фотография была сделана через день — другой после того, как лагерь был освобожден американцами. Я не сделал ни малейшей попытки остановить Вильгельма, пока он тщательно и неспешно рвал фотографию на мелкие кусочки. Я пальцем не пошевелил, чтобы помешать ему стереть прошлое.

Когда я покидал Брумхольдштейн, никто меня не провожал.

В буфете аэропорта я взял чашечку кофе. Невысокий коренастый мужчина за соседним столиком поднял кружку с пивом. Prost, сказал я. Перед самым взлетом я выбросил в мусорный бак раскраску и карандаши. Человек, ставивший штамп мне в паспорт, сказал: Возвращайтесь поскорее.

Auf wiedersehen.

 

ЩЕЛЧОК НАПОСЛЕДОК

1

Я вернулся из Марокко в сентябре, как раз к своей выставке в галерее «Лайт» на Мэдисон-авеню. Большая часть экспозиции была посвящена фотографиям мечети Кайруана и самого города, окруженного со всех сторон безводной равниной. В последний момент, перед самым открытием выставки, я решил включить в нее и фотографию Ирмы с пленки, которую отщелкал на молу в Вестсайде за неделю-другую до отъезда в Северную Африку. Я отлично понимал, что эта фотография выпадает из контекста выставки и даже способна привести в замешательство зрителя, рассматривающего Большую мечеть и мои бесчисленные снимки полностью задрапированных женщин Кайруана. У меня не было никаких особых причин выставлять фотографию Ирмы. Я звал ее поехать со мной в Марокко и Тунис, но она никак не могла решиться, и в конце концов я уехал один. Фотографией Ирмы в цельном купальнике я занялся у себя в лаборатории, только вернувшись из Северной Африки. На открытии галерея оказалась забита людьми, и в целом выставка была встречена очень хорошо. В первый же вечер я продал с дюжину фотографий. Всего же ушло восемь фотографий загорающей на скамье Ирмы по сто двадцать пять долларов за штуку, но из восьми покупателей только Грегори Бринн позвонил мне, чтобы пригласить к себе на Вест Сентрал — парк. Помню, на открытии я всюду высматривал Ирму, но она, по-видимому, так и не пришла.

Кто-то из моих друзей сообщил мне, что Грегори Бринн — специалист по Ги де Мопассану, каковой, между прочим, посетил Большую мечеть Кайруана в 1889 году и остался ею совершенно очарован. Подвизался Бринн также и как литературный критик, а его жена была дочерью Эммануэля Ф. Хьюго, широко известного и чрезвычайно популярного писателя. Я почему-то совершенно не ожидал, что окажусь в этот день единственным гостем; как бы там ни было, оба, и Грегори Бринн, и его жена Мод, были донельзя радушны. Я потихоньку поискал взглядом купленную им фотографию и в конце концов обнаружил ее на книжной полке в его кабинете. Фотография была вставлена в рамку от Кулике.

Из-за письменного стола Грегори Бринна открывался великолепный вид на раскинувшийся восемнадцатью этажами ниже Центральный парк, а стоило чуть-чуть повернуть голову влево — вид на Ирму в цельном купальнике. Должен признать, я был слегка разочарован, что он не выбрал ни одной фотографии Большой мечети. То, что Бринн, специалист по Мопассану, весьма красноречиво описавший посещение писателем мечети, не сумел подобрать себе какую-либо из кайруанских фотографий, поразило меня своей странностью. У нее поразительное лицо, сказал он, имея в виду Ирму. Потом спросил, привлекает ли меня тот тип холодной чувственности, который излучает Ирма. Я не нашелся, что ответить.

Что побуждает вас кого-то фотографировать, спросил Грегори перед самым моим уходом. Я вышел из их квартиры с неясным ощущением, что мною воспользовались. Я чувствовал, что меня пригласили, чтобы снабдить Грегори Бринна сведениями о женщине на купленной им фотографии. Возможно, он чувствовал, что за уплаченную цену я должен поставить ему еще и информацию. Когда я сказал, что достаточно хорошо знаю Ирму, он тут же спросил, доводилось ли мне вступать с кем-то в связь просто в результате сделанного снимка. Ну да, фотографически Ирма всегда доступна, ответил я, ожидая, что он рассмеется. Не меняясь в лице, он пристально смотрел на меня, по-видимому пытаясь оценить сказанное мною.

На следующий день его жена пришла в галерею и купила одну из фотографий Большой мечети, ту, где на заднем плане стояли двое мужчин в белых накидках. Она заплатила своим личным чеком. Думаю, что покупка этого оттиска была для нее способом извиниться за поведение своего мужа. Меня пригласили под ложным предлогом, и она это знала. Первым моим побуждением было позвонить и поблагодарить ее за покупку, но тут я сообразил, каким неловким и неестественным окажется разговор, поскольку эта покупка — всего-навсего жест, тогда как я, профессиональный фотограф, должен буду благодарить ее за якобы хороший вкус и восхищение моей работой.

Спустя несколько месяцев я столкнулся с ней на Мэдисон-авеню. Она разглядывала выставленный на витрине у Триплера синий блейзер. Вам это нравится, с волнением спросила она, и мне на миг показалось, что она собирается купить блейзер мне. Очень симпатичный, сказал я. Я так рада, что он вам нравится. Я собираюсь купить его Грегори. Ему очень идут блейзеры. Было видно, что она без ума от своего мужа.

Кстати, как зовут ту женщину на вашей фотографии?

Ирма, неохотно сказал я. Ирма Дешголд.

Она ужасно привлекательна. Мне кажется, Грегори в нее влюбился. Вы часто с ней видитесь?

Время от времени.

Вы должны зайти к нам еще, вежливо сказала она. Мы с Грегори получили огромное удовольствие от вашего посещения. Я хотел поблагодарить ее за покупку фотографии Большой мечети, но не сделал этого.

Я влюбился в Ирму с первого взгляда. Я был тогда много моложе, и влюбиться в нее было легко, а может, правильнее будет сказать, что легкость эту вызывала она сама, относясь к любви так же, как и ко всему остальному, — со своего рода элегантной небрежностью.

Что она делает? спросила Мод.

Кто?

Ирма.

Честное слово, не знаю.

Она попрощалась и зашла к Триплеру, покупать блейзер, как я понимаю. Я надеялся, что больше с ней не столкнусь, поскольку эта встреча напомнила мне о ее жесте. Напомнила она мне и о ее муже и их очень красивой квартире на восемнадцатом этаже. Я вспомнил вид из окон, а также блестящий паркет и то, как каждый предмет в квартире казался тщательно установленным на своем месте, чтобы не умалять красоты других предметов. Визит к ним слегка напоминал посещение музея. Хотя Грегори Бринн и преуспевал, все или почти все в их квартире было куплено на ее деньги — или, точнее, на деньги ее отца. Я никак не мог стереть из памяти фотографии Ирмы на книжной полке у его письменного стола. Может быть, поэтому я все же не поставил фотографию Ирмы у себя дома, хотя меня так и подмывало это сделать.

2

Широкие зеркальные стекла витрин на Мэдисон-авеню призваны защитить истинную ценность клетчатого костюма, охотничьей куртки в ломаную клетку, синего блейзера, фиолетовой тенниски, шарфа в горошек и остальных по большей части со вкусом расположенных в витрине предметов, при этом ни на секунду не скрывая от прохожего совершенства товаров.

Указывает ли скопление того, что совершенно, на богатство. Широкие зеркальные стекла витрин всегда чисты. Они не только позволяют увидеть, что находится на витрине, они также отражают то, что находится или движется снаружи магазина. Нет ничего необычного в зрелище остановившегося перед выставленной в витрине точной копией его синего блейзера мужчины. На самом деле именно богатство позволяет с легкостью копировать то, что совершенно, несмотря на предостережение Уайтхеда: «Даже совершенству не снести скуки бесконечного повторения».

Знал ли Уайтхед, что богатство дает людям возможность обзавестись совершенной квартирой, совершенным загородным домом, совершенной стрижкой, совершенными английскими костюмами, совершенными кожаными хромированными креслами, совершенной занавеской в душе, совершенной плиткой для пола на кухне, и совершенной выпечкой, которую можно найти только в крохотной французской пекарне рядом с Мэдисон-авеню, и совершенной итальянской обувью, которая выглядит совсем как английская, но куда элегантнее, и совершенной парой, и совершенной стереосистемой, и совершенными книгами, которые получили или, вне всякого сомнения, вот-вот получат блестящий отзыв в субботней газете. Насколько легче благодаря богатству добиться совершенства при встрече с посторонним, насладиться совершенством полудня, достичь совершенства, занимаясь любовью, усугубить совершенство сексуального свидания находящимися в комнате предметами, предметами, которые в свое время вполне могли привлекать всеобщее внимание в витринах на Мэдисон-авеню.

Мне не по себе, сказала Мод. Я искренне не доверяю Грегори. Не доверяю и своему собственному стяжательству, и своей подчас прорывающейся щедрости. Ну какого черта я купила Грегори эту двухсотдолларовую куртку. На самом деле мне бы хотелось провести жизнь где-нибудь в сельской местности, подальше от магазинов. Я бы хотела прогуливаться по проселку среди лошадей и выбеленных конюшен, помахивая рукой дружелюбным, пусть и не очень общительным фермерам с обветренными лицами. Мне не кажется, что моя жизнь хоть на йоту обогатилась благодаря совершенству чего бы то ни было в этой квартире. Оно лишь защитило меня от того, что я нахожу показным или грубым. Я расхаживаю нагишом, борясь с зарождающейся холодностью Грегори. Как легко уступить его отдаленности, сдаться и принять его сексуальное безразличие… Мы больше не занимаемся любовью. Мы при случае трахаемся… два коллекционера совершенного опыта… оценивая, до какой степени мы достигли состояния совершенства.

3

Грегори не знает, в каком месте города я сфотографировал Ирму. У него уйдет некоторое время на то, чтобы обнаружить мол с двумя рядами скамеек с каждой стороны. Люди, которые приходят на мол, проходят по одной стороне и возвращаются по другой. Когда я фотографировал Ирму ранним утром, большинство скамеек было свободно. Я разрешил ей выбрать любую. Что ты хочешь, чтобы я делала. Что угодно, сказал я. Она была в своем цельном купальнике. Положив ноги на скамейку перед собой, она откинулась назад и закрыла глаза. Она позировала, она также пыталась решить, ехать ли вместе со мной в Северную Африку.

Каждый, кто заходит в кабинет Грегори, комментирует фотографию.

Это что, рамка от Кулике.

Да.

Кто она.

Я увидел эту фотографию в одной галерее на Мэдисон. Она обладает какой-то почти не поддающейся определению чувственной холодностью, которую я нахожу привлекательной.

Они разглядывают Ирму. Их глаза препарируют ее. Понимаю, что ты имеешь в виду.

Интересно, что она делает, заметила Мод Грегори.

Почему ты не спросишь фотографа.

Она улыбнулась. Спрошу, когда в следующий раз его увижу.

Почему бы тебе ему не позвонить. Его номер есть в телефонной книге.

4

Ты не думаешь, что стоило бы надеть платье, а не разгуливать по дому нагишом, сказал Грегори. Там же люди. Грегори указал на дома с другой стороны парка. Ты можешь об этом не знать. Может, это не приходило тебе в голову, но любой, кто заглянет в нашу квартиру, получит странное представление о том, как мы живем.

Мы же на восемнадцатом этаже, напомнила она ему.

Все равно я бы хотел, чтобы ты не разгуливала повсюду нагишом.

Интересно, представляешь ли ты хоть немного, до какой степени меня раздражаешь, сказала Мод.

Я просто предложил тебе надеть платье. Люди судачат. Швейцар последний месяц очень странно на меня поглядывает.

Люди судачат. Разве это сказал бы ты роскошной красотке из твоего кабинета. Тебя бы отсюда как ветром сдуло, представься тебе самый крошечный шанс ее трахнуть.

Ради бога, сказал Грегори, я уж лучше пойду прогуляюсь. Не хочу оказаться объектом очередной твоей маленькой мелодрамы.

Из их квартиры на восемнадцатом этаже Мод видны дома на Пятой авеню по другую сторону парка. В бинокль мужа она может различить высокую фигуру Грегори в синем блейзере, когда он направляется через парк, изредка оглядываясь на того, кто привлек его внимание. Один раз он обернулся вокруг, словно чувствуя, что за ним наблюдают, и, прикрывая рукой глаза от солнца, уставился на их дом, на их этаж, на нее, стоящую нагишом у окна. Но на таком расстоянии она не могла разобрать выражение его лица. На самом деле видеть это выражение не было никакой надобности. Оно никогда не менялось. Он шел на Мэдисон посмотреть новую выставку фотографий в галерее «Лайт».

5

Мод позвонила своей ближайшей и любимейшей подруге Мюриел. Скажи, импульсивно спросила она. Вы с Грегори когда-нибудь трахались. Я не рассержусь, если ты скажешь да.

Ты что, считаешь меня говном, сказала Мюриел. Я никогда не сплю с женатыми мужчинами, если знакома с их женами.

А как же тогда Боб?

Ну, это другое дело. Я не выношу Цинтию. Слушай, почему бы тебе не приехать и не поговорить об этом.

О чем тут говорить.

Обо всем, что у тебя на уме. Что заставило тебя поднять трубку.

Сегодня я не могу, твердо произнесла Мод. Может быть, завтра.

Не раньше одиннадцати, сказала Мюриел.

Ты когда-нибудь принимаешь солнечные ванны на скамейках в парке.

Никогда, отрезала Мюриел. Я не выношу солнца.

Мод изучила фотографию Ирмы и пришла к выводу, что Ирма на нее немного похожа. Да, имелось явное сходство. В один из ближайших дней, решила она, я пойду в парк или на какой-нибудь мол на Вест-сайде, одетая только в свой самый открытый купальник, и там, среди всех мудаков и придурков с их дочками, вытянусь на скамейке, закрою глаза и буду впитывать в себя солнце, забыв обо всем и обо всех вокруг…

Когда Грегори вышел из их квартиры, направляясь через парк в галерею «Лайт», он был одет в голубую льняную рубашку, которую она купила ему на тридцативосьмилетие, и синий блейзер, который она купила ему у Триплера. Она заметила его с улицы на витрине. В тот день у нее и мысли не было что-либо ему покупать. Да, сказал он, примерив блейзер, стильная вещица. Она купила ему также три шелковые рубашки, два галстука и ремень. Увидев его в первый раз, женщина, любая женщина, могла бы подумать, что Грегори и в самом деле весьма сексуальный парень. Ему нравилось оставлять у женщин такое впечатление.

6

Мод вполне готова признать, что неустойчивость всех предметов вокруг нее, неустойчивость того, как она воспринимает их на глаз, неустойчивость шатких требований, предъявляемых ею к себе и другим, вполне могла подготовить почву для того, что произошло между ними, и в то же время закалила ее на случай внезапного ухода Грегори. Может быть, словом, которое она искала, было слово необъявленный, а не внезапный. Будучи необъявленным, его уход показался внезапным. Он ушел, сказав, что собирается на представление в галерее «Лайт». Одно упоминание об этой галерее вызвало в памяти покупку фотографии, а потом и присутствие фотографа в их квартире; как ей казалось, в чем-то враждебное присутствие.

Она смотрит, как уходит Грегори, и с помощью бинокля следует за ним по парку. Скорее всего, он отправится прямиком в галерею «Лайт», однако нельзя исключать возможность, что он не вернется… Он сделает все, лишь бы уничтожить ее, ее разрушить, преумножить муки, испытываемые ею каждый день от неустойчивости, шаткости, двусмысленности, уклончивости всего, что говорится и делается.

Но несмотря на вышеупомянутую неустойчивость ее восприятия, она легко может взбежать по лестнице, может она и пришить пуговицу, приготовить омлет с грибами, спокойно раздеться перед открытым окном, зажать чью-то голову между бедер, едва заметно поворачивать за обеденным столом голову то влево, то вправо и серьезно слушать, о чем говорят мужчины по обе стороны от нее.

Что еще может она сделать?

Страдая от тягостной ненадежности, отмеряющей точный, строгий предел прочности всего на свете, она может также подавить свои вопли.

Она может в панике дожидаться возвращения Грегори.

Она может убить какое-то время, сочиняя письмо отцу, который, как всегда, проводит лето в своем захудалом сельском домике.

7

Тут вступает ее отец. Его левый глаз подергивается через, кажется, равные промежутки времени. Но его почерк весьма обуздан, весьма тверд и может показаться даже самоуверенным и властным. Где бы ему ни случилось оказаться, он ждет почтальона, ждет конверта с ее нервными каракулями.

Зачем я пишу отцу это письмо, спрашивает себя Мод. Я пишу это письмо, чтобы причинить ему боль.

Это один из тех погожих дней, что выдаются в начале июня или в конце августа. За неделю Мод получила с полдюжины открыток от отдыхающих за границей друзей. На большинстве из них вдосталь синего неба — даже, если вдуматься, в избытке. Этот цвет так любят загорелые мужчины и женщины, распростершиеся на белом песке пляжа, устремив к небу бессмысленный взгляд. Получаемые ею открытки всегда ободряюще таинственны. Если бы ты только знала, кто спит с Лy. П и С вновь разошлись. Он пытается убедить меня уйти от Ф. Кто такая Лу. Кто такие П и С. И кто это Ф? Открытки намекают на экзотические персидские ритуалы в пещерах. Все открытки адресованы ей и Грегори, считается само собой разумеющимся, что они, по крайней мере в настоящее время, по-прежнему делят все ту же совершенную квартиру, выходящую на Центральный парк. Что они все еще делят одну и ту же величественную ванную комнату из голубого кафеля с утопленной в полу ванной и при случае, когда того требует ситуация, благосклонно сравнивают друг друга с кем-то другим, кто внезапно возник в их жизни, кто призывно улыбнулся одному из них улыбкой, которую ни с чем не спутаешь… Насколько Мод знает, каждый, кто писал или звонил ей по телефону, может статься, лучше осведомлен о женщине на фотографии, чем она. Насколько она знает, Грегори сейчас может встречаться с этой женщиной. Может быть, он и заказал эту фотографию женщины в черном купальнике. Похоже, ее уже ничем не удивишь.

И все же, несмотря на ее почти беспристрастную осведомленность о постоянной неверности (что за старомодное слово) Грегори, она ошибается, считая, будто может написать своему отцу такое, что может причинить ему боль. Он свыкся с ее попытками причинить ему боль, поскольку легко распознает эти намерения. Нет, ее письмо ему боли не причинит. Больно было, когда у него украли новый велосипед, больно было, когда затопило посаженные помидоры, и каждый раз, когда, возвращаясь в город, он опаздывал на поезд, было ужасно, мучительно больно.

Что как раз сейчас делает ее отец. Он работает над своим восемнадцатым романом. Его главная героиня Агнес, разведенная женщина, идет в задумчивости по Мэдисон-авеню, бросая время от времени взгляд на наиболее притягательные витрины. Отцу Мод никогда, например, не случалось задаться вопросом о хрупкости стекла или задуматься о подлинной функции зеркальных оконных стекол в постиндустриальном обществе. Не слишком отличаясь в этом от его дочери, его героиня Агнес может взбежать вверх по лестнице, пришить пуговицу, приготовить на семерых пирог со шпинатом, швырнуть вазу через всю комнату, правильно отрегулировать небольшую стиральную машину на кухне, и решительно разыскивать в словаре точное слово, слово, которое сулило бы своего рода избавление, которое бы свидетельствовало об облегчении бремени, внезапно, в самый неожиданный момент ощущаемого некоторыми у себя на сердце или приблизительно в той области, где оное, как они подозревают, находится, где-то пониже левого плеча — и чуть-чуть правее.

Как и его дочь, его героиня, Агнес, может часами легкомысленно щебетать по телефону со своей лучшей подругой. Это вписывается в форму романа. Беседа может показаться банальной, однако она способствует развитию романа. При этом отец Мод чрезвычайно разборчив в выборе как деталей, которые он хочет выпятить, так и деталей, которые он хочет опустить. Если швейцар чуть не падает, а Агнес, его героиня, по ошибке нажимает в лифте не на ту кнопку, он не спешит упоминать об этом. Он замалчивает присущие всем страхи, что, пока тебя нет дома, кто-то сменит в твоей двери замки. Все его персонажи — мужчины несколько неуклюжи, но храбры. Они, похоже, отдают явное предпочтение зимним пальто с меховыми воротниками и в предвкушении разглядывают у себя в спальне голую женщину. Женщина в данном случае — это Агнес. Она стоит горделиво (?) выпрямившись, слегка расставив ноги. Все мужчины согласны, что у нее великолепные ноги. Полные икры. В третьей главе его восемнадцатого романа Агнес вот-вот трахнут. Она это знает. Она это предвкушает. Можно сказать, что она проснулась с этой идеей. Это случится сегодня, сказала она себе. Не то чтобы она предвкушала все в мельчайших деталях, нет, только в самых общих чертах, что, однако, не сказывается на ясности ее восприятия того события, которое должно воспоследовать. Это может случиться в любой момент. Во время кульминации она может лежать на спине, или сидеть на столе, или припасть к полу. Позы, ибо именно так все это зовется, узнаются столь же легко, как и предметы, с таким тщанием и заботой выставленные в любой из витрин на Мэдисон-авеню. Женщина с легкостью может потратить целый час на выбор блузки, спрашивая себя: купить ту или эту. Женщина всегда способна узнать красивую блузку. Легко может узнать женщина и член, даже в обвисшем состоянии. Каждый акт узнавания представляет для рассудка отдельную проблему. Как же мне правильно откликнуться, спрашивает героиня в романе ее отца. Очевидно, возбудить мужчину. В процессе этого мужчина, так сказать, отступает на задний план, сливаясь воедино с обоями, пока Агнес сосредоточивает все свое внимание на его члене.

Если бы только героини моего отца не напоминали меня, вздохнула Мод.

Как уже отмечалось, ненадежность восприятия Мод, ненадежность каждого из ее телефонных разговоров, ненадежность встречи с другом, знакомым или бывшим любовником подготовили Мод к исчезновению Грегори. Задумываясь об этом, она по-настоящему поражалась, что он не исчез раньше. Что он прождал, перед тем как исчезнуть, пять с половиной лет. Несколько персонажей из романов ее отца по тому или иному случаю пропадали из поля зрения, но все они были второстепенными персонажами, и читатель легко обходился без них. Очевидно, исчезновения были ее отцу ни к чему. Он не старался создавать двусмысленные, требующие большого количества объяснений, ситуации. Инстинктивно он понимал читательскую неприязнь к беспричинным поступкам. Он знал своих читательниц, а именно женщины его в основном и читали. Он расспрашивал их в супермаркете. Женщина не смущается, увидев перед собой голого мужчину. Она способна благосклонно признать в мужском возбуждении насущную потребность, каждодневно проявляющуюся во всех человеческих существах. Женщина в большой степени способна определить свой собственный отклик на эту потребность.

Она может взбежать по ступенькам, раздеться, изучить себя, прищурившись, в зеркале и спросить себя: я им понравлюсь? перед тем, как войти в соседнюю комнату, где ждут двое мужчин, встреченных ею часом ранее.

Никто не сомневается в том, что у женщины есть определенные предпочтения.

Она предпочитает одно покрывало другому, одного мужчину другому, одну позу другой, одну рамку для картинки другой, хотя временами все предметы норовят расплыться, стать неразличимыми, так что всякий выбор становится все более и более трудным.

Что сказала бы Мод в ответ на вопрос, чего ты сейчас хочешь больше всего?

8

Обратила ли ты внимание, сказал Грегори Мод вскоре после их женитьбы, что все женщины в романах твоего отца — твои точные копии. Все они — весьма сексуальные женщины с великолепными ногами, склонные к близорукости. Все они, похоже, тратят уйму времени, исповедуясь в длиннющих письмах своим отцам. Она не замечала, пока Грегори не обратил на это ее внимание. Если бы не Грегори, она бы все еще читала романы своего отца, не догадываясь об истинной личности их главных героинь. В последнем романе отца Агнес, разведенная женщина с пепельными волосами, увлеченно разглядывала витрину на Мэдисон-авеню, когда молодой, спортивного вида мужчина со слегка торчащим раздвоенным подбородком остановился рядом с ней присмотреться к выставленным за толстым зеркальным стеклом предметам. Она почувствовала, как ускоряется ее пульс. Они вдвоем любовались импортными кожаными чемоданчиками, кожаными портфелями, кожаными сумочками, перчатками, туфлями, шляпами — все из кожи и все импортное. В витрине ей было видно отражение его лица. Торчащий раздвоенный подбородок — не такой уж большой изъян, и на него легко закрыть глаза. На нем было зимнее пальто с меховым воротником. Из-под расстегнутого пальто ей было видно, что он носит клетчатый костюм с жилетом. Он невозмутимо изучал ее отражение в зеркальном стекле витрины, обдумывая, заговорить с ней или нет.

Ночью, одна в постели, Мод мечется во сне. Чью голову сжимает она между бедер, Грегори или мужчины в пальто с меховым воротником?

Хоть мир и полон сомнительной и не вызывающей доверия информации, женщина сразу может сказать, когда мужчина хочет с ней познакомиться. К тридцати годам она успевает вдосталь насмотреться на целеустремленно направляющихся к ней мужчин, как одетых, так и раздетых. Это целеустремленное сексуальное домогательство вполне вяжется с тем, что женщина ежедневно, а иногда ежечасно, прищурившись, изучает себя в зеркале спальни или ванной, спрашивая себя: я ему понравлюсь?

Каждый раз, когда мы трахаемся, признался однажды Грегори Мод с легкой, едва ощутимой гримасой отвращения, я чувствую себя одним из персонажей последнего романа твоего отца.

Откуда это отвращение, спрашивает себя Мод. Не нравлюсь ему я, или же ему просто не нравятся женщины из папиных романов, в этом случае я могла бы попытаться убедить папу как-то их изменить, чтобы они не были такими назойливыми.

9

Пожалуйста, не расстраивайся из-за этого письма, писала она отцу. Я в самом деле жду, что в ближайший час Грегори вернется. Он отправился посмотреть последнюю выставку фотографий в галерее «Лайт» на Мэдисон. Через час после его ухода я слегка перекусила. Томатный суп, в который я добавила яйцо, и бутерброд из тунца с ржаным хлебом. В четыре утра я позвонила Мюриел. Я должна была с кем-то поговорить. Конечно, я бы предпочла поговорить с тобой, но знаю, что ты не переносишь, когда звонок отрывает тебя от работы, а я никогда не уверена, что ты не работаешь над романом или не спишь.

Грегори ушел от Мод во вторник. Он вышел из квартиры как раз тогда, когда она готовилась спланировать свой день. Он казался таким же беззаботным, как и всегда, когда выходил из их восьмикомнатной квартиры на восемнадцатом этаже, квартиры, в которой находятся два цветных телевизора, около восьми тысяч книг и две тысячи пластинок. Большинство книг подписано их авторами. Грегори с глубочайшей признательностью и прочая мура в том же роде.

Когда Мод натыкается в парке на знакомого и тот спрашивает, что она в последнее время делает, Мод отвечает: я сейчас работаю над длинным письмом.

10

Писателей при получении длинных писем охватывают дурные предчувствия, особенно когда оказывается, что письмо написано близким членом семьи. Пространные письма частенько перерастают в книги. Они служат предлогом, позволяющим автору письма вступить в воинствующий мир литературы. Сколько нежелательных личностей протиснулось в литературную историю, просто написав длинное, полное откровений письмо своему отцу.

Я отлично понимаю, писала Мод своему отцу, что, когда Грегори отправился на выставку в галерее «Лайт», ему еще, возможно, не приходило в голову, что можно не вернуться. Я отчетливо помню свои слова: дай мне полчаса, я оденусь, и мы пойдем вместе. Нет-нет, сказал он. Он собирался лишь мельком взглянуть на несколько фотографий. На обратном пути он прихватит «Таймс». В тот день «Таймс» я так и не увидела. Я была так уверена, что он его принесет. На следующий день я не смогла достать вторничный «Таймс» ни за какие деньги. Когда я позвонила Мюриэл, она тут же спросила меня, что случилось. Я спросила, есть ли у нее «Таймс» за вторник. Нет, сказала она.

Я думаю, хорошо, что ты избавилась от Грегори, сказала Мюриэл. Тебе нужен постоянный, сильный и эмоциональный мужчина.

Нет, сказала Мод. Мне теперь нужна квартира поменьше.

Мне теперь нужна квартира поменьше, пишет она своему отцу. А еще место, куда сложить книги и пластинки. Может быть, ты сможешь освободиться на несколько дней и приехать сюда на пикапе. Ты же всегда хотел иметь этого полного Мопассана. Вспомни!

Как странно, думает Мод, что в сложившихся обстоятельствах я отнюдь не расстроена. Как странно, что я не стала пленницей своего замужества. Как удивительно, что Грегори должен был удалиться из моей жизни во вторник перед завтраком. Как мне повезло, что у меня нет детей, нуждающихся в моей заботе. Но самое странное, что она не могла больше вспомнить его лицо. Это ее беспокоило. Лицо бедного Грегори оказалось стерто из ее памяти. Как она ни пыталась, ей не удавалось составить в уме воедино симпатичное лицо Грегори. Она справилась с губами, бровями и даже с волосами, но не могла собрать все лицо целиком. Лицо в целом от нее ускользало. Она, однако, с первой же попытки преуспела с лицом молодого фотографа, думая про себя, до чего милое лицо. Готова поспорить, он ужасно милый парень.

11

Тут вступает нервный почерк Мод. Она сидит за своим маленьким письменным столом и пишет длинное письмо отцу. Она видит, как в своем просторном, довольно неухоженном сельском доме отец в нетерпении ждет почтальона, в нетерпении ждет ее письма. Он одет в старенький костюм из дорогого твида. Они с почтальоном не пропускают ничего в своем обычном ритуале, рассуждая о погоде, видах на урожай, скоте, пока наконец почтальон не отдает с неохотой почту.

Она могла бы напечатать свое письмо на машинке, но предпочла написать его от руки, добавляя к отчаянности содержания угловатую нервозность своего почерка. Почерк подчеркивал глубину ее переживаний. Он взывал к вниманию. Он также требовал безотлагательного сочувственного ответа.

Все, что ты видишь и слышишь, весьма правдоподобно, сказал однажды ее отец. В то же время все это может оставаться весьма и весьма сомнительным. Все предметы в этом доме, включая и сам дом, в большей или меньшей степени отражают определенные вкусы. Мои ли это вкусы? Возьмем, к примеру, эту кушетку. Почему она все еще здесь, когда ей уже много лет самое место на свалке? Если бы мне нужно было написать об этой кушетке, я бы, вероятно, написал, что к ней привязан, чтобы правдоподобно объяснить ее присутствие в моем кабинете.

В своем письме Мод между делом упоминает, что две недели тому назад Грегори ненадолго вышел посмотреть выставку в галерее «Лайт». Она собиралась пойти вместе с ним, но он напомнил, что ей нужно написать письмо отцу. Если бы не письмо, она, наверное, пошла бы вместе с Грегори. К вечеру, когда Грегори так и не вернулся, она позвонила в галерею, объяснив, что она — та дама, которая не так давно купила снимок Большой мечети Кайруана. Ее интересовало, не осталось ли других снимков мечети и, между прочим, не заходил ли сегодня ее муж, Грегори Бринн, чтобы купить еще одну фотографию загорающей на скамье в парке дамы в цельном купальнике?

12

Каждый вечер Мод, раздевшись, подходит к окну и делает глубокий вдох. Она расслабляется. Она также спрашивает себя: что я буду делать сегодня вечером? Она всегда может взять напрокат фильм на видеокассете, или сходить на концерт, или посмотреть пьесу, или прочесть хорошую книгу, или посмотреть по телевизору какой-нибудь старый фильм, или заняться йогой, или испечь кекс. Может она, поддавшись внезапному порыву, и пригласить кого-то на обед.

Вы сегодня вечером не заняты, спросила она меня по телефону. Мне подумалось, вдруг вы не откажетесь приехать на обед. Я знаю, это ужасный экспромт. Вы можете взять с собой вашу подругу. Ту женщину с фотографии. Да, между прочим, Грегори уехал по делам. Никого больше не будет, только мы двое или трое.

Она также может зайти в один из соседних баров и завязать разговор с первым встречным, наверняка читавшим хотя бы одну из восемнадцати книг ее отца. Стоит ей упомянуть свою девичью фамилию, отклик не заставляет себя ждать: надо же, вы — дочь Эммануэля Ф. Хьюго. Я абсолютно уверен, что он — величайший писатель со времен Мопассана. В детстве отец часто читал ей Мопассана. Одного упоминания о Мопассане достаточно, чтобы довести ее до слез. Она оплакивает свое детство.

Может она и, просто чтобы показать, что ей море по колено, закатить грандиозную вечеринку, пригласив всех своих друзей, их друзей, и вообще всех, кого могут знать или случайно встретить ее друзья.

Я разыскивала вас, строго сказала она. Я боялась, что вы можете не объявиться. Половины этих людей я не знаю. Вы взяли ее с собой? Я представил Мод Ирму.

Почему я взял Ирму с собой?

Хотел ли я, чтобы она увидела свою фотографию в кабинете Грегори?

Хотел ли я, чтобы она полюбовалась открывающимся с восемнадцатого этажа видом?

Хотел ли я, чтобы она насладилась совершенством квартиры? Совершенством каждого предмета в этой квартире? И, следовательно, совершенством, обретенным ее фотографией в столь тесном соседстве с другими тщательно отобранными предметами кабинета.

Спокойной ночи. Мод поцеловала меня в губы. Я ушел без Ирмы. Я никак не мог найти ее в толпе. Спасибо, что привели ее, сказала Мод.

13

Поддавшись внезапному порыву, я решила закатить большую вечеринку, пишет отцу Мод. Это может причинить ему боль. Это и предназначено для того, чтобы причинить ему боль. Она описывает людей, пришедших к ней на вечеринку, описывает она и Ирму, описывает так, чтобы причинить отцу муки.

Мод любит писать письма. Она весьма опытна в их писании. Ее письма живы, содержательны и даже остроумны. Она любит потешаться над собой. Однажды, когда они с Грегори провели неделю на Ямайке, она написала отцу, как, пока они занимались любовью, к ним в номер зашла горничная. Оставьте все на столе, даже не обернувшись, сказал Грегори. Горничная поставила на стол его до блеска начищенные туфли и быстро ретировалась. Сразу после ее ухода они принялись хохотать как сумасшедшие, но когда ее отец использовал этот случай в одном из своих романов, Грегори вполне серьезно угрожал подать на него в суд. Он в самом деле полностью лишен чувства юмора, сказал ее отец. Моя бедная дочь замужем за человеком без чувства юмора.

Она вышла замуж за человека, который был крупным литературным критиком и к тому же знатоком Мопассана, поскольку ее так поддерживала близость с тем, кто мог столь вдумчиво проанализировать все женские характеры в книгах ее отца. Ну конечно же, и это опять ты, говорил обычно Грегори. Ты разве не видишь, как твой отец пытается ее замаскировать, чтобы сбить нас с толку. Первый год, который она провела с Грегори, был самым захватывающим периодом ее жизни. Внезапно она оказалась способна совладать со своим страхом, что лифт вдруг выйдет из-под контроля и рухнет с восемнадцатого этажа в подвал.

Не знаю, что мне делать с теми книгами, которые продолжают присылать Грегори издатели, поделилась она со мной. Мне не очень-то хотелось спрашивать, видела ли она Ирму после вечеринки. Это меня не касалось. Я понимал, что уже второй раз за приглашением одного из Бриннов стояло вероломство. Мод хотела, чтобы я привел к ней Ирму, и я пошел ей навстречу.

Почему? Почему? Почему?

14

Без малейшего трепета Мод заходит в комнату, где на кушетке вместе с Ирмой сидят двое мужчин. Никто не мешает ей подойти к окну и взглянуть на Вест-сайд-драйв, сделав вид, будто она не замечает, что оба в открытую ласкают небольшие белые груди Ирмы, груди, напоминающие ее собственные. Не видеть мужчин и Ирму Мод может, лишь прикрыв глаза или сосредоточив взгляд на чем — то ином, на обоях, например. Обои производят жалкое впечатление. Обои уничтожают комнату. Они делают комнату меньше и не такой привлекательной. Очевидно, Ирма не сильна в цвете и рисунке. Мод предложила бы куда более броский узор. Но у Ирмы невероятное тело. Большинство мужчин обращают внимание на ее тело. При первой встрече Ирма весьма небрежно упомянула, что выигрышнее всего у нее ноги. Какое поразительное высказывание, подумала тогда Мод. По каким-то причинам оба мужчины не прикасались к ногам Ирмы. Возможно, пришло в голову Мод, они приберегают ее ноги на потом. Возможно, им достаточно разглядывать ноги, сосредоточиваясь на остальных частях ее тела. Кто может сказать? Кто может поведать, что на уме у ласкающего женщину мужчины. Один из двух мужчин был довольно привлекателен. У него были худые руки и голубые глаза. Без видимых причин он взглянул на Мод и сказал: собираюсь заработать на следующий год кучу денег. Не меньше двадцати тысяч. Мод это не впечатлило. Каждый год после выплаты налогов у ее отца оставалось в восемь раз больше. Она наблюдала, как двое мужчин, которые вполне могли сойти со страниц одного из романов ее отца, раздевают Ирму. Она ожидала от Ирмы хоть какого-то сопротивления. Напрашивалась, чувствовала Мод, какая-то борьба. Вместо этого она видела лишь полнейшую податливость. Удручающее зрелище, думала она, когда привлекательная женщина отдается с такой легкостью. В книгах ее отца женщины всегда завязывали хоть какую-то борьбу. Даже у Мопассана это не было просто раз, два, три. Ирме что, не хватает характера, гадала она. Она пытается подавить зевок. Этот зевок — бесстыдное признание, что ей начинает надоедать это зрелище и роль подчиненной зрительницы. В ее тридцать пять ей быстро все надоедает, но она не делает попыток уйти. Она знает, что случится в противном случае. Она знает, как откликнутся на это мужчины.

Я могу взять до дома такси, думает Мод. Она приходит в замешательство, обнаружив, что на нее в упор смотрит Ирма. До дверей не более десяти, ну в крайнем случае четырнадцати, шагов, да еще двадцать до лифта.

Она опишет все, что происходило, в письме к своему отцу. Опишет во всех деталях, чтобы помучить его. Я боялась, напишет она, я так боялась, и все же я была возбуждена, так возбуждена.

Ее отец писал большие и толстые американские книги. В данный момент он сидит за пишущей машинкой, изготовляя для Америки прекрасные книги. Он — писатель. Его уважает Америка. Он понимает глубочайшую потребность Америки в дружбе. Именно это глубочайшее понимание и позволяет ему продавать свои книги сотнями тысяч. Люди жаждут дружбы, а не секса. Миллионы знают ее отца в лицо. Всякий раз, когда он едет на метро из Бруклина на Манхэттен, его осаждают читатели его книг. Она обожает своего отца. Она обожает проницательные названия его книг. Книг, в которых все главные героини похожи на нее. Этого и следовало ожидать, думает она. Узнает она в его книгах и образ самого отца. Отца в возрасте четырех, семи, восемнадцати, двадцати двух, сорока девяти, шестидесяти семи, восьмидесяти одного, ста двух лет.

15

Мод вынуждена признать, что один из двоих мужчин, тот, который посимпатичнее, у нее на глазах трахает Ирму. В изумлении она вглядывается Ирме в лицо. Она уже более не способна его узнать. Оно могло бы быть моим, думает Мод, как легко оно могло бы быть моим.

Где, черт побери, тебя носило, в ярости выкрикнул Грегори, когда она вернулась домой в четыре часа утра. Я чуть было не сошел с ума. При этом он не переставал нервно барабанить пальцами по столу. Она никогда не видела его таким возбужденным. Я требую объяснений.

Ты… ты… и ты еще осмеливаешься спрашивать, где я была. Ее голос дрожал от возмущения. Тебя не было больше двух недель.

Ну нет, закричал Грегори. Хватит уже. Опять твои бесконечные мелодрамы. Я не могу этого перенести. Я просто не могу этого перенести. Особенно в четыре утра.

Я и в самом деле не знаю, почему ты хочешь сфотографироваться в черном купальнике в парке, но если ты настаиваешь, то конечно.

Чтобы подарить уходящее настоящее, объяснила Мод.

Щелчок напоследок, сказал я.

Мне нравится вид с восемнадцатого этажа. Мне нравится все, что связано с этой квартирой. Из-за письменного стола Грегори мне виден Центральный парк, а когда я чуть-чуть поворачиваю голову налево, на второй полке оказывается сделанная мною когда-то фотография. Мой тесть хочет использовать ее для обложки своей следующей книги. Ну конечно, сказал я, если Мод не против.

Мод, как всегда голая, заходит в мою комнату.

 

ПЫЛ / ТРЕПЕТ / ЖЕСТОКОСТЬ

Ardor1/Awe2/Atrocity3

Мотор ее старенького «доджа»-универсала начал барахлить, когда она пересекала по 15-й дороге самую унылую и заброшенную часть пустыни Мохаве. Она сбросила скорость до двадцати миль в час и вслушалась в постукивание, настойчивое постукивание, доносившееся из двигателя. Промелькнувший несколько миль назад дорожный указатель57 сообщал, что до ближайшей заправки сорок миль. Вместо того чтобы остановиться и подождать чьей — либо помощи, она решила продолжать путь на черепашьей скорости. Мимо нее время от времени на полной скорости проносились56 автомобили. Судя по всему, полиции на дороге не было. Заметив, что с обочины ей подает знаки57 какой-то человек, она нажала на газ, опасаясь, как бы в подобной глуши он не попытался взломать43 дверь машины. Грубо намалеванный от руки знак57, который он держал, гласил: НЕ ПО ПУТИ? ЭЛЬ ЛЕЙ. Ее слишком занимали собственные проблемы, собственные опасения, чтобы заинтересоваться, как22 этот человек умудрился оказаться там, где оказался, хотя слова, которые он вопил74, эй ты73, тупая манда, продолжали отдаваться у нее в ушах еще долго после того, как он исчез в зеркале заднего вида64. Ни слева, ни справа от нее однообразно пересеченная местность не выказывала никаких признаков57 жизни. Погруженная в свои мысли, она не замечала маячивший впереди огромный рекламный щит, пока не оказалась совсем рядом с ним. Свежеотрезанная9 половинка апельсина парила в центре щита на ярком солнечно-желтом фоне. Под апельсином большими красными буквами было выведено слово УДОВОЛЬСТВИЕ46. К этому времени она выключила кондиционер, опасаясь, что он может перегрузить и без того барахлящий мотор. Откуда ни возьмись, наперерез машине бросился довольно крупный серый мохнатый зверь. Она резко затормозила и под визг тормозов успела заметить, как он, хромая, исчез слева от дороги, оставив за собой на шоссе узенькую дорожку крови.

Buoyant4/Bob5/Body6

Крупного, с виду жизнерадостного4 мужчину в краснобелой клетчатой рубашке, подклеивавшегося к ней в столовой мотеля, забрала полиция — как и парня, которому возникшая между ними перебранка стоила глубокого пореза9 на руке. С ним все будет в порядке, заверил ее хозяин мотеля, после того как парня, из левой руки которого продолжала течь10 кровь, отправили в ближайшую больницу. Все из-за меня, подумала она. Парень действительно рисковал ради нее своей жизнью. Она собиралась узнать его имя и адрес, но грубость жены хозяина мотеля, винившей, похоже, ее за случившийся накануне вечером инцидент, да и собственное желание поскорее оттуда убраться послужили, вероятно, причиной того, что она совершенно забыла об этом, пока не отъехала на добрых тридцать миль. К ее огромному облегчению, постукивание в моторе почти прекратилось. Она упрекала себя, что улыбнулась в ответ мужчине в красно-белой клетчатой рубашке, не отдавая себе отчета, что он может воспринять дружескую улыбку как знак57 заинтересованности с ее стороны.

California7/Color8/Cut9

Позже в тот же день, повинуясь внезапному порыву, Джейн28 позвонила со стоянки своим родителям.

К телефону подошла мать, и Джейн28, словно чтобы отвлечь ее от тем, способных втянуть их в перепалку51, с места в карьер пустилась в описание пейзажа вокруг, великолепных красок8 заката, который она наблюдала в эту самую секунду, и чудесных людей, которых встретила по пути. Она также упомянула, что собирается послать матери негативы отснятых ею по дороге слайдов. Я ничуть не жалею, что уехала, несколько раз повторила она.

Знать бы, что у тебя73 на уме, сказала ее мать.

Мама, спокойно произнесла Джейн28. Когда ты73 увидишь слайды, ты73 абсолютно точно поймешь, что у меня на уме. Перед тем как повесить трубку, Джейн28 сказала, что машину они с Дороти вели по очереди.

Могу я обмолвиться с Дороти хоть словом, сказала ее мать. Почему мне никак не поговорить с Дороти?

Drip10/Deep11/Delight12

Она лежит нагишом на постели. У нее бешено колотится сердце. Что за нелепость, думает она. Нет ни малейших причин нервничать, колебаться или бояться. Ее потрепанная машина запаркована снаружи между двумя параллельными белыми68 линиями. Лицом она уткнулась в мягкую подушку… и смакует запах свежестиранной белоснежной68 наволочки. Белесый68 ковер устилает комнату от стены до стены, бела68 плитка в ванной, как и умывальник, потолок и жалюзи. Колени31 поддерживают тело6 в согнутом положении48, пока в нее раз за разом внедряется58 держащий ее за талию мужчина. Оба, и он, и она, хранят полное молчание. Каждый из них отстраненно наблюдает, как их тела6 обретают все большую и большую независимость, не обращая внимания на инструкции, по — прежнему получаемые от своих обособленных коммуникационных центров, их рассудков.

Erection13/Exotic14/Earthquake15

У себя в комнате Джейн28 смотрит по цветному8 телевизору повторение «Манникса». Это дешевый телевизор, и на экране все предстает в кричащих цветах8. Она внимательно наблюдает, как розовощекий Манникс, вытащив пистолет21, бежит по красной черепичной крыше изысканной гасиенды. Камера то и дело выхватывает на мгновение привычный антураж Южной Калифорнии7 — пальмы, плавательный бассейн, экзотические14 растения, интерьер с тяжеловесной современной мебелью, стеклянными20 столешницами, зеркальными оконными стеклами20 во всю стену, превращающими в четвертую стену комнаты саму синеву небес. Уже третий день она замечает, что слева из-под передней оси ее машины вытекает10 какая-то маслянистая жидкость. Механик в гараже заявил, что это пустяк. Каждый раз, когда трогаешься с места, на земле остается блестящее черное пятно. Чего же она может бояться?

Future16/Flinch17/Fuck18

С радостью остался бы с тобой73 посмотреть «Манникса», сказал, уходя, мужчина. Может, в другой раз? Она заперла35 дверь и вернулась к телевизору. Ее ключи32 лежали на туалетном столике. На цепочке их было не меньше дюжины, но теперь40 она пользовалась лишь ключами32 от машины и двух чемоданов. По какой-то причине она никак не могла заставить себя избавиться от ныне40 бесполезной связки. Она пристально вглядывалась в ключи32, пытаясь вспомнить, какую дверь какой из них открывает. Сколько22 раз Манникс, как и любой другой обитатель Южной Калифорнии7, небрежно вынимая ключи32 открывал43 дверь к себе в офис, лишь для того, чтобы тут же подвергнуться нападению или под дулом пистолета21 проследовать из офиса в неизвестную машину? Конечно, Манникс постепенно стареет. Он утрачивает понемногу былую молодость75 и прежнее самомнение, но становится ли он при этом беспечнее? Не отрываясь от экрана, Джейн28 пересчитала дорожные чеки. Способен ли вообще Манникс хорошо проводить время? Или же он превратился в представителя той суровой, движимой изнутри и помешанной на справедливости силы возмездия, которая необходима обитателям Южной Калифорнии7 для успокоения нервной системы, что позволяет свести к минимуму контроль со стороны серого вещества при езде по шестиполосному хайвею в Лос-Анджелес и обратно.

Gleaming19/Glass20/Gun21

Издаваемые на английском и испанском газеты и журналы с различной степенью точности сообщают о местонахождении и занятиях людей, чьи имена мгновенно узнает любой житель Южной Калифорнии7. В этом отношении газеты и журналы служат для людей своего рода картой37 удовольствий46. Они также отвечают на часто встающий вопрос50: Как22 все это происходит? «Манникс» смотрят внимательно, чтобы лучше подражать состоятельным людям, которых он часто посещает в элегантно смотрящихся гасиендах Сан-Диего. Без Манникса Южная Калифорния7 не имела бы доступа к богатству и власти в Л. А. и Сан — Диего. Без Манникса Южная Калифорния7 лишилась бы возможности различать пыл1, трепет2 и жестокость3. Когда Манникса передергивает от отвращения в городском морге, куда он пришел, чтобы осмотреть64 чудовищно избитое женское67 тело6, он, ко всеобщему удовлетворению, разъясняет взаимозависимость, имеющуюся между Справедливостью и Хорошим вкусом.

How22/Hard23/Heat24

Этот вопрос чреват повторяемостью. Как22 все это происходит? Как22 поддерживается этот поистине чудесный образ жизни? Одним из ответов служит система хайвеев. Обширная запутанная26 сеть42 дорог Южной Калифорнии7 облегчает съемку56, или, как иногда говорят, производство, сериала «Манникс» — по шестьдесят минут за вычетом рекламы. Между прочим, все это происходит, несмотря на всеобщий страх перед землетрясениями15, несмотря на жару24, смог и дорожные происшествия. Руки Манникса крепко сжимают руль, когда другая машина пытается обогнать его безукоризненно25 белый68 открытый автомобиль с телефоном, связывающим Манникса с его девушкой по имени Пятница и со всей нервной системой Южной Калифорнии7. Машина подтягивается вровень и бьет 66 автомобиль Манникса в бок. Пуля сносит его ветровое69 стекло20, едва не попав ему в голову. В Южной Калифорнии7 вряд ли отыщешь пару взрослых рук, не испытавших электризующей волны страха, бегущей от мозга к вцепившимся в руль пальцам, когда на скорости восемьдесят миль в час едва удается избежать столкновения с другой автомашиной.

Откинувшись рядом с водителем на мягкое и удобное сиденье из бежевой кожи34, Джейн28 разглядывает два кольца с крупными бриллиантами на пухлых наманикюренных пальцах женщины67 за рулем. На женщине67 полосатая шелковая блузка, белая68 льняная юбка и белые68 туфли.

Милочка, говорит она Джейн28 слегка покровительственным тоном, я прямо-таки настаиваю, чтобы вы73 остановились у нас. Иначе Максвелл39 будет просто в ярости. У нас в доме так много места. По меркам восточного побережья дом невелик — возможно, обманчиво. Он выходит44 прямо на океан. Перед ним блестят19 на солнце два автомобиля. Все кажется чуть показным. Слишком уж законченным. Когда Джейн28 звонит вечером домой, родители поют ей Happy Birthday. На мгновение, всего на одно мгновение, она теряет контроль, и глаза ее наполняются слезами.

lmmaculate25/lntricate26/lniage27

О чем она думает, открывая43 банковский счет в новом торговом центре. Уже несколько недель она не заглядывала в газеты. Пробегающая время от времени у нее под ногами легкая дрожь воспринимается так же, как воспринимается пуля, едва не задевшая Манникса и угодившая вместо этого в его друга, — то есть с покорностью, в предвидении. В магазине, входящем в большой торговый комплекс, ее чек принимают, взглянув на водительские права другого штата. Она покупает себе кое-какое белье62, блузку, сандалии на толстой подошве, солнечные очки20, бикини; все вместе обходится ей меньше чем в двести долларов. Каждый раз, когда кто-то в Южной Калифорнии7 слышит вой сирены, в его или ее воображении возникает взбегающий на холм Манникс — идеальная цель для стрелков21 на вершине.

Jane28/Jet29/Jewel30

Американский мужчина по прибытии в Л. А. направляется в ближайшую аптеку купить аспирин и кока-колу. Он идет в винный магазин за бутылкой шотландского виски. Он останавливается в первом попавшемся мотеле и несколько часов отсыпается. Это Южная Калифорния7. Женщины67 здесь хотя бы раз испытали мысленно абсолютно все. Они не вздрагивают17, когда произносят слово ебать18. Джейн28 не вздрагивает и не отшатывается, когда Хелен говорит ей, ты73 не должна отказывать Максвеллу39, он будет очень задет.

Knees31/Keys32/Killed33

Ряд пальм перед трехэтажным жилым домом. Не видно ни души. Манникс оставляет свою машину на гравии полукруглого заезда и не спеша направляется к входу в здание. Все в Южной Калифорнии7 знают, почему Манникс собирается войти в этот дом, но никто не знает, чего ожидать. Может случиться все что угодно. Реалистичность53 момента запечатляется в мозгу. Каждый поступок63 Манникса весьма правдоподобен. Все, кто наблюдает за Манниксом, захвачены тем, как каждое действие, каждое последующее событие дает пищу рассудочным ожиданиям, ожиданиям, основанным на строгих стандартах, строгих южно-калифорнийских7 стандартах поведения и манер. Джейн28 сидит на кожаной34 кушетке. Одобряет ли Максвелл39 ее ноги. Достаточно ли они эротичны. Пытается ли Максвелл39 мысленно контролировать движения ее ног. Максвелл39 продолжает ее разглядывать. Можно сказать, что его взгляд полон ожидания. Признает ли Джейн28 свойственную ее положению женственность. Стала ли она частью намеченного Максвеллом39 на середину дня сценария. Усиливает ли яркий южнокалифорнийский7 пейзаж ее отклик на его тщательно разработанные поползновения, его отчасти механический пыл1. Обходится без стрельбы56, когда она, обхватив его ногами, откликается на реализм53 его отлаженных действий.

Leather34/Lock35/Landing36

Я бы ни за что не вышел замуж за полицейского, Джейн28, говорит Максвелл39, пока они лежат на ее кровати. И уж тем более за калифорнийского7 полицейского.

А за адвоката?

Адвокаты тоже обрыдли. Ее новая блузка слегка помялась. Давно ли вы73 с Хелен женаты, спрашивает она.

Около двенадцати лет. Когда мы встретились, я еще служил в ВВС.

Я и не знала, что ты73 служил в ВВС. Ты73 был летчиком?

Ты73 когда-нибудь занималась этим с двоими? внезапно спросил он.

Скорость, с которой калифорнийцы путешествуют по шестиполосным хайвеям, связывает их с постоянным сейчас40, с постоянным настоящим в их сознании. Джейн28 закрывает глаза. Она одна в этой комфортабельной комнате, в этом элегантном доме, одна перед захватывающим видом4 на Тихий океан и калифорнийским7 небом, одна, если не вспоминать, что у нее между ног — слегка облысевшая голова мужчины средних лет, из-за чего образы27 в ее сознании постепенно тают.

Maps37/Message38/Maxwell39

Джейн28 рассказала встреченному ею на пляже парню о своем путешествии из Нью-Йорка в Л. А. Она пришла в заметное возбуждение, описывая свое пребывание в мотеле, где имела место поножовщина. Подробно описала она и свой старенький, ныне40 брошенный автомобиль, словно доставивший ее вместе с немудреными пожитками на западное побережье экипаж65 был не просто машиной, а какой-то драгоценной59 принадлежностью… Нет, дражайшим59 другом, который состарился и умер.

Я могла бы пронянчиться с ним еще пять тысяч миль, услышала она свои слова. На левом запястье парень носил золотой браслет. Столь привлекательным делала его лицо не вежливость или застенчивость, не робость. Казалось, он ждет, чтобы она продолжила свое описание, но с таким же успехом он мог ждать от нее и какого-то предложения. Сказать было трудно23.

Как вам73 нравится здесь? спросила она.

Здесь? Казалось, его поразил этот вопрос.

Она вытянулась на песке. Все было столь изысканно. Люди столь прекрасны. Песок мягок и бел68. Едва66 касаясь, он провел указательным пальцем вверх-вниз по внутренней стороне ее руки. Позже, в ее комнате, он между прочим заметил: у меня еще никогда не было эрекции13, но есть столько способов поразвлечься. Ее новенький телевизор был выключен. Она не могла обратиться за руководством к «Манниксу». Шестнадцатидюймовый экран не содержал никакой78 информации.

Now40/Normal41/Network42

С каждым новым торговым центром, с каждым новым аэропортом, с каждым новым комплексом административных зданий Южная Калифорния7 внушает все больше и больше доверия. Непосредственное будущее16, непосредственное безупречное25 будущее16 закладывается в серое вещество, когда загорелые люди на побережье пристально наблюдают прибытие Манникса в аэропорт. Это напоминает их собственное прибытие в аэропорт; по правде говоря, это напоминает и прибытие Боба5 Дауна. Непритязательное приземление36 реактивного29 лайнера, высадка, терминал из стекла20 и металла, белые68 пластиковые стойки и синие формы стюардесс в кафетерии аэропорта — во всем этом в общем-то нет ничего неожиданного55. Слежение за Манниксом — это один из способов наблюдения за отлаженными действиями общества, готового к любой случайности, к любой катастрофе — к сердечным приступам, к взрывоопасным боеприпасам, к ядовитым газам, к землетрясениям15, к удравшему из зоопарка76 льву, к отказавшему мотору, к потерявшему управление самолету, к членам радикального подполья, требующим воссоединения с родителями. Для Боба5 Дауна этот мир привычен. Он разве что чуть теплее и ярче. Дожидаясь своего багажа, он замечает, как Джейн28 в компании высокого блондина покидает главный терминал. Едва сдерживая свое возбуждение, он бросается за ней с криком74 Джейн28, Джейн28, постой, постой… а затем, догнав, восторженно обнимает ее и говорит: Какой замечательный сюрприз55. Мне никто не сказал, что ты73 в Калифорнии7.

Open43/Overlooks44/Obligation4S

Все еще удивленный55 и обескураженный необычно холодной реакцией Джейн28 на его порывистые теплые приветствия, Боб5 Даун возвращается к багажной карусели, кружить на которой продолжают к этому времени только два его новеньких фирменных чемодана. Обуздав искушение зайти выпить в бар аэропорта, Боб5 Даун с багажом в руках направляется к ближайшему выходу. Когда он спросил у Джейн28 номер ее телефона, она ответила так, будто он сует нос в ее личную жизнь. Бобу5 с первого взгляда не понравился мужчина, с которым она была. Джейн28 ни о чем его не спросила и не потрудилась представить своему спутнику. Ее не тронуло и не изумило, когда он, Боб5, бросился ей навстречу. Не исключено, что она была слишком раздосадована. Я в общем-то спешу, сказала она в конце концов, словно объясняя свою грубость. Ее спутник не промолвил ни слова. Боб5 все еще видел рядом с Джейн28 высокого гибкого мужчину, видел его черную шелковую или нейлоновую рубашку с длинными рукавами, расстегнутую61, чтобы обнажить обширный участок загорелой безволосой груди и изящную золотую цепочку, к которой подвешена фигурка из слоновой кости с непропорционально большим членом. Он сказал себе, что придавать значение57 этой встрече нелепо.

На следующий день, когда Боб5 позвонил по телефону, который столь неохотно дала ему Джейн28, обезличенный женский голос повторил последние четыре цифры набранного им номера. Оказалось, что это оператор. Он оставил свой гостиничный номер телефона и сообщение38 для Джейн28 с просьбой позвонить ему, когда ей будет удобно. Каждый раз, когда он думал о Джейн28, ему на ум приходила крошечная тотемическая60 фигурка, свисающая с надетой на шею мужчины цепочки. Что же здесь такого неприятного?

Pleasure46/Punish47/Position48

На какой же стадии обитатель Южной Калифорнии7 уплощает мир вокруг себя в нечто напоминающее киноэкран. Все то, что фиксируется рассудком, могло быть им случайно замечено ранее на экране. Со временем калифорнийцы7 уже не будут больше спрашивать, могу ли так сделать и я? Вместо этого они захотят знать, где, в каком кинотеатре, можно это увидеть?

Боб5 Даун бросил49 работу, продал свою машину, продал старинный кожаный34 диван и свою коллекцию флюгеров и, прежде чем отправиться на западное побережье, поселился у одного из своих друзей в Нью-Йорке. Он давно уже запланировал все это. Калифорния7? Почему Калифорния7, хотели знать его друзья. Почему Калифорния7, спрашивали родители. Они никак не хотели признать, что почти ничего не знают о своем сыне. Едва ли они знают что-либо друг о друге. Это скрытная, вполне в американском духе семья. Все выставлено напоказ, все в их жизни и в их доме в Принстоне, штат Нью-Джерси, разрешается обозреть, все требуется рассмотреть, заметить, оценить. Все: дипломы, фотографии, потертые восточные ковры, письма от президента колледжа, шлепанцы, чучела зверей, предметы туалета, памятные подарки, бутылки в баре, несколько призов за стрельбу, сувениры из Египта, Италии и Чили. Что же они скрывают? Они скрывают Боба5 Дауна, своего таинственного сына, который звонит им два раза в неделю. В первый раз он упомянул, что столкнулся с Джейн28. Они вспомнили Джейн28 с некоторым неодобрением, с каким-то неясным беспокойством.

Не мог ли он попасться ей на удочку? Уж не спит ли он с ней, сказала мать Боба5. Отец Боба5 ответил по-мужски, ха-ха-ха. Почему бы и не… но само слово он не произносит. Кое-как сдерживается и проглатывает его. В напечатанном виде это слово близко к совершенству… Но он не хочет отвечать за то, что может произойти с его женой, если он воспользуется им в ее присутствии.

Quit49/Question50/QuarrelS1

Мистер и миссис Даун смотрят «Манникс» по субботам в девять. Когда они смотрят «Манникс», они буквально прилипают к месту в надежде ознакомиться с той частью страны, где сейчас находится их сын. Они понимают, что им нужен кто-то вроде Манникса, чтобы добраться до сути вопроса, определить, что, собственно, случилось с их сыном. У него должны быть друзья, сказал отец Боба5. Пара друзей найдется у кого угодно. А у тебя сколько22, спросила его жена. Они продолжают следить за Манниксом и ждать телефонного звонка. Когда Боб5 звонит, он, как всегда, бодр. Он переполнен информацией. Ничто не утаивается. Это-то и приводит в замешательство. Вроде ничто и не утаивается, а все как во мгле. Он что, опять встречается с Джейн28. Она, что ли, ушла от мужа и двоих детей. Может быть, позвонить ее родителям и все разузнать.

Recognition52/Real53/Remember54

Каково положение дел в настоящем. Его характеризует недоверчивость, с которой мистер и миссис Артур Даун сосредоточенно разглядывают карту37 Л. А. Это пейзаж, насыщенный воспоминаниями о Манниксе. На солнце со всеми удобствами стареют здания, автомобили и люди. Вот, например, машина Джейн28. Она ее бросила. Теперь для перемещений ей приходится полагаться на других. Теперь она много кого знает в Южной Калифорнии7. Ее тепло приветствует кассир в банке. Охранник улыбается ей, когда она уходит. Можно ли жить иначе? гласит большой щит, рекламирующий яхты.

Surprise55/Shot56/Sign57

Два часа ночи, и четверо молодых чиканос весело толкают брошенный «додж»-универсал по пустынной тупиковой улочке к низкому деревянному забору, сразу за которым сорокафутовый обрыв ведет прямо к воде. Один из четверых придерживает правой рукой руль автомобиля. Когда дорога начинает понемногу идти под уклон, машина набирает скорость. Минутой позже все четверо вопят: Оле, а машина проламывает забор и ныряет вниз. В соседних домиках зажигается свет. Откуда людям знать, не было ли в машине тела. Очень даже возможно. Все свидетели в то или иное время смотрели «Манникс». Когда прибывает полиция, четверо парней толпятся вокруг проломанного забора, глазея на искореженную машину. Во многих отношениях это привычная сцена. Угрожая пистолетами21, полицейские ставят парней к ближайшей стене и обыскивают, затем, уже в наручниках, доставляют в полицейский участок, где на них заводятся бумаги, а все, что у них есть, скрупулезно заносится в гроссбух. Четыре мятых бумажника, предположительно краденые, двадцать одна кредитная карточка, все краденые, четыре ножа, носовые платки, презервативы, карманный радиоприемник, четыре расчески, кусачки для ногтей, ключи32 и пара десятков порнографических фотографий. По крайней мере с шести из них смотрит лицо Джейн28, привлекательное и серьезное лицо Джейн28 смотрит не мигая прямо на фотографа, пока ее пялят. Четверо парней за решеткой не читали «Лабиринт одиночества» Октавио Паса, но смотрели «Манникс». Они отлично знают, что Манниксу не раз и не два удавалось выбраться из кутузки. Но у них нет того, что срабатывало у Манникса. У них нет друзей в полицейском ведомстве, нет у них и такого, как у Манникса, белого68 автомобиля с открывающимся верхом и телефоном для связи с секретарем, удобно припаркованного рядом с участком. Они знают, что у них нет никаких шансов. Они знают, что фараоны — не ксенофилы72, а ксенофобы. Поэтому они сидят в своей кутузке и наяву грезят о Джейн28.

Thrust58/Treasured59/Totemic60

Сколь реальна53 Южная Калифорния7, ежедневно спрашивают себя люди. Внимание двоих мужчин, которые, сматываясь после ограбления банка, застрелили охранника, было тоже целиком занято реальностью53. На время украденные деньги притушили гложущее ощущение неопределенности. Когда после обеда Джейн28 зашла положить на свой счет немного денег, кровь уже вытерли. Все вернулось в нормальное41 состояние. Загорелый кассир казался более подавленным, чем обычно, но охранник, заменивший убитого несколько часов назад коллегу, широко улыбнулся Джейн28, когда она уходила, и пожелал приятно провести время. В полицейском участке все еще в ходу картинки, на которых трахают Джейн28. Десятки суровых23 полицейских мрачно запоминают ее лицо, ее груди, ее ноги, ее невероятно эротические позы48. Так ли все было в действительности53? спрашивают себя они.

Unbuttoned61 /Underwear62/Undertakes63

Переехав на житье к Кларку Сидвеллу, Боб5 Даун позвонил оператору, чтобы оставить Джейн28 свой новый номер. Пожалуйста, пусть она позвонит мне, когда ей будет удобно, сказал он. К этому времени звонок оператору при каждом переезде вошел у него в привычку. Разговаривая с родителями, он сообщил им, что остановился у старого, еще по колледжу, друга в довольно-таки роскошном доме, полном произведений искусства и современной мебели. У него появилось много новых друзей. Поскольку Кларк был знаком с прорвой людей, они вели весьма светский образ жизни. К удовольствию12 Боба5, все охотно принимали его как нового друга Кларка. В субботу они посетили выставку фотографа, который был когда-то близким другом Кларка. Кларк не очень-то хотел идти, но из-за сильно развитого чувства долга, обязательности45, стремления вести себя подобающим образом не хотел, чтобы у фотографа сложилось впечатление, будто он больше Кларка не интересует. Фотографии оказались портретами неизвестных Бобу5 Дауну людей. Почему-то многие из сфотографированных носили черные кожаные34 куртки, а некоторые — и черные кожаные34 брюки. Рядом с каждой фотографией значилось имя, а иногда и несколько имен изображенных, и Бобу5 было ясно, что, хотя он и не узнал ни одного из них, имена эти были хорошо известны большинству собравшейся на вернисаж публики, среди которой попадалось немало людей в черных кожаных34 куртках, сошедших, казалось, с развешенных на стенах фотографий. Кларк находился рядом с ним, когда Боб5 остановился перед фотографией, на которой был запечатлен облаченный в белый68 льняной костюм Кларк; элегантный и безразличный, он стоял в углу комнаты, а рядом с ним на диване сидела молодая женщина, на которой были лишь черная кожаная34 куртка нараспашку и черные кожаные34 сапоги. Это была Джейн28.

Я и не знал, что ты73 знаком с Джейн28, сказал Боб5.

Сюрприз55, сюрприз55, сказал Кларк.

Мы учились в одной школе с ее бывшим мужем, объяснил Боб5. Я был у них на свадьбе шафером.

Говорил ты73 с ним когда-нибудь начистоту, спросил Кларк и рассмеялся, глядя на ошарашенное лицо Боба5.

View64/Vehicle65/Very66

На следующей неделе Боб5 и Кларк навестили в Сан — Диего мать Кларка. Днем, пока Кларк, сидя в шезлонге, задумчиво наблюдал за ними, одетый во все белое68 Боб5 играл с его матерью в теннис. Стройная и привлекательная женщина пятидесяти с небольшим лет, она играла в атакующей манере. Боб5 обнаружил, что по какой-то непонятной ему причине хочет ее наказать47, с большим удовольствием гоняя по корту из угла в угол… но за что же ее наказывать47. За ее достаток, или за то, что она — мать Кларка, или за то, что ей по карману этот великолепный особняк со всей прислугой. Или его обидело, что накануне вечером она не задумываясь отвела им на двоих с Кларком одну спальню. Вечером она сказала сыну: я не говорила тебе, здесь была Джейн28. Задержалась надолго… Она сказала, что подумывает, не вернуться ли в Нью-Йорк.

А одним прекрасным утром съехала, даже не попрощавшись. Да еще к тому же оставила свой чемодан… Надеюсь, она не вернется.

Боб5 — ее старый друг, сказал Кларк.

У вас73 такие странные друзья, сказала мать Кларка, уставившись на Боба5, а затем, словно ее вдруг осенило, добавила: если вы73 ее друг, вы должны забрать с собой73 ее чемодан. Скорее вы73 встретите ее, чем я.

Woman67/White68/Windshield65

Проблемы с такими, как ты73, безо всякой горечи сказал Кларк, проистекают из того, что у вас73 нет ни малейшего представления, кого бы вам73 хотелось трахнуть18, или кто бы хотел с вами73 трахнуться18, или вообще, хотите ли вы73 трахаться18, или способны ли вы73 найти траханью18 какую — либо альтернативу. Боб5 складывал багаж в свою машину. Он принес и чемодан Джейн28, ожидая, что Кларк будет протестовать, но тот не промолвил ни слова.

Я знаю, что должен тебе73 кучу денег, и намерен их вернуть как только смогу.

Старая ты73 задница, дружелюбно сказал Кларк. Похоже, тебе73 нравится производить хорошее впечатление везде, где ты73 появляешься. Считай, что тебе73 это удалось. Мне кажется, ты73 — искренний, честный и чертовски симпатичный парень. Моим друзьям тоже. Кто знает, может, того же мнения и наша общая подруга Джейн28. Она тебе73 как-нибудь звякнет. Тогда вы73 сможете посидеть и поболтать о былом. Обо всех тех восхитительных12 днях и ночах на Стейтен-Айленде, или где вы73 там встречались.

Неподалеку от дома Кларка Боб5 подобрал попутчика. Прекрасный денек, любезно сказал Боб5. В один из этих прекрасных деньков, сказал подобранный им подросток, нас тряханет самое ужасное землетрясение15, о каком вы73 только слышали. И как раз в это мгновение по земле под ними пробежала легкая дрожь. Чтоб18 тебе, пробормотал Боб5, и больше до конца пути они не произнесли ни слова.

X-ed70/Xerox71/Xenophile72

В голубом чемоданчике Джейн28 оказалось два вечерних платья, черное кружевное белье62, шкатулка для драгоценностей30 с бриллиантовым кольцом, четырнадцать тысяч долларов стодолларовыми купюрами, мужские наручные часы, две банковские и одна чековая книжка на ее имя, ключ32 от банковского сейфа, с дюжину ключей32 на одной большой цепочке, два десятка пилюль в пластиковой оболочке, унциевый пакетик кокаина, ксерокопии71 свидетельств о рождении и браке, компьютерный гороскоп для ее знака57 зодиака77, Девы, с подчеркнутой фразой тайная встреча определит ваше будущее16. Джейн28 также сохранила дорожные карты37, которыми пользовалась по пути из Нью-Йорка в Л. А. Десяток-другой красных крестиков70 на карте37, возможно, отмечали места ее ночевок. В одном из отделений чемодана Боб5 обнаружил пачку старых писем, написанных ее прежним поклонником, и несколько написанных обезумевшим от горя мужем, Томом, после того как она ушла от него. Боб5 прочитал письма, надеясь встретить упоминание своего имени, но оно в письмах отсутствовало. В том же отделении рядом с письмами лежал конверт с несколькими фотографиями, на одной — Том стоит рядом с Бобом5 на пароме на Стейтен-Айленд, на другой — Джейн28 в черном купальнике загорает в парке. Выгружая все из чемодана, Боб5 едва не просмотрел крошечную желтую записную книжку, по большей части заполненную именами обитателей Л. А. и Сан-Диего. Он поискал свое имя и обнаружил, что все до единого номера телефонов, которые он сообщал через оператора, вписаны в книжку. На первой странице красовались номер телефона и адрес ее родителей. Поддавшись порыву, Боб5 набрал их номер. К телефону подошла мать Джейн28. Она его хорошо помнила. Он сказал, что звонит из Принстона. Он объяснил, что давным-давно не видел Джейн28, и поинтересовался номером ее телефона. Я последнее время ничего о ней не слышу, сказала мать Джейн28. Она снимается в Голливуде и забыла про нас. Я могу дать номер, по которому вы73 сможете ее найти. Если вы73 до нее доберетесь, передайте ей, пожалуйста, что две недели назад умер ее отец. Я переезжаю к своей сестре в Квинс. У Джейн28 есть ее номер. А сейчас всего доброго. Я вешаю трубку. Ко мне пришли. Так вы73 сказали, вас73 зовут Боб5?

You73/Yelled74/Youthfulness75

Когда Боб5 позвонил из своей новой квартиры обслуживающему Джейн28 оператору, ему сказали, что она уже больше месяца не забирает приходящие сообщения38 и, с их точки зрения, перестала пользоваться их услугами. Боб5, как обычно, хотел было оставить свой новый номер телефона, но оператор отказался принимать сообщения38 для Джейн28. Тогда Боб5 перелистал ее записную книжку. Узнав52 имя человека, с которым он встречался на обеде, куда его брал Кларк, он позвонил ему, но тот якобы даже не помнил54, что они когда-то встречались. Когда Боб5 упомянул имя Джейн28, мужчина повесил трубку. Позаимствовав часть найденных в чемодане Джейн28 денег, Боб5 купил себе костюм. Затем он выбрал имя уже из собственной записной книжки и позвонил паре, с которой встречался у Кларка дома. Они, не откладывая, пригласили его к себе на обед тем же вечером. По дороге он остановился и купил бутылку шампанского. Через шесть дней он позвонил своим родителям в Принстон и сообщил им, что собирается жениться на женщине, которую повстречал в доме своих близких и верных друзей. Свадьба, как они решили, состоится в доме родителей невесты в Сан — Диего. Боб5 несколько раз повторил: надеюсь, вы приедете на свадьбу.

Так я и знал, напыщенно изрек отец Боба5 своей жене. Парень пошел весь в отца.

Zoo76/Zodiac77/Zero78

Боб5 прислал мне телеграмму с приглашением на свадьбу, а потом позвонил мне в Нью-Йорк, уговаривая приехать. Я не видел его с тех пор, как он останавливался у меня, съехав со своей квартиры. По телефону он в шутку спросил, остаюсь ли я помешанным на Манниксе.

Именно он и приводил ко мне несколько раз Джейн28. Я сказал ему, до чего расстроен известием о ее смерти, и услышал в ответ, Что? Что? Как я понимаю, в Л. А. никто не читает газет. Они только и знают, что трахаются18 направо и налево и ходят на пляж. Как она умерла, спросил он. Ее убили33. Застрелили56, сказал я. Похоже, она якшалась со странной компанией. Насколько я знаю, виновников не поймали. Какая досада, сказал он. Мне нравилась Джейн28. Я видел ее всего один раз. Всего один раз, в аэропорту. Но мы поговорим об этом, когда ты73 приедешь сюда на свадьбу. Ты73 же приедешь, не так ли? Мне тебя73 чертовски не хватает. По правде, никак не думал, что ты73 надумаешь жениться, сказал я. Она очень умна и привлекательна. Защитила диссертацию по семиотике. Ее папаша связан с нефтью. Когда он повесил трубку, я сообразил, что он ни разу не упомянул мою последнюю книгу. События в ней разворачиваются в Южной Калифорнии7, там, где я никогда не был. Если бы не восторги Боба5, я бы, скорее всего, и не стал63 ее писать.

 

ПАМЯТЬ НЕ ПЕРЕПИШЕШЬ

Посланник поворачивает кругом

На заре цивилизации мужчины и женщины обыкновенно усаживались лицом друг к другу. Сидели на каменных скамьях или прямо на земле. Искусство моделирования одежды было уже вполне развито, хотя, добавил бы я, все это происходило до изобретения дверных ручек и оконных стекол. Внезапный поворот кругом попросту не давал тогда такого эффекта, как сегодня. Никого он смертельно не ранил и посему не использовался как оружие. Конечно же, как и сегодня, люди не могли не натыкаться друг на друга на тропах и у затерянных колодцев. Но кто рискнет сказать, что эти встречи лицом к лицу являлись результатом случая, а не подгадывания времени?

Сто семь лет назад в Нью-Мексико женщина по имени Джейн Даруэй получила от далекого поклонника будильник. В то время будильник был отнюдь не столь обычным предметом, как ныне. Что он пытается мне сказать, раздумывала Джейн Даруэй, распаковав часы и оставшись с глазу на глаз с их черно-белым циферблатом. Часовая стрелка, как палец, указывала на римское число XII, минутная — на римское XI. В те дни большинство посланий, даже банальнейших, писалось от руки и вручную же доставлялось. В момент большого напряжения или внутреннего разлада женщина всегда могла упасть в обморок, зная, что чья-то рука окажется поблизости, чтобы привести ее в чувство. Далекий поклонник просто обязан был принять это во внимание. Чья рука доставит его послание. Не будет ли это отталкивающе грязная рука. Джейн Даруэй продолжала держаться за руку посланника. Она изучила хиромантию, философию, астрономию и большую часть тех наук, что оказались столь популярны в эпоху просвещения. Долгие годы помнила Джейн Даруэй мучительно волнующую встречу с юным посланником. Вспоминая силу его руки, она часто задумывалась о могуществе стрелки. Каждый вечер, ложась в постель, она благоговейно заводила будильник, но он никогда не звонил. Однажды Джейн Даруэй преставилась — в более чем зрелом возрасте восьмидесяти семи лет.

Наши будильники встроены в наши тела. Один знакомый мне биржевой маклер средних лет носит мягкую фетровую шляпу. Он собирает рисунки одетых в меховые пелерины дородных женщин, которые хромают. На его взгляд, нет никакой надобности встречаться лицом к лицу. Он — состоятельный человек, и можно сказать, что из-за его в чем-то наигранного пристрастия к увечным женщинам возникла целая индустрия. Некоторые матери подвергают своих дочерей ужасающим пыткам, надеясь, что сия инвестиция себя окупит. Это же всего-навсего нога, говорит мать своей дочери. Ты же не собираешься на той неделе взбираться на Эверест.

Никто никогда не слышал, как звонят будильники. Чтобы пробудить тревогу, достаточно их присутствия. Но люди отворачиваются. Отведя вспотевшую руку, проворно поворачивает кругом посланник; так же поступает, изрешетив лицо и грудь расстреливаемого пулями, и спецкоманда. Даже мужчина, задумчиво разглядывающий желтую струю своей мочи, бьющую в белую эмаль писсуара, в конце концов отвернется. Отвернуться значит распрощаться. Отвернувшись, шлют нам свои художественные ценности китайцы — не в знак дружбы или восхищения, а просто чтобы не видеть, как на их сокровища падают наши атомные бомбы.

Ясное дело, ты самый настоящий пророк, говорит Гвен Гарри, за обсуждением мессианской символики в мозаиках третьего века, периода, известного своей беспросветной печалью и унынием. Ты имеешь в виду нашу эру или до нее, спрашивает Гарри. Только что ушедший рассыльный «Юнайтед Парсел» — муж Гвен. Теперь они вольны отправиться в постель до половины шестого, когда муж вернется. Гвен ставит будильник и раздевается. Может, повернешься, говорит Гарри.

Послание адекватно

Число вагонов в поездах линии F считается адекватным. Ранним утром в часы пик под поезд ежедневно попадает по меньшей мере восемь человек. Это число считается допустимым. На следующий день ближайшие родственники, развернув утреннюю газету, могут сравнить на первой странице достижения своего любимого с достижениями прочих жертв. В практику газет вошло эти достижения приукрашивать. За незначительное вознаграждение жертва может на день получить посмертное почетное членство в столовой Йеля или Принстона. Все прошлое усопшего предстает теперь, так сказать, адекватным. Занимающиеся несчастными случаями в подземке репортеры называют это «подстроиться под смерть». Каждое утро люди покорно готовятся еще к одному дню в конторе. До свидания, стол, говорят они, покидая свое жилище. До свидания, стул. До свидания, до свидания. В этот час мебель кажется адекватной. Они вполне готовы прожить с ней еще пятьдесят лет.

Несогласные с тем, что число вагонов в поездах линии F адекватно, были вынуждены уйти в подполье. Говорят, они сплотились в некое движение. Они собираются не реже раза в неделю, обсуждают протокол предыдущего собрания и составляют повестку следующего. Все очень демократично. То и дело кровавится новое лицо. Люди изгоняются на процессуальной основе. Движение наводнено агентурой, нанятой системой подземных линий из рабочей среды. Как всегда и бывает, тайные агенты наиболее воинственны. Не будь тайных агентов, собрания бы стали невыносимо скучны. Агенты поднимают вопрос об адекватной реакции на ежедневные потери от несчастных случаев. В результате в Квинсе взрывают несколько кирпичных зданий. Делается это, правда, абы как. Каждый раз кто-то плошает и приносит не тот запал для динамита. Большинство разрушенных домов — приюты для сирот и престарелых. Каждый случай непременно вызывает бурю протестов, но за закрытыми дверями городские власти не скрывают улыбки — они не зря изучали в NYU статистику.

Когда Гвен впервые употребила слово «адекватный», ее муж как раз только что приобрел подержанный автомобиль с откидным верхом. На обед пригласили Гарри. От замечания Гвен он пришел в замешательство. Имела ли она в виду жареную печенку, купленный автомобиль, «Юнайтед Парсел», своего мужа… или, быть может, букет бархоток за пятьдесят девять центов, который Гарри купил на Центральном автовокзале? Адекватными могут быть как понимание своего прошлого, так и средства воздействия на свое будущее. Почти адекватным можно счесть моторизованное воинское подразделение, которое с трудом продвигается под огнем, не зная, где и когда сможет снова заправиться.

Какими средствами можно придерживаться адекватной жизни? Ну, всегда имеются общественные заведения и, наконец, общественные бани. На расстоянии двух тысяч световых лет целая планета потратила треть своей жизни, пытаясь воспроизвести венский ресторан. Что с помощью экстрасенсорного восприятия и было достигнуто. Ресторан, размером с Кентукки, обошелся в одну руку и одну ногу. И в самом деле ресторан производил впечатление. Первый же зашедший туда перекусить посетитель с нашей планеты наверняка сказал бы, что пища адекватна.

Жена нашего Президента читает в переводе французские романы и мечтает, что неожиданные посетители скрасят однообразие ее жизни. Она редко покидает постель. В ногах у нее лежит верный пудель. Мадам Бовари, c’est moi, сказала она Гарри, когда тот в поисках мужского туалета нечаянно зашел в ее спальню. Разволновавшись, он пытался найти адекватный ответ. Проходят минуты, часы. Какими же возмутительными средствами он был готов воспользоваться, лишь бы не поступиться запасами своей фантазии.

Договоренность о получении послания

Тут возвращаются фантазии о времени. Возвращаются дремучие джунгли и чучела леопардов, изобильная кухня с черепаховым супом и жарким из мула. Мужские фантазии преисполнены неотступной потребности унизить Принцессу… заставить ее, подхватив корону, делать бутерброд: ветчина и домашний эмменталь, моя прелесть. Гарри терпеливо дожидается своего бутерброда. Не забудет ли она листик салата? Ждет он также и письма, которое отменит назначенное ему свидание. На досуге он, как и большинство мужчин, подчиняет нагих женщин. Каждый листок его календаря заполнен новыми кандидатками.

Я не тот человек, каким я привык быть, думает Гарри. Пять лет тому назад, до того как женщины начали публиковать чистосердечные, пусть и не вполне реалистичные, отчеты о сексуальных встречах со мной, я придерживался куда более широких взглядов. Я уже не тот, кто был так привязан к Пауку, моему крокодильчику. Но Гарри все же хранит поводок на случай, если Паук надумает однажды вернуться из канализации. Договориться о каком-либо свидании очень сложно из-за того, что автобусы не приходят вовремя, и когда люди наконец встречаются на ланче или ужине, в воздухе присутствует нотка разлада. Почему я снова тебя вижу, таков незаданный вопрос. Люди ищут, в чем же они различны… многие подчеркивают различие, приходя на свидание на два часа позже. Ты не подождал, обвиняют они другого, встретившись с ним спустя год или два. Чего уж тут удивляться, что половина людей, убивающая время в двухчасовой прогулке по парку, тайком измышляет средства, чтобы избавиться от второй половины, спящей в парке на скамейках.

На четверг у Гарри назначена встреча с двумя близкими друзьями Гвен. Встречается он с ними у них в отеле, на углу Семнадцатой и Лексингтон. Зовут их Хамфри и Джейк. Это крутые ребята с вкрадчивой речью, из просторных джинсов которых свисают изрядные животики. Они покупают и продают редкие марки. Договоренность о свидании в понимании Гарри отличалась большой гибкостью. Ее можно было изменить или отложить свидание. Когда на два часа позже прибывает Гарри, оба они голы. Тела их неприятны. Марочных альбомов нигде не видно. Надеюсь, вы не против, но мы не стали ждать, сказал Джейк. Гарри так спешит уйти, что даже не удосуживается, уходя, открыть дверь. Ты встретился с ними, спросила Гвен, когда он пришел ее навестить. Я решил подобрать себе другое хобби, сказал он. Хобби это здорово, сказала она. Подумаю об этом, ответил он.

Гарри условился о встрече с английским портным. А, говорит портной, лукаво обследуя широкий зад Гарри. Вы, должно быть, много ездите верхом. Раз уж вы об этом упомянули, говорит Гарри, я всегда планировал заняться верховой ездой.

Даже конюшни требуют договоренности. Я не наслышан в Малере или Веберне, говорит паренек-конюх, но это не мешает мне предаваться фантазиям о последней в мире кавалерийской атаке.

Последней атаке? с удивлением говорит Гарри. Кое-что ему хочется придержать за собой. Кое-чем он не поделится ни с кем другим. Сделанное заявление поразило его воображение. Сделанное заявление служит хорошим примером. Оно рождает некий трогательный пафос. Пафос некоего абсолютно предсказуемого поражения. Пафос кавалерийской атаки, которая одновременно и тщетна, и бессмысленна. Люди, вооруженные только мечами или пиками, скачут на хорошо окопавшегося врага, вооруженного новейшим автоматическим оружием.

Ты в самом деле имеешь в виду то, о чем говоришь, спросил Гарри, садясь в седло.

Что, спрашивает конюх.

Скакать в последнюю кавалерийскую атаку.

Помолчите об этом, говорит конюх, не в силах сдержать катящиеся по щекам слезы.

В средние века плакать на людях было достаточно обычным делом. По меньшей мере раз в день на главной площади городка собиралась огромная толпа, и ее доводила до слез красноречивая и многословная проповедь очередного странствующего проповедника, живописующего ужасы, которыми карают невинных христианских ослов рогатые и распутные варвары. Это было задолго до того, как в курортной зоне у Медвежьей Горы вошли в моду конюшни для верховых лошадей… и задолго до того, как из Принцессы удалось вытянуть ее драгоценные мемуары, нынче доступные по двенадцать девяносто пять в ближайшем книжном магазине.

Каждый жаждет прочесть мемуары… уловить мимолетный образ Принцессы тех времен, когда она еще раздевалась на вечеринках и пользовалась словами вроде клево и супер вместо захватившего ныне воображение масс слова увольнение.

Гарри нашел на Бауэри-стрит то, что счел туфелькой Принцессы. Чуть ли не в слезах, он принес ее к себе домой и положил на книжную полку рядом с «Повседневной жизнью в современном мире» Лефевра. Он поклялся себе, что разыщет Принцессу… бедную хроменькую Принцессу. Он попросил Гвен примерить туфельку, но та не подошла; тогда он попросил Джейн примерить туфельку, но та не подошла, тогда он попросил Мойру примерить туфельку, но та не подошла… исчерпав весь свой запас женщин, он начал приставать с нею к мужчинам. Давай попробую твою туфельку, сказал бармен в одном польском баре на Бауэри, и она подошла. Это всего лишь дерьмовая туфля, сказал себе Гарри, выйдя из бара.

Ну когда же, наконец, ты вырастешь и перестанешь играть в ребячьи игры. Ну когда же, наконец, ты превратишь свою жизнь в нечто стоящее, спрашивала Джейн. Она дожидалась его у него в квартире. Она подмела пол и подровняла книги. Ты так и будешь принимать от меня одно покрывало за другим, не чувствуя никакой ответственности за свои поступки? Ты так и будешь вешать голову всякий раз, когда я к тебе обращаюсь… Гарри прикрыл себе глаза занавеской и заснул. Джейн захромала прочь в одной туфле.

 

ДОСТУП

Эмоциональный барьер

Я плохо вижу в толпе, объясняла она. Поэтому я и не поздоровалась с Харолдом. Я его не заметила. Не знала, что он был приглашен. Не ожидала встретить его на сборище в честь Теренса и Кардинала. Теперь он отказывается забирать мой мусор. Наотрез отказывается его подбирать. Останавливает мусоровоз перед моим домом, подбирает мусор у соседской двери и уезжает. Харолд пунктуален. Через день в десять. От его грузовика много шума. Просто нестерпимый шум… Я остаюсь внутри дома, за спущенными шторами. Я объяснила это недоразумение соседям. Мне слышно, как они болтают с Харолдом… Я перестала ходить на вечеринки с коктейлями.

Пересекавший лужайку мужчина внезапно остановился. На то не было никаких видимых причин. Люди на той стороне его узнали. Он из тех, с кем они время от времени видятся. Как раз такое время, похоже, и выдалось. Но он остановился на полдороги, сказал Кардинал. Должно быть, что-то забыл, пояснил Теренс. Он забывчив и пытается решить, вернуться в машину или идти дальше. Может, помахать ему, сказала Маргарет. Нет, сказал Кардинал, я бы на твоем месте не стал. Вдруг это помешает ему принять решение.

Я кое-что забыл, сказал себе мужчина. Забыл кое-что жизненно важное и поэтому должен вернуться к себе в машину, внешне выказывая сосредоточенность, поглядывая не без сожаления на собравшуюся на террасе компанию. Я бы хотел подойти и присоединиться к вам, но, увы, оставил дома свои очки, а мне так хотелось взглянуть на названия всех этих книг в библиотеке… К тому же я на самом деле не люблю многолюдные вечеринки, не люблю приходить поздно, не люблю, когда Теренс и Кардинал представляют меня всем этим людям, у которых я забираю мусор.

Посмотрите, кто это там, да это же Харолд, завопила Джин. Почему он торчит посреди нашей свежестриженной лужайки.

Абсолютный барьер

По сути, ничто не мешает Марксу войти в многоэтажный жилой дом и подняться на лифте на пятый этаж, а затем достаточно небрежно открыть дверь в свою квартиру. С другой стороны, ничто не мешало ему сразу после приземления в аэропорту Кеннеди послать телеграмму Хильде, чтобы сообщить, что он вернулся и ровно в восемь откроет дверь их квартиры. Швейцар, естественно, узнаёт его и всякий раз, когда он приходит или уходит, открывает перед ним дверь. Он идет к лифту. Вестибюль здания хорошо освещен. Здание хорошо охраняется, и он уверен, что в их квартире все окажется на месте. В точности как он предполагал, все на месте. В стенном шкафу пять его новых костюмов висят рядом с двадцатью тремя новыми платьями Хильды. Между ними нет никакого барьера, да и с чего бы ему быть? Даже их зубные щетки часто соприкасаются друг с другом, и ни он, ни Хильда не отшатываются из-за боязни или отвращения, когда такое случается. Хильда частенько пользуется телефоном, чтобы позвонить кому-либо, кто числится в манхэттенской телефонной книге. Телефонная книга является, так сказать, их общей собственностью. В ней перечислены и все те, кого они годами не видели. Заманчиво позвонить кому-нибудь, кого не видел годами, просто чтобы услышать его голос, но они воздерживаются от подобных поступков. И без того их ежедневники пестрят именами и числами, и часто одни и те же имена и числа присутствуют в обоих ежедневниках. Из этого совпадения можно извлечь определенное удовольствие.

Чтобы войти в квартиру, Маркс должен вставить в замочную скважину свой ключ. Он делал это бессчетное число раз, никогда об этом не задумываясь. Он также бессчетное число раз слышал, как ключ вставляют в замочную скважину, когда сам был в квартире. К его огромной радости и облегчению, неизменно оказывалось, что это Хильда, а не кто-то посторонний, чье появление вызвало бы проблемы. В этом, в общем-то, не было ничего удивительного, поскольку кроме него единственным обладателем ключа от их квартиры, насколько он мог установить, была Хильда. У нее также был и ключ от его машины. Внутри их квартиры ничто не заперто. Все внутри квартиры открывается взгляду, обозримо как для одного, так и для другого. Его дневник, ее заметки, его письма, ее послания. Оба, чтобы набросать свои ощущения, пользуются электрической пишущей машинкой, портативной пишущей машинкой, калькулятором или любым из дюжины карандашей, стоящих в банке «Фортнем Мейсон», где когда-то был превосходный английский стилтон. Вскакивают они и посреди ночи, подчас посреди занятий любовью, извиняются и наскоро царапают на листке бумаги, что же в точности они чувствуют именно в этот момент. Чувства эти записываются вовсе не для того, чтобы укрыть их от другого, нет, их пытаются удержать потому, что оба, и Маркс и Хильда, считают их неуловимыми. Оба находят определенное удовольствие в пленении своих чувств, хотя и согласны, что ни один не знает, что чувствует в любой конкретный момент, поскольку чувства мимолетны и переменчивы, им свойственно быть ложными или обманчивыми…

У Хильды есть новехонькая швейная машина, и когда Маркс по делам отсутствует, она садится за свою швейную машинку и шьет новое платье. Всякий раз, когда он уезжает на несколько дней, в шкафу появляется новое платье. Обычно об этом особо не разговаривают. Он воспринимает ее таланты как нечто само собой разумеющееся. Естественно, он восхищается платьем и говорит: потрясающе, ну а теперь, как там с бараньей отбивной из холодильника, или что-нибудь еще в том же роде. Ключ от квартиры можно легко сдублировать в любом магазине металлоизделий, а записки, которые они столь часто набрасывают, можно скопировать на любом ксероксе. Способность продублировать все, чем они обладают, удовлетворяет огромную, насущную потребность. Она также освобождает их от определенных забот. Например: что я буду делать, если потеряю свой ключ или засуну куда-то свои последние записи. Ключи действуют также и как своего рода опознавательная метка. Он носит в кармане несколько ключей. Знает ключ для каждого замка. Он видел цепочку для ключей Хильды… и пересчитывал ее ключи, двадцать три ключа при последнем подсчете. Много ключей, сказал он себе, подняв одну бровь. Много ключей для одной связки…

Он без предупреждения вернулся домой и зашел в квартиру. Она была безукоризненно чиста. Хотя он вернулся на день раньше, чем говорил, все, абсолютно все, было на своем месте. Он принял душ, сделал себе сэндвич с цыпленком и затем лениво обследовал в шкафу двадцать четвертое платье.

Физический барьер

Из Вашингтона прилетели Теренс и Кардинал. Они не знали города, но привычность реалий, составляющих всякий город, перевесили вызванную незнакомой топографией неопределенность. Оба, и Теренс и Кардинал, говорили на мгновенно понятом таксистом языке. Понимание их заметно приободрило. Оно подтверждало мудрость их решения навестить меня. На самом деле им не было никакой нужды видеть меня лично. Они могли бы уладить все дела по телефону. Могли сказать мне, какого рода материалы подразумевались ими для учебника. Могли бы прислать список слов, которые я не должен использовать, по почте. За публикацией английского текста должны последовать немецкое, итальянское, корейское и вьетнамское издания.

Со временем, поделился Теренс, Вашингтон предполагает распространение этой книги по всему миру, на все школьные системы, здесь и за границей. Предметом учебника является то, как мы живем. Это будет жизнерадостная книга, поскольку люди в Вашингтоне настаивали, чтобы это была жизнерадостная книга. Она должна подружить нас с множеством двенадцати-пятнадцатилетних ребят. Я кивал в знак согласия. Я жаждал углубиться в работу. Я уже начал необходимые изыскания, не без лести объяснял я, и к этому времени мог бы безо всяких затруднений выдать на-гора 100 000 слов. Нет нужды говорить, что затруднений просто не счесть. К примеру, из-за лопнувшей в здании водопроводной трубы я восемь дней оставался без воды; усугубила неприятности необъяснимая враждебность водопроводчиков, которые, как мне казалось, умышленно затягивали мои невзгоды. К тому же я, вероятно, не могу пригласить Теренса или Кардинала к себе домой, потому что мое жилье способно произвести на них неправильное впечатление. Оно может показаться слишком унылым, слишком захламленным и неопрятным для того, кто собирается взвалить на себя задачу написания учебника о том, как мы живем. Меня огорчало, что в переданном ими списке слов, которые не следовало употреблять ни при каких обстоятельствах, присутствовало слово барьер… Моя любовь к слову барьер не имела к этому никакого отношения. Просто барьеры являются частью нашей повседневной жизни. Мы радуемся, когда избегаем барьеров, помещенных на нашем пути. Я не знаю, как будет барьер по-японски или по-вьетнамски. Должен признать, что в прошлом моя упрямая привязанность к определенным словам, словам, которые более не считались подобающими, стоила мне многих хорошо оплачиваемых заказов. Да, платишь цену за привязанность к словам, которые утратили свое значение. Цена эта все же невелика. Из-за слов мне пришлось урезать расходы на питание. Франкфуртер на булочке в ресторане сети «Цум-Цум», где стены из белого кафеля и немецкие официантки, поддержит меня до ужина.

Мне сразу же стало ясно, что Теренс и Кардинал прибыли в Нью-Йорк с определенными ожиданиями, ожиданиями, которые не потрудились от меня скрыть. Ожидания их включали в себя порнографические фильмы и, при удаче, тайком немного качки. Этого и следовало ожидать. Я делаю все, что могу, чтобы их ожиданиям потрафить. Требуется нечто большее, нежели «Цум-Цум». По счастью, на первом этаже отеля, в котором они остановились, имеется дорогой ресторан. Мы занимаем симпатичный столик с видом на парк. Как живем, шутливо изрекает Теренс, когда я выбираю бифштекс из вырезки. Как по учебнику, отвечаю я. Мы смеемся. Не такая уж на самом деле плохая компания, стоит заговорить на их языке. Добравшись до середины бифштекса, я замечаю за соседним столиком Хильду. Она цедит какой-то коктейль. Разглядывает нас. Хильда, жена моего лучшего друга, Маркса. Я машу ей рукой. Теренс и Кардинал выжидающе смотрят на меня. С удовольствием вас представлю, говорю я и шагаю к Хильде. Привет, Хильда, как раз вчера тебя вспоминал. Маркса нет в городе, говорит Хильда. Всякий раз, когда его нет в городе, прихожу сюда выпить… Мне нравится обстановка. Не присоединишься ли к нам, спрашиваю я. Со мной за столиком Теренс и Кардинал, они будут рады с тобой познакомиться. Я чувствую прочность своей позиции, когда Хильда улыбается Теренсу и Кардиналу. Они оба заказали что-то немудреное, дабы не вызвать никаких затруднений у шеф-повара. Теперь, когда Хильда улыбается, они выглядят предельно настороженными. Оба встают, решив, что улыбка Хильды не является барьером. Муж Хильды, объясняю я, занимается текстилем. Много путешествует. Симпатичный парень… заядлый турист… отличный стрелок… Как вам нравится мое новое платье, спрашивает Хильда.

Позже, после кофе и десерта, мы поднялись на лифте на восьмой этаж. Как странно, что я сегодня на тебя наткнулся, сказал я Хильде. Я думал о тебе несколько последних дней. Кнопки на алюминиевой панели лифта пронумерованы от одного до двадцати. Мы нажали восьмерку и смотрели, как она загорается. Кроме пронумерованных, там были и другие кнопки, с надписями HOLD, CLOSE и буквами PH для пентхауза и В для подвала. Ни один жилец не нажмет в здравом рассудке кнопку В. Для любого знакомого с городом В означает также и барьер, а где скорее наткнешься на барьер, нежели в подвале.

Когда двери лифта раздвинулись, все мы выглянули наружу. На стене напротив висела бронзовая табличка с цифрой восемь. Но можно ли было на нее положиться? На Хильде надето нечто без рукавов из светлой вискозы. Кроме того, у нее с собой довольно изящная, но весьма объемистая сумочка. Ни Теренс, ни Кардинал, глазея на сумку, еще не пришли ни к какому заключению по поводу ее содержимого. Она была достаточно велика, чтобы разрушить весь блеск их вечера. В отличие от меня на них обоих были накрахмаленные белые рубашки. Никто не принял бы их по ошибке за землекопов. Они выглядели как мрачные деловые люди, занятые своим обычным делом. Оба с надеждой вглядывались Хильде в лицо и пытались прочесть, что оно говорит, а чего не говорит. Будучи деловыми людьми, они никак не решались прийти к какому-либо заключению относительно ее перспективности и потому немного колебались, что делать дальше. Меня зовут Хильда, сказала Хильда, и у меня есть подруга, которая живет в 1804-м номере. Она выложила эту информацию, как только мы добрались до их комнаты. Теренс и Кардинал обменялись быстрыми взглядами. 1804-й влек за собой еще одно наполненное всевозможным риском путешествие, но они решили, что за черт… Ее зовут Марта, сказала Хильда, и по будним дням она управляет симпатичным маленьким бутиком на Лексингтон-авеню. Встречал ли я ее, гадал я, пока мы поднимались на лифте на восемнадцатый этаж. 1804-й оказался точно таким же, как и комната, которую мы только что покинули. Две спаренные кровати, цветной телевизор, стенной шкаф, ворсистый белый ковер, сбоку от каждой кровати на крохотном комодике по лампе для чтения, вид на Нью-Джерси и репродукция «Артиллеристов» Руссо. Я заглянул в ванную. Скользнул взглядом по белому кафелю стен. Белый кафель моего детского счастья. Не будет ли возражать Марта, если я приму душ. Уже восемь дней, как я не был в душе. На Марте были тесно облегающие брюки. Ее улыбка, пожалуй, казалась чуть более ушлой, чем у Хильды. И Теренс, и Кардинал, оба, должно быть, сочли ее нервирующей, поскольку крепче вцепились в свои портфели. Они были начеку. Улыбка Марты наполняла их неясными предчувствиями. Ранее они уже встречались с подобной улыбкой. Будьте как дома, сказала Хильда. Марта смешала им выпивку. Она сказала, что не против, если я приму душ. Да воздастся вам за великодушие, сказал я.

С выпивкой в одной руке, портфелем в другой, Теренс и Кардинал стояли у окна, уставившись на Нью-Джерси, и отпускали подобающие замечания. Нью-Джерси выявляет в людях наихудшее… а также их объединяет. Будьте как дома, сказала Хильда. Мы и чувствуем себя как дома, сказал Кардинал и осторожно присел на одну из кроватей — близнецов, по-прежнему вцепившись в свой портфель. Ему было слышно, как я мурлыкаю что-то в душе. Возможно, мой неожиданный поступок насторожил его, поскольку, как мы все знаем, приятное и самое что ни на есть привычное часто может скрывать смертельно опасный барьер. Единственный барьер между мною и моим счастьем, размышляла Хильда, это мое прошлое. Но прошлое отнюдь не барьер для того, что я намереваюсь сейчас сделать. Когда она разделась и затем припала нагишом к белому ворсистому ковру, сделано это было отнюдь не под влиянием Теренса или Кардинала. Она поступила так потому, что, прильнув к земле, лучше всего могла преодолеть любой барьер, который мог перед ней внезапно возникнуть. Барьеры препятствуют личной инициативе. Теренс беспомощно уставился на Кардинала, оба в недоумении, что же делать. Они уставились на Хильду, затем на ее подругу Марту, потом опять на Хильду, словно этим необъяснимым поступком она превратилась в барьер… не загораживала ли она им выход… Дайте ей только время, сказала Марта. Ее муж занимается текстилем, а квартплата поднялась до четырех с полтиной в месяц. И теперь они запаздывают с выплатой за машину. Эта информация помогла мужчинам отчасти расслабиться… они повнимательнее присмотрелись к Хильде… у нее были и в самом деле великолепные ноги и самая что ни на есть привлекательная фигура… но ее неожиданный поступок возложил на них обязанность ответить. По полтиннику с каждого, объяснила Марта. Пятьдесят долларов? Теперь они и в самом деле смутились. Куда я их завел. Они, пожалуй, чувствовали в конечностях некоторую одеревенелость. Должно быть, дело в питье, решил Теренс… должно быть, эту необычную скованность вызвало что-то в питье.

Откуда я знаю, что все это и в самом деле имело место, пока я не спеша плескался в душе. Я знаю это потому, что Хильда рассказала мне все до последней детали… Я слушал спокойно, дивясь, что меня от этого не коробит… Хильда, жена моего лучшего друга. Когда я часом позже примчался на восьмой этаж, Теренс и Кардинал уже съехали. Нет ли для меня сообщений, спросил я у клерка за конторкой. Нет, сказал клерк. В таком случае, решил я, почему бы мне не подняться на лифте обратно на восемнадцатый этаж. Позже, ближе к вечеру, я зашел за франкфуртером в «Цум-Цум». Голоден я не был, но мне подумалось, что будет приятно для разнообразия послушать, как кто-то говорит на иностранном языке, на языке, которого я не понимаю.

Барьер в приобретении

Хильда остановилась перед магазином и изучила все выставленные на витрине предметы. Это был шикарный маленький магазинчик, и каждый предмет в витрине был расположен таким образом, чтобы выявить одновременно и безупречный вкус владельца, и роскошь самого предмета. Заглянув в магазин, Хильда мельком заметила обслуживающую покупателя молодую женщину. Женщина за прилавком была похожа на Хильду. Несколькими годами моложе, но сходство, как казалось Хильде, имелось несомненное. Зайдя в магазин, Хильда спросила у молодой женщины, не та ли оформляла витрину. Да, сказала женщина. Не вы ли тогда заказывали и все эти прекрасные платья. Да, сказала женщина. Тогда вы, наверное, здесь хозяйка. Да, сказала женщина, но у меня есть ни во что не вмешивающийся партнер, который помогает с бухгалтерией. Я всегда хотела иметь маленький магазинчик наподобие этого, задумчиво заметила Хильда.

С этого момента Хильда раз в несколько дней непременно заходила и покупала что-нибудь, в чем в действительности не нуждалась. Она накупила уйму шелковых шарфов и блузок, и перчаток, и зонтик, только чтобы иметь возможность поболтать с управляющей магазином молодой женщиной… Со временем женщина узнала, как зовут Хильду, где Хильда живет и на что тратит свое время. Она также стала откладывать что-нибудь особенное, шарф или блузку, для Хильды, зная, что они ей понравятся.

Вы ведь не замужем? спросила Хильда женщину. Нет, ответила та. Хильде до смерти хотелось задать еще несколько вопросов, особенно о безгласном партнере, но было еще рано. Она еще недостаточно долго пробыла в клиентах. Может быть, еще через несколько недель можно будет без опаски задать следующие вопросы.

Языковой барьер

Язык барьером не является. Язык дает людям возможность при всех обстоятельствах справляться с меняющимся миром, он к тому же позволяет им заниматься любого рода деятельностью, не вызывая ненужного противодействия со стороны своего непосредственного окружения. Язык также облегчает задачу мужчине и женщине, которые хотят сойтись после нескольких лет разлуки. Ясно, что без языка это было бы почти невозможно. Далее, язык позволяет выразить возобновившийся интерес к какому — либо предмету, хобби или личности, интерес, который вполне может оказаться лишь предлогом для другой, куда более насущной надобности.

Меня на самом деле не занимает язык. Как писателя меня в основном занимает смысл. Что, например, означает быть писателем в контексте нашего общества. С одной стороны, в этом обществе чуть ли не само собой разумеется, что писатель независимо от пола, независимо от возраста, независимо от политических убеждений, независимо от благосостояния или географического местоположения будет использовать язык, на котором говорит большинство населения этой страны. Будет использовать слова, которые наполняют дни и ночи этих людей непереносимым напряжением и страхом. В этом отношении писатели исполняют жизненно важную задачу, они воскрешают слова, которые почти полностью затерты своего рода намеренным пренебрежением и общей скукой. Писатели сплошь и рядом способны привнести в слово свежее значение и этой инъекцией оживить мозговые клетки читателя, подкармливая мозг информацией, которой он в действительности не требует. К примеру, я не так давно оживил пару миллионов мозговых клеток, ссылаясь на барьеры. Барьеры появляются в моих писаниях куда чаще, чем того заслуживают. Сейчас это слово опять постепенно становится новым. Я чувствую, что между нами барьер, опять может сказать женщине мужчина и быть понятым. Явно предполагается, что это утверждение произведет слегка угрожающее впечатление. Предполагается также, что оно выражает и прямую угрозу: Подтянись-ка, сука, а не то я двину тебе по роже… Женщины, как всегда, пытаются в ответ отыскать барьер, упрекая за его существование самих себя, свою близорукость, свое неумение стряпать.

Во вторник мне звонит Маркс. Хильда ушла от него. Она съехалась с приятельницей, которая держит бутик на Лексингтон. Я знаю ее, сказал я. Ее зовут Марта. Нет, сказал Маркс. Уже нет. Она только что сменила имя на Пол.

 

В СТОЛЬКИХ СЛОВАХ

61

Америка безупречная беспрепятственно блестящий блуждающий босой бродить в вдоль внимание вторить высокие глаза голубые город дома донельзя если же жилые зеленый и к который лучше любить мгновение между на непосредственно ноги обожать обратить окна она опознаваемая отношения паркет план подошва позволять пол поперек продолговатый прямоугольник рассудок сближение случайные способен существовать также такое тем территория то упорядоченная чем шире широкие элегантные это

73

Америка донельзя любит случайные отношения, которые существуют между подошвой босой ноги и блестящим паркетом пола. Обожает она также и широкие (чем шире, тем лучше) окна, которые позволяют блуждающим голубым (обратите внимание: голубым) глазам беспрепятственно бродить вдоль и поперек упорядоченной, безупречной территории, территории в это мгновение к тому же непосредственно опознаваемой на плане города, продолговатый зеленый прямоугольник на котором вторит, если рассудок способен на такое сближение, продолговатым окнам этих высоких и элегантных жилых домов.

35

Америка американский в всякий главные город другой его жить здесь и или как которые люди мозг на не но отражены оттиснуты очертания парки план подобное посетить приехали просто работать только тот у улица учреждение этот

41

Как и у всякого другого американского города в Америке, его очертания, как и главные улицы, учреждения, парки и тому подобное, не только отражены на плане, но и оттиснуты в мозгу людей, которые здесь живут, работают или просто приехали посетить этот город.

28

Бендел в вглубь все всматриваться где город далее дом жить и который местоположение мозг нее она офис парк план равно разглядывать размещаться с сосуществовать так то у что

38

У нее в мозгу местоположение парка сосуществует с тем домом, в котором она живет, с тем, в котором у нее офис, с тем, где размещается «Бендел», и так далее. Разглядывать план города — все равно что всматриваться вглубь мозга.

40

абсолютно Америка американское в великолепие весьма вкусный вовлечена восьмой высота дом ее здесь зрение и из ирония корчиться круассан Ли нет никакая одно оказываться окно она определенная от пожевывая правда продолговатые просто с Сара совершенство стоя точка у этаж это

47

Стоя у одного из продолговатых окон и пожевывая круассан от Сары Ли (весьма вкусный), она оказывается вовлечена в американское совершенство, американское великолепие — здесь нет абсолютно никакой иронии. Это правда. С определенной высоты и с определенной точки зрения, с восьмого этажа ее дома, Америка просто корчится от совершенства.

52 американские безупречная бескрайние в великолепные вкус внизу выгуливать горожане грезы грезить грохот да дело дикие здесь и из-под именно их копыта которые куда лошади мгновения на нарушаемое не Невада несколько никто но о оглушительный одиночество подчас приходить пробовать просторы разносящийся раскинуться само свои собаки табун твари территория только урвать чистокровные чтобы эти

63

Внизу раскинулась безупречная территория, куда приходят горожане, чтобы урвать несколько мгновений никем не нарушаемого одиночества в грезах о разносящемся из-под копыт табуна оглушительном грохоте, о бескрайних просторах, о диких лошадях Невады. Да, именно здесь горожане грезят и выгуливают своих великолепных чистокровных собак, этих американских тварей, которые не только грезят о диких лошадях, но подчас и в самом деле пробуют их на вкус.

40

американское в величина во впитывая все высокие движение декорация есть и как лошади люди муравей на направления наружная нечто них обрамление окна она особи осознавая остальные остро от пересекающие пешком разные с свой себя совершенство стоять территория халат что эта

47

Она стоит в своем халате, впитывая в себя движение людей, пересекающих эту территорию в разных направлениях — пешком, на лошади, — и остро осознавая, что в них, как и во всех остальных величиной с муравья особях, в обрамлении высоких окон есть нечто от совершенства, совершенства наружной декорации… американского совершенства.

37

Аберкромби бинокль босиком видны внешнее внутренний воспользоваться восьмой всадники ей и легко ли мужчины на не недочет незначительный но она осознавать от паркетный пол с свежевыбритые совершенство стоя стоять также устраним усугублять Фитч что щеки этаж этот

39

Осознает ли она также, что, стоя босиком на паркетном полу, усугубляет внешнее совершенство совершенством внутренним. С восьмого этажа ей не видны свежевыбритые щеки всадников-мужчин, но этот незначительный недочет легко устраним, стоит ей воспользоваться биноклем от Аберкромби и Фитча.

49

Америка американское большой в верхом во вообще воспроизведенное впериться все гладкие глянцевые дорогой журналы забор и из изобилие или к карты колода которые кофейный лениво лошади любить мечтательно мужчины на находиться положено прислониться пространство раскиданы рослые с свежевыбритые свое сигарета скала словно стекло столик страницы толстые тяжелый хром щеки

56

Америка вообще любит гладкие, свежевыбритые щеки рослых мужчин, которым положено находиться верхом на лошади, или лениво прислонившись к большой скале, или с сигаретой верхом на заборе, мечтательно вперившись в американское пространство, во всем своем изобилии воспроизведенное на страницах толстых глянцевых журналов, которые, словно колода карт, раскиданы на тяжелом и дорогом кофейном столике из стекла и хрома.

24

Америка американские безопасные бритвы две если же Жилетт и имена к лишь любить наиболее ограничиться популярные производители солидные также товары то фирмы Шик это

30

Любит Америка также и безопасные бритвы фирм «Жилетт» и «Шик», если ограничиться лишь двумя наиболее популярными производителями. «Жилетт» и «Шик» — американские товары. Это к тому же и солидные американские имена.

14

безопасное в вступать Жилетт которое лезвие неделя ноги она подбривать раз себе тут утром

14

Тут вступает безопасное лезвие «Жилетт», которым раз в неделю, утром, она подбривает себе ноги.

38

аптеки безопасное большинство бывать в весьма вид влечения все две день дюжина за и их лежать лезвие ломаться модель мужчины на не недорогая оно по популярная предпочитать продавать разные свои станки страхи сумрачные темные у цвета целое это

45

Безопасное лезвие лежит у всех на виду. Это недорогая модель. Оно не ломается. Это весьма популярная модель, и аптеки продают их по две дюжины за день. Станки бывают разных цветов. В целом большинство мужчин предпочитает темные цвета, сумрачные цвета, цвета своих темных влечений и страхов.

35

бритье в ванна вниз внимание всматриваться вставить ее желтый занялась значение и край крепко лезвие на нагибаться него них ноги она особое оттого поочередно приобретать рука свежее свое сжать слегка сосредотачивать ставиться станок целиком что

42

Она крепко сжала в руке желтый станок, вставила в него свежее лезвие и занялась бритьем ног. Ноги поочередно ставятся на край ванны, она слегка нагибается и всматривается вниз; ее ноги, оттого что она целиком сосредотачивала на них свое внимание, приобретали особое значение.

92

Америка американские брить быть в великолепные верховая вечером вместо вскоре выбритые выкуривать вылитая гостящие да даже две день длинные для до должны другие ее езда Жилетт завидовать завтрак заниматься заядлые здесь здоровье знакомы и или иногда иностранцы когда копия которые Крак Кракл Кранч курильщики лезвия лица мочь мужчины наслаждаться начинать не невозможно незадолго ноги обычно овсяные одни она они охватывать парк пачки перед позировать помощь по-настоящему предпочитать предсказать при привычка происходить пышущие раз расстаться реклама рослые с сжимать сигареты склонна следующий солидные стройные те хлопья хорошо хотеть что Шик щеки эти это

113

Обычно это происходит незадолго до завтрака. Иногда это происходит вечером. Невозможно предсказать, когда она будет брить ноги в следующий раз. Эти великолепные длинные и стройные ноги, которые охватывали и сжимали вылитую копию тех рослых мужчин, что позируют для рекламы сигарет. Да, ее ноги хорошо знакомы с этими заядлыми курильщиками сигарет, которые не могут расстаться с привычкой выкуривать по две пачки в день и перед завтраком заниматься в парке верховой ездой. Америка по-настоящему склонна наслаждаться завтраками. Даже гостящие здесь иностранцы вскоре начинают предпочитать одни овсяные хлопья другим. Вместо «Кракл Кранч» они хотят «Крак Кракл». До чего они должны завидовать этим солидным американским лицам, пышущим здоровьем щекам, щекам, выбритым при помощи лезвий «Жилетт» или «Шик».

51

а автомобили безопасная белизна бритва бы было в ванна девять день для ее же женщина и к каждый как какие которая край куда любовь место мужчины на не ни но она оставаться офис положить похоже предназначаться приходить протирать с свои себя сияющий спешить та там у убирать уик-энд усердие хранение чистить

69

К девяти она была у себя в офисе, а безопасная бритва оставалась там, куда она ее и положила, на сияющем белизной краю ванны. Ванна не предназначалась для хранения безопасной бритвы, но она, похоже, спешила. Как бы там ни было, женщина, которая каждый день приходит убирать, положит бритву на место и протрет край ванны с той же любовью и усердием, с какими мужчины на уикэнде чистят и протирают свои автомобили.

38

а блестящий босая ванна взглянуть все другой ее и из исходя край ли менее на нагишом не нога одна опираясь остальное отпечаток пользуясь посетитель потом произвести различать сказать случайный стоящая ступня сухой так тем только туалет узкий это

52

Не взглянет ли, пользуясь туалетом, случайный посетитель на край ванны, и не различит ли отпечаток ее босой ступни, а потом, только из этого и исходя, не произведет ли, так сказать, все остальное, ее, стоящую нагишом на одной ноге, другой ногой опираясь на узкий край, блестящий и тем не менее сухой край ванны.

4

за невероятная поверхность что

4

Что за невероятная поверхность.

2

белизна невероятная

Невероятная белизна.

2

белизна совершенство

2

Белизна совершенства.

12

бесконечное беспокоить даже ее ли не повторение предостережение скука сносить совершенство Уайтхед

13

Не беспокоит ли ее предостережение Уайтхеда: «Даже совершенству не снести скуки бесконечного повторения»?

34

а белый быть в ее изначальный именно костюм на надеть не необходимо несмотря новые обучение одно он она опять поддержать поиск приключение пыл светло-коричневый совершенен совершенства то Уайтхед утро хватать цивилизация что чтобы это

40

В это утро она опять надела костюм. Несмотря на то, что костюм был не белым, а светло-коричневым, он был совершенен. Опять Уайтхед: «Чтобы поддержать в цивилизации ее изначальный пыл, одного обучения не хватает. Необходимо приключение, а именно — поиск новых совершенств».

2

ванны новые

2

Новых ванн.

32

американская без в возраст выставить достаточно драгоценная ее женщина знать каждый квартира которая лоск на наводить напоказ она поверхность права предмет предъявлять приходить составляющая стара суть трет та Уайтхед убирать чистить чтобы

37

Убирать приходит женщина без возраста. Она трет, чистит, наводит лоск, чтобы выставить напоказ американскую суть, ту драгоценную составляющую, которая предъявляет права на поверхность каждого предмета в ее квартире. Женщина, которая приходит убирать, достаточно стара, чтобы знать Уайтхеда.

34

артишоки бекон бостонский в горошек грибы деньги для Драйно замороженный и конверт кофе круассаны латук лежать Ли маргарин мыло овсяные один оставлены от покупок рядом с Сара сигареты список уборщица хлопья цыпленок шпинат яйца

36

Деньги для уборщицы оставлены в конверте. Рядом с конвертом лежит список покупок. Яйца, кофе, бекон, овсяные хлопья, грибы, бостонский латук, круассаны от Сары Ли, артишоки, замороженный горошек, замороженный шпинат, один цыпленок, мыло, маргарин, сигареты и «Драйно».

38

бар белые были в вечер встретить гадать другие друзья его ее заметил из к который кто-нибудь ли лифтер мужчина на не нее ноги он она офис перчатки планы по позвать рассыльный свежевыбритые себе соседство старые таксист у швейцар

44

Заметил ли кто-нибудь ее свежевыбритые ноги, гадает она. Заметил ли лифтер, швейцар в белых перчатках, таксист, рассыльный в офисе, мужчина, которого она встретила в баре по соседству? Он из старых друзей. Она не позвала его к себе. У нее были другие планы на вечер.

22

в восхищаться голос друг ее к костюм меня не ноги нос она позвать прическа размеренный свежевыбритые себе слегка старый тоже хотя я

27

Я тоже ее старый друг. Она не позвала меня к себе, хотя я восхищался ее костюмом, ее прической, ее размеренным, слегка в нос голосом, ее свежевыбритыми ногами.

39

американское быстро быть в весьма встреча выпустить завладевать знакомое и как какая-то которое который крепко легко любой мочь мою наделен не она отпустить пожать пожатие предмет при привыкшее разочарован рука собственническое совершенство степень сухое то хоть элемент это я

49

При встрече она быстро и крепко пожала мою руку. Сухое, собственническое пожатие. Весьма знакомое пожатие. Пожатие, привыкшее завладевать любым предметом, который хоть в какой-то степени может быть наделен элементом совершенства. Это было пожатие, которое легко не отпустит. Американское пожатие. Я был разочарован тем, как быстро она выпустила мою руку.

30

Америка американские более бояться быть во все встреча вялый запах и которые мне мужские мысли не небритые ней необоснованны неожиданная ноги о отнюдь пот при пробуждаться с страхи член щек

37

Страхи, которые пробуждались во мне при мысли о неожиданной встрече с ней, были необоснованны. Американские страхи отнюдь не необоснованны. Америка боится небритых ног, небритых мужских щек, запаха пота и вялого члена. Более всего Америка боится вялого члена.

32

Америка американское большее боязнь вялый доброе желающая забывать изначальный имя как когда мочь на не нежели обучение он паранойя поддержать поддерживать пыл свой ссылаться старое требовать Уайтхед утверждает цивилизация член что явно

39

Америка не забывает Уайтхеда. Уайтхед — доброе старое американское имя. Когда Уайтхед утверждает, что цивилизация, желающая поддержать свой первичный пыл, требует большего, нежели обучения, он явно ссылается на американскую паранойю, на боязнь вялого члена. Как может поддерживать пыл вялый член?

20

Америка американской безопасная бритва вялый зубная и как которая оживить она помощь произвела промышленность с сделать член щетка электрическая это

21

Как оживит Америка вялый член? Она сделает это с помощью американской промышленности, промышленности, которая произвела безопасную бритву и электрическую зубную щетку.

134

а американский безрассудно бесформенные ближайшее боже бы были в вежливые вид внешний волосы восемь восьмой вот все выглядеть вылитый выцарапать гадать гнойные городишко губы действия делать день джинсы довершение друг думать его желтая зайти замарать запихать и из из-за известны или иначе их каждый как каскетка кожаные который крохотный куртки лифт лифтер лица медные меня мой молнии мужчины на найти наш не невероятный несколько ничего но ноздри носовые носы образ один он они особенно особо от отец отлить отличаться папаша пара пидоры платки по поджатые подумать пожалуйста покрою пол похабные похоже при промежность прямо пусти разглядывать разукрашенная рассмотрение рискованное свои себе седовласый седые сказать смущать совершенно совершенный старик стены стоять струя так также такой тесьма топорщатся торчащие трое тяжелые у Уайтхед удивительное униформа уставившись устройство фразы черные число чистить что шитая штаны эти я

189

Уайтхед не нашел бы в действиях троих мужчин, которые зашли в лифт и сказали: восьмой, пожалуйста, ничего особо удивительного или безрассудно рискованного. Устройство лифта, как и число восемь, были известны Уайтхеду. Но вот трое мужчин известны седовласому лифтеру не были. Его смущал их внешний вид. Особенно из-за черных кожаных курток. Куртки выглядели похоже, но при ближайшем рассмотрении отличались друг от друга по покрою. На всех были тяжелые медные молнии. Смущали лифтера также и их вежливые, как в крохотном городишке, лица… эти поджатые губы и несколько бесформенные носы. Что они делают у меня в лифте, гадал он. Пусти их в такой лифт, так они выцарапают на его стенах свои похабные фразы, а в довершение отольют прямо на пол. Желтая струя замарает пол, который я каждый день чищу. Их джинсы в промежности топорщатся совершенно невероятным образом, думал лифтер. Не иначе, они запихали себе в штаны по паре носовых платков. Эти гнойные пидоры. Трое мужчин так и стояли, уставившись на старика. Они разглядывали его шитую тесьмой каскетку, его разукрашенную униформу, торчащие из ноздрей седые волосы… Боже мой, как один подумали они. Он выглядит как Папаша. Наш Папаша. Вылитый американский отец. Совершенный Папаша.

45

Америка в восемь 8 время гордость горизонт губы далекая 2 делать делить ее и к которая линия мерила 1 окно она плоская поворачиваться пока пол потом прерии продолжение 5 радость руки 7 скоро сжать служить спальня счастье считать то тонкая тонкие 3 4 шаги 6

56

Она тем временем мерила шагами пол. Плоская и тонкая линия, которая делит ее тонкие губы, служит продолжением далекой линии горизонта в прериях. Она считает, 1,2,3, 4, 5, 6, 7, 8, пока делает восемь шагов к окну, потом поворачивается и делает восемь шагов к спальне… Скоро ее руки сожмут радость Америки, счастье Америки, гордость Америки.

54

американский бар бармен белая в вдруг врасплох вступать демократизация для добродушный друг Жилетт за застать звучать и класс костяшки крак куртка лицо момент мы на нами нас нужны обслужить однако оставленные пальцы первое подобрать подтереть приветствовать рабочий руки сближать сидеть слева стол сырой табурет так то третий тут чаевые чтобы Шик щелкать это я

63

Тут вступает первое лицо. Я сижу в баре на третьем слева табурете. Мы приветствуем друг друга. Добродушный бармен в белой куртке вдруг щелкает костяшками пальцев. Это застает нас врасплох. Крак, крак, крак, так звучат костяшки пальцев американского рабочего класса. Руки нужны для того, чтобы обслужить нас, подтереть за нами, подобрать оставленные на сыром столе чаевые. Однако «Жилетт» и «Шик» сближают нас… момент демократизации.

33

бармен безопасная бритва гладкость его же забывать знать и к каждое как костяшки которая лицо модель моих насколько не обследовать она пальцы пользоваться пропасть та такая точно уже утро четверть шестой щеки я

Каждое утро я пользуюсь точно такой же моделью безопасной бритвы, как и та, которой пользуется она, и, насколько я знаю, как и та, которой пользуется бармен. К четверти шестого гладкость моих щек уже пропала. Я обследую лицо бармена… не забываю я обследовать и костяшки его пальцев.

21

большой брить же и как кусок мое мыло наблюдать намылить нежно ноги однажды она помощью с свое себе тело тот я

31

Однажды я наблюдал, как она бреет себе ноги. С помощью большого куска мыла она нежно намылила свои ноги. С помощью того же куска мыла она намылила и свое тело, и мое.

105

автомобильная американское Бендел близкая блузка божество босиком быть в верхний весь вид восторг выйдя высота галереи данный делать дело день для дождевые доллары достигнуть дюйм ее ей есть же знакомое и идеальное из изображение иметь Ист-сайд к как катастрофа квартира которое купить леса лишь место молиться момент на называться не него нее ненадолго нефрит одна она оно оттиск офис паркетный пара переполненный персонифицировать поддавшись подруга пока полнейший пол порыв провести происходить пятьдесят растение расти Розенквист с самое семь сережки сказать собираться совершенно совершенство стоя стоять Суматра также там то три триста туземцы у уик-энд фут цена частенько четыре что чтобы чувство экзотическое это этот я

149

Она провела весь день в офисе, выйдя лишь ненадолго, чтобы купить в одной из галерей на верхнем Ист-сайде оттиск Розенквиста с изображением автомобильной катастрофы, блузку у Бендела и пару сережек из нефрита для близкой подруги, к которой собиралась в этот уик-энд. Она также, поддавшись порыву, купила экзотическое растение. Высотой на данный момент в четыре фута. Оно происходит из дождевых лесов Суматры. Оно будет расти и расти, пока не достигнет высоты в семь футов три дюйма. Как ей сказали, туземцы на Суматре молятся этому растению. Это растение персонифицирует божество и на Суматре называется совершенством. У нее в квартире для него есть совершенно идеальное место. Я частенько стоял на том самом месте, которое она имеет в виду. Это совершенно идеальное место для растения ценой в триста пятьдесят долларов. Что же я на самом деле делал, стоя там? Я стоял босиком на ее паркетном полу, переполненный знакомым американским чувством, чувством полнейшего восторга.

53

Америка аплодисменты больше быть в всевозможные все выносливость да делать день достижение его женщина за знак и изобретательность или иное каждый когда любить люди мужчина награды невероятное обладание общее одобрение ожидать он подарок признание признано пыл раз растение род сам самообладание свой себе смелость сноровка страсть также тот трахать хотеть честность чтобы это

73

Растение — это подарок самой себе. Каждый день люди делают самим себе подарки в знак признания своей честности, смелости и самообладания. Америка любит подарки. Всевозможные подарки. Любит Америка также и награды, признание, аплодисменты, пыл, страсть и общее одобрение. Каждый раз, когда мужчина трахает женщину, он ожидает того или иного рода награды за свое невероятное достижение, за свою выносливость, свой пыл, изобретательность, сноровку и обладание… да, больше всего он хочет, чтобы было признано его самообладание.

29

автомобили билеты в время галстуки дома дорогие ее и изрядная каждый кольцо кто награждать одно она опера пижама поднатореть раздавая ранчо рубашки самообладание сколотить сумма трахать часы щедро я

31

Одно время она щедро награждала каждого, кто ее трахал, раздавая дорогие галстуки, рубашки, пижамы, кольца, часы, автомобили, дома, ранчо и билеты в оперу. Я поднаторел в самообладании и сколотил изрядную сумму.

33

акции американский бы держать 24 000 2 1/4 дешево Джордж жаловаться и Коммонвелф купить маклер меня не необыкновенно ойл он пароль по попытаться посоветовать предпочесть сам сказать так толковый трахать у хотя храбро это я

37

Я не жалуюсь. У меня толковый маклер. Так держать, посоветовал он. Это американский пароль. Так держать. Попытаюсь, храбро сказал я, хотя сам предпочел бы трахать Джорджа. Попытаюсь, и купил 24 000 акций «Коммонвелф ойл», необыкновенно дешево, по 2 1/4.

44

бандюги бритвы в ванная видеть вниз все встревожиться вытворяя дневной еще знать и как лифтер любая мебель мочь момент мужчины наверху налево направо находиться не неописуемое непроизносимое нечто ни ночной она они пачкая поскольку руки с слегка спуститься трое увидев уходить что швейцар это

63

Ночной швейцар не видел, как уходили трое мужчин, не видел этого и дневной швейцар, не видели ни дневной, ни ночной лифтер. Увидев, что она уходит, они слегка встревожились, поскольку знали, что трое бандюг все еще находятся наверху, пачкая все направо и налево, вытворяя нечто неописуемое с мебелью, вытворяя нечто непроизносимое в ванной. В любой момент они могли спуститься вниз с бритвами в руках.

91

бар брить бритва быть быстро в весеннее взять вид видеть вниз внимание возвращаться все встреча выглядеть выпить глядеть домой друг другой душ его ее ей жизнь за заметить зашла звонки и из к костюм кто-то на наблюдать натолкнуться не нее ней некоторые несколько никогда никто ним но однажды окно он она от ответить отправиться офис очки планы подмышки позавтракать позвать позвонить попытаться почти принять проводя раз размеренно раньше с сам сама сверху свой сделать себе сидя сказать соседний старый стол такси таксист требовать у увидать уклониться утро хорошо черные что ясное

127

Она брила себе подмышки, быстро и размеренно проводя бритвой сверху вниз. За ней никто не наблюдал. Она приняла душ, позавтракала и отправилась в офис. Ясное весеннее утро. Сидя за своим столом, она ответила на несколько звонков, несколько раз позвонила сама. Некоторые звонки требовали всего ее внимания. На ней был другой костюм. В костюмах она хорошо выглядит, сказал ей кто-то однажды. Возвращаясь из офиса домой, она взяла такси. Таксиста она никогда в жизни раньше не видела. На ней были черные очки, и она почти не глядела в окно. Она зашла выпить в соседний бар и натолкнулась на старого друга. Она попыталась уклониться от встречи с ним, сделать вид, что его не заметила, но он увидал ее сам. Она не позвала его к себе. У нее были другие планы.

34

в включать время вступать говорить для другие заходить и использование какое-то кожаные который куртки лифт лифтер мужчины не никто ничего опускаться планы подниматься пока предназначенная себя слева специально стоять трое тут черные шахта это

39

Тут вступают другие планы. Планы включали в себя использование лифта, который поднимался и опускался в специально предназначенной для этого шахте. Пока трое мужчин в черных кожаных куртках заходили в лифт, лифтер стоял слева. Какое-то время никто ничего не говорил.

9

быть внутрь впущены лифтер мужчины, сообщить трое что швейцар

9

Лифтер сообщил швейцару, что трое мужчин были впущены внутрь.

58

а быть в вернуться все входная голос гром дверь десять доброе дожидаться его елдаки за и Ирма казаться квартира комната компания ладно лифтер мебель меня места на наверху наружу не нежелательная обойти он она осторожно открыть поджидать подождать пока поломана попорчены потом появившаяся пуста разочарование разрази с свои сказать слышаться сообщить стены тебя уборщица утро часы что швейцар

69

Осторожно, Ирма, сказал швейцар появившейся в десять часов утра уборщице. Тебя, чего доброго, поджидает наверху нежелательная компания с елдаками наружу. Лифтер подождал, пока Ирма не открыла входную дверь, а потом дожидался, пока она не обошла комнату за комнатой и не вернулась сообщить, что квартира пуста. Стены не попорчены, мебель не поломана, все, казалось, было на своих местах. Ладно, разрази меня гром, сказал он, и в его голосе слышалось разочарование.

128

а апельсиновый безразличие белое бессердечие брови будто быть в висящие вместе во вовсе восемь время все всегда встревоженный выбор выбрать выражения выходить выщипывать говорить голова голос губы да даже две дерево до дождь доносить душа дюжина едва ее ей за задержаться запрос звонить звонок звук и из или источаемые кнопки костюмы кофе красное линия лишенный мармелад мгновенно многие много мочь на надобность нажать не нее неприемлемые неуверенность никогда один одинаковы она от отвечать отвечая отношения отнять отправиться офис подвезти поднимать положиться попросить после похожи почти предложить приготовить приходить причина проливной просто раздвигавшая ровный с сама свой связь себе секретарша сесть сколько слегка служить случай со сок стоить стол считать так такси телефон телефонная то тонкие тост тревога три трубка тщательно у угодно утро ухо хотя час часто шкаф

180

Утром она тщательно выщипывала себе брови. Выщипывала, будто у нее сколько угодно времени. После душа она приготовила себе тост с мармеладом, апельсиновый сок и кофе. Выбрала один из двух или трех дюжин костюмов, висящих у нее в шкафу. Выбор не отнял много времени. Во многих отношениях все костюмы были так похожи, так одинаковы. Она отправилась в офис. Села за свой стол из красного дерева. Время от времени она поднимала телефонную трубку и отвечала на звонки или звонила сама. Отвечая на звонок, она говорит просто: да. Да, ровный и почти лишенный выражения звук служил запросом, линией связи, едва раздвигавшей ее тонкие губы. У белого телефона восемь кнопок. Одна из кнопок, стоило ее нажать, мгновенно доносила до уха слегка встревоженный голос ее секретарши. Она вовсе не считала источаемые ее секретаршей тревогу и неуверенность неприемлемыми. На свою секретаршу она могла положиться. В случае надобности она всегда может попросить ее на час задержаться. Хотя она часто выходит вместе со своей секретаршей, ей никогда, даже в проливной дождь, не приходит в голову предложить подвезти секретаршу на такси. Причиной тому служит не бессердечие, а просто безразличие.

33

бесконечное весьма вид даже делать ей жизнь заметил из казаться менее наши не ничто она осознать от отгораживаться повторение полны привычное с скука снести совершенство так то Уайтхед удачно ухитряться хотя что я

43

Уайтхед весьма удачно заметил, что даже совершенству не снести скуки бесконечного повторения. Я осознаю, что наши жизни полны повторений. Тем не менее она ухитряется, хотя с виду так не кажется, отгораживаться от привычного. Ничто из того, что она делает, не кажется ей повторением.

103

бар бармен бокал больше быть в взгляд войти вторая выбрать выпивка вытирать голос дать длинное до дойти его ее заказать заметить затылок и изумиться или имя интересовать испытывать как когда куда ладонь лифт меня мимо мне мной мочь мозг мысли на не неведение него нее никого носовой обмотать окно она оно осколки отрывистый платок по поздоровавшись поймать полное попасть порезанная потом происходить проследовать пять редко рука с свидание свой сжимать сильно сказать скользнуть скромные славянское случаться смахнув смотреть со совершенство сообщить соседство спуститься стекло столик счетчик так такси таксист точность треснуть трудно у угол удивление уж холл хотя хотеть хрупкость чаевые что это

146

В пять она спустилась на лифте в холл. В лифте она никого больше не заметила. Она дошла до угла и поймала такси. Сообщила своим отрывистым голосом таксисту, куда в точности хочет попасть. Она была в полном неведении, что может происходить у него в мозгу… ее не интересовали его мысли, его длинное славянское имя или его затылок. Она скользнула взглядом по счетчику. Дала скромные чаевые. Она вошла в бар, не поздоровавшись со мной, хотя меня и трудно было не заметить. Выбрала столик по соседству с окном. Заказала выпивку, потом вторую. Она на удивление сильно сжимала в руке бокал. Она испытывала хрупкость, совершенство стекла и изумилась, когда оно треснуло у нее в руке. Это случается не так уж редко, сказал мне потом бармен. Она обмотала порезанную ладонь носовым платком и смотрела, как, смахнув со столика осколки стекла, бармен его вытирает. Она проследовала мимо меня, не сказав до свидания.

32

бар бармен бокалы в время все глаза двадцать его еще за и изящество как лет люди меньшая мера наблюдая наблюдение наливать напитки не определенное отражаться по протирать разбитые с смешивать смотреть я

36

Я смотрел, как бармен протирает еще не разбитые бокалы и с определенным изяществом наливает и смешивает напитки, все время наблюдая за людьми в баре. В его глазах отражалось по меньшей мере двадцать лет наблюдения за людьми.

19

бар в войти выпивка заказать знать и кожаные кто куртки не они парень помнить себе три черные что я

24

Три парня в черных кожаных куртках вошли в бар и заказали себе выпивку. Я не помню, что они заказали. Я не знал, кто они.

69

американское бар бармен бокалы будто быть в вполне время все голова делать еще ждать зажатые заказать здесь и им их как кожаная кто-то меня молнии наблюдать наколоть находиться не него никогда них но общественное огромные он они от отправиться очередь пиво по поверхность под потом приходить разговаривать раздавить разделять руки себе себя скрывавшая собой совершенство сортир способны спрашивать суетиться такое телефон то у хорошо черная что что-то чтобы эти

94

Эти огромные молнии разделяли черную кожаную поверхность, скрывавшую под собой американское совершенство. Их руки были вполне способны раздавить зажатые в них бокалы, но такое им никогда не приходило в голову. Бармену было не по себе от того, что они находятся у него в баре. Он все время суетился и как будто чего-то ждал. Они заказали еще по пиву. Что они делают у меня в баре, спрашивал себя бармен. Он наблюдал, как они по очереди отправились в сортир. Потом наблюдал, как они разговаривают по общественному телефону. Они здесь, чтобы кого-то наколоть. Хорошо, что не меня.

12

бармен видел их как не никогда они после раньше сказать того уйти

12

Никогда их раньше не видел, сказал бармен, после того как они ушли.

3

кожа откликнуться я

3

Кожа, откликнулся я.

4

кожа он согласиться угу

Угу, кожа, согласился он.

27

в вторжения другие ее защищающий и как квартира кожаные конкретный куртки множество может моя мужчины несовершенство она оплот от по повод сказать три Уайтхед что это этот

30

Это моя квартира, сказала она трем мужчинам в кожаных куртках. Ее квартира, как и множество других, это оплот, защищающий от вторжения несовершенства. Что может сказать по этому конкретному поводу Уайтхед?

19

бороться вкусы все высока губы длинный должна же и несовершенство нос он она походка с свой слишком тело тонкие

34

И все же она должна бороться с несовершенством своего носа. Он слишком длинный. С несовершенством своих губ. Слишком тонкие. С несовершенством своего тела. Слишком она высока. С несовершенством своей походки, с несовершенством своих вкусов.

28

в вполне все готовы друзья ее и изъяны как кожаная коричневая которые куртки кушетка лифтер люди мужчины мягкая на однако офис пальцы сидеть сквозь смотреть трое швейцар эти

33

Однако лифтер, швейцар, люди в ее офисе и все ее друзья вполне готовы смотреть на эти изъяны сквозь пальцы. Как и трое мужчин в кожаных куртках, которые сидят на мягкой коричневой кожаной кушетке.

122

их находить не некоторая неуместность она присутствие раздражать что

9

Она находит, что некоторая неуместность их присутствия не раздражает.

25

блестящий брюки ее и их кожаные куртки мебель мексиканское на надетые ней обогащать поверхность покрывало пол полированная растение светло-желтые собственность совершенство черные четырехфутовое шелковые экзотическое

26

Их черные кожаные куртки обогащают совершенство ее собственности. Полированной поверхности ее мебели, мексиканского покрывала, экзотического четырехфутового растения, блестящего пола и надетых на ней светло — желтых шелковых брюк.

36

вид груба грубые джинсы довольно и из-за им их каждая кожа колени которая куртка лица молоды мужчины на не невозмутимые необходима них но новы покоящиеся полученные потрепанный руки сулить ткань толика трое у уверенность удары уже

42

Трое мужчин уже не молоды, и их куртки не новы. Из — за полученных ударов у них довольно потрепанный вид. Но кожа груба. У мужчин невозмутимые грубые лица, но их покоящимся на коленях рукам необходима каждая толика уверенности, которую сулит им ткань потрепанных джинсов.

44

в время выбрасывать до ее за и из которые лифтер люди мебель мне на надежность не обратно описать описания от отказываться отнюдь офис передать поездки пор последовательно потребность преданность притянуты произрастать просто своя сих сорт старая также такси тот удаваться уши швейцар эти я

50

До сих пор мне удавалось передать надежность и преданность лифтера и швейцара. Я также последовательно описал поездки на такси в офис и обратно. Эти описания отнюдь не притянуты за уши. Такси произрастает из потребности людей, того сорта людей, которые время от времени отказываются от своей старой мебели, просто выбрасывают ее.

73

быть в вид вон все выкурить вышвырнуто глаза голоса готовить граница громоздкая день для достаточно другая ее ей жилище завтрак закрывать звук зеркало и из изменения интерьеры какие-то каналы которые кухня лицо люди мебель мозг на не нее неизменный некогда непроницаемое один она освещаемая оставаться остаться отпечататься передняя переключать перепроектированная прежний прекрасный привезти произвести распорядок рефлекторы себе сигарета система спальня способен существовать те трахаться у увезти утренний ценить человек череда что это я

88

Все, что я некогда ценил в ее жилище, было вышвырнуто вон. В один прекрасный день какие-то люди привезли одну громоздкую мебель и увезли другую. Вид из передней остался прежним. Существуют, не будем закрывать на это глаза, границы для тех изменений, которые способен произвести один человек. Она готовила себе завтрак на перепроектированной кухне, трахалась в перепроектированной спальне, освещаемой перепроектированной системой рефлекторов. Утренний распорядок оставался неизменным. Лицо в зеркале оставалось непроницаемым. Она выкурила сигарету. У нее в мозгу отпечаталась череда лиц и интерьеров, звук голосов. Ей достаточно было переключать каналы.

28

в внушив впечатление встретить выдавая дело доступность ей и им их к мужчины на навык не нее определенная по позволить пригласить разговор себе три у ум ход что

28

Навык в разговоре позволил ей встретить трех мужчин и, не выдавая, что у нее на уме, пригласить их к себе, внушив им по ходу дела впечатление определенной доступности.

45

американское Анадель Аризона библиотекарша библиотекарь бояться быть в выглядеть Глау городишко Джорджина для достаточно ее женщины захолустный защита им их как книга куртки лицо мочь мужчины на напоминавшие не негодование ни носить одна она они от посмотреть свои совершенства средство старший три хранительница черные читать

58

Для трех мужчин она выглядит как Анадель, библиотекарша в их захолустном городишке в Аризоне. Они ее боялись. Они носили свои черные куртки как средство защиты от женщин, напоминавших им Анадель Джорджину Глау, старшего библиотекаря. В их городишке Анадель была хранительницей американского совершенства. Они могли не читать ни одной книги, им достаточно было посмотреть на негодование на лице Анадель…

9

библиотекарша быть ей знать на она откуда похожа что

9

Откуда ей было знать, что она похожа на библиотекаршу?

103

а белые бояться бумага быть в взгляд внезапно вниз врезаться все вызвать вызывать гармония доброе дожидаясь дует ее ей если еще ею живопись замечательно и избегать истово как квартира кожаные которое купленное куртки либо лифт лифтер лишено между мочь мозг мостовая мужчины мысль на набережная накладываться наложение напоминать не нее неприятные ни нужно Нью-Йорк ограждение он она оно осознавать оставаться отпечататься офис погибнуть подешеветь поймать пойти пока предметы представлять преодолеть приятные промямлить расстояние растение реализм Розенквист светло-серые свисток свой сейчас слышно совершенство сорваться стоять так такси то траханье три трое у уж ужас ум уравновешенное утро ценные частично что швейцар эмоции эта это

141

Предметы в ее квартире были либо белыми, либо светло-серыми. В уме она представляла расстояние, которое ей сейчас нужно будет преодолеть между квартирой и офисом. Эта мысль не вызывала ни приятных, ни неприятных эмоций. Она вызвала лифт. Лифтер избегал ее взгляда. Доброе утро, промямлил он. Он боялся, что трое мужчин все еще остаются в ее квартире. Она стояла на мостовой, дожидаясь, пока швейцар поймает такси. Ей было слышно, как он истово дует в свой свисток. У нее в мозгу отпечатался реализм Нью-Йорка. Он частично накладывался на реализм траханья тремя мужчинами в кожаных куртках. Это наложение было не лишено гармонии. Если уж на то пошло, оно напоминало живопись Розенквиста. Замечательно уравновешенное совершенство ужаса. Она осознавала, что все могло пойти не так. Лифт мог внезапно сорваться вниз, такси могло врезаться в ограждение набережной, ее ценные бумаги могли подешеветь, а купленное ею растение могло погибнуть.

57

а бог быть в весьма внезапные воображение все выпить глаза день дождливый дорогой дыра ее жить забытая зайти застенчиво знать и из их какая-то когда костюмы ливни лишь мочь на надеть начальница нее неистовствовать неожиданные несколько обожание обувь один она отшиб плащ подбросить полны поскольку потом преданна предложить прекрасный пригласить секретарша скромна также у улыбаться хлынет это

79

В дождливый день она надела плащ. Это весьма дорогой плащ. У нее их было несколько. Ее секретарша знала их все. Секретарша знала также ее обувь и костюмы. Секретарша застенчиво улыбалась. Она была скромна. Она была преданна. Неистовствовало лишь ее воображение. В один прекрасный день, когда хлынет один из внезапных и неожиданных ливней, начальница предложит ее подбросить, а потом, поскольку она живет в какой-то богом забытой дыре на отшибе, может быть и пригласит ее зайти выпить… Глаза секретарши полны обожания.

34

а азбучная Африка быть видно время где дать ее ей книга кровать кто-то лежащая место на навязать название не низенький она помнить почему причесываться рядом с сидеть скорее столик то утром читать чтобы это

44

Утром она причесывалась. С того места, где она сидела, было видно название книги, лежащей на низеньком столике рядом с кроватью. Название это — «Азбучная Африка». Она не помнила, чтобы читала эту книгу. Кто-то дал ей ее на время. А скорее кто-то ей ее навязал. Почему????

94

больше бы былые в ванная верхом вид виден видеть внизу восьмой всадники выдвигать деталь дорогая ее ездить зеркальная знаком знать и из им их каждая кожаная которые кушетка лишь люди мимо монограммы мужчины мужья на назад наличные не небрежно ней нему несколько нигде никогда них ничего но о об один окно она они опасения открывать офис охота оценивать парк по полотенца посетить преданная прекрасно прищуриваться прогуляться проходить пустить пытаясь разглядеть разглядывая растение с сами себя секретарша словно спальня стена столовая толстые трое тропическое уик-энд уходить холодильник хотя хотеться четырехфутовое что швейцар шкафы этаж ящики

135

Трое мужчин ничего о ней не знают. Они оценивают ее, разглядывая четырехфутовое тропическое растение, дорогую кожаную кушетку, спальню и столовую. Они ничего не знают об офисе, о ее преданной секретарше, о ее былых мужьях и о людях, которых она посетит на уик-энде. Они видят лишь зеркальную стену в ванной и толстые полотенца с монограммами. Они небрежно открывают несколько шкафов и выдвигают несколько ящиков, но наличных нигде не видно. Из окна прекрасно виден парк с всадниками. Они знают в парке каждую деталь, хотя и никогда не ездили по нему верхом. Вид с восьмого этажа им не знаком. Они прищуриваются, словно пытаясь разглядеть внизу самих себя. Они бы с охотой прогулялись по парку, но им не хочется уходить, не хочется проходить мимо швейцара из опасения, что их больше никогда назад не пустят. Один из них открывает холодильник…

170

американское бармены белое блюда быть в вглядываться великолепно вероятно весь вечер взад вид внутри возможно вперед все год гости даже два дважды держать дистанция домашний дополнение другой друзья его ее же закуски запечатаны знакомые знать и из изящные или имена именно искусно их к как квартира кожа который крохотные лед лифтер лучшее между меньше мерцающее молчание морозильник мужчины на называться найти напитки не ней нет нею ни никогда никто них ничего но ноги о обескураживать облаченные одеяние он она они оно определенно опять оранжевое особенное остальные останавливаться отнюдь отпечатки отсутствие отсутствовать официант оцененное паштет печать по поиски покрывало пол полное полон помнить предлагать представлено приветствуя приглашенные прием присутствовать продукты пытливые раздавить расположены рассматриваться расхаживать рефрижератор руки рыскать с самое сбиты светло-желтое светлые свое сие сексуальные серебряные сжимать сильно собственно сотни сочетание спальня стекло стереть стол сторона суп считать сыр так такое то толк толпа только томатный тосты треугольники трое тщательно у уборщица уже улики уменьшать униформа уста устраивать хватать хлеб холодильник холодные цвета что что-либо чтобы швейцар эти это явные

262

Они знают о ней только то, что на виду. То, что на виду, великолепно представлено. Оно, собственно, и на виду-то, чтобы быть оцененным. С другой стороны, внутри холодильник обескураживает. Он не полон. Внутри сего мерцающего сочетания морозильника и рефрижератора определенно не хватает продуктов. Они останавливаются на томатном супе и тостах из белого хлеба с сыром. Не на виду же прием, который она устраивает дважды в год. Приглашенных не меньше сотни. Опять же, все, что на виду, тщательно рассматривается. В дополнение к двум барменам два облаченных в униформу официанта предлагают гостям паштет на изящных треугольниках белого американского хлеба. Паштет называется домашний паштет. Так, ничего особенного. Крохотные треугольники хлеба искусно расположены на серебряных блюдах. Только самое лучшее. Она помнит имена всех гостей и весь вечер расхаживает взад и вперед в своем светло — желтом или оранжевом одеянии, приветствуя друзей. Она считает, что светлые цвета уменьшат дистанцию между нею и остальными, этими пытливыми знакомыми, которые рыскают по квартире в поисках улик, в поисках чего-либо, они, вероятно, даже не знают, чего именно… возможно, это то, чего нет, то, чего не найдешь в толпе у стола с закусками… все ее гости держат в руках холодные, как лед, напитки, но никто из них не сжимает стекло так сильно, чтобы его раздавить. Нет, такого никогда не было… Возможно, ее гости сбиты с толку полным отсутствием явных сексуальных улик. Но на устах швейцара печать молчания. Печать молчания и на устах лифтера. Уста троих мужчин в коже отнюдь не запечатаны, но они и не присутствуют. Они отсутствуют. Как ни вглядывайся в пол спальни или в покрывало, отпечатки их ног уже стерла уборщица.

15

американский в великий воскресенье всего вступать дневник еще и лишь мой одна суббота тут уик-энд

16

Тут вступает мой дневник. В дневнике Великий Американский Уик-энд — всего лишь еще одна суббота и воскресенье.

39

больше в великолепно да делать Джордж для интерьеры истребители как квартира люк мне морские мы над надеюсь не новый о он она осторожно ответ планировать работать с сказать собираться спасательный там тебя теперь увидеть уик-энд улыбаться улыбаясь чья я

45

Надеюсь увидеть тебя в уик-энд, сказала она мне. Да, мы с Джорджем собираемся, осторожно сказал я. Улыбаясь. Она улыбается в ответ. Как там Джордж?

Великолепно.

Чью квартиру делает он теперь?

О, он больше не планирует интерьеры. Он работает над новым спасательным люком для морских истребителей.

8

жилье мне мое нравиться он с сделать что

8

Мне нравится, что он сделал с моим жильем.

6

должна его как-нибудь мне показать ты

6

Ты должна мне как-нибудь его показать.

8

видеть во время думать его прием ты я

8

Я думала, ты видел его во время приема.

4

меня не приглашать ты

4

Ты меня не приглашала.

11

Бразилия вернуться год из когда на недосмотр по следующий теперь я

11

По недосмотру. Теперь на следующий год, когда я вернусь из Бразилии.

26

а Бразилия в верить вид впрочем дело Джордж ей какое малейшее мне не несчастный нет ни о он она отправляться размеренно сказать тебе тебя у я

34

Она отправляется в Бразилию, сказал я Джорджу. Не верь ей, сказал он. А впрочем, какое тебе дело. О, мне нет ни малейшего дела. Я тебе не верю, размеренно сказал он. У тебя несчастный вид.

43

Бразилия быть в вся два делать Джордж ехать ее ей за заднее лежать машина мочь мы на навязан независимость несмотря нет обгоняя один она отправляться Парквей по почему про сейчас сиденье сидеть сказать способность спросить столик Таконик то уик-энд хочется чемодан что этот

57

Сейчас она, обгоняя машину за машиной, едет по Таконик Парквей. На заднем сиденье лежат два ее чемодана. Несмотря на всю ее независимость, на способность делать то, что ей хочется, этот уик-энд был ей навязан. Она могла сказать нет. Могла сказать, что отправляется в Бразилию. Мы будем сидеть за одним столиком. Джордж спросит ее про Бразилию. Почему Бразилия?

66

а безукоризненно белоснежные большинство бы быть в гладкая даже доступны другие ее если еще жаждать ждать здесь зубы и или иначе их к кожа комната компания красуясь кроме люди мочь молодые надушенная наши не независимость никого но одетые одинокие она они от постель потому предпочитать представлять привычное приглашать притупить проводить с самоуверенные свидание своя себе словно совершенство соседствовать так удовольствие уик-энд хотеть что что-то элегантность эти

86

Ее комната соседствует с нашими. Словно красуясь своей независимостью, она не приглашает никого к себе в комнату. Так или иначе, здесь большинство одиноких молодых людей предпочитает проводить уик-энд в компании других одиноких молодых людей, но будь даже и не так, даже если бы эти самоуверенные, безукоризненно одетые молодые люди были бы доступны, их элегантность, их гладкая надушенная кожа, их белоснежные зубы притупили бы удовольствие от свидания в постели, быть может потому, что они представляют привычное совершенство, а в постели хочешь, ждешь, жаждешь кроме совершенства чего-то еще.

88

арматура беспомощные благоговея быть в весьма вид видеть вокруг воля всадники все встать глаза два для другой ее за забывая и из иметь интересный их картинки ковер когда когда-либо кожаная колени кто — нибудь куртки кушетка ли мебель место мужчины на не нее неподвижные ними новая ноги о об обстановка один окно он она они опыт осветительная осознавая открывающийся отчасти парк перед по полностью полузакрыв потом почти привычная приняться против раньше расставив ряд с сделать сидеть собственный совершенство сосать счесть стены так три трое усесться фирменная черные члены это этот

121

Видел ли кто-нибудь из троих мужчин в черных кожаных куртках когда-либо раньше ее на коленях? Она была не против встать перед ними на колени. Она сделала это по собственной воле. И сочла этот опыт весьма интересным. Он имел место в привычной для нее обстановке. На ее собственном ковре. Она встала перед ними на колени, когда они, расставив ноги, уселись на ее новую фирменную кожаную кушетку, и принялась один за другим сосать их члены, один, потом два, потом три. Они так и сидели полузакрыв глаза, не забывая о совершенстве ее мебели, осветительной арматуры, о картинках на стенах, об открывающемся из окна виде на парк с всадниками… они сидели в ряд, неподвижные, почти беспомощные, полностью все осознавая и отчасти благоговея перед обстановкой вокруг.

42

библиотекарь блузка бы в воспоминание вызывать говорить голос городишко ее захолустное им иссушать как который любые мне мужчины на ни них но о обычный она отчетливо поблекшее раздраженный размеренный расстегивая родина своя сжато слышен старший три у что что-то чуть эмоции это

57

Мне слышно, как она говорит им что-то. Мне слышен ее обычный размеренный, чуть раздраженный голос, голос, который, что бы она ни говорила, иссушает любые эмоции, голос, который вызывает у трех мужчин поблекшее воспоминание о старшем библиотекаре в захолустном городишке у них на родине. Но что бы она ни говорила, говорила она это отчетливо, сжато, расстегивая свою блузку.

 

ПЕРЕСЕКАЯ ВЕЛИКУЮ ПУСТОТУ

Часть первая

На карте Восточного побережья, на которой было напечатано ОТКРОЙ АМЕРИКУ НА МАШИНЕ, Захария пометил достопримечательности, Государственные парки, Государственные памятники, мемориалы и исторические места, которые он посетил вместе с матерью и дядюшкой Умберто. Обвел он также и Атлантик-Сити, мыс Мэй, Ньюарк, Пикскилл, Уэст-Пойнт, Оссининг, Патчог и Ориент-Пойнт.

Он разглядывает сзади лысину своего дядюшки. Они на Таконик Парквей. Разве здесь не красиво? говорит его мать, глядя прямо перед собой. Захария не знает, к кому она обращается, к нему или к дядюшке.

На карте Соединенных Штатов Захария обвел кружками пустыню Мохаве в Южной Калифорнии, пустыню Хила в Южной Аризоне, пустыню Блэк-Рок в Северо-Западной Неваде и Долину смерти в Восточной Калифорнии и Южной Неваде, зная, что все эти пустыни наверняка имеют что-то общее с Великой Северо-Африканской пустыней, в которой, выполняя задание за линией фронта, пропал без вести в 1941 году его отец.

Захария разглядывает чистый лист бумаги. Столь же пустой, думает он, как и Великая Северо-Африканская пустыня на карте. Где-то внутри этой пустоты находился его отец, терпеливо дожидаясь, пока его не найдут.

Каждый понедельник, среду и пятницу ровно в шесть приходит дядюшка Умберто. Один длинный звонок, и мама бросается к входным дверям. Она не хочет зря задерживать дядюшку даже на долю секунды. Стук ее высоких каблуков по натертому паркету складывается у него в мозгу в череду выстрелов, разрывающих барабанные перепонки, разрывающих белый лист бумаги у него в руке, разрывающих пустоту, обширную пустоту всех пустынь на свете. Когда дядюшка Умберто, как всегда не постучав, открывает дверь в комнату Захарии, тот, стоя на четвереньках, играет со своими игрушечными автомобилями. Их ему подарил дядюшка. Каждый — точная копия какой — нибудь американской машины. Разве может дядюшка, молчаливо наблюдая за Захарией, не заметить, что к одной из машин, к черной легковой машине прикреплена маленькая шутиха. Вечером, после ужина, пока мать моет посуду, дядюшка пускается в рассуждения: не вышел ли уже Захария из того возраста, когда играют с игрушечными машинками… и почему он прицепил к одной из них шутиху. Я бы хотел знать, что это означает!

Захария, почему во всех своих сочинениях ты обязательно разглагольствуешь о пустынях, спросил когда-то учитель словесности. Во-первых, пустыни вовсе не так пусты и нетронуты, как ты, похоже, думаешь. Во-вторых, как метафора они оставляют желать много лучшего.

Захария и его мать пользуются одной ванной комнатой. В шкафчике мать выставила в ряд баночку с лосьоном для кожи, баночку с очищающим ее средством, увлажнитель кожи, бутылочку шампуня, шариковый дезодорант, румяна, губную помаду, тени для глаз, тушь для ресниц, лосьон для волос, душистый тальк, одеколон, духи, лак для ногтей. Приметы женского совершенства. Большая регулируемая безопасная бритва на второй полке его матери не принадлежит. Как и светло-зеленая зубная щетка. В этом Захария убежден. По утрам во вторник, четверг и субботу щетина на ней бывает влажной. Не мокрой, как обнаружил Захария, а влажной. Не мокрой, а сырой. Впервые Захария увидел тело своего дядюшки на мысе Мэй. Он смотрел, как дядюшка ныряет в воду. Дядюшкина грудь, его лопатки, шея над ними, бедра и икры заросли волосами. Неужели дядюшкино тело не вызывает у его матери отвращения? Дядюшка засмеялся, когда понял, что Захария боится воды. Мать Захарии была хорошей пловчихой, но делала вид, будто боится, передразнивая, как казалось Захарии, его собственный страх. Придется мне тебя научить, сказал ей дядюшка, стоя по пояс в воде. Крохотные капельки сверкали в зарослях волос на его белом, дородном теле. Захария побрел прочь. Пляж на мысе Мэй был полон похожих на дядюшку мужчин. Ночью Захарии не давала заснуть женщина в соседней комнате, она монотонно повторяла пронзительным голосом, Пожалуйста, не бей меня, пожалуйста, не бей меня. Но несмотря на эти слова, испуга в ее голосе не было. Захарии пришло в голову, что она, чего доброго, повторяет одно и то же, потому что это нравится мужчине.

Куда мы сегодня, спросил Захария у матери, когда дядюшка подъехал к их дому на своем новеньком с иголочки «кадиллаке». Он еще никогда не видел ее такой возбужденной. Твой дядюшка везет нас в ресторан «Пустынная таверна» в Хобокене.

По мне, лучше бы он сводил нас в ресторан с другим названием, раздраженно пробурчал Захария.

Ну, Захар, сказала его мать, неужели нельзя хоть раз оставить прошлое в покое.

Захария добирается на пароме до Стейтен-Айленда, оттуда на автобусе до стадиона, где команда из Бенсонхерста играет в европейский футбол с командой из Италии. Он внимательно наблюдает, как итальянцы выигрывают со счетом 4:1. Сидящая рядом с ним женщина средних лет размахивает итальянским флагом. Повернувшись к ней, он говорит: Мой отец играл в футбол. Но с 41-го он значится в списке пропавших без вести в Северной Африке. Бедный мальчик, говорит женщина. Бедный мальчик. Я отлично знаю, что ты должен ощущать. Ужасный позор.

Облокотившись на металлические перила пешеходного мостика над автострадой, Захария навел отцовский, времен Второй мировой войны, бинокль на черный «кадиллак». По словам матери, этот бинокль подарил его отцу сам Дуче. Он на мгновение поймал в фокус тяжелую челюсть развалившегося за рулем дядюшки и нажал красную кнопку на контрольном пульте своей дистанционно управляемой игрушечной автомашины. С выключенным слуховым аппаратом ему не услышать взрыва, разносящего на части машину дядюшки. В худшем случае это может напоминать разбивающиеся о берег на мысе Мэй волны.

Мне не нравится, как мальчишка все время на меня смотрит, сказал дядюшка.

Все потому, что ему трудно тебя слышать, ответила мать. Он пытается прочесть, что ты говоришь, по губам.

Чушь собачья. Не читает он у меня по губам, сказал дядюшка. Мне это не нравится. Скажи ему, чтобы прекратил.

Твоему дядюшке не нравится, как ты его разглядываешь.

Я его не разглядываю.

Я видела.

Лучше бы он стучался, перед тем как зайти ко мне в комнату, сказал Захария. Пожалуйста, попроси его впредь стучать.

На день рождения Захарии его дядюшка сказал: Пожалуй, пора парнишке заняться чем-нибудь полезным.

Что ты имеешь в виду, спросила мать, но дядюшка не стал развивать свою мысль. Каждый год в январе дядюшка покупал новый «кадиллак». Он приезжал к ним прямо из магазина. Весь сияя, он ожидал их реакции. Это самая красивая машина из всех, что у тебя были, говорила мать Захарии. Она всегда садилась в машине рядом с дядюшкой, а Захария располагался сзади.

Куда мы поедем на этот раз, спросил их дядюшка.

Может, в Атлантик-Сити, мы целую вечность там не были, сказала его мать. Или на мыс Мэй. Мы там так повеселились.

Ты бы не хотел обзавестись когда-нибудь такой же машиной, спросил дядюшка. Не особенно, ответил он. Дядюшка только кивнул. Со следующей недели Захария начал работать в гараже.

На уход за черным «кадиллаком» он потратил всю вторую половину дня. Методично проверил масло, жидкость в коробке передач, кондиционер, тормоза, дворники, радио, давление в шинах, зажигалку, автоматические окна. Ты слишком долго возишься с этой машиной, сказал управляющий. В чем дело? Ты что, заснул?

Дядюшка пристально изучал карту Северной Африки, висевшую на стене у Захарии над постелью. Не пора ли заменить ее чем-нибудь другим?

А что ты делаешь, дядюшка?

Что ты имеешь в виду?

Каким делом ты занимаешься?

Я занимаюсь управлением, сердито сказал дядюшка. Управляю огромным количеством дел. Их больше, чем ты можешь представить. А теперь выброси эту карту. Захария не слышал, как хлопнула дверь. Он выключил свой слуховой аппарат.

Скажи мне честно, ты его боишься, спрашивает Захария свою мать.

Боюсь твоего дядюшку. Она смеется. Он был лучшим другом твоего отца. Он-то и привез его запасной бинокль, медали и защитные очки, которые тот носил в пустыне. Именно он провожал твоего отца и его ординарца, Виченте, на секретное задание, с которого они так и не вернулись.

Почему мы никогда не видимся с его семьей?

Дядюшкиной?

Да…

Я не в ладах с его женой, неохотно отвечает она. Его жена всегда завидовала тому, что твой отец капитан, а дядюшка лишь сержант.

Захария набрал номер своего дядюшки. После двух гудков ответила женщина. В ответ на его молчание она сказала: Если это ты, чтоб ты, сука, сдохла.

Захария сложил карту Африки и положил ее к себе на стол. С узкой полки над столом он снял также бинокль, медали и защитные очки. В десять мать тихонько постучала в его дверь. Как обычно, она была одета в свой черный кружевной пеньюар. Как всегда, она уселась рядом с ним на кровать, взяла его за руку и начала рассказывать об отце. Она описала их первую встречу, потом их вторую встречу, потом третью, совершенно неожиданную встречу на железнодорожном вокзале в Болонье. Она рассказала о следующем свидании в Милане, потом о свидании в Итальянских Альпах и, наконец, об их побеге в Венеции. Захария никогда не был ни в одном из этих мест. Она в деталях описала отели, в которых они останавливались, кафе, которые посещал его отец, цвет итальянского неба в февральскую среду, картины Карпаччо, праздничный вечер в офицерском клубе, изысканный узор мостовой той пьяццы, где его отец впервые взял ее за руку, и, наконец, Ливийскую пустыню, в которой его отец допрашивал британских пленников. У него было прекрасное оксфордское произношение с легким ливерпульским акцентом.

Он бывал в Ливерпуле, спросил ее Захария.

Очень недолго. Он приехал в Англию, когда я была с друзьями в Ливерпуле. Они ему не понравились, и он хотел меня увезти. Думаю, он немножко ревновал. Она рассмеялась. Это было так давно. За какую-то неделю он подцепил ливерпульский акцент. Когда он говорил: рыбу с картошкой, пожалуйста, он мог провести любого англичанина. Поэтому он и вызвался добровольцем.

Захария никогда не задавал вопросов и ни разу не усомнился в ее словах. Ее спокойный голос звучал мелодично и нежно, пока непрерывающийся поток воспоминаний не погружал его в сон. В свои двадцать четыре года он весил сто тридцать два фунта. Он ладил в гараже с остальными механиками, но старался не упоминать, что его отец, капитан Бенвентучентино Захария Малапарта Груз, входил в состав Итальянских экспедиционных сил в Северной Африке и что он был дальним родственником троюродного брата Муссолини, Фабрино Мелькуза.

Когда его видели в последний раз, отец был одет в форму гвардии полковника артиллерии Его Величества Короля Англии, а его ординарец — в форму полкового старшины. Они уехали на трофейном «лендровере». В официальных документах, в которых отец Захарии числился без вести пропавшим, точная цель полученного им задания не упоминалась. Просто сообщалось, что капитану Бенвентучентино Захарии Малапарта Грузу не удалось вернуться с опасного и секретного задания за линией фронта. Когда мать Захарии зачитывала вслух ответ итальянского правительства на запрос о местонахождении своего мужа, дядюшка ни с того ни с сего вышел из комнаты. Из других, в прошлом военных, источников она слышала, что весь батальон стоял пять минут под палящим солнцем по стойке «смирно», чтобы почтить память отца Захарии. Спустя три месяца, когда батальонная футбольная команда проиграла английским охранникам в британском армейском лагере для военнопленных, проигрыш отчасти приписали отсутствию отца Захарии, который обычно играл в этой команде центром нападения.

Когда Захарии лет в восемь стало трудно вслушиваться во все новые и новые пересказы одной и той же истории, мать отвела его к ушному врачу, и тот посоветовал ей приобрести для сына слуховой аппарат. Свой слуховой аппарат Захария носил в правом ухе, которым и поворачивался к любому, кто с ним заговаривал.

Почему ты тогда не вызвался добровольцем вместе с ним, спросил он своего дядюшку.

Потому что я не долбаный герой.

Долгие годы после войны множество мужчин, военных и штатских, навещали его мать, дабы отдать должное жене их прежнего соратника. Некоторые оставили свои фотоснимки. На нескольких фотографиях в своем альбоме мать стоит рядом с каким-нибудь военным, рука которого с нежностью покоится на ее талии. Но на ее ночном столике стоит только одна фотография, нарядно обрамленная фотография его отца на ступеньках отеля «Минерва» в Сиене. Отец был одет на военный лад, во что-то вроде шинели с золотыми галунами на рукаве и на груди. С шеи на цепочке свисал маленький серебряный свисток. Шинель была чуть великовата. Она заходила заметно ниже колен, а из длинных рукавов высовывались только пальцы. Почему на шинели нет знаков отличия, спросил он однажды у матери. В Италии так не принято, сказала она. Никто никогда не носит знаков отличия на тяжелой зимней шинели. А почему у него на цепочке свисток. Чтобы вызывать ординарца, Виченте. И почему он стоит перед отелем по стойке «смирно».

Потому что он офицер, ответила она.

Вот видишь, гордо сказала ему мать, когда предварительно позвонивший в тот же день человек покинул их квартиру. Пусть мы и живем в Нью-Йорке, но Италия не забыла твоего отца. Человек, который сейчас ушел, — официальное лицо из итальянского Госдепартамента. Он прилетел в Нью-Йорк, чтобы убедить меня не терять надежду. Твой отец может быть жив. Человека, похожего на твоего незабвенного отца, недавно видели в одном из оазисов Северной Африки. Большего сказать мне он не мог. Он должен молчать.

Никогда, никогда не забывай, что твой отец был капитаном итальянского экспедиционного корпуса, сказала мать Захарии в тот день, когда он впервые вышел на работу в гараж. Вечером, после ужина, дядюшка упомянул, что его отец часто с восторгом отзывался об американских конвейерах по сборке автомобилей.

Чушь собачья, подумал Захария.

Когда Захария смазывал машину своего дядюшки, к нему подошел один из механиков и сказал:

Если этот мафиози и вправду твой дядя, почему ты тогда смазываешь здесь его машину?

А как обычно хоронят мафиози, спросил Захария у матери.

Она раздраженно сказала: Откуда мне знать?

Спрашивать у дядюшки он не стал.

Часть вторая

Поначалу Захария не обратил на Трак, молодую женщину, поставившую в гараж на профилактику свой 1964-го года «фольксваген», никакого внимания. Когда он сообщил ей, что машина нуждается в новых амортизаторах, тормозах, глушителе, стартере и не мешало бы поработать с мотором, она просто рассмеялась, будто радуясь, что ее машина требует такой работы. За неделю до этого она вернулась из Туниса. Захария довольно-таки многозначительно заметил, что его отец числится без вести пропавшим в Ливии после поражения итальянской армии. Да, в Африке легко потеряться, почти застенчиво ответила она.

Карта Северной Африки все еще висела на стене у него над кроватью. Где-то там, в огромной североафриканской пустыне, исчез, как будто растворился в воздухе, его отец. Раз вы, похоже, так увлечены Северной Африкой, вам будет интересно знать, что у меня на спине вытатуирована карта Блитлу, оазиса в центре Великой пустыни, сказала Трак, когда в следующий раз пришла за своей машиной.

У вас на спине?

Она захватила его врасплох. Он онемел от неожиданности. И он оказался абсолютно не подготовлен к тому, что после этого произошло вечером у нее дома. У него не было ни опыта, ни знаний, на основе которых он мог бы ответить должным образом, когда несколько часов спустя у себя дома она расстегнула блузку и не спеша начала снимать ее. Без света у нее в спальне было слишком темно, чтобы он мог различить карту Блитлу. Вдобавок к слуховому аппарату тебе, похоже, нужны и очки, сухо заметила она. Он был уверен, что ее замечание не содержало ни грана злобы. Это было не обвинение, а просто констатация факта.

В ее комнате кромешный мрак, а он крепко-накрепко жмурится, возможно — двойная предосторожность, слушая ее описание пустыни, подробное описание бесплодных равнин, хотя подобная формулировка неточна — при тщательном изучении там можно найти растения. Многолетники неприметны, отчасти из-за того, что так малы, отчасти же из-за листьев, которые либо вовсе отсутствуют, либо почти исчезли. Что еще она говорит? Ему трудно удерживать слуховой аппарат на месте. Он до конца не понимает, как его угораздило попасть в столь сомнительное положение, голый, раз за разом посылающий вперед свое тело, чьи усилия поощряются ею — по крайней мере, он так предполагает, судя по ее нежным выкрикам, звуки которых ему не слышны, а прочитываются по движению губ, поскольку его слуховой аппарат, который он вставлял в правое ухо, лежит на полу. В общем и целом можно предположить, что эта ситуация сложилась в результате какого-то предшествующего взаимопонимания, чего-то, что один из них, возможно, произнес вслух.

Он без ума от ее познаний, охватывающих буквально всю Северную Африку. В Бендине, прибрежном городе с небольшой гаванью и множеством великолепных пляжей, жители предпочитают из-за солнца и палящего зноя не выходить на улицу. Они не хотят, чтобы их и без того темная кожа стала еще темнее. Вынужденные выйти на улицу днем, местные жители готовы прошагать не одну лишнюю милю, лишь бы оставаться в тени. На пляжах бывают только туристы. Обитатели Бендина выказывают свое презрение к ним, называя туристов «ичклу». Многие приезжие останавливаются в Бендине по дороге к месту великой битвы между британскими и доблестно сражавшимися в меньшинстве итальянскими войсками. Изредка кое-кто из туристов пытается добраться до Блитлу, где по дешевке можно купить сколько угодно наркотиков. Большинство из них до Блитлу так и не добирается. У них ломаются машины, или они сбиваются с пути. Многие, кажется, все еще полагают, что, пускаясь в тяжелое путешествие, они обязательно узнают нечто неизвестное о самих себе. Захарии не хочется говорить об этом Трак, но лично для него любое открытие чревато выслушиванием того, что скажут люди, и пока не появится лучший слуховой аппарат, он не особенно надеется открыть что-то новое о самом себе.

Трак, похоже, не имела ничего против того, что он механик. Была совсем не против. Можно без конца исследовать твое тело, сказала она, когда он, сдерживая нетерпение, снял рубашку, хотя ему и пришлось теперь держать слуховой аппарат в руке. Разумеется, женщина, обнаженная женщина, которая наполовину пересекла Африку, имела право исследовать его тело. Ты отстраняешься всякий раз, когда я тебя касаюсь. Почему ты так боишься прикосновений.

Он мог бы воскресить в памяти каждую минуту их второго свидания. Как он сидел напротив Трак в ее квартире, напрягая слух, чтобы услышать, что она говорит. Они разговаривали о флоре и фауне пустыни, о неотступном одиночестве, ну и, конечно, о невероятном дневном зное и неожиданно холодных ночах. Впоследствии он пришел к выводу, что общий интерес к пустыне и свел их вместе.

Что же тебе на самом деле нравится? спросила его Трак. От ее вопроса он пришел в замешательство, он был к нему совершенно неподготовлен… Вот если бы она спросила, что он любил. Этот список бесконечен. Начать с того, что он любил своего отца, которого в последний раз видели направляющимся вглубь Великой пустыни в форме английского офицера, любил он также и свою красавицу-мать, когда по вечерам она сидела на кровати, рассказывая об отце, любил он и границу побережья на карте Северной Африки, эту самую северную волнистую линию, к югу от которой одинокая фигура пропавшего отца все еще манила его откуда-то из безбрежной пустоты Великой пустыни. В этом отношении его дни наполнены любовью и ожиданием грядущих радостей.

Однако же, несмотря на все ее рассказы о Блитлу, он не мог отыскать этот оазис ни на своей карте Северной Африки, ни на любой другой карте Северной Африки в отделе карт и атласов публичной библиотеки на Сорок второй улице. Существует ли Блитлу. Действительно ли она там побывала. Причем тут Блитлу. До нее он никогда не встречал женщин, побывавших в Африке. Поздно ночью она отвезла его домой на своем «фольксвагене» 1964 года, машину она водила хорошо, но с заметным пренебрежением относилась к другим водителям, едва с ними не сталкиваясь.

Как оказалось, он видел ее в последний раз.

Ты не собираешься вернуться в Блитлу, спросил он.

Можно я высажу тебя здесь… Не хочу сталкиваться с твоим дядюшкой, сказала она.

Моим дядюшкой… Откуда ты знаешь моего дядюшку?

Да он же всякому дядюшка, сказала она снисходительно.

Когда черный «кадиллак» с дядюшкой за рулем взорвался в два тридцать семь посреди пересекающей Бронкс автострады, Захария подумал о гигантской волне, готовой разбиться и обрушиться на прибрежный песок. Кроме его дядюшки погибло три человека, а еще семнадцать получили ранения, по большей части от разлетевшихся осколков стекла. Прошу прощения, сказал Захария явившемуся к нему в гараж полицейскому. Говорите погромче, я не слышу ни слова из того, что вы говорите.

В своем завещании дядюшка оставил матери Захарии какую-то собственность в Северной Африке, хотя какого рода это собственность, в завещании не уточнялось. Захарии он оставил свой автомобиль. Со страховой компанией Захария сговорился на половине общей суммы. Не мешало бы мне взглянуть на эту африканскую собственность, сказал он матери.

Ведь это ты убил его? спокойно спросила она.

Опять мой слуховой аппарат барахлит, сказал Захария. Я не расслышал ни слова из того, что ты сказала. Когда на следующий день они выходили из дома, он услышал, как она говорит: Ну вот, теперь-то ты, наверное, узнаешь, на что похожи похороны мафиози. Черный гроб поблескивал точно так же, как черный «кадиллак» за считанные секунды до взрыва. Захария не надеялся выбраться с похорон живым. На следующий день он отправился в туристическое агентство на углу Второй авеню и Десятой улицы.

Часть третья

Само собой разумелось, что прибытию Захарии в Бендин должно что-то предшествовать. Он не строил на этот счет иллюзий. Не с неба же он в Бендин свалится. Посему, само собой разумелось также, что к этому предприятию надлежало провести определенный объем подготовки, включая и определенный объем прилежно прочитанных текстов о разнообразных пустынных территориях. К примеру, что делать, если тебя в пустыне укусит змея (случай довольно обычный), или что надо делать, если у тебя кончились запасы провизии, и что делать с клещами, с саранчой (ее можно есть), мокрицами, ложными скорпионами и москитами. В авторитетном исследовании пустыни, книге генерал-майора Клипа Д. Джарса «Пересекая великую пустоту», поджидающим в пустыне опасностям посвящена целая глава. Генерал-майор Джарс, который сражался в Северной Африке с итальянцами и даже попал ненадолго к ним в плен, сообщает также малоизвестный факт, что укус москита может вызвать тошноту, лихорадку, а также часто воспаляется и опухает. Не стоит также недооценивать движущиеся песчаные дюны, достигающие порой в высоту трехсот футов. Захария задумался, не допрашивал ли его отец автора книги «Пересекая великую пустоту».

В красочно иллюстрированной брошюре, которую он взял в туристическом агентстве, погода на побережье Северной Африки описывалась как идиллическая, настоящий рай для туриста, но, как он обнаружил, если оставить погоду в стороне, окружающий мир был достаточно привычен. Дороги по большей части оказались мощеными, а вдоль шоссе на равном расстоянии друг от друга возвышались телеграфные столбы. В городе выяснилось, что потребности мужчин, которые все же украдкой выбирались из своих чисто выбеленных домов, те же, что и у людей во всем остальном мире. Мужчины собирались в уличных кафе и громогласно обсуждали свои сексуальные доблести. Можно было бы сказать, что тем самым они удовлетворяют некую потребность. Сидя на маленьких, весьма топорно сделанных стульях вокруг деревянного стола и попивая крепкий черный кофе, они также удовлетворяли с готовностью признаваемую и уважаемую всеми потребность. На самом деле можно было даже прийти к выводу, что весь город и построен-то только для того, чтобы дать мужчинам место для этих встреч. Что касается женщин, если оные и вправду тут существуют, об их потребностях позаботились не столь явно. Как постепенно понял Захария, поначалу люди были склонны считать, что у него, чужака, ичклу, потребности иные. Что его потребности носят экзотические американские имена, такие как «Зенит» или комбайн «Катерпиллер». Добираясь из аэропорта, он отметил особенности пейзажа, пышную субтропическую растительность, поблекшие дома с наглухо закрытыми ставнями, случайную повозку, которую тащил по дороге мул, босых мужчин с кинжалами за поясом и однажды — черный «кадиллак», обгоняющий их едва тащившийся автобус. Его успокоило, что в Бендине оказалось целых две аптеки. Он зашел в ближайшую к отелю и спросил, есть ли у них батарейки к его слуховому аппарату. Да, сказал аптекарь. У него был большой запас батареек, а также змеиный яд, презервативы, гашиш и снотворные пилюли. Захария купил дюжину батареек и упаковку изготовленных в Танзании бритвенных лезвий. Лезвия, как он позже обнаружил, оказались ржавыми, а батарейки давно сели.

Когда взорвался дядюшкин автомобиль, самого дядюшку подбросило вверх на тридцать футов. В результате движение на автостраде через Бронкс было приостановлено на добрых три часа.

Он прибыл в Бендин в состоянии едва сдерживаемого возбуждения, которое стерло прошлое, в первую очередь вычеркнув скучнейшие часы в гараже. Впервые он мог вглядеться в себя и не увидеть, так сказать, ничего, что могло бы вызвать беспокойство. Никаких фотографий, никаких мягких кресел, ни тяжелых занавесей, ни поздних ночных звонков по телефону, ни толстых ковров от стены до стены, ни шкафчиков в ванной, ни поднимаемых и опускаемых для осмотра в гараже автомобилей, а главное — никаких, абсолютно никаких лиц, за исключением одного, приходившего и уходившего безо всякого предупреждения, хотя он и пытался исторгнуть его из своего сознания, устранить все его следы в своем мозгу, но все — таки Трак во всей своей наготе продолжала обнимать его, продолжала прижимать его лицо, его длинное унылое лицо со слуховым аппаратом в правом ухе, к своей белоснежной груди, обхватив его ногами за талию и впиваясь пальцами ему сзади в шею, заклинала его любить ее, убеждала отбросить сдержанность, о чем, как ей следовало бы знать, не могло быть и речи. Наедине с женщиной сдержанность никогда его не покидала. Он покинул почти все остальное: работу, мать, приятелей в гараже, всех этих дядюшек, все свое прошлое. Какое-то время он будет проклинать свой слуховой аппарат за то, что тот не дает ему расслышать предупреждения, предостережения, которые, без сомнения, он должен был получить.

Всю ночь напролет, должно быть, шел дождь. Мостовая была мокрой. Под его окном прошел человек с раскрытым зонтиком. По сути, это все еще мир, к которому он привык. Остановившиеся в отеле постояльцы глазеют на него, даже не стараясь скрыть свое любопытство. Теперь он уже к этому привык. Вероятно, все из-за его внешнего вида, из-за его детской неуверенной улыбки. Частенько, когда на улице к нему протягивается темная мозолистая рука, нищий пытается воспроизвести его собственную гримасу, колеблясь между застенчивой, молящей улыбкой и сердитым взглядом.

К тому времени, когда он встретил Трак, вездесущность его дядюшки представляла проблему, занимавшую его днем и ночью. Но, не обладая очень уж хорошей памятью, он не мог больше вспомнить, почему. Было досадно, но частенько он не мог расслышать, что происходит между мамой и дядюшкой, зная при этом: происходящее между ними может так или иначе повлиять на его пребывание в Северной Африке. Он находился в Бендине по дороге в пустыню, чтобы востребовать нечто, оставленное его матери в наследство. Поначалу, когда он еще только планировал это путешествие, ему не приходило в голову, что он станет владельцем какой-то собственности в Блитлу, оазисе в самом центре — или неподалеку от него — великой пустыни. Никто из адвокатов не мог сказать ему, представляла ли эта собственность какую-то ценность… по-видимому, знал это только его дядюшка, а он был мертв.

Почему ты так внезапно заинтересовался Блитлу, спросила его Трак, когда он в последний раз видел ее. Какое значение может иметь для тебя этот ничтожный оазис? В ответ он мог только пробубнить что-то невнятное. Скорее всего, она подозревала, что он уклоняется от ответа. Он помнил, как украдкой коснулся ее тела, его прикосновение, его исследующее прикосновение было похоже на расспросы. В конечном счете он всегда интуитивно знал, как устроены женщины. К тому же сведения такого рода распространялись его приятелями по гаражу — потому и не было никаких неприятных неожиданностей. Он был, так сказать, подготовлен.

По его подсказке Трак написала на вырванном из блокнота листке бумаги указания, как добраться до Блитлу. Он вложил этот листок между страниц книги «Пересекая великую пустоту». Разумеется, она вполне могла дать ему ложные указания. Вполне могла, например, из-за какой-то обиды послать его к другому оазису, и он, зная, как устроен этот мир, не очень бы этому удивился. Но до сих пор ее указания оказывались правильными, и у него были все основания верить, что мощеная дорога, ведущая из Бирсута к центру пустыни, в самом деле существует и что тем самым опасности, с которыми должен был столкнуться его отец, как и опасность сбиться в великой пустыне с пути, благодаря дороге устранялись.

В аэропорту Бендина ему сказали, что прямой рейс на Бирсут будет через десять дней. Он купил билет в один конец и поинтересовался в кассе, нельзя ли достать карту Бирсута. Вы обо мне не забудете? спросил кассир. Захария протянул ему доллар и получил нарисованную от руки карту города. На карте были обозначены отель, аптека, памятник пилотам Королевских военно-воздушных сил и местный рынок. Он гадал, найдутся ли в аптеке свежие батарейки для его слухового аппарата. Из Бирсута, сказали ему, до Блитлу всего девятнадцать часов езды на машине.

Перелет в Бирсут на стареньком самолете, когда-то — транспортнике Британских военно-воздушных сил, занял семь часов. Самолет приземлился в Бирсуте в три часа пополудни. Интересно, почему, спросил себя Захария, я всегда способен видеть свое лицо таким, каким его видят другие. Способен видеть, как я на забаву своим попутчикам во все глаза вперился в Бирсут под нами. Когда они заходили на посадку, ему стало видно, как дорога, возможно — та самая, по которой он отправится в Блитлу, рассекает пустыню на две равные половинки. Летное поле было заставлено пришедшими в негодность со времен Второй мировой войны самолетами; у одних не хватало крыльев, у других — мотора или пропеллера. Присмотревшись повнимательнее, Захария заметил, что всех их недавно заново покрасили. Если не присматриваться слишком уж внимательно, можно было остаться при мнении, что это весьма оживленный аэропорт. Если верить карте, до города от летного поля было каких-то четыре мили. Он медленно побрел к огромному алюминиевому ангару, служившему терминалом.

Самолет он покидает последним. Его никто не ждет. Он должен собраться с мыслями. Шагая с чемоданом в руке к огромному ангару, он ощущает, как его манит пустыня. Широкие диагональные полосы, розовые и зеленые, которыми покрыт весь ангар, не кажутся ему неуместными. В любом другом месте они бы поражали, но здесь, непонятно где, казались вполне уместными. Его не смущает давящий зной и не беспокоит душераздирающий грохот, с которым одномоторный самолет у самого входа в ангар прогревает перед взлетом мотор.

Вы же обо мне не забудете? кричит таксист. Ну конечно, говорит Захария и лезет за бумажником. Отвезите меня прямо в отель. Какой отель. Он здесь что, не один? Захария все хуже и хуже слышит, что говорят вокруг. Слуховой аппарат работает на последней батарейке. Пока они едут через Бирсут, он осознает, что город больше, чем он ожидал. Они минуют уличный рынок, кладбище, лепрозорий, школу, просторную площадь с фонтаном посередине, парикмахерскую, гараж. Когда он вылезает из такси, швейцар, стоящий на ступеньках перед входом в отель «Барселона», подносит руку к фуражке. Это немолодой мужчина с довольно растрепанными усами. Несмотря на жару, он одет во что-то наподобие старой армейской шинели. С шеи у него свисает свисток. Он вносит чемодан Захарии в вестибюль отеля. Слуховой аппарат перестает подавать признаки жизни, и Захария не понимает, что говорит мужчина. Он вкладывает ему в руку монету, отдавая себе отчет, что отныне, пока он не купит свежие батарейки, ему придется полагаться на язык жестов. Когда он показывает в аптеке одну из севших батареек, аптекарь качает головой и пишет на листке бумаги единственное слово: Блитлу. Удивительно, думает Захария, что они завозят батарейки в Блитлу. Не восстановится ли там его слух? Из номера на втором этаже ему видна пустыня. Его манит Блитлу. Через три дня он туда отправится. Один день в Бирсуте ничем не отличается от другого. На старой армейской карте 1940 года он обнаружил Блитлу. На карте, которая висела на стене в вестибюле, значилось, что в этом оазисе находится временный военно-полевой склад.

Когда он покидал отель в пять утра, вестибюль был пуст. Широко ему улыбнувшись и поприветствовав, швейцар дунул в свой свисток, но Захария не слышал пронзительный звук, подзывавший таксиста, который должен был отвезти его в Блитлу. Спасибо, сказал Захария, вкладывая монету в протянутую руку.

Теперь он направляется к центру пустыни, каждый шаг, который он делает, приближает его к центру, и каждый шаг, который он сделал в прошлом, вел его сюда. Даже и не зная еще о существовании центра, он путешествовал в его направлении. Все, с чем он столкнулся до сих пор, кажется привычным, словно когда-то в прошлом его мать описала ему это, рассказывая, как его отец в составе итальянских Экспедиционных сил пересекал пустыню. Поэтому он убежден, что окажется привычным и то, что лежит впереди. В конце концов, пустота, которую он ожидает встретить в центре, будет неотличима от пустоты, которую он испытал бы в своей комнате, после того как ее освободили от всех его пожиток, лишили ее всех тех вещей, за которые он цеплялся с таким постоянством, с таким упорством, с таким безмерным усилием, словно от них зависела вся его жизнь.

 

СКОЛЬ ЭТО ПО-НЕМЕЦКИ

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. НА ГРАНИ ЗАБВЕНИЯ

1

Какие слова скорее всего услышишь по прибытии в немецкий аэропорт из Франции?

Бонжур?

Или гутен таг?

Или паспорт, битте?

И как прозвучит для немецкого уха имя Ульрих Харгенау? Не напоминает ли фамилия Харгенау изучающему паспорт чиновнику о недавнем — по правде, не таком уж недавнем — судебном процессе, на котором была установлена связь Харгенау — по крайней мере, некоторых из Харгенау — с тем, что пресса окрестила патологической и маниакальной попыткой свергнуть демократическое правительство Бундес республики?

Ульриху, однако, ничто уже не грозит. Его не спрашивают: по какой причине вы направляетесь в Германию и как долго собираетесь здесь пробыть? Очевидно, к его случаю этот вопрос не подходит. Обычно, какою бы ни была цель приезжего, на подобный вопрос отвечают: приятно провести время. Так оно или нет, но приятное времяпрепровождение вызывает полное понимание и приятие. Это правильный ответ. Должный ответ. Разве для поездки в Германию не достаточно просто желания приятно провести время. Полюбоваться уцелевшими немецкими замками, церквями, соборами. Несомненно, что бы ни приводило людей в Германию, это не может помешать осмотру величественной барочной и готической архитектуры, путешествию к немногочисленным романтично возвышающимся по берегам Рейна замкам, посещению того или иного посвященного музыке Вагнера или Бетховена фестиваля, когда час за часом внимаешь божественной музыке, растянувшись на душистой траве, а задником сцены служат Баварские горы. А сколько там работ Дюрера или Кранаха, Гольбейна Младшего, Конрада Вица, Мартина Шонгауэра, Лохнера, Бальдунга, Бройна, Амбергера, да еще и изумительный Изенгеймский алтарь Матиса Грюневальда в городском музее Кольмара. Но этим причины, по которым люди приезжают в Германию, не исчерпываются. Они приезжают, чтобы присмотреться к своему прошлому, навестить родственников или места, где родились их родители. Приезжают, чтобы открыть заново свои немецкие корни. А также навестить могилу Гёте и побродить по немецким лесам, впитать ту духовную привязанность к природе, которая лежит в основе всего немецкого. Они стекаются толпами, чтобы изучать музыку или драму или же посещать лекции Брумхольда, который, хотя ему уже и далеко за семьдесят, все еще преподает в Вюртенбурге. Следует добавить, что подчас попадает в Германию и иностранный писатель, стремящийся привлечь внимание к вышедшему немецкому переводу его книги. Немцы, в общем и целом, жадны до чтения. Они уважают книги, уважают печатное слово. Конечно, писатели приезжают в Германию и собирать материал. Они могут воспользоваться любым из великолепных архивов Бонна, Мюнхена, Нюрнберга или Берлина. Скрупулезно ведущиеся архивы восходят к эпохе Дюрера. Что-нибудь в архивах найдется про каждого. И про Харгенау? Тем паче про Харгенау.

Конечно, как немцу возвращение Ульриху после полугодового отсутствия гарантировано. В этом не может быть никаких сомнений. И проходит оно, насколько он может судить, незамеченным. Более нет никаких оснований включать его имя в какой бы то ни было черный список. Харгенау — добропорядочные, уважаемые немцы. Из лучших. Он может приезжать и уезжать когда захочет. Во Францию? Почему бы и нет? В любви ко всему французскому нет ничего необычного. Она не вызывает нападок. Прошлое уже забыто.

Ну а приезжие французы? Их в самолете с Ульрихом было несколько. Что же, скорее всего, первым делом бросится им в глаза?

Несомненно, чистота. Безукоризненная чистота. Как и пронизывающее все вокруг ощущение порядка. Успокоительная надежность. Пунктуальность. Чуть ли не одержимость пунктуальностью. И потом, конечно же, новая, поразительная архитектура. Новаторская? Едва ли. Творчески раскрепощенная? Да нет. Но свободная от былой мрачной и властной тяжеловесности. Возврат к экспериментам Баухауза? Увы, нет. Но все же нельзя не сказать добрых слов в адрес широкого использования в новых пятнадцати-двадцатиэтажных зданиях стекла, в котором отражается не только небо; в него, как в зеркало, смотрятся и более старые исторические кварталы — скопления зданий, тщательно восстановленные в попытке целиком воспроизвести уничтоженные в последней войне районы.

Разве могут не произвести впечатления на гостя из Франции, или Швейцарии, или Америки благовоспитанные, доброжелательные и дисциплинированные люди на улицах, в суете магазинов, в живописно заполненных ресторанах, на неизменно пользующихся успехом спектаклях, в опере. Немцы, как правило, просто счастливы помочь чужаку, иностранцу. По правде говоря, время от времени — но такое может произойти где угодно — сквозь уравновешенную и приятную поверхность внезапно прорывается неистовство, неожиданное насилие, вспышка, отдающаяся стуком пивных кружек по столу, пока те не разлетаются вдребезги, и оттененная гневным выражением на раскрасневшихся широких и мясистых лицах, которое на фоне черных кожаных пальто и черных кожаных перчаток может показаться куда более пугающим, более угрожающим, чем то может быть на самом деле. Но, за исключением этого время от времени случающегося срыва, приехавший в Германию, в Вюртенбург, невольно оказывается ошеломлен замечательно спроектированными скоростными автострадами, die Autobahn; быстроходными добротными автомобилями, сверкающими «мерседесами», «ауди», «БМВ», «порше», «фольксвагенами»; бодрыми, добродушными, вызывающими доверие лицами; процветающими среди изобилия товаров магазинами и супермаркетами; великолепными пейзажами, die Landschaft, тихими сосновыми лесами, озерами, Баварскими горами и голубым небом, der blаие Himmel; а также нарождающейся новой Германией: промышленными комплексами, отлично спроектированными насыпями и мостами, современными фермами, новыми городскими центрами — одним из примеров которых может служить Брумхольдштейн, названный в честь философа Брумхольда, — и большим количеством высоких белокурых мужчин и женщин, многие из которых носят кожаные пальто и куртки. Но откуда это любопытное пристрастие к коже?

И где остановиться приехавшему в Вюртенбург?

В одно-, двух-, трех — или четырехзвездочном отеле, в Gasthaus, в квартире или меблированных комнатах, которые можно снять на неделю или сезон. Но удобнее всего — в одном из лучших отелей, все еще гордящихся педантичностью своего обслуживания, своей кухней и отлично обученным многоязычным персоналом.

Ульрих Харгенау ставит в гостиничном журнале привычный росчерк.

Никаких ненужных вопросов. В нем сразу распознали и приняли немца. Привычна даже его фамилия. А лицо? Да, семейство Харгенау хорошо известно в Вюртенбурге. Ни для кого не секрет, что в определенных кругах его отца, Ульриха фон Харгенау, считают героем. Харгенау? Ну да. Тот малый, которого казнили в 44-м. Этим все сказано.

Комната 702. Вид на реку. И, так уж случилось, вид на тот самый район, где он прожил с Паулой пять лет. Пять ли? Это просторная, симпатичная комната с двумя стоящими рядом кроватями. Огромное, высоченное зеркало над каминной полкой. На окнах — тяжелые дубовые ставни. Роскошные стулья смотрят друг на друга через черный квадрат стола. Свежие цветы в высокой синей вазе. Изящный штрих. До телефона можно дотянуться с кровати. Едва заметно пахнет скипидаром.

Его брат занимает в телефонной книге Вюртенбурга три отдельные строки. Одна для офиса, две другие для дома.

Его брат во время телефонного разговора не скрывает своего раздражения. Ты вернулся в Германию и не удосужился меня оповестить, что сюда собираешься? Ты остановился в гостинице? Позвонишь мне через несколько дней? У тебя все в порядке?

В наши дни можно ехать в Германию, не опасаясь неминуемого столкновения с кем-то из представителей власти. Нет, не осталось ни малейших причин хоть в чем-то бояться немцев. Любой страх, если он все еще сохранился, если все еще дремлет в приезжем, просто-напросто нелеп и нереалистичен. Это страх, оставшийся от совершенно иного периода, и скорее всего он представляет лишь глубоко захороненное желание сохранить образ немцев как в массе своей опасных и тяготеющих к разрушению, склонных уничтожить и искоренить все, что хотя бы отдаленно может представлять угрозу для их существования. Нет. Как можно бояться немцев теперь, когда они до такой степени напоминают все остальные устойчивые постиндустриальные, технологически развитые нации; когда их здания избавились от внутренне присущей им немецкости — они просто, как и все изготовленное в Германии, хорошо построены, добротны и, похоже, долговечны; а их язык, die deutsche Sprache, как уже когда-то было, вновь заимствует слова из других языков. И все же, несмотря на сомнительные инородные элементы в сегодняшнем языке, немецкий до сих пор остается средством осуществления и ключом к восприятию метафизических исканий Брумхольда; этот язык и позволил ему, ведущему немецкому философу, сформулировать вопросы и решения, которые продолжали ускользать от франко — и англоговорящих метафизиков. Сколь это по-немецки? вполне мог спросить Брумхольд о своих метафизических исканиях, которые укоренены в богатой, темной почве Шварцвальда, укоренены в угрюмом, намеренно одиноком существовании, черпающем свою страсть, свою энергию и тягу к точности у пологих холмов, сосновых лесов и у замершей в неподвижности фигуры лесника в зеленой форме. Точно так же Брумхольд вполне мог бы спросись и о языке, насколько он все еще немецкий? Не приобрел ли он, столкнувшись с таким количеством иностранных материй, иностранных языков и опыта, в очередной раз чуждые примеси, этакую грязцу вроде слов о’кей или кола, топлесс или супермаркет, уик-энд или секс-шоп, не вобрал ли тем самым в себя означающие, по большей части окрашенные весьма декадентским материализмом? Или же все это касается уже не грамотеев, учителей или писателей, а только бизнесменов, которые денно и нощно пытаются продать посудомоечные машины жителям Эфиопии?

Как бы там ни было, вполне возможно, что иностранец, например француз, добираясь до Вюртенбурга, так и не заметит ни одной явственно немецкой черты, ведь дома здесь похожи теперь на дома во многих других европейских городах, а приземлившись, чужак обнаруживает, что новый аэропорт как две капли воды похож на новые аэропорты, разбросанные по всему миру, в Рио-де-Жанейро, в Лос-Анджелесе, Денвере или Дейтоне. Это само по себе раскрепощает. Ну не естественно ли предположить, что, по мере того как все предметы начинают выглядеть схоже, всеобщий характер конструктивных решений глубоко затрагивает и самих людей, так что немцы, французы и американцы думают и действуют все более и более схожим образом? В результате чего в один прекрасный день в самом ближайшем будущем можно будет слушать Баха или Бетховена на немецкой почве, не ощущая потребности или обязательства тут же выказать слишком уж привычные, заранее предуготовленные немецкие трепет и благоговение, с которыми этих композиторов слушали в прошлом: трепет и благоговение, обязывавшие слушателя или слушательницу выражать свой восторг после прослушивания, к примеру, записи Берлинского филармонического оркестра под управлением Фуртвенглера, сделанной «Дойче Граммофон» на старой, еще 78-оборотной, пластинке в бурные дни 1941 или 1942 года. В то время подходящим откликом было: hervorragend fabelhaft, ganz ganz schauderhaft, immens, toll, unglaublich.

Но с какой стати кому-то может захотеться в Вюртенбург?

Наверняка не только для того, чтобы сходить в исторический музей, приютивший крохотную коллекцию рисунков шестнадцатого и семнадцатого веков с двумя робкими пейзажиками, приписываемыми Дюреру, или осмотреть замок Альпергер, где хранятся недавно отреставрированный фрагмент большого полотна Тинторетто, на котором сохранилось изображение смирно сидящей английской борзой, скамеечки для ног и, отчасти, богато украшенного кубка с вином, и подготовительный набросок углем к картине Кранаха «Суд Париса», или посетить аббатство Лудовиц, или ныне реконструированную библиотеку Меронтальского собора, или коллекцию фарфоровых миниатюр барона Минца, или водопад Гуссл. Хотя Вюртенбург и не является приманкой для туристов, любопытствующему приезжему со склонностью к искусству и истории здесь есть на что посмотреть. Экспонируемое, однако, рассеяно, плохо выставлено и в общем и целом значительно уступает тому, что доступно в Мюнхене или Нюрнберге, Франкфурте или Кельне. Есть, конечно, в Вюртенбурге маленький, но замечательный ботанический сад и зоопарк, дар бывшего короля Неаполя Жозефа Бонапарта, в настоящее время насчитывающий двух зебр, одного слона, одну гиену, одного леопарда, четырех белых медведей и семнадцать горных козлов. Город дисциплинированно заменил всех тех животных, которые были убиты или даже съедены во время войны. Имеется и коллекция марок и монет барона фон Хиртенберга, прадедушка которого, еврей — скорняк, обратился в католичество. Наиболее ценные марки и монеты коллекции, расположившейся теперь в гостинице «Auf der kleinen Stufe», хранятся под замком на девятом этаже, но посетитель с двух до четырех может осмотреть то, что выставлено в бельэтаже. Фотографировать строго запрещается. Каталог собрания марок Хиртенберга продается в публичной библиотеке и в холле гостиницы. Выручка от его продажи идет на поддержание монумента в память о Первой мировой войне, возведенного на Хофмюль-гассе.

Весной и летом приезжие иностранцы в Вюртенбурге не редкость. Однако, бесцельно прослонявшись несколько дней по местным достопримечательностям, они уезжают, направляясь либо в горы, либо к музеям и прочим удовольствиям, которые сулит Мюнхен. Ничто не удерживает их в Вюртенбурге, если только приехали они сюда не для того, чтобы повидать друга или родных, или посетить лекцию Брумхольда, или — что достаточно маловероятно — разыскать здания, спроектированные и построенные Хельмутом Харгенау. Кое-кто — по причинам, которые не вполне ясны, — пытается взять интервью у брата архитектора, Ульриха Харгенау, автора «Теперь или никогда», «Лишний раз», «Что еще?», «Точь-в-точь», или же, потерпев в этом неудачу, надеется разыскать кого-нибудь из старых друзей или знакомых, одного из томящихся в заключении членов леворадикальной группы Einzieh, которые провели свои первые акты гражданского неповиновения в Вюртенбурге, — возможно, в надежде получить какую-либо информацию о семье Харгенау. Однако некоторые приезжие довольствуются бесцельными прогулками по старому немецкому городу, желая просто провести там несколько дней, по возможности в компании одной из высоких привлекательных блондинок, одной из этих холеных женщин на высоких каблуках, с золотыми браслетами и серьгами — с бледным лицом и высоким, пронзительным смехом. Другие счастливы провести все свое время в тянущихся вереницей вдоль набережной кафе, попивая кофе и глазея на прохожих, объедаясь выпечкой, сдобной немецкой выпечкой, незабываемыми для всякого сластены пирожными и печеньем.

Ничего нельзя исключить.

В прошлом французы приезжали в Германию не столько желая понять ее, сколько стремясь ее истолковать, беспристрастно проанализировать, к чему они были превосходно подготовлены учебой в Ecole Normale Superieure или Ecole des Hautes Etudes и французским языком. По случайному совпадению Вюртенбург оказался одним из городов, которые посетила мадам де Сталь, так докучавшая своими вопросами Гёте и Шиллеру во время своего пребывания в Германии. Это подтверждают документы. Вопрос только, готовы ли все еще немцы к достаточно нескромным вопросам об их прошлом и настоящем и об их взглядах, если таковые имеются, на свое будущее?

Ульрих рассматривает город из своего окна на седьмом этаже. Слева от него — старый Егерский мост, изящно переброшенный через Неккар. Или, если уж быть совсем точным, мост, до мельчайших деталей схожий со старым Егерским, разрушенным во время войны. Подобного рода копии свидетельствуют о благоговении немцев перед прошлым и исторической правдой, о благоговении перед формами и структурами, запечатлевшими столь многие из их идеалов.

Дальше. Прогуливаясь по Хертлангер-хаупштрассе, заполненной под вечер высыпавшими из своих контор за покупками служащими, Ульрих остановился у табачного киоска, с удовлетворением заметив на витрине пачку французских сигарет, к которым он постепенно привык. Никто не обратил на него внимания, когда он покупал пачку. Подобные мелочи играют в жизни человека куда большую роль, чем он готов признать. В канцелярском магазине Хеллера он купил небольшой блокнот с пружинкой, и один из продавцов, похоже, узнал его. Не по имени, а просто как постоянного в прошлом покупателя. Продолжая идти в направлении университета, он нырнул в универмаг, где купил голубую рубашку в красную вертикальную полоску. Повернув со своей покупкой налево на Иоханесс-плац, он зашел в пивную и заказал кружку пива, а потом, увидев, как за соседним столиком кто-то со смаком уписывает за обе щеки чесночные сардельки с картофельным салатом, заказал тарелку и себе. Заказал, подчиняясь внезапному порыву, сардельки. Позже, поравнявшись с пекарней, он с трудом удержался, чтобы туда не зайти.

Дальше. По сути, так приятно прогуливаться без всякой цели, разглядывая — словно в первый раз — вюртенбургские дома, военный мемориал, церкви, выставленные в витринах предметы: абажуры, столовое серебро, ковры, радиоприемники, мебель, продукты, — все расположено так привлекательно, хотя и без французского шарма, к которому он, всего за шесть месяцев вдали от Германии, так привязался. Без чего-то, чего его соотечественникам, несмотря на все их эстетические теории, на неуклонные поиски совершенства, похоже, не хватало. Так или иначе, было трудно поверить, что жизнь здесь могла когда-либо быть иной. И что все эти дома отстроены совсем недавно.

Дальше.

Что хорошо известно?

Что неизвестно?

Что предполагается?

Что опущено?

Что искажено?

Что прояснено?

Что ощущается?

Что пугает?

Что восхищает?

Что завершено?

Что отброшено?

Что заметно?

Что не одобряется?

Что разрешается?

Что увидено?

И что сказано?

Когда Ульрих позвонил своему брату, он спросил себя: Ну что я могу сказать ему, чего он сам не знает?

Откуда ты звонишь? снова и снова повторял его брат. И Ульрих наконец ответил: Возвращаюсь, я был на грани забвения.

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ИДЕЯ ШВЕЙЦАРИИ

1

Великолепное немецкое лето.

О, не говори.

Лучшее, наверное, лето за последние тридцать три года.

Тридцать три? Ну да, конечно, согласился он.

Когда его отца, Ульриха фон Харгенау, расстреляли ранним августовским утром 1944 года, последними его словами было: Да здравствует Германия. Так, по крайней мере, рассказывали ему родные. Отец был казнен в вымощенном булыжниками крохотном внутреннем дворе. Каким выдалось лето в 1944 году? Оживленным. Наверняка оживленным.

Тот, кто рассуждает о погоде, или о погоде пишет, или повторяет чужие слова на сей счет, едва ли подвергается какой-либо опасности. Можно с уверенностью заключить, что люди, обсуждая погоду, скорее всего стремятся избежать более спорных тем, способных вызвать досаду, раздражение и даже чей-либо гнев — все равно чей — в пределах слышимости. Пора, когда он избегал риска, миновала. Всего через несколько недель после возвращения из Парижа на спокойной и безлюдной улице он едва избежал смерти под колесами желтого «порше». Стоял прекрасный летний день, и он обдумывал, не начать ли, пользуясь впечатлениями от своего пребывания в Париже, новую книгу. Ульрих был убежден, что водитель «порше» намеревался его убить или оставить на всю жизнь калекой. Да, определенно. Вывести его из строя. Можно без большого риска так и написать. Он не узнал водителя, лицо которого видел какую-то долю секунды. Лицо скорее привлекательное. Немецкое, как и у него самого. Решительное и по-своему ожесточенное лицо, которое в качестве модели для рисунка или картины могло бы привлечь Дюрера. Считайте, что вам повезло, сказал случайный прохожий, помогая ему подняться на ноги. Прохожий полагал само собой разумеющимся, что Ульрих говорит по-немецки. Как полагал Ульрих, для него само собой разумелось и то, что он стал свидетелем простого дорожного случая — точно так же, как для Ульриха само собой разумелось обратное.

Ты действительно должен принять определенные меры предосторожности, сказал его брат Хельмут, когда Ульрих упомянул об инциденте. И прежде всего, почему ты вообще решил вернуться в Вюртенбург?

Потому что устал слушать, как все вокруг говорят только по-французски, легкомысленно ответил Ульрих.

Ну ладно, постарайся не очень рисковать.

Юмором Харгенау не славились. А то бы его брат, чего доброго, сказал: В конце концов, что смешного в том, что тебе проломят башку?

2

Что говорил его брат?

Тебе не следовало жениться на Пауле.

Я был от нее без ума.

Если бы наш отец не оказался треклятым героем, а твоя фамилия не была Харгенау, ты бы просидел за решеткой от десяти до пятнадцати лет. Может быть, они разрешили бы тебе иметь пишущую машинку, чуть подумав, добавил Хельмут.

Его брату еще не представлялось возможности спроектировать казенный, как его эвфемистически называют, дом, но он уже спроектировал большой сборочный цех для «Друк Электроникс», аэропорт в Крефелде, библиотеку и административный центр в Хейлбронне, очередную фабрику для водопроводной компании «Шттупфен» и по меньшей мере полдюжины жилых домов и несколько административных зданий, не считая нового полицейского участка и новой почты в Вюртенбурге. Хельмут спроектировал также сельский дом, где и проводил вместе с семьей большую часть уик-эндов и куда они выезжали каждое лето. Ульрих не мог не признать, что Хельмут трудился куда усерднее его. Он работал не прерываясь, проводя большую часть времени за телефоном, указывая, уговаривая, меняя планы. Он, казалось, никогда не выходил из себя. Не терял терпения. Хельмут был весь в отца. А Ульрих?

Когда Ульрих собрался уходить, проведя уик-энд с братом и его семьей, Хельмут сказал: Мы с тобой должны держаться вместе. Мы в самом деле должны сесть и все обсудить. Ульриху не хватило духа сказать ему, что на самом деле обсуждать им уже нечего. Когда-то, в былые годы, между ними имелись какие-то разногласия, сейчас это вряд ли играло какую-то роль. Он даже не помнил толком, в чем они заключались. Возможно, он тогда завидовал успехам брата, успехам, воспринимавшимся Хельмутом как должное. Он этого и ожидал. Он даже поведал Ульриху, что, не будь их отец таким самодовольным и самоуверенным аристократом, из него мог бы выйти куда лучший заговорщик. По крайней мере, его расстреляли, а не оставили болтаться на крюке перед увековечивающей это событие съемочной группой.

Каждое утро Хельмут вставал в половине седьмого. К семи десяти вся семья собиралась за столом для завтрака. Никто никогда не опаздывал. Дети внимательно следили за Хельмутом. Они ждали от него знака, по которому они могли бы определить, что им сулит предстоящий день. Хельмут посмотрел на часы и поджал губы. С самого утра ему предстояли две важные встречи. Он обо всем сообщил Марии. Она была такая же светловолосая и голубоглазая, как и он. За столом они сидели точно друг напротив друга. Она добросовестно сообщила ему, как намеревается провести день. Не было ничего банального, не достойного упоминания. Дети внимательно слушали. Они непосредственно наблюдали, как разворачивается жизнь в мире взрослых. Это был реальный мир. Они понимали, что каждый день их отец вносит в этот мир нечто осязаемое. Каждый день немало зданий по всей Германии вырастало на несколько метров и еще более приближалось к завершенному состоянию, первоначально, если можно так выразиться, возникшему у него в мозгу. К этому времени вся семья знала архитектурную кухню вдоль и поперек. Они знали, как архитектор, чтобы реализовать свои замыслы, должен уговаривать, выслушивать и убеждать своих нервных и беспокойных клиентов. Дети смотрели в голубые глаза Хельмута, и это наполняло их уверенностью. Английский костюм говорил сам за себя. Без четверти восемь Хельмут уже сидел за рулем своего автомобиля. Дети им восхищались. Им восхищалась жена. Им восхищалась секретарша. Им восхищались, правда неохотно, коллеги. Им восхищались его чертежники. Им более чем восхищались его клиенты, они пытались подражать его непринужденному подходу ко всему, что может произойти. Они видели перед собой высокого светловолосого и голубоглазого мужчину в английском, желательно в клетку, костюме прекрасного покроя, с однотонным галстуком несколько темнее строгой рубашки на пуговицах. Его рукопожатие было крепким, рука сухой. Он никогда не потел. Даже на телевидении под сходящимися на нем яркими лучами прожекторов. С полной непринужденностью он обращался к телевизионной аудитории, к широкой немецкой аудитории, обсуждая свою любимую тему, архитектуру. Величественную историю архитектуры. Греция, Рим, Византия, неспешный парад архитектурных свершений, венчаемый новым полицейским участком в Вюртенбурге. Большинство жителей Вюртенбурга включало телевизоры, чтобы послушать брата Ульриха, изумляясь сокровищам, которые он представлял им в назидание: сокровищам, существующим по соседству с ними, сокровищам былого гения. Хельмут Харгенау — это нечто, говорили они, изумленно покачивая головами.

А его брат Ульрих?

Лучше о нем не говорить. Мало ли кто — услышит.

3

У него на письменном столе стояла в рамке фотография отца, сделанная в кабинете. Слева на заднем плане виден рисунок Дюрера. На лацкане отцовской куртки поблескивает крохотная свастика. Фотография была сделана летом 1941 года, в удачное для Германии лето. Рядом с фотографией отца — фотография Паулы, его бывшей жены. Снимок, сделанный на прогулке. Не сообщила ли она ему уже тогда, что друзья спрятали у них в подвале пару ящиков с сохранившимися со времен Второй мировой войны ручными гранатами? В нашем подвале? В нашем подвале? Она упомянула об этом так небрежно, будто речь шла о припасенных для вечеринки ящиках шампанского. Он не мог не восхищаться ее невероятным хладнокровием. Ее явным равнодушием к опасностям, связанным с тем, что она делала. Как и его отец, который снял свастику с лацкана своей куртки в 1942-м, она верила в справедливость и правосудие.

Теперь, зная, где она, почему он не пытался с ней связаться?

Отвечай.

Немедленно отвечай.

4

Великолепное лето. Великолепное немецкое лето. Повтори.

Временами ему казалось, что его мозг пристрастился к повторениям, ему нужно услышать, как все повторяется раз, а то и два, чтобы удостовериться, что формулировки правильны и не вводят в заблуждение. Он обнаружил, что сам же повторяет, что собирается делать дальше, хотя и готов первым признать: повторение препятствует достижению совершенства или, как сказал американский мыслитель Уайтхед, совершенство не призывает к повторению.

Его мозг побуждал его к повторению. Требовал повторно прокручивать все, что он предпринимал. Продолжал спрашивать: Почему я здесь? Теперь? И что я собираюсь делать? Завтра? Послезавтра? Еще через день?

Лето в этом году и вправду выдалось совершенно исключительное. Почти (отметьте это почти) само совершенство. Не слишком жарко днем, а вечером — приятная прохлада. Возможно, он это придумал, но довольное выражение на лицах ежедневно встречаемых им людей отражало — в этом он был уверен — их удовлетворение погодой, а также приятным и гармоничным окружением, а также более или менее любезными друзьями и родными, а также интимными связями, которые не могут то и дело не завязываться, особенно когда лицо, о котором идет речь, не слишком озабочено или раздражено, что могло бы повредить его или ее способности судить о людях и, среди всего прочего, правильно отвечать на сексуальную инициативу в момент ее проявления.

Он встретил Паулу в Английском парке в Мюнхене. У него кровоточил порез, полученный, когда полицейский ударил его в лицо на массовом митинге, в котором он принимал участие вместе с группой друзей. Одним из первых вопросов, который она ему задала, был: Вас никогда не посещало искушение взорвать полицейский участок? Он только рассмеялся.

Ты просто-напросто потерял рассудок, изрек в своей самой что ни на есть напыщенной и снисходительной манере Хельмут, когда Ульрих сообщил, что собирается жениться на Пауле. Отец пришел бы в восторг от силы ее характера, сказал Ульрих. Да, характер-то у него был, но мало что еще, ответил его брат, иначе бы он перебрался в Швейцарию. Хельмут видел Паулу всего несколько часов. Что же смог разглядеть в ней Хельмут, чего не удалось увидеть ему?

Отвечай.

Немедленно отвечай.

Можно сказать, что герои его книги свободны от эмоциональных расстройств, от эмоциональной ущербности. Они встречаются в разных местах, в парках или на митингах, и, не тратя слишком много времени на анализ своих насущных надобностей, предоставляют мозгу краткую передышку, заключая в постели друг друга в объятия. Ты очень хороший любовник, признала Паула, но способен ли ты взорвать полицейский участок?

В чем на самом деле состоит эмоциональная ущербность?

Может ли быть, что внутренний разлад, отсутствие ясности, неустранимая путаница, сомнение в себе, ненависть к себе обусловлены всего-навсего неспособностью человека насладиться идиллической погодой?

В это мгновение погода в Вюртенбурге и его ближайших окрестностях была близка к совершенству. Теперь, в этот момент, вместе со всем населением Вюртенбурга (согласно последним данным, примерно 125 968 человек), он наслаждался чудной погодой. Он полностью расслабился. Абсолютно ничего на уме. Ничего, кроме мысли о том, как он собирается провести этот приятный день. Он не ожидал новостей ни от Мари-Жан Филебра, ни от своей бывшей жены Паулы Харгенау — первая, как он полагал, оставалась в Париже, вторая теперь была вольна отправляться куда ей заблагорассудится.

Повтори.

Куда ей заблагорассудится.

Мозг продолжает настаивать, что способен прожить на одних образах. Без слов.

Хельмут, встретившись с ним в гостинице после его возвращения из Парижа, сразу же сообщил, что Паула живет теперь в Женеве. Хельмут, похоже, смутился, когда он расхохотался. Припадок смеха. Женева? Ну что она может делать в Женеве? Хельмут криво улыбнулся, потом пожал плечами. Ей, должно быть, нравится место.

Паула. В Женеве? Невозможно.

По всей видимости, он ошибался. Он по-прежнему не знал, что она замышляет в Женеве, но не имел ни малейшего желания наводить справки. Он не хотел смущать ее своими вопросами, своей заинтересованностью или присутствием. Но был счастлив, что она на свободе.

Я все еще люблю Паулу Харгенау и не люблю Мари — Жан Филебра, записал он в блокнот в Париже. Это была первая запись в его парижском блокноте. Осознавал ли он, что делает заметки к будущей книге? Осознавал ли, что со временем вернется в Вюртенбург и там, в новой квартире, спокойно соберет по частям свой следующий роман, роман, основанный на его шестимесячном пребывании в Париже, роман, основанный на его связи с Мари — Жан Филебра, роман, основанный на желании стереть все, что предшествовало его поездке в Париж.

Он не скрывался в Вюртенбурге. Он значился в телефонной книге. Если бы старые друзья захотели его отыскать, они легко могли бы это сделать. Каждое утро он выходил на улицу, чтобы купить бумагу. После обеда, около четырех, шел гулять. Каждое утро, каждый день, примерно в одно и то же время. В этом отношении он не представлял никаких проблем любому, кто захотел бы его убить. Человек в «порше» мог предпринять новую попытку.

Часто, два-три раза в неделю, он получал анонимные письма, авторы которых, похоже, ненавидели его с куда большей страстью и силой, чем когда-либо оказывался способен ненавидеть он сам. Не душевнобольные ли писали все эти письма? Он мог бы передать письма в полицию; вместо этого он смахивал их в ящик своего письменного стола.

Раз в три-четыре дня ему звонила Мария, его невестка. По-видимому, по наущению Хельмута. Он так и слышал, как его брат говорит: Лучше не терять с ним связь. А то мало ли… Но что я скажу? О, поговори с ним о книгах… В каждом своем телефонном звонке она пыталась вытянуть у него, что он сейчас пишет. Это что-нибудь автобиографическое?

Существование не ограничивается телесной оболочкой, отвечал он, цитируя Брумхольда.

Ерунда.

Только Мария способна принудить его к защите, говоря: Ерунда.

Это правда.

Повтори.

Я говорю тебе абсолютную правду.

5

В пустую квартиру над ним въехала молодая женщина с серьезным лицом. В отсутствие привратника он помог ей донести несколько тяжелых коробок с книгами от подъезда до лифта. Вам какой этаж, спросил он. Пятый, сказала она. А, вы въезжаете в квартиру как раз надо мной. Она улыбнулась. Это ничего, я не шумная.

Вюртенбург постепенно выходит из своего средневекового прошлого, к которому все еще так привязаны его обитатели… из средневекового прошлого, которое выгравировано на лицах многих, кто здесь живет. Они с Хельмутом — не исключение. Он мрачно разглядывает в зеркале свое лицо и видит, как перед его глазами проносится прошлое Германии.

Скорее всего, погостив в Вюртенбурге, американка с серьезным лицом не могла не почувствовать, как оживает вокруг мир Альбрехта Дюрера. Дюрер легко мог стать для гостя точкой отсчета или даже проводником, когда тот (или та) лениво прогуливался по главной улице, мимо собора, спроектированного Мюзе-Хафтом Толлом, с фресками Альфредо Иглория Гробарта и витражами Наклевица Яна, оставляя слева монумент Первой мировой войны, вставшую на дыбы бронзовую лошадь без седока, четыре металлические доски на гранитном постаменте которой перечисляют в алфавитном порядке имена павших в боях. Среди них по меньшей мере шесть Харгенау, все, естественно, офицеры, погибшие в Первой мировой войне, а имена еще шестерых (имя Ульриха фон Харгенау отсутствует) выбиты на большой мраморной глыбе, после горячих дебатов установленной позади Шоттендорфер-кирхе, в находящемся немного на отшибе районе города, который многие посчитали в тот момент более подходящим для монумента в память Второй мировой войны. Свернув направо у публичной библиотеки, за пять минут быстрой ходьбы можно было добраться до университета, где старый Брумхольд все еще преподавал философию после вынужденного периода праздности, результата слишком многих опрометчивых речей, произнесенных в 30-е и в начале 40-х, речей, касавшихся ответственности граждан перед Новым Порядком. Бедный Брумхольд. Стоило ему отвлечься от абстрактных теорий и довести свою мысль до переполненных студентами лекционных залов, как идеи, которые он стремился выразить, пришлось подкрепить утверждениями вроде: Мы полностью порвали с лишенным почвы и бессильным мышлением. Но со временем пошлость тех выступлений Брумхольда оказалась забыта. Его студенты были от него без ума, лекционные залы всегда переполнены. Иногда в похожей на пещеру, пронизываемой сквозняками аудитории набиралось до четырех сотен слушателей, внимавших учению Брумхольда о смысле вещи. Он знал, как приковать их внимание. В глубине души он был превосходным артистом. Что такое вещь? риторически вопрошал он. Надо отметить, что Брумхольд говорил не о какой-то отдельной вещи. Он, к примеру, обращался не к современному жилому дому, не к металлической оконной раме или уроку английского, а к вещности, внутренне присущей всем вещам независимо от их достоинств, полезности или степени их совершенства. Упоминание о совершенстве — каким бы неуместным и возмутительным оно ни оказалось, по мнению Брумхольда, — объясняется тем, что так устроен ум: он обычно выдвигает стандарты совершенства буквально для всего: для супружества и вождения, любовных связей и садовой мебели, настольного тенниса и газовых печей, лиц и чего-либо столь же маловажного, как погода. А затем, установив эти стандарты, для сравнения он выдвигает другие, которые если для чего-то и служат, то в первую очередь — для поддержания большинства людей во мнении, что вещи по большей части от совершенства далеки.

6

Я все еще люблю Паулу Харгенау и не люблю Мари — Жан Филебра, записал он в своей парижский блокнот, остановившись в крохотной грязной гостинице на рю де Канетт неподалеку от Сен-Сюльпис. Это были первые строки в блокноте. Осознавал ли он, что, скорее всего, делает заметки для своего следующего романа. Осознавал ли в то время, что через несколько месяцев вернется в Вюртенбург, чтобы там на досуге расшифровать страницы наскоро набросанных заметок, описывающих постепенный и в то время почти необъяснимый отход от Мари — Жан, к концу их связи, незадолго до его отъезда из Парижа, переросший из осторожной попытки отдалиться в чувство эмоционального и физического отвращения к женщине, которую он незадолго до того заверял, что любит. Ох уж эти загадки любви.

7

Провешивая свои ожидания, его рассудок полагался на слова из блокнота. В его случае будущее основывалось на словах. Но на словах, которые не смутили бы привратника, каждый день приветствовавшего его традиционным: Похоже, опять прекрасный денек.

Повтори: Похоже, опять прекрасный денек?

Насколько он знал, привратник вполне мог быть в команде, расстреливавшей его отца. Разумеется, это не слишком вероятно. Но даже если и так, он лишь выполнял приказ. Если тебя отрядили расстреливать, ты не можешь выбирать, кого тебе хотелось бы пристрелить. Или можешь?

Опять выдался великолепный денек, и он в самом деле не хотел бы оказаться в ином месте.

Он был убежден, что его чувства в отношении великолепного летнего дня в общем и целом разделяют и люди, небрежно прогуливающиеся по Хауптштрассе, то и дело останавливаясь, чтобы взглянуть на витрину, осматривая выставленные там вещи или подчас вглядываясь внутрь магазина в надежде разглядеть привычное лицо, несомненно немецкое, дюреровское лицо знакомого или друга.

И чего же ты в действительности хочешь? как-то раз спросила его Паула.

Перераспределения богатства, мгновенно ответил он.

Нет. Чего ты хочешь на самом деле?

Успеха, осторожно сказал он.

Нет. Не успеха. Чего ты хочешь на самом деле?

А почему не успеха?

Ты не обращал внимания, что ты чудовищно изворотлив?

Нет.

Если бы я только знала, чего ты хочешь на самом деле, я могла бы тебе доверять, со всей искренностью сказала она.

Ты можешь мне доверять.

Нет.

8

К этому времени ему нравилось думать, что большинство людей в Вюртенбурге выбросило его из головы. Его довольно-таки неуклюжее, как повсеместно раструбили пресса, телевидение и радио, выступление в суде оказалось, по счастью, вытеснено более свежими событиями. Землетрясение в Чили, голод в Эфиопии, государственный переворот в Танзании, широкое применение пыток в Латинской Америке и Греции. Время от времени один из друзей Паулы, такой же активист, отбывающий ныне от десяти до двадцати — или от пятнадцати до тридцати? — лет по подозрению в длинном списке преступлений, включающем в себя поджог, угрозы, похищение, вооруженное ограбление, убийство первой и второй степени, объявлял голодовку, что вызывало в газетах определенный отклик. Но местопребыванием его, Ульриха, никто на самом деле не интересовался. Никому, возможно, не было дела до того, что он собирался написать теперь. Он бы ничуть не удивился, узнав, что ряд знакомых с его творчеством людей ожидает найти в следующей книге своего рода объяснение его очевидно — для них — аномального поведения… объяснение, для него самого совершенно излишнее. Он даже уверился, что многие из его старых друзей убеждены, что он лгал полиции и суду, чтобы выбраться вместе с Паулой из той передряги, в которую, как оказалось, они попали. Но он не лгал. Чтобы спасти свою и Паулы шкуру, он просто рассказал правду. Не было нужды что-либо выдумывать. Не нужно было даже беспокоиться, что его поймают на противоречии. И все равно это привело к тому же самому. То, что он вынужден был рассказать, позволило министерству юстиции выдвинуть безукоризненное обвинение против восьмерых людей, которые часто ели за его столом и по причинам, которые он до сих пор, учитывая полное отсутствие энтузиазма со своей стороны, так и не мог объяснить, доверяли ему свои цели и планы. Возможно, они рассудили, что Ульрих фон Харгенау-старший, как-никак, умер — по меньшей мере, так кажется, — не выдав имен своих соучастников. Так почему же не предположить, что Ульрих Харгенау-младший последует его примеру? Конечно, полиция с самого начала знала, что Паула — один из главнейших стратегов, организатор, мозг, стоящий позади многих «военных игр» группы Einzieh, точно так же, как и она сама должна была знать, что он, а скорее благословенное имя Харгенау, вытащит ее из переделки. Так оно и случилось. Конечно, потребовалось кое-что предпринять. Ряд спешных телефонных звонков, несколько совещаний, немного слез, немного переговоров, немного обещаний — и министерство юстиции было готово в виде исключения посмотреть сквозь пальцы на их неблаговидные поступки. Их юношеские неблаговидные поступки. На следующий день после суда газеты цитировали, как Паула многозначительно заявила, что ее и всю группу предали. Нет, сказала она. Имена она предпочитает не называть. Ну, с известным самодовольством сказала она, когда они на миг встретились у себя дома, ведь это дело не скажется на продаже твоих книг, не так ли?

Возможно, так оно и было. В Вюртенбурге его книги можно было найти теперь чуть ли не в каждом доме — рядом с непрочитанными томами Брумхольда и непрочитанными же книгами Ахселя Вейнрадта и Клауса Карша, единственных сколько-нибудь известных современных авторов, живущих в Вюртенбурге. У него были все основания полагать, что никому нет дела до его возвращения, никого не волнует, в Базеле в настоящее время Паула или в Берне, Цюрихе или Женеве. Что же касается Мари-Жан Филебра, она для них еще не существовала… по крайней мере до тех пор, пока в книжных магазинах не появится его следующая книга, и в результате любой сможет просмаковать его парижскую любовную связь… по-своему никуда не годную связь, которая в конечном счете служила скорее литературным, а не эротическим целям… связь, которая к тому же продемонстрировала ему его собственную моральную трусость, его непостоянство, нерешительность, ненадежность, его неискренность и коварство… на самом деле — все, в чем обвинила его Паула, укладывая перед отъездом свои вещи.

Почему же ты ждала все это время и не уходила? — поинтересовался он.

9

Над чем вы сейчас работаете, спросил его издатель, когда они встретились вскоре после возвращения Ульриха из Парижа. Нечто весьма увлекательное, сказал он. Парижская любовная история. Издатель, похоже, почувствовал облегчение. Так много было понаписано о вашей былой политической деятельности, тактично прокомментировал он. Мне все же казалось, что вы захотите дополнить… свои воспоминания.

Не собирался ли он сказать свою версию?

Я все еще получаю немало проникнутых ненавистью писем, сказал Ульрих после очередной томительной паузы в их разговоре.

Вы обязательно должны пообедать с нами в ближайшее время, вежливо сказал издатель.

Его издатель когда-то хорошо знал отца Ульриха. Ситуация и в самом деле была невозможная, рассказал он однажды Ульриху. Как у человека чести, человека, который любит Германию, у него не было другого выбора.

На что его брат Хельмут сказал бы: Бред собачий.

10

Думал ли он о своей следующей книге или просто выражал свои глубинные чувства, когда писал у себя в блокноте: Я все еще люблю Паулу и не люблю Мари-Жан Филебра. Как скоро после встречи с Мари-Жан сделал он эту запись? Через месяц? Два? Три?

11

Он рассказал вселившейся в квартиру над ним молодой американке, что по материнской линии приходится отдаленной родней Альбрехту Дюреру. Он сказал это без малейшего желания произвести на нее впечатление. Он бы и не заговорил на эту тему, если бы не наткнулся на нее в университетском книжном магазине, когда она листала книгу о Дюрере. Она встретила его утверждение с подобающим скепсисом, вглядываясь в него, словно пытаясь распознать его намерения. Девичья фамилия моей матери — Дюрер, объяснил он. Ее семья переехала в Вюртенбург в 1803 году. Одно время в нашей семье было шесть рисунков и акварелей Дюрера, но сейчас сохранился всего один. Так как больше сказать ему было нечего, он продолжал говорить о Дюрере. Описал один из рисунков, которыми владела ранее его семья. Это был один из последних рисунков художника, «Двойной кубок». Как указывает название, он представлял собой композицию из двух исключительно богато украшенных кубков, один из которых замер в сложном равновесии вверх дном на другом, в то же время обнаруживая при более внимательном рассмотрении абсолютно другую картину откровенно сексуального содержания.

Вам же это нравится? с вызовом, спросила она.

Что? Сексуальное содержание?

Нет, двойственность изображения. Видеть что-то, что другие могут и не заметить.

У нее на лице было написано изумление, когда он сказал: Почему вы на меня нападаете?

Позже тем же днем в баре на Клейбер-штрассе она рассказала ему, что находится в Вюртенбурге уже больше шести месяцев. Ей надоело делить жилье с другой студенткой, и поиски квартиры привели ее в дом, где жил он. Попутно она подрабатывала уроками английского для молодых немецких бизнесменов, большинство из которых ожидало, что их фирмы на год-другой пошлют их в Америку.

Должно быть, скука смертная — учить новичков, сказал он.

О, нет, не согласилась она, мне это нравится. Мало того, что все они толковы и горят желанием добиться прогресса в английском, они к тому же очень… Тут она на мгновение смолкла, подбирая, очевидно, подходящее слово, и наконец нашла его: чуткие.

Чуткие?

Да. Она улыбнулась, радуясь этому слову. Радуясь его замешательству.

Чуткие? С чего бы ее немецким ученикам проявлять чуткость к чему-либо, кроме сообщаемой ею информации? Чуткие? Вряд ли какое-либо другое слово в ее устах могло вызвать у него такое же любопытство. Вполне возможно, что не будь он так погружен в описание своей бывшей жены, Паулы Харгенау, и своей бывшей любовницы (если пользоваться этим старомодным словом), Мари-Жан Филебра, он мог бы отнестись к Дафне с большим вниманием. Ее внешность, фамилия и, может быть, неулыбчивость наводили его на мысль о ее немецком происхождении. Он не говорил ей о своих занятиях и не имел никаких оснований считать, будто она знает, что он делает, или, если уж на то пошло, кто он такой. Она не задавала ему никаких вопросов, и он, в свою очередь, не говорил ей ничего о Харгенау. Она его совершенно не привлекала, и по какой-то необъяснимой причине он хотел довести это до ее сведения, словно чувствуя потребность ее подбодрить, дать ей возможность немного расслабиться. Нет, это было совершенно не так. В данный момент ему было не справиться с бременем еще одной интимной связи. Если он и подавал ей какие-то знаки, то свидетельствовали они о его собственной недоступности.

Стоял великолепный летний день. Они с Дафной сидели за вынесенным на тротуар столиком и, попивая пиво, наблюдали, как мимо по улице проходят люди. Она упомянула, что изучает философию у Брумхольда. Американка, изучающая Брумхольда, которая смотрит на немцев так, как на то способен только посторонний, со смесью зависти и определенного пренебрежения. Мы, немцы, любим привлекать внимание к нашим наиболее бросающимся в глаза изъянам, поскольку неуверенность и сомнения, которые мы вызываем в посторонних, не дают затопить нас потоку слепого восхищения.

Неужели он так и сказал? Если так, он, должно быть, немедленно пошел на попятную.

Что о нем подумала Дафна?

12

В Баварии, как и в остальной Германии, каждый страстно влюблен в отдых на лоне природы, влюблен в то, что они называют Natur, и отличная погода служит для людей дополнительным поводом надеть свои Lederhosen и провести несколько часов, безмятежно скитаясь по лесам, прилежно рассматривая деревья и птиц, наугад выбирая то одну тропу, то другую, не зная толком, куда она может привести. Отличная погода служит также для всех и поводом дышать поглубже, наполнять легкие свежим сельским воздухом. Ах. Это и повод для многих распахнуть настежь окна в своих квартирах. Повсюду, куда ни глянь, в Вюртенбурге замечаешь распахнутые окна, а проходя по одной из узких и пустынных улочек, можно услышать обрывки разговоров, люди готовятся выйти на прогулку, или выехать за город, или ждут гостя, или собираются заняться любовью, их голоса — их ленивые голоса, их мелодичные голоса, их пронзительные и нетерпеливые голоса выражают ощущения и чувства, которые, так сказать, под стать теплому летнему дню. А еще в придачу, в качестве аккомпанемента к обрывкам разговоров, слышны и старые популярные мелодии, которые, как ни странно, все еще передают по радио, поскольку по-прежнему пользуются большим спросом и старые мелодии, и старые марши («Wetin die Soldaten durch die Stadt marschieren, / offnen die Madchen die Fenster und Тйгеп»), и военные оркестры — все, что способно не дать окончательно изгладиться прошлому, славному прошлому Германии.

Он вновь и вновь перечитывал блокнот, который прилежно заполнял, будучи в Париже. Он вновь и вновь перечитывал первую строку: Я все еще люблю Паулу Харгенау и определенно не люблю Мари-Жан Филебра. Я хотел бы вновь заниматься любовью с Паулой, и мне не хочется больше заниматься любовью с Мари-Жан Филебра, чего она, вероятно, не может не заметить. Однако, если это утверждение все еще оставалось истинным, почему он не предпринимал никаких попыток найти Паулу в Женеве?

Почему ты выбрал меня? спросила его Мари-Жан Филебра. Она ожидала честного ответа. Почему меня? Он в ярости выскочил из ее квартиры, потому что подходящего ответа найти не мог.

Ему никогда не требовались особые доводы, чтобы писать, но потребовались доводы, чтобы полюбить, а потом — чтобы разлюбить Мари-Жан Филебра. Нет нужды говорить, что понадобились ему доводы и чтобы обвинить восьмерых своих прежних друзей. Ну да, на самом деле — друзей Паулы. Обвинение заботливо обеспечило его этими доводами. Покидая его, Паула Харгенау прямо заявила: Проблема в том, что все твои доводы никуда не годятся.

Теперь тебе нужно, сказал его брат в день окончания процесса, сменить обстановку. И он направился в Париж, к Мари-Жан Филебра.

В первый раз, когда он занимался с Мари-Жан любовью, она вдруг подняла ногу и прижала ее к своему боку. Он помнил ошеломляющую неожиданность движения, сделанного ею по собственной воле, а также вспомнил и то, как чуть позже заметил, что она тогда напомнила ему замечательные греческие статуи умирающих воинов, выставленные в Мюнхенской глиптотеке. Всегда ли он должен прибегать к литературным или художественным отсылкам, чтобы уклониться от непосредственности той или иной ситуации?

Задница.

Повтори.

Немедленно повтори.

Он набросал у себя в блокноте, что поначалу был способен смотреть сквозь пальцы на то, что переросло вскоре в физическую неприязнь, и однако же, занимаясь с Мари — Жан любовью, он не находил это чувство отвращения таким уж неприятным. Спустя три месяца после их встречи он обнаружил, что ищет, как из этого выпутаться, не желая признать, что уже не может заставить себя ее целовать.

Большой и мягкий язык Мари-Жан наполнял весь его рот, а потом, или так ему казалось, проникал и вглубь мозга. Чувство полной беспомощности. Только сейчас он стал способен признать, что резкий вкус ее языка освобождал его… вот только вопрос… для чего? Как он был изумлен, когда впервые обнаружил щетину у нее на бедрах и волоски вокруг сосков ее замечательно вылепленных маленьких грудей. И все же, по крайней мере поначалу, он был полон решимости остаться влюбленным в Мари-Жан, дабы эта любовь зачеркнула его в чем-то все же сомнительное поведение в Вюртенбурге, где он, просто-напросто изложив правду, помог осудить восьмерых своих былых друзей, прежних соратников по политической деятельности. Как ни крути, писатели не очень-то надежные свидетели — как защиты, так и обвинения. Не следует на них полагаться и как на любовников. Им не хватает терпения. Похоже, им с трудом удается получить удовольствие от того, что они делают. Как шахматисты, они внутренне готовятся к неизбежному эндшпилю.

Ты — единственный мужчина, о котором я не могу сказать, что он предпочитает сексуально, заметила однажды Мари-Жан. Она также с упреком сказала: У тебя коварный член. Он не мог вспомнить, как она пришла к этому замечанию или что подтолкнуло ее к нему, но хотела она, несомненно, сказать, что член, его член, был лишь придатком его намерений.

Постепенно, по мере того как их свидания становились все более редкими, он обнаружил, что ночью, лежа в постели в своем гостиничном номере, не может вспомнить ее лицо. По каким-то причинам лицо, ее такое привычное лицо, полностью от него ускользало. Он часами пролеживал без сна, упорно пытаясь собрать воедино внешность Мари-Жан: ее губы, глаза, быстрые движения рук, когда она жестикулировала, словно разгоняя что-то неприятное, и те забавные гримасы отвращения, которые она строила, когда ей что-то не нравилось, и которые все чаще и чаще повторялись к концу их отношений. Бедная Мари-Жан Филебра. Надо же было случиться, чтобы из всех за ней пошел именно он. Он, сказавший ей когда-то: Каждый раз, когда я в прошлом шел за женщиной, я надеялся, что она окажется тобой. Ну и что же произойдет теперь, спросила Мари-Жан незадолго до того, как они расстались, если эта женщина оказалась мной?

13

Все замерло. Свою работу продолжал только мозг. По его ненадежному свидетельству, он когда-то останавливался в крошечной гостинице на рю де Канетт, где однажды поздно ночью, вернувшись от Мари-Жан, и подумал: Но я же ведь всегда могу вернуться в Вюртенбург. Всегда могу вернуться к людям, которые говорят на том же языке, что и я. К людям, для которых само собой разумеется, что я разделяю их взгляды на культуру, их антипатии, их отвращение. Чем больше он об этом думал, тем более его привлекала эта идея. Он вернется в Вюртенбург и начнет писать новый роман. Мари-Жан — или это только кажется — снабдила его богатым материалом для книги. Она почти походя рассказывала ему о своей любовной жизни. Он постоянно ее расспрашивал: С кем еще, и что случилось потом? Если она и испытывала к его вопросам недоверие, на что у нее были все основания, она не подавала виду. Напротив, подробно отвечала на вопросы, словно отдавая себе отчет, что со временем они станут частью его следующего романа.

Однажды она со смехом описала, как занималась любовью с женщиной в присутствии двух мужчин. А до того ты спала с женщинами? спросил он.

Когда он пришел в ее маленькую элегантную квартиру в последний раз, она не надушилась своими обычными духами, аромат которых он уже начал воспринимать как неотъемлемую часть ее личности. Насколько он знал Мари-Жан, вывод мог быть только один: это вполне сознательный и преднамеренный жест. Она ответила на его антипатию взаимностью. Он помнил, как в тот последний раз тщательно изучал квартиру, словно понимая, что сюда не вернется, хотя это и было не ясно, пока они не простились в дверях. Скорее всего, по свойственной ему слабости он так и продолжал бы к ней приходить, если бы она не сказала то, что ей следовало сказать давным-давно. Но почему ты говоришь, что между нами все кончено? возразил он. Я не говорю, что все кончено, ответила она. Это говоришь ты. Если и не словами, то поступками. Он вышел на улицу в приподнятом настроении, думая: Ну вот, и в самом деле пора возвращаться в Вюртенбург — все время подспудно надеясь, что Паула Харгенау может быть все еще там.

Несколько следующих дней он прощался со своими французскими знакомыми. Все выражали свое сожаление. Все были изысканно вежливы, отчасти снисходительны, отчасти презрительны, отчасти нервозны в обществе немца, «хорошего немца», пока, тщательно подбирая слова, описывали то, что думают о последних книгах Бихселя, Хандке или Кемповски. Он слегка устал от их искушенности, хотя и должен был признать, что до самого конца они тактично уклонялись от щекотливой темы его достаточно позорной роли в дознании по делу Einzieh. Они просто вели себя так, будто он был очередным немецким писателем, совершающим свое ежегодное паломничество в город Бальзака, Анатоля Франса, Виктора Гюго, Пруста, Жида, Валери, Макса Жакоба и Аполлинера.

Молодая американка с серьезным лицом спрашивает в квартире над ним в Вюртенбурге своего немецкого ученика: Какая сегодня погода?

О, на улице очень приятно, отвечает он.

Да? Продолжайте, предлагает она. Какая еще?

Это великолепный летний день, говорит он с прирожденной немецкой вежливостью. Из тех дней, которые люди предпочитают проводить на открытом воздухе. В лесу. За городом.

Пожалуйста, повторите, что вы сказали.

Молодой человек был у нее на квартире в первый раз. Он все еще пытался перебороть естественный в таких случаях дискомфорт, необъяснимое ощущение неловкости. Он пытался сосредоточиться на словах и своем произношении, пока они оба примеривались друг к другу. Но осторожно, чтобы другой не заметил прощупывающего, исследующего взгляда.

Какая погода стоит в это время года в Германии?

Отвечайте.

У нас отличное лето.

Да?

На редкость хорошее лето. Погода просто идеальна для загородных вылазок, или прогулок по озеру под парусом, или для ловли рыбы в ручьях и реках, или для постройки маленького летнего домика, однокомнатной дачи, или для посещения величественных замков на Рейне, замков, в которых когда-то обитали люди с именами вроде фон Харгенау. Можно продолжать и продолжать, с тем же успехом по-английски, что и по-немецки, тему погоды, полностью избегая сексуальных или политических намеков, иными словами — всего, что могло бы вызвать у одного или обоих вовлеченных в разговор людей ощущение внезапной неловкости, внезапного беспокойства или нетерпения, в результате чего кровь приливает к голове, вызывая ощущение грозящей катастрофы, даже паники перед тем, что может случиться, если с языка случайно сорвется неуместное слово.

Его отец, Ульрих фон Харгенау-старший, всегда находил в нужном случае нужное слово. Неизменная точность в выборе слов чуть изменила ему только перед расстреливавшей его командой, но это вполне объяснимо. Двое или трое из взявших его на прицел были из Вюртенбурга. Скорее всего, он их не узнал. Самые что ни на есть заурядные ребята, которым выдали винтовки, а офицер сказал: когда я дам команду «огонь», стреляйте.

14

Тут вступает окно на пятом этаже довольно современного, довольно нового жилого дома в облюбованном средним классом районе в предместьях Вюртенбурга. Оконные рамы сделаны из металла, и при малейшем нажиме окно плавно и бесшумно открывается и закрывается. Эти рамы очень хорошо сконструированы. Одно время, лет десять назад, их часто использовали в новых постройках, но теперь они считаются слишком дорогостоящими. Предпринимаются все усилия, чтобы удержать цены на новое жилье в пределах разумного. В результате оконные рамы стали точным показателем возраста здания. Эпоха, когда еще предпочитали металлические оконные рамы. Все же, что ни говори, в этом жилом доме нет ничего нарочитого. Скорее наоборот. Он, может быть, и новее большинства домов на этой улице, но не привлекает к себе какого-то особого внимания.

Квартира Дафны, как и его собственная, выходила через улицу на небольшой парк. Стоя у окна, она могла наблюдать, как люди, по большей части одинокие мужчины, выгуливают по вечерам собак. Часто они останавливались, чтобы поговорить друг с другом. Скорее всего, они уже узнают и собак друг друга. Sie haben einen schonert Hund, мог сказать один из них. На что другой, по всей вероятности, ограничится простым Danke. Все совершенно невинно. Ничего дурного. Всякий раз, когда ему было не заснуть, он делал круг-другой по парку. Несколько раз перекидывался парой-другой слов с одним из мужчин, выгуливавших на поводке собаку. Однажды он увидел в окне силуэт Дафны. Но, стоило ей заметить, что он смотрит вверх, она отшатнулась и исчезла из виду.

15

Он продолжал спрашивать себя, сможет ли построить целый роман на своей краткой, мимолетной связи с Мари — Жан Филебра, во время которой не произошло ничего замечательного или запоминающегося. Почему именно она из всех встреченных им в Париже женщин? Почему именно эта? Уже вскоре после их встречи он был поражен, что многие — ее знакомые — тем или иным образом выказывали к ней свою неприязнь. Они признавали, что она умна, привлекательна… и честолюбива. Не знаю почему, почти безнадежно сказал ему однажды ее коллега, издатель. Я просто не могу переносить эту женщину. Она пожирает людей. Не это ли происходило и с ним?

Едва ли.

Повтори.

Немедленно повтори.

Когда я умру, сказала ему однажды Мари-Жан, я не оставлю на поверхности никакой ряби. Вот увидишь. Вряд ли кто-нибудь и заметит. Это была констатация факта. В ответ не требовалось никаких комментариев. Не предполагалось никакого ответа.

Что еще? Она была законченной лгуньей. Даже находила во лжи определенное удовольствие. Она обещала, что один ее друг опубликует во Франции его книги. Обещала познакомить с кинорежиссером, который проявил интерес к его творчеству. Она лгала о том, где была и куда идет. И тем не менее он знал, что она не лжет о своих былых любовных похождениях. Она отвечала на все вопросы с повергающей в смущение искренностью.

С другой стороны, Паула Харгенау никогда ему не лгала. Но никогда и не рассказывала ничего о своей жизни до встречи с ним.

16

Его квартира выходила на небольшой парк. Присматривающий за парком служитель появлялся каждое утро ровно в восемь. Он торжественно приветствовал Макса, помогавшего их привратнику. Они обменивались несколькими словами… потом приступали каждый к своей работе. Макс занимался отоплением, выносил мусор, делал мелкий ремонт. Он заменял перегоревшие пробки и перегоревшие лампочки в коридорах. Когда ему больше нечего было делать, принимался красить металлические перила ведущей ко входу в здание лестницы. Он был медлителен, терпелив, но чрезвычайно тщателен. Невозможно понять, испытывал ли он от своей работы какое-либо удовлетворение. Ульрих знал, что Макс не одобрил бы политическую деятельность Паулы. Он не знал, в хороших ли отношениях Макс с привратником Муллхаймом, но знал, что привратник, потерявший на войне ногу и теперь нуждавшийся в помощнике, не любил, когда его заставали болтающим с Максом. Возможно, он боялся, что это породит у жильцов превратное представление о его положении. С другой стороны, парковому служителю было наплевать, видит ли кто-нибудь, как он беседует с Максом, которого всегда было легко узнать по покрытому пятнами и вылинявшему голубому комбинезону.

Однажды в разговоре с Максом Ульрих заметил, что, на его взгляд, привратник — заносчивый мудак, который ведет себя так, будто он все еще сержант великого германского вермахта, но Макс, явно почувствовав неловкость, отвечать не стал. Он только промычал что-то в знак согласия, но это нечленораздельное мычание толковать можно было по-разному. После этого Макс старался избегать его, словно опасаясь, что он снова захочет вовлечь его в очередную двусмысленную беседу.

Макс был по меньшей мере на десять лет моложе привратника. Он провел четыре года в русском лагере для военнопленных. Однажды он рассказал Ульриху, что во время заключения вел дневник, но уже много лет в него не заглядывал. На самом деле — избегал в него заглядывать. Дневник был задуман как напоминание, сказал Макс, его детям или детям детей, когда они вырастут. Ульрих выразил интерес и желание посмотреть дневник, но Макс не предложил его показать.

Время от времени, когда Ульриху не спалось, он представлял себе Макса, как тот, где-то в России, сидя у потрескивающих в печурке поленьев, тщательно выводил в своей тетради, что произошло за день. Он чуть ли не видел, как принимают начертания написанные полудетским почерком слова: zwei Kartoffeln, Fieber, eine tote Feldmaus, die ewige Frage…

Поскольку Макс каждый день опустошал мусорные баки, его наметанный глаз мог теперь безошибочно распознать, где чей мусор. Он всегда с легкостью мог отличить мусор Ульриха или американки с пятого этажа. Ульрих однажды услышал, как он смеясь упомянул об этом в разговоре с привратником, и тут же заметил крайнее раздражение, промелькнувшее у того на лице, словно он счел это замечание весьма прискорбным.

Все трое, привратник, Макс и парковый служитель, знали, что отец Ульриха носил монокль, что его звали Ульрих фон Харгенау и он умер, очередной эвфемизм, за отечество, что Ульрих и его брат отбросили частицу фон, жест, который обычно вызывает подозрения и не вполне объяснимый гнев. Как правило, люди не поступаются своим фон. Привратник, Макс и парковый служитель также знали, что Ульрих по уши увяз в левацкой политике и всего девять месяцев назад оказался замешан в надолго затянувшемся судебном процессе, в ходе которого на основании его показаний было выдвинуто не оставляющее никаких лазеек обвинение, позволившее посадить за решетку группу, по общему мнению, неотесанных агитаторов. В некоторых кварталах приписываемое им бескультурье вызывало куда большее возмущение, нежели их левацкая риторика. Конечно, привратник, Макс и парковый служитель знали и о том, что Ульрих что-то там пописывает. Больше всего сведений об Ульрихе было у привратника, поскольку жильцы отдавали ему старые журналы. Ульрих видел, как он читает «Шпигель», еженедельный журнал, который во время процесса отзывался об Ульрихе и Пауле в самых нелестных выражениях, уделив заметную часть своей статьи сравнению его трусливых поступков с самоотверженным поведением его отца в 1944 году.

Ульрих был уверен: привратник знал, что они с Дафной рано или поздно сойдутся, либо у него на квартире, либо у нее. Этим, должно быть, и объяснялись насмешливые взгляды, которые он ловил на себе всякий раз, когда они приходили или уходили вместе. Да и в привратничьих «доброе утро» и «добрый вечер» крылся, казалось, намек, который Ульрих находил неприятным. В результате он перестал, дожидаясь лифта, обсуждать с ним погоду. Они вели необъявленную войну. Чистое ребячество, сказал Ульрих Дафне, но я начал ненавидеть этого человека. Где он был во время войны? Однажды привратник обмолвился о России. Где именно в России? Везде, ответил привратник. Мы показали этим свиньям, как сражаться. Какое смехотворно нелепое утверждение. Вы имеете в виду, что они нам показали. Нет, упрямо затряс головой привратник. Мы показали им, как сражаться. Не входил ли он некогда, гадал Ульрих, в какую-нибудь расстрельную команду?

17

Дафна въехала в этот дом менее трех месяцев тому назад. Она нашла себе квартиру, так же как в свое время и он, изучая отведенные недвижимости страницы «Вюртенбургер Цайтунг». Она бегло говорила по-немецки и без труда воспринимала лекции в Вюртенбургском университете, университете, между прочим, чья репутация в области древней и средневековой истории, истории церкви и философии была чрезвычайно высока. Она выучила немецкий в Америке. А почему не французский или итальянский? Я хотела учиться у Брумхольда, робко призналась она. Не из-за него ли она в первую очередь и приехала в Германию? спросил он у нее, должно быть, с удивленным выражением лица. Она рассмеялась. Да нет. К тому моменту, когда она наткнулась на философские труды Брумхольда, она уже изучала немецкий в колледже. У ее отца, добавила она, в Германии множество друзей. Он был здесь во время оккупации. Он-то и побудил ее изучать немецкий. Когда он поинтересовался, не связан ли ее отец с университетом, она ответила отрывистым «нет».

Когда Дафна обнаружила, что он когда-то учился у Брумхольда, она сплясала небольшую джигу, которую он счел за выражение восторга на американский лад. Я не слишком преуспевал как студент, поспешил он добавить. Не думаю, что профессор Брумхольд когда-либо обращал на меня хоть какое-то внимание. Тем не менее я посылал ему экземпляры всех своих вышедших книг. Один или два раза, продолжал Ульрих, он, несмотря на недостаток времени, любезно прислал мне записку с благодарностью. Он очень надеется прочесть вскоре книгу одного из своих бывших студентов, писал он. В чем у Ульриха были все основания сомневаться. Хотя он и не сказал об этом Дафне. Он не хотел, чтобы она думала, будто он недоволен полученными от Брумхольда записками. Естественно, обнаружив, что он — писатель, она почувствовала себя обязанной купить несколько его книг, чего он не мог сказать о большинстве своих друзей и знакомых, дожидавшихся от него подписанных экземпляров, которые они и не думали читать. Дафна, однако, прочитав целиком или хотя бы почитав одну из его книг, почувствовала, что принуждена что-то о ней сказать, и в силу своей искренности и откровенности, а также и вследствие занятий философией, не могла, понял он, просто сказать, что книга ей понравилась, и этим ограничиться. Она должна была так или иначе выразить на словах понимание того, чего он стремился достичь, или того, чего он, как ей казалось, попытался достичь. Она, очевидно, хотела, чтобы прочитанное ей понравилось, поскольку ей нравился или начинал нравиться он; возможно, она хотела, чтобы он ей понравился, но при всем старании книга оставалась для нее почему-то недоступной. Хотя едва ли можно было ожидать чего-либо иного от того, кто признавал, что находит исследование или прощупывание отношений между людьми чем-то весьма и весьма неподобающим. Она чувствовала, что писатель переступает черту, и Ульрих должен был признать, что писательство в определенном смысле и есть способ переступать черту. Вместо того чтобы читать и читать о скудости, двусмысленности или переменчивости чьих-то чувств, она предпочитала задаться вопросом о смысле вещи или же смысле мысли, по возможности формулируя его по-немецки, на чужом или по меньшей мере заимствованном языке, позволявшем ей свести эти ключевые вопросы к чистым знакам, поскольку немецкие слова, обозначающие вещь и мысль, не вызывали немедленно у нее в мозгу тех многочисленных отголосков, каковые были неминуемы на английском, где они, эти повседневные слова, порождали целую панораму привычных ассоциаций, притуплявших ту точность, которая была необходима, чтобы привести философское расследование к удовлетворительному завершению. Не потому ли она и приехала в Германию? Чтобы думать по-немецки, вопрошать себя на чужом языке?

Спала ли она когда-нибудь с немцем?

Ясно, что спала, рассуждал он.

Откуда эта странная скованность с его стороны?

Отвечай.

Немедленно отвечай.

18

Полиция округа, в котором жил Ульрих, въезжала в новое здание с большой помпой. Фотографии его брата появились во всех газетах. Хельмут не сомневался с самого начала, что именно его проект полицейского участка будет выбран из не то девятнадцати, не то двадцати предложенных. Не было недостатка в кривотолках, объяснявших его победу единственно тем фактом, что он приходился начальнику полиции Вюртенбурга зятем. Возможно, это и в самом деле повлияло на единодушное решение жюри. Ульриху помнилось, как он настаивал, чтобы Хельмут как раз из-за этого в конкурсе не участвовал. Если ты выиграешь, все начнут говорить, что это из-за тестя. Хельмут обозвал его простаком. На самом деле, жизнерадостно объявил он, на каждое Рождество он посылал полицейским старого участка ящик Piper-Heidsieck. Прозит. Конечно, газеты не преминули отметить, что архитектор Харгенау приходится братом Ульриху Харгенау, писателю, признавшему, что он являлся активистом леворадикальной политической группы Einzieh.

19

Хельмут повел его осматривать новый полицейский участок. Почему он согласился пойти? Безупречные коридоры, просторные светлые помещения, белые столы с пластмассовым покрытием, все новое и блестящее, все присутствующие, как в форме, так и в штатском, широко им улыбаются. Цирковая атмосфера. Все так и лучатся одобрением при виде его брата Хельмута, который к тому же приходится, не стоит закрывать на это глаза, начальнику полиции зятем. Хельмут подчеркнуто витиевато представлял его каждому встречному, повторяя: А это мой радикальный братец, писатель Ульрих Харгенау. Вы, возможно, читали что-нибудь из его книг. К удивлению Ульриха, несколько полицейских кивнули в ответ. После чего все улыбались друг другу, словно смакуя потрясающую шутку. Вопросы будут? спросил его Хельмут в присутствии целой группы старших полицейских чинов, все они сжимали в руках бокалы с шампанским, все слегка раскраснелись и держались на ногах чуть-чуть нетвердо.

Да, сказал Ульрих. Не радикалка ли та молодая американка, что живет в квартире надо мной? Я легко это для вас узнаю, улыбаясь сказал начальник полиции, чувствуя прилив гордости за Харгенау. Старое, старое семейство с замком где-то в Вестфалии. Жалко, что они решили отбросить фон.

Ульрих улыбнулся в ответ. Внезапное ощущение товарищества. Период его безответственности остался в прошлом. Его опять уважают. В критический момент он поступил правильно. Принял лекарство и теперь вернулся назад, вольный делать все, что захочет, ехать куда пожелает.

Мой брат работает над очередной книгой, объявил Хельмут.

Уж на этот раз постарайтесь достичь убийственного успеха, сказал начальник полиции, и все они зашлись от смеха.

20

Вы же так много спите, правда ведь? сказала Дафна, критически наморщив нос. Как же вам удается что-то все — таки сделать?

Я допоздна работаю по ночам.

Не было ли написано у нее на лице сомнение?

В университетской библиотеке он нашел ее отца в «International Who’s Who».

Мортимер Б. Хейзендрак, технический администратор, р. Домус, Иллинойс; сын Уилфреда Кристофера и Клары Мей (Краули). Бакалавр cum. laude (стипендиат Десмонда Фицджеральда), Северо-восточный университет, 1940; магистр машиностроения, Гарвард 1943; бакалавр математики, Мичиганский университет, 1946. Женат на Флоре Бейтс, 19 апреля 1947. Дети: Сьюзен Вивиан, Джозеф Кристофер III, Роза Дафна. 1946–1949 — сотрудник научной лаборатории в Лос-Аламосе. 1949–1952 — руководитель группы, Агентство по передовым концепциям материалов. Армия США. Александрия, Виргиния. 1952–1956 — научный советник. Системы управления двигателями ракет с ядерными боеголовками. Управление дальностью полета ракет. 1956–1960 — «Даст-Индастриз». Партнер с 1960, президент 1970–1977, председатель правления с 1970, исполнительный директор 1978. Комиссия при Президенте «Совет Белого дома», 1971–1973.

Премия «Золотая тарелка» Американской академии достижений. Диплом профессионального инженера: Нью-Хэмпшир, Вермонт, Коннектикут, Род-Айленд, Мэн, Массачусетс, Нью-Йорк. Член Американского ракетного общества и Национального совета по борьбе с преступностью и правонарушениями.

Что? сказал Хельмут. Ты хочешь сказать, что никогда не слышал о «Даст-Индастриз»? Казалось, он не верит в неведение Ульриха. Хорошим же ты был активистом. «Даст» — один из крупнейших американских производителей вооружения. Они произвели большую часть современного оружия, использовавшегося во Вьетнаме.

Наверное, поэтому, сказал Ульрих, она и не хочет говорить о своем отце.

Мы должны позвать ее на обед, заявила Мария.

Конечно, согласился Ульрих, но в его голосе не было уверенности.

21

Очередное неподписанное письмо. На сей раз короткое и недвусмысленное. Мы знаем, где ты. Ты что, рассчитываешь от нас спрятаться? Из-за тебя Ильза, Херман, Адальберт, Хайнц, Хельга, Ассир, Лернер и Маузи гниют за решеткой. Ты что, надеешься улизнуть безнаказанным? Мы до тебя доберемся. Если не завтра, так послезавтра. Если не послезавтра, так на следующей неделе или в следующем месяце. Скоро. Обещаем.

Он не уничтожил эту записку. Он терпеть не мог что — либо выкидывать. Это была уже не первая полученная им записка. Неужели они и в самом деле думают, что он въехал в этот дом в Вюртенбурге, чтобы от них скрыться?

Подчас я в самом деле не могу понять немцев, сказала Дафна. Я говорю на их языке. Я читаю Брумхольда и однако… она безнадежно покачала головой… Я не могу вас раскусить. Это что, и есть новая Германия? насмешливо спросила она.

Мой брат Хельмут изучал архитектуру у вас в США, в Северо-Западном университете. Он любит носить чопорные рубашки на пуговицах и надеется рано или поздно спроектировать шестидесятиэтажное административное здание с подземными гаражами для Детройта. Вот он-то, наверное, и есть новая Германия.

Ну а вы?

22

Помимо двух убитых почтовых служащих, взрыв двенадцати-шестнадцати шашек динамита в новом почтовом отделении полностью уничтожил четыре недавно приобретенные машины для сортировки писем и два десятка мешков с неразобранной корреспонденцией первого класса. Если бы взрыв произошел часом ранее, жертв могло оказаться во много раз больше. В результате же спроектированному Хельмутом зданию был причинен значительный ущерб. Через полчаса после взрыва на местное радио позвонила какая-то женщина и объявила, что недавно образованная группа освобождения «Седьмое июня» берет на себя всю ответственность за акцию, которая задумана, чтобы привлечь внимание к тяжелому положению восьмерых томящихся в застенках членов группы Einzieh, приговоренных к длительным срокам тюремного заключения седьмого июня ровно год назад. Итак, прошел год. Ульрих как раз добрался до семьдесят третьей страницы рукописи, целиком основанной на событиях, произошедших с тех пор. До этого момента он в общем-то не сомневался, что его работу ничто не прервет. Он собирался просто-напросто писать и писать, пока не окажется готов передать книгу издателю, а тогда сделает небольшую передышку, съездит в Марокко или, может быть, Португалию, после чего можно будет подумать и о новой книге. Теперь он уже не был так уверен.

Один взрыв, и имя Харгенау снова заполнило все газеты. Огромное возмущение бессмысленным убийством и уничтожением тысяч писем. Эти письма никогда не попадут по назначению. Естественно, не было недостатка в догадках по поводу членов заявившей о себе группы «Седьмое июня». Как и следовало ожидать, постоянно всплывало и имя Паулы. За всем этим могла стоять именно она. Но почему выбраны почтовые служащие, зачем уничтожать ни в чем не повинные письма, в которых вполне могли оказаться и чеки, посланные вдовам погибших на войне и другим крайне нуждающимся людям?

Седьмого вечером он обедал у себя дома с Дафной. По радио передавали музыку. Они ели шницель. Он ни с того ни с сего спросил: У вас нет друзей? Почему вы спрашиваете? вопросительно посмотрела она на него.

Все это было у него в ежедневнике. Он не вел дневника. Он просто набрасывал все подряд в деловой ежедневник. Обед с Дафной. Jagerschnitzel mit Pilzen. Что казалось вполне подходящим для его целей. Упомянуто также и экстренное сообщение. Двое погибших при взрыве почтового отделения. «Седьмое июня» берет ответственность на себя. Кофе и Ftirst Piickler Torte. Просмотр последних телевизионных новостей. Занятия любовью.

Ты все еще ее любишь? спросила Дафна.

Кого?

Свою жену, Паулу.

Почему ты задала этот вопрос?

23

Первое, что сказала ему наутро Дафна, когда он открыл глаза, было: я ничего о тебе не знаю… совсем ничего.

Ты найдешь все в моих книгах.

Это правда?

Нет.

Было самое время спросить ее об отце. Если он этого не сделал, то только потому, что ему было в общем-то все равно. Ведь частенько то, что людям приходилось говорить о самих себе, со временем становится помехой. Если бы только Мари-Жан Филебра не отвечала на все его вопросы. Если бы только группа Einzieh не приняла его заявления за чистую монету.

Она оделась в его присутствии, не обращая никакого внимания, что он следит за каждым ее движением, и затем, словно они прожили друг с другом годы, направилась к выходу из его квартиры. Не сердитая, не довольная, просто и прозаично. Перед тем как выйти, она обернулась и взглянула на него, на его вещи, на его квартиру, к которой у нее теперь был ключ. Для него же все замерло, в то время как его мозг, прожорливо насыщаясь настоящим, этим сейчас, освобождал в себе место для голой, с раздвинутыми белыми ногами Дафны, вбирая образ этого опыта с той же легкостью, с какою он вобрал и усвоил образы, составленные им о взрыве почтового отделения. Картины взрыва и их занятия любовью были сцеплены или связаны датой, когда оба эти события имели место, и, возможно, всегда питаемым им убеждением, что ничто не является тем, чем кажется на первый взгляд.

24

В следующее воскресенье они с Дафной посетили семью его брата Хельмута в его загородном доме. Хельмут пребывал в прекраснейшем расположении духа. В конце концов, Дафна была очередным потенциальным обожателем. Тему подложенной бомбы он отмел в самой непринужденной манере, объявив, что никогда не был по-настоящему удовлетворен проектом почтового отделения и втайне всегда хотел, чтобы за это взялся кто-то другой. Жаль, конечно, двоих погибших и всю эту корреспонденцию. Одному Богу известно, сколько из этих писем шло в его адрес. Перед обедом Хельмут с «лейкой» в руках заставил их позировать на обращенной к лесу террасе.

Знала ли Дафна, что Брумхольд проводит летние месяцы в хижине, которую построил, будучи еще совсем молодым, на поляне в этом лесу? Он не исключал, что как раз сейчас, пока они послушно стояли, дожидаясь, когда Хельмут их сфотографирует, Брумхольд вполне мог сидеть там за своим письменным столом в рабочей комнате, обдумывая свою следующую фразу, свою следующую мысль. Хельмут предложил отвезти на следующий день Дафну к его дому. Зная, что она американка, он долго разглагольствовал о своей жизни в Америке. О том, как ему понравилось в университете. О путешествии в Сент-Луис. О пребывании в Монтане, Арканзасе и Южной Калифорнии. Одна забавная история сменяла другую. Затем, когда она, казалось, менее всего этого ожидала, он начал расспрашивать ее о ней самой и ее семье. Хельмут ободряюще улыбался, пока она описывала город в Иллинойсе, где она выросла, своих друзей, свое решение приехать в Германию после года, проведенного в Женеве. В Женеве? сказал Ульрих.

Да, у нее в Женеве немало друзей. Там она тоже давала уроки английского.

Почему ты никогда не упоминала о Женеве? вопросительно посмотрел на нее Ульрих. У меня было такое впечатление, что ты…

Брат прервал его. Вернемся к вашему отцу.

Ульрих вышел из комнаты.

Может ли быть, что она встречалась с Паулой?

Это кажется неправдоподобным.

Это кажется нелепым.

Притянутым за уши.

Связать их вместе способен только весьма изворотливый ум.

В конце концов, с чего бы Дафне — застенчивой, сдержанной или, по крайней мере, кажущейся застенчивой и замкнутой Дафне, интересующейся Брумхольдом и столь, как ему представляется, аполитичной, — встречаться с Паулой?

Что у них общего?

Отвечай.

Немедленно отвечай.

Сколь мало подвластны контролю шальные блуждания твоего собственного рассудка, те невероятные связи, которые под влиянием исходящих от мозга импульсов принимают форму мыслей, однако же иногда эти далекие, притянутые за уши, чисто гипотетические связи способны обернуться истиной. Почти все, что может вообразить мозг, по-своему вероятно.

Дафна, живущая в Женеве.

Дафна, въезжающая в тот самый дом, в котором он остановился.

Почему именно в этот?

Потому что объявление о снятой ею квартире было напечатано в местной газете.

Вот только было ли?

25

Во вторник днем, когда он вернулся из библиотеки, привратник с едва заметной улыбкой сообщил ему, что, пока его не было, Дафна съехала со своей квартиры. Время от времени случается такое, что рассудок просто отказывается принять за правду, поскольку это кажется слишком невероятным, слишком неправдоподобным, слишком нелепым. Привратник счел своим долгом объяснить, что, так как она не представила никакого предуведомления, плата за следующий месяц будет, конечно же, удержана с нее в качестве штрафа. Как она уехала? поинтересовался Ульрих. Молодой человек с пикапом помог ей погрузить кое-что из вещей. Ульрих на мгновение уставился на привратника, гадая, не утаивает ли он что-либо, затем, резко повернувшись, направился к лифту. Нажал кнопку ее этажа. Ожидал ли он на самом деле ответа, когда позвонил в звонок? Он несколько раз постучал. Открылась соседняя дверь, и на него сердито уставилась соседка. Он узнал эту женщину. Обычно он здоровался с ней всякий раз, когда встречал ее в лифте или вестибюле. На сей раз он не спускал с нее глаз, пока она, пробормотав что-то себе под нос, с треском не захлопнула дверь. В воскресенье Дафна обещала ему ключ от своей квартиры. Она собиралась сделать дубликат тем утром. Он нашел его в письме к нему, которое она подсунула под дверь в его квартиру. Письмо было адресовано Ульриху фон Харгенау. Оно было написано ею от руки, написано еще непривычным для него почерком. Каждое используемое ею слово несло в себе отличие, дистанцию, что-то, что он мог уловить, но не в состоянии был сделать более осязаемым.

Откуда это фон на конверте?

Что она пыталась сказать?

Что кроме враждебности могло крыться за ее фон? Напоминание? О чем?

Дорогой Ульрих, я возвращаюсь в Америку отчасти потому, что в настоящее время не хочу запутаться в отношениях с тобой. Мне не по себе от роли, которая настолько лишена всякой определенности. Мне не нравится чувствовать зависимость от другого. Поступай с ключом от моей квартиры как захочешь, и можешь забрать оттуда все, что я оставила. Я смогу продолжить свои занятия и в Америке. Лучше бы ты не брал меня в гости к брату. Мне не понравился допрос. Дафна.

26

Он готов был допустить, что не знал Дафну. Довольно смутно представлял, что она думает о Брумхольде и Германии. До некоторой степени знал ее вкусы в музыке, в книгах, одежде. Во всем она проявляла определенную сдержанность и нежелание, казалось ему, позволить себе увлечься. Если он почти ничего больше не знал, то объяснялось это тем, что он изначально не сумел проявить к ней особый интерес и, в отличие, от своего брата, делал все возможное, чтобы избежать бесед, которые могли бы прояснить, почему, да, почему же все-таки она приехала в Германию и как относится к своему отцу. Это не означало, что он навсегда исключил возможность задать ей эти вопросы, просто до ее письма он был вполне удовлетворен тем, как все складывалось.

Как?

Приятнее некуда. Под этим он, возможно, понимал не что иное, как удовольствие от расстегивания ее шелковой блузки. От наблюдения, как она раздевается. И затем, в самый миг проникновения, от слов: Почему мы ждали все это время? Быть может, сказанных лишь чтобы уменьшить всегда сохранявшуюся ею дистанцию. В качестве защиты?

Как бы там ни было, до сих пор он был согласен бездельничать и размышлять о Дафне, приехавшей в Германию молодой американке с серьезным лицом — довольно — таки привычный тип, — которая ни разу не спросила о его покойном отце или о его собственной сомнительной роли в процессе по делу группы Einzieh, хотя и должна была знать об этом: взглянем правде в глаза, едва ли она могла не знать этого, когда каждый в Вюртенбурге знал все, что только можно было знать.

27

Привратник получил определенное удовольствие — просто исполняя свой долг, — когда сообщил ему, что Дафна уехала. Он всматривался в лицо Ульриха, чтобы увидеть, как тот будет реагировать на эту новость. Ульрих повернулся, скованно прошагал к лифту и нажал кнопку пятого этажа, преследуемый беспощадным взором привратника, который мог следить за подъемом Ульриха по указателю этажей над дверью лифта.

Прочтя засунутое ему под дверь письмо, Ульрих поднялся пешком на этаж выше и, воспользовавшись оставленным ключом, зашел к ней в квартиру. Здесь было прохладнее, чем у него. Она оставила всю мебель, как бывшую здесь до ее приезда, так и купленную ею: письменный стол, обеденный стол, стулья, книжный шкаф, ковры, лампу. В одном углу — стопка книг. Он тщательно просмотрел их и с долей удовлетворения обнаружил, что его книг среди них нет. На кухне было все, что нужно, и он сделал себе чашку кофе, которую выпил, разглядывая ее вещи. Телефон еще не был отключен. В любой момент кто-то мог позвонить. Какой-нибудь студент. Друг? Могла позвонить даже она сама. Изменив в последнюю минуту планы. Как же она все это объяснит? Судя по всему, собиралась она в большой спешке и поехала прямо в аэропорт. К письму она присовокупила также и постскриптум, который он воспринял довольно болезненно. Я не намерена быть у тебя в жизни очередной женщиной, которая кончит в одной из твоих книг. Должно быть, со своим обычным легкомыслием он оставил у себя на столе рукопись, и она, чего доброго, заглянула в нее — или, что еще хуже, в его парижский блокнот.

28

Он поехал в аэропорт и проверил в нескольких компаниях, не покупала ли Дафна Хейзендрак билет на один из американских рейсов. Не покупала, по крайней мере под своим именем. Не удовлетворившись этим, побуждаемый Grundlichkeit, немецкой основательностью, к дальнейшему расследованию, он поинтересовался в «Люфтганзе», не улетала ли сегодня утром в Женеву некая мисс Дафна Хейзендрак. Он объяснил, что она его племянница и обещала позвонить ему по прибытии в Женеву. Не дождавшись от нее звонка, он хотел бы узнать, улетела она на самом деле или, сколь бы неправдоподобно это ни звучало, внезапно передумала. Симпатичную служащую не обманула его история. Больно знакомо. Его племянница, как же. Ей не полагалось сообщать те сведения, которыми он интересовался. Он улыбнулся. Ваша племянница, сказала она, проверив списки, улетела в Женеву последним дневным рейсом. С посадкой в Цюрихе. Прибытие в Женеву — 8.05.

Она улетела туда, чтобы присоединиться к Пауле? Все было возможно.

Хельмут сделал все, что мог, чтобы отговорить его лететь в Женеву. Что бы там ни было, тебе этого не хочется. Что бы там ни было, тебе этого не нужно. Ты свободен. Ты снял с себя все обвинения. К тому же она может и не знать Паулу, убеждал он. Ее могли просто-напросто привлечь Альпы или изобилие шоколада. А кроме того, какая разница? Ты что, всегда так мечешься, когда наконец заклеишь бабу?

Тебе больше нечего сказать? спросил Ульрих.

Тебя на самом деле тянет к невротичкам.

Ты можешь дать мне немного денег? спросил Ульрих.

Он вылетел в Женеву на следующий день. Как он и ожидал, в телефонной книге имя Паулы отсутствовало. Не долго думая, он поселился в гостинице, в которой они с Паулой когда-то останавливались на пару ночей. Он, правда, не мог вспомнить, на каком этаже. Расположена гостиница была очень удобно, по соседству с кэ дю Монблан. На следующий день он первым делом купил пачку бумаги и карту города. Бродя без особых целей по центру неподалеку от Английского парка, он раз за разом спрашивал себя, для чего приехал в Женеву — то ли разыскивать Дафну или свою бывшую жену, то ли просто собирать материал для следующей книги? На третий день он отыскал маленький ресторанчик, в который они часто ходили с Паулой. Нашел он и киоск, где продавалась «Вюртенбургер Цайтунг». Он все еще был в Женеве, когда в Вюртенбурге взорвалась вторая бомба. На сей раз оказался разрушен целый этаж в архиве отпечатков пальцев нового полицейского участка. Когда он разговаривал по телефону с Хельмутом, его брат усталым голосом предложил, чтобы он пока оставался там, где находится, предостерегающе добавив: И Ульрих… Пожалуйста, ни во что не впутывайся… ты понимаешь, о чем я говорю? Я знаю, ты в этом спец, но попытайся хоть на этот раз не впутаться.

Он сидел у себя в номере, подготовившись к любой случайности. У него была стопка бумаги и взятая напрокат пишущая машинка, но он не мог написать ни строчки. Ему казалось, что у него перестали функционировать и рассудок, и тело. Все вокруг замерло в бездействии. На одной из прогулок он купил подержанный экземпляр «Рене Лейса» Виктора Сегалена. Он начал читать книгу в кафе на рю де Рон.

Рассказчик, француз, живший в 1911 году в Пекине, размышлял о событиях в определенных отношениях подобных или, по меньшей мере, внешне напоминающих его собственные женевские похождения. Живя в столице Китая, когда Запретный Город был еще закрыт для всех чужеземцев, этот француз лелеял одно всепоглощающее желание, — чтобы понять то, на что он постоянно ссылался как на «Нутро» Китайской империи, — войти (правильнее было бы сказать — проникнуть) в Императорский дворец и обозреть все, что так долго от него утаивалось. Правда, для Ульриха Запретный Город в Женеве был менее осязаем. Нет. В настоящий момент общей у него с французом была подстегивающая потребность узнать, понять, увидеть. Разъяснение утаиваемого. И тем не менее, проводя это достаточно подробное сравнение с французом из «Рене Лейса», он в то же время потакал своей излюбленной привычке, а именно, пытался рассмотреть и разместить свои личные дела в литературном контексте, словно это могло наделить их более ясным и богатым смыслом.

Но почему же Дафна уехала в Женеву? Warum Genf?

29

В день смерти Брумхольда сообщение о ней обошло все французские, швейцарские и немецкие газеты. Пространные некрологи. Величайший со времен Гегеля немецкий мыслитель. Фотографии Брумхольда в его бревенчатой хижине, до которой от спроектированного братом Ульриха для себя самого дома было каких-то двадцать минут езды. Целая страница, перечисляющая философские достижения Брумхольда. К удивлению Ульриха, издатели не побоялись упомянуть о кое в чем предосудительной и этически сомнительной роли философа во время прихода к власти национал-социалистов. Чуть позже в тот же день он наткнулся в незнакомом ему районе Женевы на маленький, но очень хороший книжный магазин. Он с удовольствием обнаружил там целый ряд книг Брумхольда, как на немецком, так и на французском. После некоторых колебаний он выбрал «Jetzt zит letzten Mahl» и «Ohne Grund», раннюю работу, опубликованную в 1936 году. Выходя из магазина, он краем глаза — но в этом не было никаких сомнений — заметил сидящую рядом с водителем в проезжающем мимо светло-желтом «порше» Дафну. Размахивая руками и выкрикивая ее имя, он бросился за автомобилем и едва не попал под встречный грузовик. Глядя на него, остановились несколько прохожих. Автомобиль не затормозил. Скорее всего, Дафна его не видела. Несколькими часами позже, когда он вернулся в гостиницу,