Ужинать решили в восемь вечера. Наличие слуг-гномов, приставленных к партнерам, имело свои положительные стороны. Например, когда ребятам хотелось побыть наедине, можно было перекусить, не покидая предоставленных им комнат.

Конни к началу ужина успела принять душ, переодеться и, со свойственной ей аккуратностью и привычкой хорошо выглядеть, повертеться у зеркала. Отражение порадовало Эмму. Несмотря на полученную рану и пребывание в больничной палате, под глазами не залегли тени, взгляд по-прежнему ясный. Разве что лицо бледновато. Немного подумав, она решила одеться «по-домашнему», выбрав жемчужно-серую рубашку со шнуровкой на груди и легкие, как перышко, серые брюки, свободно облегавшие ноги.

Как и следовало ожидать, гномы немного перестарались, создавая романтичную обстановку. На столе красовался букет астр.

«Хорошо, что не лилий», — хмыкнула Эмма.

Горели две свечи в серебряных подсвечниках, освещая тарелки, столовые приборы, принесенные с кухни, а также салат, лазанью, тыквенный сок в графине и ежедневное зелье для вампирки, помогающее забыть о животных инстинктах.

Эмма тихо вздохнула. Её мучила неопределенность собственных чувств: с одной стороны, она радовалась предстоящей встрече с партнером, с другой — вампирка боялась подпускать к себе человека слишком близко. Особенно, если этот человек — Симон Спенсер, который, казалось, и сам не знает, чего хочет.

Впрочем, Эмма не могла обвинять Симона в том, что тот держится с ней, то отстраненно, то несколько неуверенно. Желания Эммы сейчас тоже далеки от простых и ясных. Смертный, внезапно ставший партнером, непонятный, наивный, не имеющий понятия о традициях вампиров, порой, дико раздражающий… Доводов «против» их союза, гораздо больше, чем «за». Тем не менее, видеть Симона ежедневно после исчезновения родителей и Грейса, для Эммы стало необходимостью (и в этом существо внутри виновно только отчасти). Других, настолько важных людей или вампиров, у Конни сейчас просто нет…

Дверь тихо скрипнула. Симон вошел, неловко улыбнулся, поправил темные волосы (а, точнее, еще больше их взъерошил). Они сели за стол напротив друг друга. Спенсер, тихо пожелав собеседнице «приятного аппетита», принялся разрезать лазанью. Затем, положив себе в тарелку приличный кусок, начал рассматривать затейливый узор на ручке ножа.

Почему-то ему не хотелось смотреть Эмме в лицо. Симон боялся, что та все еще дуется на него за утреннюю встречу с Родани, и не знал, с чего начать разговор. Наконец, четверть часа спустя, парню надоела тягостная тишина. Когда Конни отодвинула от себя тарелку с оставшимся кусочком лазаньи, Симон решил, что самое время наладить контакт с вампиркой.

Спенсер ловко подхватил вилкой с тарелки Эммы кусочек лазаньи, быстро отправил его в рот, и запил тыквенным соком из чужого бокала.

Эмма сначала побледнела, потом поджала губы от такой наглости:

— Спенсер, тебе что, своей еды мало?!

Последовал невозмутимый ответ:

— Конни, ты разве не слышала о непрямых поцелуях?

Серые глаза распахнулись от удивления. Но Эмма быстро взяла себя в руки:

— Похоже, люди плохо питаются, и им приходиться подбирать крохи с чужих тарелок. А чтобы оправдать бестактность, придумывают всякую чушь.

— Сразу видно, Конни, что у тебя раньше не было никаких серьезных отношений, — почему-то обрадовался Симон.

Эмма совсем не аристократично скривилась:

— Не стоит верить сплетням, которые ходят по школе, — пробормотала она едва слышно и отвернулась.

После короткого диалога возникла пауза. Симон машинально постучал по столу, чтобы снова не воцарилась так раздражающая его тишина. Конни резко одернула партнера:

— Не стучи!

Симон с деланным равнодушием пожал плечами, но тут в поле его зрения попала музыкальная шкатулка. Та самая, которую Конни использовала во время вечеринки, чтобы привлечь внимание пары. Парень улыбнулся своим мыслям:

— Эмма, я тут подумал… В прошлый раз ты открыла шкатулку, чтобы создать видимость наших отношений. Но ты больше никогда не использовала ее, когда мы оставались наедине. Неужели, боишься последствий? Может, попробуем сегодня? Я, в принципе, не против… Может, её чары избавят нас от неловкости, помогая стать ближе к друг другу.

Конни часто-часто заморгала из-под длинной светлой челки. Симон подавил разочарованный вздох — кажется, вампирке его идея отчего-то не понравилось.

И верно, Конни решительно подвинула шкатулку к себе:

— Я уже извинилась за тот случай. Какой же ты, Спенсер, злопамятный! Нет, мы не будем сегодня ставить эксперименты на твоей подростковой психике. Все, что мне требуется сейчас — тишина и покой.

Спенсер в ответ на резкие слова девушки снова задумчиво забарабанил пальцами по столу. Затем его взгляд скользнул вниз, заметив два небольших ящика, украшенных старинными бронзовыми ручками.

— Эмма, а ты никогда не интересовалась, что здесь хранится? — спросил Симон, дергая на себя ручку верхнего ящика.

— Неуемное любопытство — это для смертных. Вы вечно ищете приключений на свою, хм…голову.

Первый ящик оказался пустым, и Симон потянул за ручку второго. Открыть его оказалось непросто. От усилий на лбу у Спенсера выступил пот. Эмма, прищурившись, наблюдала за его попытками, снисходительно хмыкнув.

Наконец, ящик поддался, и Симон высыпал на пол кучу разного старья, вперемешку с целой горой пыли: перчатку, тетрадь, ключи, гвозди, шпильки, иголки, выцветшие от времени нитки и тому подобное.

— Ну, и мусор ты здесь хранишь. Не судьба самой прибраться? Или обязательно нужна помощь гномов? — Симон взял в руки толстую тетрадь в бархатной запылившейся обложке и открыл ее на первой странице.

— Хм, интересно, — пробормотал Симон, листая пожелтевшие от времени страницы, — владелец как-то странно писал… Какие-то страницы заполнены, а другие — нет.

Конни, уязвленная обвинением в неаккуратности, буркнула:

— Дай тетрадь сюда, Спенсер. И, вообще, нечего лезть в чужие вещи! Впрочем, я и не сомневалась, что избытком такта ты не страдаешь… — вампирка открыла тетрадь, быстро пролистала её. Неожиданно в серых глазах мелькнул интерес, — кажется, Симон, ты нашел что-то необычное. Кстати, ты сказал, что здесь есть пустые страницы? Неужели от моего прикосновения проявились записи, которых ты не видел? Как странно.

Эмма вернула находку обратно партнеру. Тот лишь покачал головой, мельком взглянув на исписанные круглым размашистым почерком листы:

— Все равно не понимаю. Это какой-то иностранный язык. Похоже, на французский.

Конни гордо вскинула голову:

— Ну, конечно! Такой плебей, как ты, не знает французского. Но, если ты очень сильно попросишь, то я, так и быть, могу перевести…

— Чтобы я без тебя делал, — хмыкнул Симон.

Конни, посчитала его слова за согласие, позвонила в колокольчик, велев гномам убрать со стола, а также выкинуть мусор из ящика. Затем, с непроницаемым выражением лица, вампирка направилась к кровати с кружевным розовым пологом. Симон машинально отметил, что все плюшевые медведи сегодня аккуратно рассажены на диванчике у окна.

Подоткнув спину подушкой, Эмма заявила:

— Что ты так удивленно смотришь? Пусть еще рано, но я сегодня устала. Почитать можно и в постели. Только перед тем, как залезать в мою кровать, сними, пожалуйста, обувь.

Симон с мрачным видом разулся. Затем он осторожно присел на противоположный край кровати, но так, чтобы видеть лицо вампирки.

Темно-зеленые глаза, в которых отражалось пламя свечей, оказывали на Эмму почти магическое действие. Когда внутренний голос стал привычно нашептывать, что, находясь так близко от предназначенного тебе самой судьбой человека, нужно проявлять больше нежности и теплоты, Конни прикусила губу, и решила сосредоточиться на чтении:

«Элен Делорм, 16 сентября 1801года

На мой шестнадцатый день рождения мне подарили этот дневник, но я не думала, что буду в нем писать. В моей жизни почти нет событий — учеба, друзья, развлечения и тому подобные мелочи, которые есть в жизни каждого подростка. Тем не менее, я решила сделать хотя бы одну запись. Что еще могу рассказать о себе, чтобы не выглядеть совсем уж блекло, даже для моего дневника?

Я учусь на «вечернем курсе». Забавно, но моя мать не хотела, чтобы я получала образование в английской школе, с совместным обучением вампиров и смертных. Однако, после революции, произошедшей в человеческом мире, во Франции стало неспокойно. Наша семья — не единственная, кто решил эмигрировать. Хорошо, что в Лондоне у моих родителей друзья. Без помощи семьи Бленк мы бы вряд ли так быстро освоились в чужой стране.

И все же, в первое время в Англии, мне было нелегко: вечные туманы, дожди, холод вместо ослепительно-голубого неба и живописных берегов Луары. Честно говоря, я не люблю Лондон. Слишком шумно, мало зелени, а воздух наполнен дымом и тлетворными запахами.

Наверное, стоит подробнее остановиться на людях, которые приняли нас, пока мы искали новое жилье.

Как утверждали знакомые, побывавшие в Британии, — большинство англичан слишком холодные, расчетливые, церемонные. Но я очень скоро убедилась, что это мнение не слишком верное. Например, глава семьи Блэнк, Изар и его сын, совершенно не вписываются в рамки привычного образа.

Итак, Изар Блэнк, глава семьи — крепкий мужчина сорока лет, раньше служил в гвардии. Его сын — мой ровесник. Родители говорили мне, что мы с ним обязательно подружимся. Но мальчик меня, да и других детей, казалось, не замечал. Дело не в личной неприязни: незадолго до нашего приезда умерла его мать, и отец взял воспитание в свои твердые руки. Изар очень давил на сына, мечтая, чтобы тот вырос сильным, уверенным в себе, способным противостоять судьбе.

Я узнала об этом, когда застала Алькора (так зовут сына Блэнка) в одиночестве, играющем на фортепиано. Его игра показалась мне настолько слабой, что я невольно рассмеялась, и он с обидой захлопнул крышку. Я решила загладить неловкость. Вкратце замечу, мой дневник, что во Франции у меня были хорошие учителя-музыканты. Поэтому я предложила Алькору сыграть вместе.

С этого началась наша дружба. Как выяснилось немногим позже, Изар запрещал мальчику «женские глупости», в которые входила и музыка. Блэнк-старший мечтал увидеть сына военным, и не признавал за ним право на слабости, которые, как он считал, вызваны воспитанием мальчика его доброй и мягкой женой.

Тем не менее, мои родители смогли повлиять на Изара, и занятия музыкой в доме Блэнков стали для нас с Алькором любимым времяпровождением.

Но детство пролетело быстро… Сейчас Алькор тоже учится в школе, на утреннем курсе, поскольку он — человек. Мы часто видимся. Он — мой лучший друг».

Воспользовавшись паузой, когда вампирка перелистывала страницу, Симон сказал:

— Видишь, Эмма, они тоже дружили, несмотря на то, что учились на разных курсах.

Конни холодно взглянула на него:

— И ты еще смеешь говорить об этом? Тебе напомнить поведение знакомых тебе людей на первом курсе, едва вы получили доступ к магии?

Симон не нашелся, что ответить. Он смущенно отвел взгляд в сторону, а когда поднял голову, девушка уже приготовилась читать дальше.

Симон вдруг отметил, каким красивым кажется сосредоточенное лицо Эммы. Хотелось протянуть руку и убрать со щеки серебристую прядь, нежно коснуться скул, прижаться губами к пульсирующей на шее жилке…

«Элен Делорм, 1 октября 1801года

Я не могу в это поверить! Это просто невозможно. И настолько ужасно… В последние дни я плохо себя чувствую, от резких запахов кружится голова, а сегодня мне приснился странный сон, будто бы я играла в футбол. Но, не в своем теле. Я словно была Алькором. Потом упала в обморок во время урока, и меня отнесли в больничную палату. После анализа крови выяснилось, что гены магического существа, свойственные нашему роду, проявились и у меня. Итак, я — существо, завораживающее людей, влюбляющее их в себя, и мне нужен партнер. Но, самое главное, кем он оказался. Это Алькор Блэнк — мой лучший друг…»