Прародина русской души

Абрашкин Анатолий Александрович

Часть III. Языческая составляющая русской души

 

 

Религиозность – наиболее глубокая черта характера русского человека. Ею в значительной степени определяется набор его отличительных качеств, которые, взятые все вместе, и обозначаются понятием «русская душа». Традиционно авторы, затрагивающие эту тему, пишут о влиянии Православия на русского человека. Количество такого рода сочинений огромно. Но присутствует в русской душе не менее важный и не менее влияющий на нее слой древнейшей языческой культуры, связанный с мифологией. Он присутствует в нас на бессознательном уровне и в конечном итоге определяет то, что мы называем «русским духом».

 

Глава 12. Религия первопредков

В русских источниках времён Киевской Руси вопрос о периодизации язычества ставился трижды. Наиболее полно и обстоятельно его изложил автор «Слова святого Григория (Богословца) изобретено в толцех о том, како първое погани сущее языци кланялися идолом и требы им клали; то и ныне творят», называемого также для краткости «Слово об идолах».

Автор этого трактата-поучения выделил (в хронологическом порядке) следующие этапы русского язычества:

– почитание упырей и берегинь;

– культ Рода и рожаниц;

– поклонение Перуну, ставшему верховным богом языческого пантеона (реформа Владимира);

– по принятии христианства сохранение веры в силу всех отринутых ранее языческих богов (Рода, Перуна и т. д.).

Итак, начало начал наших религиозных представлений – вера в упырей и берегинь. И про тех, и про других мы больше знаем из художественных произведений. Упыри (или вампиры) в современной традиции – это исчадия зла, олицетворения гибельных сил. Вампиры высасывают из человека кровь и поедают мертвецов. Берегини тоже связаны с миром умерших. Это русалки, которых фольклор и художественная литература XIX века представляют в виде зловредных и коварных утопленниц. В связи с этим возникает вполне законный вопрос: неужели первые герои религиозных верований наших далёких предков выступали носителями тёмных начал?

Разумеется, нет. Один из законов мифологии гласит, что чем древнее божество, тем больше в нём замешено отрицательных черт. Поколения богов менялись, на смену старым приходили более юные и привлекательные, новые герои человеческих фантазий. Вот в этот-то самый момент на прежних кумиров наводились тени и навешивались ярлыки. Они превращались в злодеев, врагов человеческого рода. Так произошло с лешими, водяными, банником, домовым, Бабой-Ягой и Кощеем Бессмертным. Но следует помнить, что изначально их образы не имели этической «окраски». Деление богов на добрых и злых произошло довольно поздно. Для древнейшего этапа язычества это вообще неприемлемо. Образы упырей и русалок новейшая литература передаёт не в их первозданном, а в заведомо искажённом виде. В высшей степени неправильно представлять наших отдалённых прародителей «людьми лунного света» (В. В. Розанов), настроенными на восприятие, в первую очередь, тёмной стороны действительности. Надо подробнее разобраться с героями их фантазий, вникнуть во внутренний мир древнего человека и в конечном итоге отдать должное их поэтическим воззрениям.

Имя «упырь», на первый взгляд, загадочно и неясно. Но в русском языке в некоторых случаях добавление буквы «у» к слову придаёт ему негативный оттенок. Например, бог – убогий (без бога), род – урод (безбожный). Второй из этих примеров интересен ещё и тем, что Род – имя верховного бога, сменившего на вершине русского Олимпа упырей и берегинь (согласно автору «Слова об идолах»). Так не является ли слово «упырь» отрицанием некоего «пыря»?

Не поленимся заглянуть в «Толковый словарь живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля. Пырин, пыран, пыръ, пырка – всё это обозначение предмета (органа), который пыряет. Родители русских мальчиков до сих пор называют маленький «отросточек» сыночка – пирином. Пырь, в силу своего символического значения, олицетворяет силы плодородия и торжество жизни на земле. Соответственно, упырь, выступающий его антиподом, изображается мертвецом (фигурально, без пыра), нападающим на людей и животных.

Читатель теперь наверняка согласится, что и изначальный образ русалок никак нельзя считать демоническим. Их почитание напрямую восходит к общеиндоевропейскому культу живительных сил Природы. В верованиях индоевропейцев огромное значение имеет образ Матери-земли (у русских – мать сыра земля), которому отводился статус божества. Мать-земля выступала в роли прародительницы и хранительницы животного и растительного мира, Великой (верховной) богини, ответственной за всё сущее. Главенство женского начала в иерархии божественных сил соответствует эпохе матриархата, первым тысячелетиям существования «гомо сапиенса». Русалками изначально называли девушек, посвящавших себя служению Великой богине. Они – предшественницы тех, кого позднее стали называть ведьмами. Красавицы, знахарки, ведавшие тайнами растений и магией заговоров, они пользовались особым всеобщим почётом и уважением.

Перемена отношения к ним произошла с наступлением патриархата. Ярким доказательством тому служит языческий праздник русалий, существовавший, согласно средневековым источникам, у славян. В течение недели после большого христианского праздника (Крещения или Троицы) по дворам ходили группы мужчин, называемых «русалии», которые устраивали особые хороводы вокруг больных людей и исполняли обрядовые танцы, чтобы исцелить их. Члены дружины русалиев на весь период праздника соблюдали строгие запреты: они не должны были креститься перед едой и на ночь; здороваться при входе в дом и при встрече с односельчанами на улице; обязаны были хранить молчание; ночевали всей группой в чужих домах, не возвращаясь на ночлег домой и не вступая в контакты со своими родственниками. Русальскую дружину встречали во всех домах с большими почестями. Считалось, что сам их приход в дом способствовал сохранению здоровья и изгнанию духов болезней.

Обратим внимание на два важнейших обстоятельства:

1. Обряды праздника исполняют мужчины. Они взяли на себя те функции, которые в древности были уделом исключительно женщин. Соответственно на эту избранную группу мужчин перешло и название русалок.

2. Мужчины-русалии выступают носителями светлых, божественных сил и лечат от «русальской» болезни, насылаемой вредоносными женскими существами.

Налицо, так сказать, религиозный переворот, проведённый по половому признаку. Мужчины переняли бразды правления у женщин. Но при этом они ещё и уничтожили «институт» жриц-русалок. Их стали представлять не живыми и добродетельными девами, а мертвящими сущностями.

Изначально культ почитания матери-земли исполняли сообщества девушек (русалок-берегинь). Пыри (читай, парни!), или избранные для ритуалов юноши, прислуживали, помогали им, оставаясь на втором плане. Со временем их роли поменялись: русалок стали изображать существами потустороннего мира и приписывать им разного рода отрицательные черты. Тогда-то и родились сказания о страшных, уродливых русалках, похожих на косматых баб, кудлатых, как ведьмы, горбатых и старых, чёрных, заросших шерстью, с грудями, как каменья, ходящих голыми или в лохмотьях и держащих в руках клюку или кочергу. Так чернили светлый образ берегинь…

Этимологически берегинь сближают с именем бога Перуна (о нём речь впереди) и со старославянским «прегыня» – «холм, поросший лесом». Но вероятно смешение со словом «берег», с чем связано и употребление названия берегинь по отношению к изображениям русалок в русской домовой резьбе. Что же касается русалок, то их примечали не только у воды, но и в лесу, на перекрестках дорог, на кладбище, на деревьях. Не случайно у А. С. Пушкина «русалка на ветвях сидит». Появляясь из мира мёртвых, русалки «из воды вылазили», «с деревьев спускались», «из-под земли или из могил выходили», «с неба слетали», а после отведённого им срока пребывания на земле вновь уходили на своё место: в воду, в море, в ирей (рай), на кладбище, по деревьям на небо и т. д. Наиболее традиционные места их пребывания – вода и деревья – осмысляются в народной культуре как пути перехода из мира мёртвых на землю и обратно

Пребывание в ржаном или конопляном поле мотивируется в народных поверьях тем, что русалки защищают посевы и содействуют цветению и урожаю. Вместе с тем они могут навредить хозяевам, нарушившим запрет работать в их праздник, – тогда они «вытаптывают», «высушивают» посевы, и на поле появляются выжженные круги. Среди привычных занятий русалок и особенностей их поведения обычно назывались следующие: по ночам они плещутся в воде, расчёсывают возле воды свои длинные волосы, качаются на ветвях берёз. Днём их можно увидеть в поле, где они кувыркаются в траве, вьют венки, играют и хлопают в ладоши, поют, кричат, хохочут, водят хороводы.

Сохранились предания, что русалки не причиняют никакого вреда, а могут лишь испугать человека или подшутить над ним. Широко известны поверья об их материнстве (русалка появляется с ребёнком на руках, награждает того, кто позаботится о её младенце), а также о способности кормить грудью человеческих детей, опекать новорождённых, оставленных женщинами в поле, и т. д.

Культовым деревом русалок считается берёза. У русских широко известны троицкие обряды с растущей или срубленной берёзой, совершаемые, как правило, девушками и женщинами (воспроизведение тех ритуалов, которые в древности исполняли русалки). Они шли в лес, выбирали молоденькую берёзку, украшали её, завивали на её ветвях венки, устраивали под берёзой совместное угощение, водили хороводы, гадали. Затем со срубленной берёзой (которую называли в разных местах по-разному – «кума», «гостейка», «семик», «куст», «баба», «красота») ходили по селу и при завершении обряда бросали берёзу в воду, овраг, костёр, т. е. «провожали берёзу» или «хоронили её». Берёза в данном обряде выступала символом Великой богини, Матери-природы, отсюда и одно из её прозвищ – «Баба». В среде нашей либеральной интеллигенции часто звучат ёрнические замечания об особом отношении русского человека к берёзе («ох уж эти русские берёзки!»). Но это лишь доказывает, что в нас живёт родовая память, на бессознательном уровне русский человек по-прежнему почитает, казалось бы, навсегда исчезнувших из нашего мира богинь-берегинь.

Во времена патриархата на русский Олимп взошел бог Род. Мы, нынешние жители России, даже не представляем всей силы этого имени и глубины образа, который наши языческие предки под этим именем почитали. Род – наиболее древний неперсонифицированный бог русских, бог Вселенной, живущий на небе и давший жизнь всему живому. Автор «Книги об идолах» считал культ Рода одной из мировых религий, которая некогда охватывала Египет, Вавилон, Грецию, Рим и славянский мир. Все комментаторы этой части текста считают, что русского книжника явно «занесло», но всё именно так и было.

Или вот ещё одно независимое мнение. У Федора Ивановича Тютчева (1803–1873) есть одно необычное стихотворение, которое называется «Русская география». Приведём его полностью:

Москва и град Петров, и Константинов град — Вот царства русского заветные столицы… Но где предел ему? и где его границы — На север, на восток, на юг и на закат? Грядущим временам судьбы их обличат… Семь внутренних морей и семь великих рек… От Нила до Невы, от Эльбы до Китая, От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная… Вот царство русское… и не пройдёт вовек, Как то провидел Дух и Даниил предрек.

Идея поэта соединить три великие столицы вполне понятна. Град Петров – это Рим, город святого апостола Петра; Константинов град – Константинополь, столица Византии. Включение в этот ряд Москвы является отражением знаменитой формулы старца Филофея: «Москва – третий Рим». Но почему вдруг Тютчев называет эти города столицами русского царства? Филофей говорил только о преемственности городов как центров мировых империй, определявших пути развития цивилизации. Кроме того, Москва выступала прямой наследницей и продолжательницей византийской традиции в христианстве. Но поэт выделяет не политическую и не религиозную черты сходства империй, а именно этническую. Это наполняет Филофеевскую мысль совершенно новым содержанием: поэт говорит о присутствии предков русских в древнем Риме и в Византии.

Древних римлян называют учителями Западной Европы, но их учителями, в свою очередь, был более древний народ расенов (этрусков). Более двух тысяч лет назад (VIII–II вв. до н. э.) они владели значительной частью Апеннинского полуострова, воздвигали города и некрополи, своим богатством не уступавшие египетским пирамидам. Жилое здание с крытым двориком в центре дома принято называть «римским», но на самом деле его изобрели этруски. Водосточная и канализационная системы, «сработанные рабами Рима», также были введены не римлянами, а этрусками. Они были «хозяевами морей» и научили римлян судостроению и искусству вождения кораблей. Им же принадлежат древнейшие на Апеннинском полуострове памятники письменности, и именно этрусское письмо легло в основу современного латинского алфавита, которым пользуется добрая половина человечества. К римлянам от этрусков перешли знаки государственной власти, одежда, устройство дома, цирк, гладиаторские бои. Обо всем этом, безусловно, знал Тютчев, и, думается, у него были достаточно веские основания назвать город Рим, построенный этрусками, одной из заветных столиц русского царства. (Поэт был прекрасно знаком с идеей А. С. Хомякова о родстве праславян с этрусками и, похоже, разделял её.)

А кстати, о каких внутренних морях пишет поэт? Из текста следует, что они лежат к югу от Петербурга, но севернее Египта, Месопотамии, Китая и Индии. Наверное, никто не станет возражать, что это Чёрное, Азовское, Каспийское, Аральское, Мёртвое, Мраморное, Эгейское моря. Все они, по словам поэта, являются внутренними морями Русского царства. Разумеется, эту мысль не следует понимать буквально. Поэт подчёркивает, что русская история самым непосредственным образом была связана с выросшими на берегах великих рек древними цивилизациями:

арийской – на Волге,

египетской – на Ниле,

шумеро-аккадской – на Евфрате,

индийской – на Ганге,

еврейской – на Иордане,

славянской – на Дунае,

славянорусской – на Днепре.

Такого рода идеи и во времена Тютчева, и теперь принимаются в штыки. Поэтому Федор Иванович не стал публиковать свою «Русскую географию». Стихотворение, написанное в 1848 или 1849 году, было издано только в 1886-м, через 13 лет после смерти поэта. Но ни тогда, ни в последующие сто с лишним лет на него так и не обратили внимания исследователи его творчества. А ведь оно выражает суть понимания Тютчевым древнерусской истории. Ощущение её всемирности породило в нём веру в вечность русского царства, к которому он и относил слова пророка Даниила (2, 44): «И во дни тех царств Бог небесный воздвигнет царство, которое вовеки не разрушится, и царство это не будет передано другому народу; оно сокрушит и разрушит все царства, а само будет стоять вечно».

Миллионы людей держат на своих полках томики Библии. Там чёрным по белому написаны слова пророка Иезекииля, жившего в VII в. до н. э., о грозном северном народе Рош. Но вдохновляют ли они нынешних законодателей исторической моды на изучение наших корней? Нет, ничуть, более того, этот абсолютно достоверный исторический факт ими замалчивается. В договорах Олега и Игоря с греками русы говорят про себя: «Мы – от рода русского послы и купцы». Видимо, это был устойчивый оборот того времени. Слово «род» в нем, на первый взгляд, обозначает только этническую принадлежность «дипломатов». Но есть в этой фразе и более глубокое содержание. Род – имя верховного бога древних русов, и, повторяя его, русские посланники подчеркивали, что их объединяет родство не только и не столько по крови, сколько по духу.

В книге «Язычество древних славян» академик Рыбаков приводит анализ памятника древнерусской литературы XII века «Слово Исаии пророка». Это сочинение является кратким пересказом 65-й главы Книги Исаии пророка, входящей в Библию. Весь смысл создания параллельного древнерусского текста, отмечает учёный, состоял в том, чтобы «обрушить всю тяжесть библейских проклятий на Рода и двух его рожаниц» (рожаницы – богини плодородия). Анализ древнерусского памятника дает потрясающий результат. В поучении бог Род сопоставлен с Саваофом (Богом-отцом) и Иисусом Христом. Все кары, все «судороги сердец» и горение в адском пламени, предназначенные отступникам от библейского Бога, обещаны здесь почитателям Рода и рожаниц. По своей значимости и по своему масштабу на момент введения и распространения христианства бог Род превосходил любого из древнерусских богов, в том числе и тех, которые вошли в пантеон князя Владимира.

Имя Рода породило название божественного закона, который почитали древние русичи. Закон Рода – это древнерусская рота. В летописях рота используется для утверждения и закрепления межкняжеских и международных договоров. Они были двух видов: либо договор о мире и ненападении, либо о союзе, как правило, военном. Роту издревле использовали также при разрешении в судебном порядке юридических споров, причем как между самими русскими, так и между русскими и иностранцами. Термин «рота» использовался в договорах с Византией 911 и 944 годов. Многократно упоминается он и в «Русской Правде» XI века – основном юридическом памятнике Древней Руси. На Русском Севере и в Сибири до сих пор используют слова: «рота» в значении «божьба, клятва», «ротить» – «бранить, ругать, клясть, проклинать». «Этот факт является одним из наиболее ярких и наглядных свидетельств того, какое огромное значение придавал русский народ роте и какое место этот закон правды и справедливости играл в его духовной и нравственной жизни» (М. Л. Серяков. «Голубиная книга» – священное сказание русского народа). Мы же добавим от себя, что верность роте подразумевает память о своих древних традициях (родовую память) и о боге Роде, который её олицетворял.

Православное духовенство всеми правдами и неправдами пыталось искоренить в народном сознании память о «роте». С этой целью, например, «редактировались» летописи. М. Л. Серяков в упомянутой выше книге приводит целую дюжину примеров варварского искажения текста «Повести временных лет». Он подчеркивает, что апологеты христианства при этом не столько боролись с самими языческими представлениями, сколько пытались «навязать народу закон иудео-христианской традиции». В противовес русскому закону-роте ветхозаветные заповеди носят откровенно приземленный характер. Табу на имя Бога, запрет на мало-мальский интерес к чуждым верованиям и какую-либо деятельность в субботу, элементарнейшие нравственные установки. В дополнительном толковании десяти заповедей (Исход 34: 11–26) уточнены некоторые ритуальные элементы культа, однако и они лишены какого бы то ни было космического, вселенского начала.

Древнерусская рота – это переживший тысячелетия вселенский закон ариев, который «Веды» называют «rta». Модель мира ведийских (т. е. почитавших «Веды») ариев была ориентирована на космос. Жизнь человека представлялась им сопряжённой с космосом посредством универсального закона «rta», обозначающего регулярный и циклический характер и предполагающий возврат к исходной точке. По закону «rta» встаёт и заходит солнце (выезжает на своей колеснице Сурья, будучи конём и колесничим одновременно; поднимает золотые руки Савитар = Свет-Яр, побуждая к жизни всё живое утром и успокаивая вечером); одно время года в установленном порядке следует за другим. Все повторяется, как было в незапамятные времена, и, следуя «rta», человек воспроизводит цикличность космических явлений в своём жизнеустроении, поддерживая тем самым порядок в космосе и в человеческом обществе и создавая условия для нормальной и успешной жизни своего племени. «Rta» являлся одновременно и этическим законом в обществе ариев. Хорошо и правильно то, что этому закону соответствует, а плохо и неправедно непочитание арийских богов, непринесение им жертв, скупость в отношении жрецов и поэтов, слагающих религиозные гимны. Для ведийского сознания характерна сосредоточенность внимания на положительной сфере, на том, что соответствует «rta», и неразработанность отрицательной: силы зла в «Ригведе» выступают героями «третьего плана».

Удивительный и малоизвестный факт: на протяжении тысячелетий жители Русской равнины хранили верность и почитали один и тот же религиозный закон. Это ли не доказательство преемственности поколений от ариев до наших дней! Мы проследили логическую цепочку имен:

РОД – РОТА – RTA,

которая выступает связующим звеном между народом ариев и русами эпохи Киевской Руси. И ещё раз убедились, что историю русского народа следует вести от ариев.

Примечательно, что иранцы именовали общемировой закон древних ариев «arta», а восточные авторы X века писали о существовании страны русов – Артании (Русский каганат на берегах Дона и Северского Донца). Таким образом, название страны следует переводить как «земля, где почитают закон ариев». Кстати, несколькими веками позже примерно в тех же краях возникло государственное образование с созвучным этому закону названием – Орда. Любопытно, не правда ли?

Филолог О. Н. Трубачёв в своём исследовании о терминах родства пишет, что родъ, родити означало сначала «успех», «процветание», «прибыль», «забота». Он считает старославянское «родъ» «чисто славянским новшеством» (правильнее чисто русским), новым использованием индоевропейских морфем и отмечает часто встречающуюся метатезу (переход): род – ард – арт. Это даёт дополнительные значения: «род», «происхождение» (немецкое art); «высокий», «большой» (ирландское ard, галльское ardu). В скифском ard является культовым термином, обозначением божества. По мнению В. И. Абаева, arta – ard – одно из важнейших религиозных понятий иранского мира – «божество», «олицетворение света»; осетинское «ard» – клятва, первоначально «божество, которым клянутся». Приводя этот анализ смысловых значений имени «Род», следует, однако, произнести и то, на что классики нашей филологической науки так и не отважились. У истоков приведенной выше метатезы стоит русский корень «яр», который все отмеченные значения «рода» включает как частный случай. Яр (Ярила) и есть Род, просто в какой-то момент возобладала другая форма имени верховного бога.

Индоарии сохранили память о Роде, но называли Рудра. Живёт он на севере (на прародине ариев) и прекрасен обличьем: юн, быстр, силён, неуязвим. Он улыбается, как солнце. Но вместе с тем он свиреп и разрушителен, как ужасный зверь. Он «красный вепрь неба» и бык, отец мира, великий воин и божественный хранитель небес, у него колесница, в руке – молния или палица, лук и стрелы. Рудра – целитель, лучший из врачей. Он полон сексуальной силы, к нему обращаются с просьбами о продолжении своего рода.

Но вернёмся к той периодизации язычества, которую даёт автор «Слова об идолах». Пыра (Упыря) замещает Род, а роль берегинь переходит к рожаницам. Про последних известно, что они совершали особые жертвоприношения едой (кашами, хлебами, сырами) и питьём (мёдом). Культ рожаниц, как и других женских персонажей, упоминаемых в форме множественного числа (берегини, русалки и т. д.), связан с женской средой, представлениями о продолжении рода и судьбе новорождённого, которому рожаницы определяют долю. Род – родитель выступил естественной заменой эротического Пыра. Слово «упырь», видимо, появилось в более позднее время, когда культ Рода уже прочно укоренился. Новая традиция превратила пыра в злобное кровожадное существо, несущее смерть, – упыря. Если вера в Пыра и берегинь соответствует по времени эпохе индоевропейской общности, то культ Рода – выделению в их среде ариев.

Если Пыру свойственна первобытная эротика, то Род – более философский образ, это уже в том числе хранитель семьи, племени и даже Вселенной. Но было бы неправильно говорить, что образ Пыра, породив хорошо известного нам упыря, исчез из культуры наших предков. Напротив, как божество плодородия он продемонстрировал удивительную живучесть и «породил» необыкновенные по глубине и значению образы.

Один из них обнаруживается снова в индоарийской мифологии. Пуруша – первочеловек, из которого возникли элементы космоса и вселенская душа. Он тысячеглаз, тысяченог, тысячеглав – в общем, тысячечленен (гиперболическое развитие образа Пыра). Он обладает властью над бессмертием и свойством «быть родителем своих родителей» (указание на исключительную древность персонажа, его связь с эпохой упырей и берегинь). Пуруша – это и есть Пыр, образ которого индийцы приправили изрядной долей философии.

Прародиной Пыра является Русская равнина. Отсюда его культ распространился не только в Индию (Пуруша), но и в Малую Азию. Среди богов индоевропейского народа хеттов, проживавшего на полуострове Анатолия, обнаруживается ещё один «двойник» Пыра. Его имя – Пирва. Среди наиболее ранних памятников древнехеттской поэзии сохранилось обрядовое стихотворение, в котором Пирва («воин молодой») упоминается вместе с царской дружиной и собранием дружинников (видимо, Пирва входил в число богов-защитников царя). Священная птица Пирвы – орёл. Он изображался на коне.

Наконец, третий мифологический герой, ведущий свою родословную непосредственно от Пыра, уже чисто русский по происхождению. Это бог Перун. Собственно, Перун – это постаревший Пыр. Поначалу он мыслился как божество плодородия, лишь впоследствии при его характеристике стали выделять и подчеркивать отдельные функции, связанные с грозой и громом. Но и здесь роль громовержца сводится, по существу, к пырянию земли стрелами-молниями. В ещё более поздней своей ипостаси Пыр-Перун стал представляться в виде конного всадника, вооружённого копьем.

В пантеоне князя Владимира Перун занимал главенствующее положение. Этот бог считался у славян повелителем грома и молний. Они полагали, что Перун пускает свои стрелы-молнии из огромного лука-радуги. Иногда его молнии изображались в виде железных мечей. Считалось также, что Перун вооружен огромной палицей. Искры, высекаемые ею из камня, рассматривались как его неотъемлемая принадлежность. По славянским поверьям, все эти грозные орудия служили Перуну для борьбы со злыми демонами-великанами, повелителями туч и земных туманов. Славяне утверждали, что молниями Перун рассеивает тучи, оплодотворяет землю дождями, выводит солнце из облаков. С помощью его творческой силы пробуждается вся природа. На зиму Перун умирает. С началом морозов его громовые уста смыкаются, а оружие выпадает из рук. Зимой Перун лежит в туче-гробу, а весной он оживает, раскалывает своими молниями тучу и начинает действовать.

Славянами дуб рассматривался как священное дерево Перуна. Они верили, что бог-громовник может перевоплощаться в птиц – орла, сокола, кречета. Перун считался покровителем дружинников и вообще военного дела. В договоре 944 года князя Игоря с Византией прямо говорится, что в случае его нарушения русами-язычниками они в дальнейшем «не имут помощи… от Перуна, да не ущитятся щиты своими, и да посечени будут мечи своими, от стрел и от иного оружия своего, и да будуть раби в весь век будущий». Из этих слов видно, какое большое значение придавала русская военная знать Перуну в X столетии.

Перун и Пирва схожи не только именами, но и своей функцией покровителя военной дружины. Орёл – их священная птица. Их образы происходят от общего предка Пыра, так что фигуры эти родственные. Мифологи-профессионалы обязательно подскажут, что у Перуна есть ещё ряд двойников. Это и албанский Перен, и белорусский Пярун, и вайнахский Пиръон, и фракийский Перкон, и балтийский Перкунас, и древнеиндийский Парджанья. Все это воплощения одного очень древнего бога, который почитался предками и балтийцев, и белорусов, и хеттов, и фракийцев, и т. д. Хетты, напомним, жили в III–II тыс. до н. э. на территории современной Турции, индийскому небожителю Парджанье сегодня тоже было бы не менее трех тысяч лет. Так что корни у Перуна очень древние, и восходят они ко времени единства индоевропейских народов.

Третий этап развития язычества связан с возвышением Перуна, вставшего на место Рода. Это можно интерпретировать как возвращение к религиозным истокам. Арийский верховный бог уступил престол более древнему (по корням) богу. В историческом плане этот религиозный переворот был связан с появлением на Русской равнине славян, говоривших с потомками ариев (русами) на одном языке, но имевших свои религиозные предпочтения. Поскольку миграция славян в Волго-Окское междуречье началась в середине первого тысячелетия н. э., то начало эры Перуна можно условно датировать V веком н. э.

И ещё одно замечание, навеянное созвучием имени бога Пирвы с русским числительным «первый». Оно открывает определённую закономерность (смотри таблицу).

Обозначение «единицы» в нашем языке практически совпадает с названиями верховных богов других народов. Исключение – «кол», но с ним соотносится наш родной бог Коло. У каждого числительного есть «тёзка» среди богов. Причём статус каждого из них в своём народе был крайне высок. В самом деле,

Один – верховный бог в скандинавской мифологии;

Пирва – бог-защитник хеттов, входит в пантеоны их первых столиц;

Ра – бог солнца в египетской мифологии. С возвышением V династии Древнего царства (середина III тыс. до н. э.) стал главным богом пантеона, и его культ приобрёл общегосударственный характер;

Эрос – древнейший бог греков;

Асы – основная группа богов в скандинавской мифологии, возглавляемая Одином.

Если разговоры о культурных связях с варягами уже набили оскомину, то наличие контактов русов с египтянами, хеттами и греками, начиная с древнейших времён, не может не впечатлять. Это ещё одно убедительное доказательство древности нашего языка и нашей истории.

* * *

В Ипатьевской летописи под 1114 годом имеется текст, посвященный периодизации человеческой культуры. Приведём его вкратце, следуя книге Б. А. Рыбакова «Язычество древних славян»:

1-я стадия. Люди живут в каменном веке, воюют палицами и камнями, знают лишь групповой брак («бяху акы скот блудяще») и до появления Сварога, очевидно, не знают единого бога.

2-я стадия. Эра Сварога. Появилось божество неба и огня – Сварог. Люди познали металл. Устанавливаются моногамия и жестокая казнь (сожжение) за нарушение её.

3-я стадия. Эра Дажьбога. Установилось классовое общество, люди начали платить дань царям, появились богатые и сановитые люди. И, по всей вероятности, в это время в связи с культом Солнца старый счёт по лунным месяцам был заменён солнечным календарём из 12 месяцев («двою бо на десять месяцю число потом уведоша»).

При внешнем отличии от периодизации, предложенной в «Слове об идолах», реконструкция летописца содержит тоже три этапа. Начальная эра первобытной культуры характеризуется распространённостью группового брака. Летописец не сообщает, каким богам поклонялись в то время люди, но очевидно, что на первом плане (при данной характеристике этапа) должен был находиться бог плотской любви и плодородия. Думаем, что им мог быть только Уд. (Подробно о нём в шестой главе книги.) Само его имя говорит и об архаичности героя, и о гарантированной причастности к эротическим ритуалам. Вообще говоря, в первичных своих значениях и Пыр, и Уд обозначали один и тот же орган, поэтому можно говорить, что это просто разные названия верховного бога плодородия.

Первый этап, по версии летописца, кончается установлением жёсткого иерархического правления с богом Сварогом во главе. Его имя, как убедительно показал М. Л. Серяков в книге «Сварог», восходит к корню «вар», имеющему значения «варево», «кипение», «жар», «огонь». В русском языке первая согласная «c» во многих словах носит декоративный характер и может быть отброшена. Например, ход – сход (буквально «сё ход), варка – сварка («сё варка»). На санскрите «svar» – это солнце, а «svarga» – небо. Отсюда следует, что Сварог являлся богом неба и небесного огня. Опять-таки наличие индоарийских корней имени позволяет отнести рождение образа бога ко времени арийского единства.

Сварог выступает покровителем кузнецов, он открыл нашим предкам искусство обработки металлов. Каких? Наверное, прежде всего меди. Серяков высказывает остроумную догадку, что название этого металла происходит от славянского «мёд» (по схожести в цвете). Но названия дают первооткрыватели! А использовать медь на юго-востоке Европы начали в 6600 г. до н. э. Это, по нашим оценкам, как раз и есть приблизительное время выделения ариев в среде индоевропейцев.

Серяков детально разбирает самые разные культовые функции Сварога, которые не отмечались ранее. Это и причастность к космическому порядку, движению планет и звёзд, связь с потусторонним миром, покровительство музыке, искусствам, участие в свадебном ритуале, что даёт основание сравнивать его с Родом. Сам летописец, подчёркивая выдающееся значение бога, упомянул, что Сварог – отец Дажьбога, которому он и передал впоследствии верховную власть.

Южные славяне почитали Дажьбога под именем Дабога, но видели в нём земного царя и противопоставляли богу на небе. Русские считали его покровителем не только на земле, но и на небе. В «Слове о полку Игореве» они – Дажьбожьи внуки.

Имя Дажьбога образовано соединением глагола «дать» и слова «бог». Его естественно соотнести с индоарийским Дьяусом – богом сияющего, дневного неба. Их общим прообразом был древнерусский Дый (он же Уд; в безглассовом письме это одно и то же слово). Таким образом, корни культа этого божества очень древние, уходящие в эпоху каменного века и общеиндоевропейского единства.

Наряду с Перуном Дажьбог присутствует в пантеоне князя Владимира. Но ни Рода, ни Сварога там нет. Исходя из этого, можно говорить, что 3-й (русско-славянский) этап в истории язычества состоял в низвержении арийских богов и возвышении более древних (по своим корням), доарийских богов – Пыра-Перуна и Уда-Дажьбога. Очевидно, это было связано с наплывом на Русь переселенцев из Европы.

* * *

Наконец, третий русский источник – это «Речь философа», известная по «Повести временных лет» (под 986 годом). Сведения, содержащиеся в ней, крайне отрывочны и наименее содержательны. По словам писателя, люди впали в язычество после разрушения Вавилонской башни, когда они «разидошася по странам и кождо своя норовы прияша». Здесь самое время сказать, что христианские авторы не столько стремились к объективному исследованию происхождения язычества, сколько старались выставить его в невыгодном свете. Оттого этап общности людей (и единого языка у них) приравнивается к чисто животному существованию («без божества, без вдохновенья»). Философ, очевидно, укорачивает тем самым и историю человеческой культуры. В этом он, безусловно, не прав.

Согласно ему, первая стадия воззрений (в рассматриваемой класификации 2-й этап, то есть время распада индоевропейской общности) – культ природы:

«По дъяволю научению ови рощением, кладезем и рекам жряху [приносили жертвы] и не познаша бога».

Вторая же (3-й этап) связана с изготовлением идолов и людскими жертвоприношениями:

«Посемь же дьявол в большее прельщенье верже человеки и начаша кумиры творити: ови древяны, ови медяны, а друзии мрамаряны, а иные златы и сребрены. И кланяхуся им и привожаху сыны своя и дъщери и закалаху пред ними и бе вся земля осквернена».

Эти же две стадии фигурируют и у летописцев при рассмотрении русской истории. Древние поляне времён князя Кия (примерно VI в. н. э.) «бяша мужи мудри и смыслёне… и бяху же поганее: жрущее озером и кладязем и рощением яко же прочии погани» (Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950, с. 105). Здесь ещё ничего не говорится об идолах, а в событиях X в. уже постоянно упоминаются идолы Перуна и Велеса. Так, под 980 г. говорится о водружении шести «кумиров» князем Владимиром, а под 983 г. – и о человеческих жертвах.

Сведём данные всех трёх источников в одну таблицу.

Автор «Слова об идолах» и ипатьевский летописец, будучи христианами, сохранили элементы объективности при оценке язычества. Предложенные ими схемы периодизации язычества схожи по существу. Авторы «Повести временных лет» отказались от сколько-нибудь содержательного обсуждения древнейшей религии русского народа. Учёные, ориентирующиеся на «Повесть временных лет» как на главный источник по истории Руси, не признают арийского этапа. Но автор «Слова об идолах» и ипатьевский летописец фактически утверждают его существование. И делают это весьма убедительно.

 

Глава 13. Под спудом двоеверия

Люди всегда защищали своих богов. Была ли это схватка у алтарей или гражданское неповиновение чуждым религиозным установкам, но свою веру они оберегали во все времена. И сопротивление христианству на Руси было более чем серьёзным. Как и репрессии властей по отношению к язычникам. Странно и обидно, но о своих родных богах мы знаем меньше, чем о богах Древнего Египта или Шумера. А это означает только одно: память о них с какой-то неизбывной настойчивостью уничтожалась в русском народе.

Утверждению христианства на Руси предшествовал длительный период борьбы с язычеством. Феномен слияния христианства и местных народных (т. е. языческих) верований получил в религиоведении название двоеверия. Этот термин встречается в средневековых поучениях и в церковных текстах. Например, в руководствах по чину исповеди среди перечня грехов встречаются и такие: маловерие, суеверие, двоеверие.

В эволюции двоеверия выделяют три этапа.

1. Обособленное существование христианства и язычества (конец X – начало XIII в.). Христианство господствует в городах – княжеских центрах, на окраинах же государства сохраняется поклонение старым богам при полном неприятии христианства. В книге «Язычество Древней Руси» академик Рыбаков убедительно показал, что во второй половине XII века наблюдается возрождение язычества в городах и в княжеско-боярских кругах. Одной из главных причин этого стало вмешательство церкви в традиционный быт высших сословий. К примеру, во время пиршественных застолий обязательной была мясная (языческая, ритуальная) пища. Церковь, однако, запрещала её в постные дни. О глубине противостояния свидетельствует тот факт, что конфликт из-за «мясоядения» принял общерусские масштабы.

«Обновление язычества сказалось в зарождении нового учения о неисповедимом свете, отличном от солнца, в культе женского божества (отдельного от Богородицы), в появлении скульптурных изображений божества света. Церковному стандарту противопоставлялось новое, эволюционирующее и поднимающееся на новую теологическую высоту язычество. Церковники XII в. спорили с языческими богословами, закрепляя свои тезисы в надписях-граффити на стенах соборов, где утверждали, что не «бес», не языческое божество может «разведрить (прояснить) небо», а христианский бог («Бог то сотвори») (Б. А. Рыбаков, указ. соч.). Ярким примером неортодоксальной («двоеверной») религиозной позиции может служить автор «Слова о полку Игореве». Христианский бог упомянут здесь лишь дважды: 1) князю Всеславу не миновать суда божьего; 2) Игорю бог путь кажет. Ни в запеве поэмы, ни при отправлении войска в поход, ни при описании результатов сражения – ни в одном случае, когда обычай требовал воздать должное высшему покровителю, обращений к христианскому богу нет. Зато в поэме есть языческий бог-отец Стрибог и его внуки – ветры, есть древний Велес, внуком которого назван вещий певец Боян, есть Великий Хорс и две вечно печальные сестры, сопровождающие всякого человека в его первых подступах к потустороннему, загробному миру – Желя и Карна.

Имя Карны связано со словом «кара», то есть наказание, расплата, а имя Жели – со словом «жалость», «сожаление». Сёстры эти – вековечные плакальщицы, божества погребального обряда. Карна – олицетворение печали, Желя – беспредельного сострадания. Эти две скорбные девы, словно чёрные, зловещие птицы, летят вслед за всяким войском, выступившим в поход, однако богатая пожива не приносит им ни счастья, ни довольства. Их удел – горькие слёзы над убитыми. В «Слове» Карна предстаёт в тёмных религиозных тонах, но это опять-таки «ретушированный» портрет, почерневший во мраке Средневековья. Её изначальный облик отчасти угадывается в римской Карне – богине подземного мира. В её праздник готовилась ритуальная бобовая каша (пища богини), а могилы родных украшались цветами. Имя этой богини не объясняется из латинского языка, но имеет ясное значение в русском, следовательно, у этой римской богини русские корни. Празднество в её честь называлось карнавал, то есть «бал Карны». Учёные производят слово «карнавал» от латинского словосочетания «колесница-корабль», что крайне нелепо. Сама же традиция древнейших карнавалов, посвящённых проводам зимы, когда чучело Карны сжигалось на костре, подсказывает, что эта богиня, подобно Масленице, почиталась как одно из воплощений Великой богини.

Автор «Слова» уважает языческих богов и довольно равнодушен к христианскому богу. Русские князья дважды определены у него, как внуки Дажьбога. Не Христовы воины, не рыцари Христа, а потомки языческого бога. Да, крепка на Руси была языческая вера! Заметим в связи с этим, что Андрей Боголюбский был, по-видимому, назван так в честь Андрея Первозванного – ученика Христа, проповедовавшего, согласно легенде, на Руси. Но впоследствии на русском троне не было ни одного Андрея…

2. Повсеместное распространение христианства (XIII–XV вв.). Христианство на Руси повсюду занимает господствующие позиции, но при необходимости крестьяне всё же возвращаются к старым богам, не переставая считать себя христианами. Языческие обряды проникают в православный культ, формируется специфическая русская церковная обрядность, главным образом в той своей части, которая связана с календарными праздниками. Примерами могут служить два ритуала, хотя и не вошедшие в современную литургию русской православной церкви, но долгое время существовавшие в её обиходе. До XVI века на жертвенник в алтаре клали кутью, сыр, блины и прочие продукты, а также ставили сосуды с квасом, пивом и брагой.

Для русского язычника в христианстве был один весьма интригующий момент. Знакомясь с Библией, он с удивлением обнаруживал родные для себя имена Марии и Ивана. Если у язычников именем Мария величалась Великая богиня, прародительница ариев, то христиане так называли Богоматерь. Имя же Иван легко узнавалось ими при упоминании Иоанна Крестителя и евангелиста Иоанна. Мать Спасителя и два почитаемых первоучителя христиан носят имена древних русских богов! Это сюжет, достойный самого пристального исследования. Богословы и историки «замылили» его, объявив исконно русские имена еврейскими по происхождению, но правду не спрячешь. Она живёт в сказках про Ивана, и впору уже нашим мыслящим учёным услышать её. Но как же всё-таки в Библии появились русские имена? Тут нам придётся сделать небольшое отступление.

Первые христианские общины возникли в еврейской среде, но мировоззрение Христа было своеобразным вызовом иудейской традиции. Оно требовало разрыва с узконациональным взглядом на мир, а значит, и критического отношения к Моисееву законодательству. Не случайно иудеи не признают Нового Завета, как не случайно и то, что язык первых Евангелий был не еврейским, а греческим: христианство зародилось на «периферии» иудейского мира, где евреи непосредственно контактировали с иноплеменниками.

На рубеже старой и новой эр значительное число евреев проживало вне Палестины, в основном в крупных торговых городах. Еврейские поселения были в Сирии (Дамаск, Антиохия), Египте (Александрия), Малой Азии, в Македонии (Афины, Коринф), да и в самом Риме. Амброджо Донини, автор книги «У истоков христианства», оценивает общее число евреев, проживавших в Римской империи, в семь миллионов. Лишь четвертая часть из них населяла Палестину. Повседневные дела евреев, оказавшихся вне пределов Иудеи, решались этнархом, а религиозная жизнь проходила в синагогах. Евреев объединяли монотеистеческая вера, синагога и празднование субботы, но Моисеевы законы более не сдерживали их. Немногие теперь продолжали следовать своим обычаям и ритуальным табу: обрезанию, запрету есть мясо забитых животных, если те не были тщательно обескровлены, соблюдению субботнего отдыха, отправлению крупных денежных вкладов в Иерусалимский храм. Связь с палестинскими евреями, с религиозным центром в Иерусалиме была весьма непрочной: слишком далеко он находился.

Но если новая религия оформилась и приняла оригинальное содержание вне «иерусалимских стен», то, как говорится, сам бог велел поговорить и о вкладе неевреев в учение Христа. Зададимся вначале очень простым вопросом: почему идея заключать чисто еврейские браки, провозглашённая ещё во времена Авраама, не могла быть реализована в Иудее вплоть до возвращения евреев из вавилонского плена? Что вынуждало их отступать от заветов Яхве на протяжении восьми веков? Только ли политическая и экономическая нецелесообразность? Мы убеждены, что нет. Арийские племена, жившие по соседству и исповедовавшие идеалы открытости и дружбы, наглядно доказывали, насколько примитивна идея богоизбранности одного из народов. Скажем больше: Израиль процветал именно в те периоды, когда в силе были ханаанеи (финикийцы) и родственные им филистимляне, которые, по существу, и гарантировали политическую независимость евреев. Точно так же и появление ассирийцев в качестве хозяев Палестины было равно губительно и для израильтян, и для финикийцев. В период ассирийского владычества арийцы утратили своё влияние на Ближнем Востоке. В этническом плане семиты стали составлять абсолютное большинство и в финикийских городах. Последующие вторжения индоевропейских и арийских племён не изменили этого соотношения. Таким образом, иудеи, вернувшиеся из вавилонского плена, попали в принципиально иную ситуацию. Они оказались среди других семитских племен, которые, в отличие от ханаанеев, не проявляли особо дружественного к ним отношения. Вот почему призывы Ездры и Неемии к отказу от смешанных браков нашли отклик у их соплеменников.

Среди различных религиозных течений, групп, сект II–I вв. до н. э. была одна, учение и организация которой имеют непосредственное отношение к истокам христианства. Это ессеи, о которых рассказывают древние авторы (Иосиф Флавий, Филон из Александрии, римский писатель Плиний Старший). К этой секте, по мнению большинства учёных, принадлежали члены религиозной общины, чьи рукописи, а затем и поселения были обнаружены в районе Мёртвого моря после Второй мировой войны. Община эта обычно называется кумранской (по имени местности Вади-Кумран, где впервые случайно арабскими пастухами были найдены спрятанные в пещере рукописи). Члены общины удалились в пустыню и создали замкнутую религиозную организацию. Они исповедовали ветхозаветный монотеизм, но считали, что жречество осквернило Иерусалимский храм нечестием и тем самым исказило божественное учение. Именно поэтому кумраниты порвали отношения с храмом и стали называть себя «Новым союзом» (или «Новым Заветом»), поскольку старый союз с Богом был, по их мнению, нарушен сторонниками ортодоксального иудаизма.

Кумраниты называли себя также «сынами света» – в противоположность «сынам тьмы», к которым они причисляли всех остальных. В будущей битве между ними «сыны света» должны были выйти победителями. В книге «Кумранская община» И. Д. Амусин выделяет следующие характерные черты религиозного учения кумранитов: дуализм, то есть представление о борьбе в мире двух начал – злого и доброго; избранничество членов общины как «сынов света», предопределённое Богом; вера в конец этого мира – эсхатологизм (от греческого «эсхатос» – конец) и мессианизм – вера в приход божественного спасителя, помазанника божьего. Но если последнюю из них можно рассматривать в качестве оригинального достижения еврейской мысли, то первые три явно связаны с древнеиранской мифологией. Основой её было учение о противоборстве двух взаимоисключающих космических начал. Оно предопределяло мифологическую картину мира и его историю. Всеобщий моральный закон мироздания Арта, овеществленный в свете и огне, противостоял воплощению лжи, мрака, ритуальной скверны – Другу. Лагерь духовных сил, богов и демонов соответственно делился на приверженцев Арты и Друга; тот же дуализм разделял и земной мир.

В целом арийско-иранскую (зороастрийскую) мифологию от иных индоевропейских традиций отличают этическая окраска, резкое противопоставление добра и зла, добрых духов во главе с Ахурамаздой (Ормуздом) и монстров во главе с Ангро-Манью (Ариманом). Наряду с дуализмом этическим (борьбой добра и зла) зороастризму был присущ и дуализм гносеологический (теоретико-познавательный): мир разделялся на две сферы – земную, телесную, и духовную, потустороннюю, где также происходила борьба добрых и злых сил. На «механизм» происхождения подобных представлений указывают имена верховных богов, олицетворяющих противостоящие силы, – Ормузда и Аримана. В учении Зороастра единый бог Яр «разделился» на враждующие тёмную и светлую «половины». Этим, по существу, и определялась новизна зороастризма, возникшего на основе древнейших арийских представлений как один из вариантов истолкования космического закона «rta». Согласно «Авесте», существуют три эпохи в истории вселенского противостояния добра и зла, изначальных сил творения (Ормузда и Аримана): золотой век, царство первочеловека и культурного героя Йимы и эпоха ожесточенной борьбы между духами добра и зла и их приверженцев на земле. Эта борьба закончится мировой катастрофой; перед концом света наступит чудовищная зима, мир погибнет в огне, но затем возродится в изначальном состоянии.

Пребывая в вавилонских краях, евреи познакомились с учением Зороастра, и оно повлияло на формирование их собственной религии. Дуализм мировосприятия и эсхатологические настроения ессеев, очевидно, сформировались под воздействием иранской мифологии. В более поздней христианской традиции они развились в учения о противостоянии Бога и дьявола (сатаны), который в библейской Книге Иова назван в числе «сынов Божиих» (1:6), и о втором пришествии Христа. Что же до идеи избранности «сынов света», то здесь, безусловно, отразилось извечное (бессознательное) ощущение еврея пупом Земли и центром Вселенной.

Члены кумранской общины называли себя «эйвонимы» («эвиониты»), что обычно переводят как «нищие». Такая характеристика соответствует образу кумранитов. Они исповедовали общность имущества, обязательный труд, совместные трапезы и изучение религиозных текстов. Жизнь была строго регламентирована: большую часть времени они должны были работать, а «треть ночи» посвящали изучению священных текстов. За любое нарушение полагались наказания: сокращение пищевого довольствия, временное отлучение или изгнание из общины. И все-таки название «эйвоним», как нам кажется, имело другое значение.

В представлениях кумранитов особое место занимало почитание основателя общины – «учителя праведности». Этот человек реально существовал. Согласно кумранским документам, он знал истину «непосредственно из уст Бога». Кумраниты ставили его выше ветхозаветных пророков, и преданность его заветам была залогом спасения во время последнего суда. Зная все это, почему бы не предположить, что имя этого учителя было Иван и общины, подобные кумранской, назывались по его имени – «иванитами»? Вы скажете – невероятно, но не будем торопиться.

Во-первых, напомним, что имена Яхве и Иван происходят от одного корня (в последнем из них «ан» служит суффиксом). Ведь и христиане стали называть себя по имени Бога, которому поклонялись. Конечно, при этом одна из моисеевых заповедей (не произноси имени Господа напрасно) нарушалась, но ведь ессеи разорвали связь с Иерусалимским храмом и заключили Новый Завет с Богом.

Во-вторых, прочитаем слово «Иван» справа налево, как это делают евреи. Получится «нави»; по-еврейски это слово означает «пророк». Скажете, случайность? Но мы так не думаем. Вот, к примеру, еврейский закон – это Тора. Арийцы же называли универсальный закон мироздания «Rta» (Рота, Арта). Как видим, в этих словах присутствуют одни и те же согласные, но порядок их расположения у арийцев и семитов различен. Не возникло ли и еврейское название Пятикнижия в результате прочтения справа налево имени арийского закона? Приведем еще один пример. Книга Второзакония по-еврейски называется «Деварим», что переводится как «Речи». Но прочитаем это название наоборот: получится «Миравед», то есть «ведение Мира». Мало того, что наш вариант названия в тысячу раз точнее характеризует содержание этой библейской книги. Мы обнаруживаем также, что свод божественных установок Яхве изначально был назван на арийский манер «Ведой». Вот они, настоящие тайны Библии!

В-третьих, Библия рассказывает нам о знаменитом ессее по имени Иван – Иоанне Крестителе. Он появляется и действует в пустыне Иудейской (Матфей 3:1), то есть в той местности к западу от Мёртвого моря, где ессейских поселений было более всего. Он питался акридами и диким медом, что тоже позволяет сопоставить его с ессеями, трапезы которых были весьма скудны. Иоанн крестил людей водою, и это напоминает те священные омовения, которым ессеи придавали очень важное значение. Новый Завет видит в Иоанне Крестителе, с одной стороны, предтечу Иисуса, а с другой – наилучшего из пророков. По словам Иисуса: «Истинно говорю вам: из рождённых женами не восставал больший Иоанна Крестителя; но меньший в Царстве Небесном больше его» (Матфей 11:11). Иоанн – избранный среди избранных (пророков) посредник между земным и горним миром. Он должен был ведать истину «непосредственно из уст Бога», и кому, как не ему, более подходит роль «учителя праведности» для правоверных ессеев?

Традиционно считается, что «учитель праведности» жил значительно раньше Иоанна Крестителя, предположительно во II в. до н. э. Но это опять-таки лишь гипотеза, не имеющая никаких серьёзных оснований. И к тому же, даже если это было действительно так, мы с полным правом можем утверждать, что евангельский Иоанн воспринимался ессеями в качестве правопреемника «учителя праведности». Ведь именно он должен был возвестить еврейскому народу о приходе Мессии. На особый статус Крестителя указывает и приход к нему Иисуса. Евангелисты говорят, что Иоанн был призван крестить Иисуса и провозгласить Его Мессией. Но было бы странно, если бы два выдающихся проповедника не использовали свою встречу для общения и духовных бесед. «С нашей естественно-человеческой точки зрения, – пишет немецкий философ и религиовед Д. Ф. Штраус, автор книги «Жизнь Иисуса», – само собой разумеется, что Иисус мог при этом не только усвоить себе нравственные принципы Крестителя, но и научиться у него многому, что впоследствии ему пригодилось на поприще народного Учителя».

Но не всё в проповедях Иоанна, видимо, соответствовало духу того нового учения, которое нёс людям Христос. Точно так же и Креститель не был уверен в тождестве Мессии с Иисусом. Оказавшись в темнице, Иоанн посылает двух своих учеников к Иисусу и наказывает им задать вопрос: «Ты ли Тот, Который должен прийти, или ожидать нам другого?» (Матфей 11:3; Лука 7:20). Неуверенность Крестителя, вероятно, проистекает оттого, что Иисус принял из ессейского учения отнюдь не всё, отвергнув «всё ограниченное и стеснительное» (Д. Ф. Штраус). Да и поведением своим они были весьма несхожи. Иоанн был аскетом и сторонился людей, тогда как про Иисуса говорили, что Он «любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам» (Матфей 11:19). Согласимся, что для Крестителя объявить столь непохожего на него пророка Мессией было крайне непросто.

Тем не менее, их, безусловно, сближало то, что оба они стремились к религиозно-нравственному возрождению своих соотечественников, к созданию такой народной общины, которая могла бы похвалиться более существенными заслугами, чем происхождение от Авраама. Деятельность Иисуса следует рассматривать как продолжение миссии Иоанна. Согласно преданию, сообщённому Матфеем (4, 12–17), первое открытое выступление Иисуса совпало с моментом заточения Иоанна в тюрьму. Причём Иисус начал проповедовать в точности то же, что и Креститель: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное». Ирод-четверовластник после того, как приказал обезглавить Иоанна, «услышал молву об Иисусе и сказал служащим при нем: это Иоанн Креститель; он воскрес из мертвых» (Матфей 14: 1,2). Таким образом, нельзя отрицать, что Иоанн выступил в роли учителя и наставника и для самого Иисуса.

У нас нет никакого желания априори записывать Иоанна в неевреев, но само имя указывает на какую-то связь его с ханаанейской средой, для которой имя Иван было родовым. Не забудем и то, что новое учение было чуждо иудеям и опиралось в значительной степени на арийскую культурную традицию. Один из наиболее блестящих комментаторов Библии – Эрнест Ренан – в своей книге «Жизнь Иисуса», проводя сравнение Иоанна с «индийским йогом» и «браминским гуру», задается вопросом: «Не направили ли свои стопы в Иудею некоторые из тех бродячих буддийских монахов, которые обходили весь свет, подобно францисканцам впоследствии, проповедуя своим внешним поучительным видом и обращая людей, не понимавших их языка, и которые несомненно заходили и в Сирию, и в Вавилон?» Русский человек, прочитав это, непременно вспомнит, что рождение Иоанна Крестителя приходится на Иван-день, Иван Купала – известнейший славянский праздник, приуроченный к летнему солнцестоянию. Обычно его название связывается с именем Иоанна Крестителя. Но по сути это глубоко языческий праздник. Главный персонаж праздника – Иван – выступает воплощением солнца. В Ивановскую ночь славяне взывали к Ивану (Яну): «Великий Боже! Свети Ян!» Исследователь славянского фольклора А. Я. Фаминцын в книге «Божества древних славян» прямо говорит: «Здесь святой Иоанн Креститель несомненно заместил божество солнца». Отсюда, кстати, становится ясно, почему ессеи, будучи духовными последователями своего «учителя праведности» Иоанна, называли себя «сынами света». Но для нас опять-таки важнее подчеркнуть, что важнейший христианский обряд возник на основе более древнего славянского ритуала. Для большинства исследователей-мифологов это совершенно очевидный факт, но как говорить об этом вслух, если историки не верят в присутствие предков русских и славян в древней Палестине?

Добавим, не только историки, но и христианские богословы. Почему, к примеру, они внушают нам, что Христос был евреем, когда даже раввины сей факт начисто отрицают? Да потому, что тогда возникнет вопрос о языческих корнях христианской религии и о многом, многом, чего не хотелось бы открывать пастве. Нам неоднократно приходилось слышать, как люди, доверившиеся авторитету своего священника, с неистовством твердили о еврейском происхождении Иисуса Христа. Но тут лежит глубокое недоразумение, о котором иудеи как раз и предупреждали христиан. Да, по отцу Иисус принадлежал к роду Давида, и в нём текла еврейская кровь. Но кто была его мать – Мария? Могла ли иудейка назваться именем арийской богини? В принципе, могла, но вероятность этого крайне невелика. К тому же и раввины не причисляют Иисуса к евреям, а это значит, что Он не был сыном иудейки. Если его отец Иосиф был евреем, то мать Мария ею не была. Вот о чем не договаривают своим прихожанам священники!

В Талмуде Дева Мария изображается блудницей, и ей приписывается внебрачная связь с неким легионером по имени Пантера, от которой якобы и родился Христос. Христиане совершенно справедливо отметают это иудейское предание как злостный вымысел и стремление оболгать мать Спасителя. Но в порыве гнева христианские богословы упускают из виду одно очень важное обстоятельство. История о связи с римским солдатом есть довольно поздняя клевета на Святое Семейство. Но как, с другой стороны, должны были отнестись ортодоксальные евреи к женщине, носящей имя ненавистной им языческой богини? Если они осыпали проклятиями Астарту, то и отзывы в адрес Марии должны были быть ничуть не мягче. Поклонение Астарте на Ближнем Востоке было связано в том числе и с ритуальной проституцией. Поэтому для правоверного иудея всякая язычница воспринималась как блудница. Так, Раав, предавшая родной Иерихон, названа в Ветхом Завете блудницей, хотя конкретные указания, что она была таковой, в Библии отсутствуют. Более того, Раав упомянута Матфеем в числе предков Иисуса. Поэтому очень может быть, что изначально иудеи видели в матери Иисуса прежде всего носительницу чуждого им языческого культа.

Итак, мы обнаружили тоненькую, но очень крепкую «нить», связывающую русское язычество с христианством, и было бы странно, если бы она осталась незамеченной в эпоху двоеверия. В самом деле, всякий неофит, приобщавшийся к христианству, но не желавший терять связи с прежней культурной традицией, искал точки соприкосновения двух религий. Вопрос об Иване и Марии при этом возникал автоматически как в княжеско-боярской, так и в народной среде. И если правитель называл сына Иваном, то он проявлял уважение к сторонникам противоборствующих лагерей и выступал (негласно) гарантом их мирного сосуществования.

Приведём перечень всех Иванов, всходивших на русский престол:

Иван I Калита (? – 1340), князь московский (с 1325 г.), великий князь владимирский (с 1328 г.);

Иван II Красный (1326–1359), великий князь владимирский и московский (с 1253 г.);

Иван III (1440–1505), великий князь московский (с 1462 г.);

Иван IV Грозный (1530–1584), великий князь всея Руси (с 1533 г.), первый русский царь (с 1533 г.);

Иван V (1666–1696), русский царь (с 1682 г.). Болезненный и не способный к государственной деятельности, провозглашён царём вместе с младшим братом Петром I; до 1689 г. за них правила сестра Софья, после её свержения – Пётр I;

Иван VI (1740–1764), российский император (1740–1741), правнук Ивана V. За младенца правили Э. И. Бирон, затем Анна Леопольдовна. Свергнут гвардией, заключён в тюрьму, убит при попытке его освобождения.

Как видно, Иван V и Иван VI практически не правили страной, и можно говорить, что государи Иваны были на русском престоле в промежутке с 1325 по 1584 год. Это время накладывается на период повсеместного распространения христианства, когда язычники ещё, что называется, были в силе. Об этом, в частности, свидетельствует спор между Иваном III и митрополитом Геронтием о направлении обрядового хождения. Византийский канон, которым руководствовался Геронтий, определяет направление хождения против движения солнца. Князь же считал правильным движение «посолонь», по ходу солнца, что было свойственно языческой традиции с её солярным культом (хоровод ведут по направлению движения солнца). Церковное хождение «встречь солнцу» установилось только после реформ Никона, старообрядцы же сохранили движение «посолонь».

Гонения на язычников начались в эпоху Ивана Грозного. И что знаменательно, сам царь именовал себя на греческий манер Иоанном, отрекаясь тем самым от следования языческой традиции. Вместе с тем Иоанн Васильевич прослыл истовым христианином. Поэтому мы вряд ли ошибемся, если признаем, что эпоха правления Грозного обозначает время, с которым следует связывать гибель языческих богов на Руси.

3. Вера в старых богов забывается вместе с их именами (XV–XVII вв.). Язычество растворяется в христианстве, но следы языческих богов проявляются в именах и народном культе святых.

Так, языческого бога Велеса (Волоса) по созвучию имён заместил святой великомученик Власий Севастийский. Такое замещение было инициировано духовенством, поскольку именно на месте капищ Волоса нередко воздвигались храмы в честь святого Власия. Языческие реликты в его культе проявляются в почитании святого как «скотьего бога». В русской иконографии он изображается на коне в окружении лошадей, коров, овец. День святого Власия (11 февраля по старому стилю) у русских крестьян носит название «коровий праздник», у белорусов – «конские свята». В этот день скот кормят хлебом и поят крещенской водой, а в коровниках и хлевах в качестве оберега вешают иконы святого Власия.

Христианской параллелью бога Коло стал святой Николай Мирликийский. Здесь опять определяющим стало сходство имён. Язычники отмечали праздник Коляды в зимние святки с 25 декабря по 6 января (по старому стилю). У христиан, однако, возникло уже два праздника, посвящённых святому, – 9 мая и 6 декабря (по старому стилю), прозванные Никола Вешний и Никола Зимний. Празднование последнего, соответствующего как раз языческой традиции, растягивалось в сёлах, как и было издревле, на несколько дней и называлось Никольщиной. Гулянья в честь Коляды отличаются от праздников Николы не только по срокам, но и по связанным с ними обрядам. На Николу Вешнего совершался первый выгон лошадей в ночное. Как покровителю скота, Николе украинские и белорусские крестьяне откармливали в течение трёх лет жертвенного бычка, которого забивали на Никольщину и называли микольцем (чистое язычество!).

Имя Никола значит «Не-Коло». Неколо (Никола) – имя нового (по отношению к Коляде) божества. Само имя, видимо, возникло в Малой Азии, откуда родом Николай Мирликийский, а уже оттуда пришло на Русь. Примечательно, что в Европе русский Коло стал Санта-Клаусом.

Дни святого Георгия – покровителя воинов, земледельцев и скотоводов – 23 апреля и 26 ноября (по старому стилю), называют ещё Юрьев день. Это объясняется тем, что на святого перенесены черты весеннего божества плодородия Яра (Ярилы). Как и в случае с богом Коло, вместо одного языческого праздника введено два христианских. Изменена и дата весеннего гулянья (Ярилу чествовали 4 июня). Имя Георгий переводится с греческого языка как «возделыватель земли». Иногда данное выражение заменяют словом «земледелец», но это сразу же искажает изначальный смысл имени. Гея у греков – богиня земли, поэтому Ге-Оргий означает «возлюбленный Геи» (вторая часть имени – «оргия» – имеет однозначно эротический смысл). Таким образом, Георгий – «жених» богини земли, её хранитель. В русской языческой традиции эта функция принадлежит Святогору (Святому Гору), поэтому Георгия на Руси называли ещё Егорием. С помощью такого рода переименований русские люди как бы заплетали две противоборствующие религии в единую косу.

Христианский «двойник» обнаруживается и у русского громовержца Перуна. С его образом во многом схож библейский Илья-пророк. Этому святому, как и языческому богу грома и молний, народная фантазия приписывает руководство небесными катаклизмами. В его распоряжении грозовые тучи, от его воли зависит, прольются ли они на землю. В Ильин день, по народным приметам, идёт дождь. Он имеет очистительные свойства: им умываются от болезней, колдовских чар, наговоров. Гроза в Ильин день наиболее страшна. Карая бесов, Илья может убить и человека, и скотину, сжечь дом и даже церковь. Календарно Ильин день (20 июля по старому стилю) закрывает собой языческий праздник Перуна, день жертвоприношений богу-громовержцу. Обычай приносить в этот день жертвы громовержцу Илье существовал в сёлах ещё в начале XX века. Крестьяне «на Илью» несли в церковь мёд, пиво, колосья ржи, баранину.

Украинские легенды рассказывают о волшебных кузнецах Кузьме и Демьяне. Они трудятся в чудо-кузнице, которая раскинулась на 12 вёрст. В ней 12 дверей и 12 молотов, иногда она оказывается золотой; золотыми бывают и молоты. Кузнечные клещи весят 12 пудов. «Часто повторяющееся число 12 связывает кузьмодемьянские легенды с годичным циклом из 12 месяцев и придаёт волшебным кузнецам космический оттенок» (Б. А. Рыбаков. Язычество древних славян). Кузнецы куют рало, соху, плуг. Известны варианты, где они называются первыми кузнецами (ковалями) у бога, выковавшими первый плуг на свете. Иногда добавляется, что этот первый плуг был сказочного веса и ковали его кузнецы целых 40 лет. Очевидно, что Кузьма и Демьян – образы языческого мира. Академик Рыбаков справедливо соотносит их с богом Сварогом, а оформление их образов приурочивает ко времени открытия железа. (Сам учёный называет IX–VIII вв. до н. э., но железо из болотных руд на Русской равнине стали изготавливать заведомо раньше.) Имя Кузьма происходит от слова «кузня», а имя Демьян от слова «домна» («печь»). Домна – необходимый атрибут кузницы, они неразделимы, поэтому и имена кузнецов зачастую сливается в одно – Кузьмодемьян.

В христианстве есть святые со схожими именами – Косма и Дамиан. Они никакие не кузнецы, а лекари-бессребреники. Причём известны четыре пары братьев-мучеников, живших примерно в одно и то же время (III–IV вв.):

Косма и Дамиан асийские (т. е. азиатские), жившие в Малой Азии;

Косма и Дамиан, пострадавшие в Риме;

Косма и Дамиан аравийские;

Косма и Дамиан в католической традиции, родившиеся не то в Малой Азии, не то в Аравии.

Параллелизм всех этих пар с Кузьмой и Демьяном признают все исследователи, но при этом почему-то опять-таки все добавляют, что первичны христианские мученики. Б. А. Рыбаков так и пишет: «В украинских легендах о кузнецах-змееборцах божественные кузнецы действуют не в языческом обличье, а под именами христианских святых Кузьмы и Демьяна, которые по их церковным житиям являлись братьями, занимавшимися врачеванием и не имевшими никакого касательства к кузнечному делу. Превращение их на славянской почве в кузнецов произошло по принципу простого ассонанса: «кузня» – «Кузьма».

Что же получается? Почти две тысячи лет предки украинцев передавали из уст в уста легенды о своих безымянных героях, а потом по ассоциации с именами неведомых им братьев-врачевателей нарекли их по-своему: при этом случайно подвернулся и второй ассонанс «домна» – «Демьян». Возможно ли такое? А ведь академик подробнейшим образом рассказывает, что Змиевы валы, которые, согласно легендам, пропахали братья, – это гигантские оборонительные насыпи вдоль Днепра, выступавшие защитной преградой от набегов степняков. Тем самым Кузьма и Демьян выступают в роли выдающихся героев своего народа, который обожествил их. И имена их имеют родные, славянские корни! В то время как имена Космы и Дамиана ни из азиатских, ни из аравийских языков не объясняются. Ситуация полностью аналогична той, что сложилась с Иваном и Марией. Так задурили головы русским и славянам, что и академики попадают впросак.

Языческие и христианские персонажи совсем не похожи. Первые – победители, олицетворение физической силы и мощи, они обожествлены народом. Вторые – мученики за Христа, они сильны только духом и знанием. У первых есть реальные прототипы, доказательством тому память славян. О существовании вторых нет никаких достоверных данных, и наличие четырёх пар в разных областях почему-то напоминает историю, описанную в «Золотом телёнке». Русские христиане в кузнечных слободах строили храмы в честь Космы и Дамиана (с XIV–XV вв.), а в народе продолжали распевать свадебные песни, призывающие Кузьмодемьяна:

1. Господи, благослови! Кузьмодемьян, скуй нам свадьбу!
2. Святой Кузьма-батюшка, боже мой, боже мой! Пречистая матушка, заиграй нам свадебку!
3. Ты святой боже, Кузьмадемьян, Приходи на свадьбу к нам Со своими апостолами.
4. О святой Кузьмадемьян, Приходи на свадьбу к нам Со своим святым кузлом И скуй ты нам свадебку.

Кузьмодемьян почитался свадебным генералом, то есть ему приписывали функции божества плодородия.

В России день Кузьмы и Демьяна (1 ноября по старому стилю) относился к числу девичьих праздников. Девушки широко отмечали «кузьминки». Снимали загодя избу, где позже справлялась вечеринка, ходили по домам, собирали продукты к ужину и сообща варили пиво. Трапезу эту они устраивали преимущественно для себя, но к вечеру приглашали парней, и тогда начиналось веселье – совместные игры молодёжи, ухаживанье и «жениханье». Одним из основных блюд кузьминских вечеринок была куриная лапша и другие блюда из курятины. Святых Кузьму и Демьяна (так величали христианских Косму и Дамиана) называли «курятниками» и «куриными богами», а день их памяти – «кочетятником», «курячьим праздником» и «курячьими именинами». В христианских «кузьминках» нельзя не узнать трансформированный языческий праздник троецыплятницы (курицы, трижды выведшей цыплят), а в Кузьме и Демьяне – куретов, жрецов Великой богини Макоши.

Глагол «куй», выражающий суть работы кузнеца, открывает тот исходный корень, от которого произошли и имя Кузьма, и слово «кузнец». Русские своим самым знаменитым матерным словом поминают божественного кузнеца («скуя» русских свадебок). К тому же корню восходит и имя прародителя киевлян Кия, так что у нас нет никаких оснований считать христианские варианты имён изначальными. Точно так же и образы Кузьмы и Демьяна куда как древнее.

Особым почётом у женщин-крестьянок была окружена святая Параскева. Её имя в переводе с греческого означает «пятница». На Руси святую так и называли – Параскева Пятница. Исследователи отмечают тесную связь между народным образом этой святой и языческой богиней Макошью. В представлениях крестьян святая Параскева – пряха, баба-повитуха, подательница благ, покровительница плодородия. Иконы, посвящённые ей, ставили у источников и колодцев. П. И. Мельников-Печерский указывает, что в песнях Пятницу величали Богородицей:

Благослови, Пятница, Сударыня-матушка, Свет Богородица, Святым делом порадеть, Трудов своих не жалеть.

Широкое распространение богородичного культа на Руси объясняется наложением его на языческие культы женских божеств плодородия. В православии почитают именно Бого-родицу, Бого-матерь, т. е. подчёркивается её материнские начала, тогда как католическая церковь, почитая Деву Марию, делает акцент на её девственности. Отголоски языческого культа рожаниц звучат во всех обрядах богородичных праздников.

Но почему русскую богиню плодородия называли Пятницей? Из греческого языка смысл имени Параскева объяснить невозможно. Филологи вообще обходят этот вопрос молчанием, и это верный признак, что здесь таится нечто любопытное. Для начала напомним, что у древних римлян пятница была посвящена богине Венере. Эту традицию восприняли древнегерманские племена, ассоциировав Венеру со своей богиней Фрейей. В большинстве романских языков (французском, итальянском, испанском, каталонском, корсиканском, румынском) название пятницы происходит от латинского словосочетания «день Венеры». С оборотом «день Фрейи» связаны названия пятницы в немецком, голландском, древнеисландском языках, а англичане, шведы, норвежцы и датчане, похоже, восприняли эту форму, родившуюся в недрах германских языков.

А что же греки? Их название вроде бы образовано по другому принципу, по крайней мере, ни одна часть слова «Параскева» не напоминает ни о какой богине. Греческий перевод этого слова – «приготовление», в смысле «приготовление к субботе», и никаких собственно греческих корней в нём не усматривается. Пусть теперь читатель извинит автора за пристрастие читать непонятные слова по-русски, но если нет никаких содержательных объяснений слова, почему бы не попробовать? А по-нашему, Параскева – это «Пара-скуева», то есть женская параллель божественного кузнеца «скуя» – Кузьмы-курятника. Как бог плодородия, он выступает парой Макоши, образ которой в народе соотносили с Параскевой. Всё логично. Ну, а греческое слово родилось от русского словосочетания: что уж тут странного, если наша книга переполнена такого рода примерами.

Мы привели целую цепочку параллелей между языческими богами и христианскими святыми (они сведены в таблицу). С помощью подобных замещений стройная система языческой традиции перестраивалась на новый лад и наполнялась новым содержанием. Почитание языческих богов сменялось культом христианских святых. Но была и другая сторона утверждения христианской традиции, когда языческие божества продолжали жить под своими именами, но вытеснялись в разряд нечистых сил. Так произошло с лешим, водяным, домовым, банником и т. д. Стоит, однако, отдельно поговорить о Чёрте – самом популярном персонаже народной демонологии, сложившейся уже под влиянием христианства с его устойчивыми представлениями о Сатане, Дьяволе и всевозможных бесах.

В русских народных сказках все сюжеты с Чёртом достаточно позднего происхождения, он заведомо моложе Бабы-Яги или Кощея Бессмертного – наиболее древних наших божеств. Происхождение прозвища Чёрт следует связывать с именем древнего языческого бога Чура. Новая гласная в корне слова могла начать произноситься, когда имя бога стало ругательным. Общеупотребительными заменителями ругательств часто становятся слова, близкие им по звучанию, не относящиеся к словарю ненормативной лексики. Так, многие россияне круглый год в дело и не в дело поминают Масленицу с ее ритуальными блинами. Точно так же слово «Чур» могло породить Чёрта, причём в этом переименовании можно углядеть и глубокий содержательный смысл.

У наших предков-язычников Чур почитался покровителем и защитником границ поземельных владений. На межах своих участков земледельцы насыпали бугры, огораживая их частоколом, и такого бугра никто не смел разрыть из опасения разгневать божество. Порубежная полоса считалась неприкосновенной, никто не мог переступить её своевольно. В определенные дни глава семейства обходил владения по этой черте, гоня перед собой жертвенных животных, пел гимны и приносил дары божеству, здесь же, на некотором расстоянии друг от друга, ставились крупные камни или древесные стволы, носившие названия термов. В яму, в которой утверждался терм, клали горячие угли, хлебные зерна, караваи, плоды, лили мёд и вино. Здесь всё было подвластно Чуру, и место, где он главенствовал, получало таинственное освящение. Потому-то за черту родовых владений и не дерзали переступить враждебные духи. Позднее на межах начали ставить изображение Чура. Несмотря на грубость работы и ничтожность того материала, из которого вырубались его изображения, они почитались священными и неприкосновенными. На полях, отвоёванных у дремучих лесов и необозримых степей, Чур оберегал границы владений разных хозяев, удерживал дерзких и своевольных нарушителей, останавливал чужую разгулявшуюся соху, тупил расходившийся топор. Параллель, а впоследствии и замещение Чура Чёртом стало возможно потому, что Чур охранял черту, границу заповедного пространства. Слово «черта» выступало главным, ключевым при его характеристике.

Мы в очередной раз убеждаемся, что фигуры христианских демонов рождались на основе языческих первообразов. Бедный Хома Брут из гоголевского «Вия», когда рисовал спасительный круг вокруг себя в церкви, воспроизводил древнейший языческий обряд, призванный уберечь его от чуждого божества (в данном случае Вия и его компании). Но и Вий, и сам Чур изначально воспринимались как божества. В Чёрта, олицетворяющего всё зло и всю нечисть в мире, Чура превратило христианство.

Узнать Чёрта – значит заглянуть за черту. Но это уже не граница землевладельца, черта эта символическая, и обозначает она пределы мира иного, нематериального, мира душ и духовных сущностей. В разных культурах картина запредельного царства рисовалась по-разному. По представлениям наших далёких предков, наследников культуры северных охотников-индоевропейцев, тот и этот миры разделяет Огненная река. Эта река служит границей того и этого света – двух светлых (!) царств. Наши сказки говорят о «том свете», но не о «тьме», «мраке» или даже «сумраке». Никто из русских людей никогда не говорил «та тьма». Русским несвойственно нежиться в «тёмных религиозных лучах». Эту особенность мышления наших пращуров прекрасно подметил Даниил Андреев, написав:

Мы углубляем смысл идей. И даже те преграды сроются, Что искони сердца людей Не допускали к тайне Троицы. Великих духов славим мы — Друзей, создателей, воителей, Подъёмы из плотской тюрьмы До лучезарнейших обителей. Затем, что смысл всего добра, И крошечного, и огромного, Ещё неявственный вчера, Есть воля к высветленью тёмного.

Тёмное царство тоже существовало, но его образ возник как тень «того света», его тёмная половинка, высветившаяся при более внимательном вглядывании в его картинку. В народной сказке «Иван-царевич в Подземном царстве», записанной Н. Е. Ончуковым в начале XX века в Архангельской губернии, говорится (в тексте сохранены особенности северного говора):

«<…> Шейчас Иван-царевич летел, летел и пал на землю, в подземельно царево; пал и прохватилса, стал смотреть – тьма, не винно свету, тольки слышит, что вода шульчит, ручей бежит. Он припал к ручью, пошшупал рукой, куда ручей бежит, по ручью и пошол, шол, шол, стал свет падать, вышол в подземельно царево; там таков же свет, как и у нас. <…>»

В подземном мире русских сказок «таков же свет, как и у нас», всякую нечисть мы тянем за ушко, да на солнышко, где и проясняется её истинная сущность. У язычников не было ада. Понятие пекла у них сложилось уже под влиянием христианского учения.

Христиане подарили человечеству миф о Дьяволе. Но миф этот содержал массу недосказанностей и «белых пятен». Сделано это было не случайно: где есть культ, там всегда присутствуют «посвященные» и паства – «профаны». Христиане называют Дьявола (Дий-Бела – божественного Бела) отцом лжи, не подозревая, что сами начали с того, что низвергли бога Бела, превратив его из божества света в хозяина преисподней. Но для русского человека всегда было свойственно целостное восприятие мира, оттого Дьявол на Руси мыслился всегда двойственно. Не так страшен Чёрт, как его малюют, говорят в народе. Это выстраданная, языческая «формула», которую православие так и не сумело искоренить. Дьявол – «обезьяна» Бога, но не полная Его противоположность, не носитель абсолютного зла. В нём, подобно реликтовому излучению от Большого Взрыва, ещё жив изначальный свет. Многие богословы и церковные писатели, пытающиеся прозреть будущие битвы добра со злом, игнорируют этот факт и продолжают «малевать» Дьявола одним цветом. Да, Дьявол обречён, но погибнет он от внутреннего разлада, от горящего в нём света. Сейчас он ищет возможность оправдаться, доказать свою изначально светлую природу. И в этом, если хотите, основное содержание нашей эпохи.

 

Глава 14. О всемирной отзывчивости русского человека

Название главы и предпосылаемый ей эпиграф возвращают нас к знаменитой пушкинской речи, которую Ф. М. Достоевский прочитал 8 июня 1880 года на заседании Общества любителей российской словесности. В самой речи и в напечатанном позже «Объяснительном слове» к ней можно выделить три важнейших положения по интересующему нас «русскому вопросу»:

а) Русский народ обладает особым качеством, которое отличает его от других народов – русская душа и русский гений «может быть, наиболее способны, из всех народов, вместить в себя идею всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощающего враждебное, различающего и извиняющего несходное, снимающего противоречия». Стать настоящим русским – значит «в конце концов, это подчеркните», стать «братом всех людей, всечеловеком».

б) Для настоящего русского Европа и «удел всего великого племени арийского» не менее дороги, чем сама Россия. Русский народ, составляющий 80 млн человек, – пример «духовного единения», которого нет и не может быть в Европе, гражданское основание которой «подкопано и, может быть, завтра же рухнет бесследно на веки веков». В этой ситуации именно русский народ, по мнению Достоевского, призван «внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и всесоединяющей».

в) «В конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону».

Воздадим должное смелости Федора Михайловича. Никто из наших духовных лидеров не отваживался сказать такое ни до него, ни после. Был, правда, знаменитый тост Иосифа Виссарионовича Сталина на торжественном приеме в честь главнокомандующих Красной Армии 25 июня 1945 года. Вождь поднял тост «за здоровье нашего советского народа и, прежде всего, русского народа», назвав его наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза. Но Сталин в своем выступлении подводил итоги войны, и его характеристики касались ограниченного периода противостояния фашизму. Достоевский же обобщал двухвековой исторический опыт, прошедший с момента петровской реформы. Сталин выделял роль русских в братском союзе советских народов. Достоевский же указывал на уникальную роль русского народа в мировом масштабе. Разница, конечно, колоссальная.

Достоевский особо останавливается на значении петровской реформы и отмечает: «Мы не враждебно (как, казалось, должно было бы случиться), а дружественно, с полною любовию приняли в душу нашу гении чужих наций, всех вместе, не делая преимущественных племенных различий». И говорит далее, что все эти два века в политике Россия служила Европе, причем не «от неумения лишь наших политиков это происходило». В самом деле, можно ли представить, чтобы какая другая европейская страна осознанно жертвовала своими национальными интересами?

Федор Михайлович ограничился только этим историческим примером, но он отнюдь не единственный. Вот историки гадают о причинах, побудивших князя Владимира крестить Русь, но почему-то совершенно не говорят о главной из них, перевесившей все остальные, вместе взятые. Она проистекает из характера русского народа, его национальной психологии. Русский человек всегда открыт миру, он стремится не обособиться, а встроиться в мировую цивилизацию. Внутри каждого русского неистребимо внутреннее желание находиться в ладу с миром, как природным, так и человеческим, социальным. Мы были и остаёмся верными космическому закону «Rta»-«роты»-Рода. Это и есть русскость, наша национальная идея. Жить за «железным занавесом», отгородиться от мирового сообщества и лелеять свою национальную самобытность или культивировать отличную от всех идеологию – не наш удел. Да, на какое-то время, в период немощи и истощения военной силы и политической воли, россияне могут замкнуться, «законсервироваться», сосредоточиться на своих внутренних проблемах и решать их, ограничив контакты с другими народами. Но это нетипично для нас, через некоторое время мы сами же, изнутри, разрушим эту «загородку».

Повторимся, ничего принципиально нового с точки зрения духовного усовершенствования личности христианство не несло. Скорее наоборот: оно отрывало человека от мира природы и «привязывало» к воле неведомого Творца. Человек становился рабом Божьим, и русские принимали такой статус не от чувства восхищения новой религией и ощущения её преимуществ, а из простого любопытства, желания попробовать то, что стало общепринятым у цивилизованных ромеев и германцев. Русские принимали христианство не от слабости своего духовного здоровья, а от излишней силы. Здесь работал наш национальный принцип: попробуем и эту «заразу» – обеднеть не обеднеем, авось даже чего-нибудь приобретём.

Конечно, всякая аналогия хромает. Но ситуация, сложившаяся в ходе крещения Руси, очень напоминает политическую перестройку, произошедшую в Советском Союзе через тысячу лет. И там, и тут верхушка государства приняла в качестве официальной идеологию, с которой она до того старательно боролась. И тогда, и в конце XX века разрушалось языческое по своей сути мировоззрение. И в те далёкие времена, как и сейчас, европейцы называли русских варварами и нецивилизованными азиатами. Обе перестройки были антирусскими по своему содержанию. И тогда, и сейчас реформаторы опирались на поддержку иностранных государств: Владимир бегал за море к варягам, а Горбачев и Ельцин смотрели в рот Дяде Сэму. Оба раза русским морочили голову разговорами об общечеловеческих ценностях и оба раза по полной программе ограбили.

Принимая Православие в X веке, европейские порядки в Петровскую эпоху и демократию «свободного» мира в конце XX века, русский народ демонстрировал свою всемирную отзывчивость. Но при этом отрицался прежний уклад жизни – соответственно языческий, староверский, советский, которые на тот момент были национально ориентированными, русскими по содержанию. Все три внешние реформы были антирусскими и сопровождались кровопролитными гражданскими распрями. Достоевский не касается этого момента, но он крайне важен в понимании русского национального характера – за нашу всемирную отзывчивость мы платим своей собственной кровью. Не счесть примеров, когда русские шли за тридевять земель выручать то братушек-славян, то братьев-европейцев. Обратные примеры отчего-то на память не приходят. Классический пример поведения наших европейских и заокеанских «друзей» – открытие Второго фронта в Великую Отечественную войну. Русские на месте англичан и американцев вступили бы в войну, как и обещали, а не тянули бы два с лишним года. Вот и вся разница между нами.

Второй тезис позиции Достоевского уже не такой очевидный, как первый. В нем, по существу, затронуты две темы, которые условно можно назвать внутренним и внешним единством русского народа. Внутреннее – это «духовное единение» 80 млн граждан Российской империи. Данная фраза вызвала полемическую реплику В. П. Воронцова в либеральном «Вестнике Европы» (1880, № 10): «Автор не однажды ссылается на восемьдесят миллионов русского народа (именно русского, потому что речь идет о русской народности). Но восемьдесят миллионов (теперь считают уже девяносто или за девяносто) составляют цифру населения русской империи, а вовсе не русского народа, владеющего идеалами; в восьмидесяти или девяноста миллионах заключено, кроме русской, множество иных народностей, кроме православных, – миллионы католиков, протестантов, евреев, магометан, сотни тысяч язычников. Собственно же русского народа полагают только тридцать пять миллионов». Еще более жестким было возражение славянофила К. Д. Кавелина в № 11 того же журнала: «Предоставляю этнографам и статистикам сбавить эту цифру на двадцать или двадцать пять миллионов; между остальными пятьюдесятью пятью или шестьюдесятью действительно поразительное единение, но какое? Племенное, церковное, государственное, языка – да; что касается духовного, в смысле нравственного, сознательного – об этом можно спорить».

Кавелин указывает, что Достоевский не уточнил непосредственно природу духа, объединяющего миллионы российских сограждан. Но ответ очевиден, в том числе и самому Кавелину, оттого он и заканчивает свой наскок достаточно миролюбиво – мол, давайте спорить. А сплачивать всю массу народа, независимо от этнической принадлежности и вероисповедания составляющих его частей, может только общий народный дух, в данном случае русский. Еще во «Введении» к «Ряду статей о русской литературе» (1861) Достоевский писал: «…у нас давно уже есть нейтральная почва, на которой всё сливается в одно цельное, стройное, единодушное, сливаются все сословия, мирно, согласно, братски. <…> Наша новая Русь поняла, что один только есть цемент, одна связь, одна почва, на которой всё сойдётся и примирится, – это всеобщее духовное примирение, начало которому лежит в образовании». Писатель опять-таки не «разжевывает» свою мысль до конца, но очевидно, что именно русская народная среда выступает носителем и этого «цемента», и этого «духа». Причем в смысле внутреннего единства наш народ ничем не отличается от других народов, имеющих свой неповторимый дух нации, способный объединять в одно целое «множество иных народностей». И неправославный может быть русским по духу. Тут всё всем очевидно, разве только кроме либералов вроде Воронцова.

Другое дело вопрос внешнего единства с «великим племенем арийским». Он в тысячу раз сложнее, и тут Достоевский, бесспорно, и оригинален, и велик. В XIX веке термин «арийцы» применялся к предкам европейских народов, в наше время его заменили словом «индоевропейцы», но, по сути, это ничего не меняет. Достоевский утверждает, что русские, помня о своих глубинных корнях, считают себя частью европейской семьи народов и дорожат этим родством. Собственно, этим и объясняется наша всемирная отзывчивость. Вставляя в свою мысль упоминание об арийцах, писатель подчеркивает как древность нашего народа, так и его встроенность в пласт архаической общеевропейской культуры. Пусть европейцы забыли, что «отпочковались» от общего с нами родового древа, и высокомерно называют нас варварами. Но мы, являясь хранителями духовных основ нашего единства, и великодушнее, и мудрее. Мы не забываем о нашем родстве и оттого, а не в силу нашей глупости или слабости, часто потакаем им и в политике, и в экономике. Это наша родовая особенность, проявление русского духа. Да, мы по преимуществу глядим в рот иностранцам, но опять-таки глядим и слушаем до поры до времени. Да, мы менее склонны к прогрессу, но разве это не доказательство нашей более крепкой привязанности к древним традициям?

В своих философских прозрениях Достоевский опирался прежде всего на интуицию художника. И вполне понятно, что идейные противники требовали от него дополнительных, уже строго логических обоснований. Так, либеральный профессор и публицист А. Д. Градовский вопрошал (газета «Страна», 1880, 11 июня, № 46): «Почему стремление к «всечеловечности» и к «великой гармонии» есть и должно быть отличительным свойством русской народности – этого мы не можем понять. Мысль о братстве всех людей не есть и не может быть достоянием одного народа уже просто потому, что если бы другие народы не могли проникнуться ею, то она сама оказалась бы совершенно бесполезной. <…> Заметим еще г-ну Достоевскому, что мысль его даже не оригинальна: раньше его немецкие писатели старались усвоить германскому национальному гению идеал общечеловечности и стремления к общему братству, истекающего из лучшего знания немцами особенностей других народов. Что же нам, спорить с немцами, что мы – настоящие всечеловеки, а не они?» Вопрос об избранности русского народа – ключевой, и обосновать по-настоящему крепко и основательно мы можем только сейчас, когда ученые доказали, что прародиной Человека разумного была Русская равнина. Фактор особости был предопределен, если хотите, географией. Русская равнина была и остается мистическим центром людей белой (русой) расы, центром их притяжения. Этим, в частности, объясняется и непрерывная череда нашествий на Русь, начиная с Дария и Македонского и кончая Наполеоном, Антантой и Гитлером. Наши белые братья стремятся отвоевать у нас (нашу общую!) прародину.

Отвечая далее современным господам Градовским, необходимо указать, что мысль о братстве всех людей европейские народы выкидывали из своей головы в тот момент, когда покидали «колыбель» общеиндоевропейского единства – Русскую равнину. И это было естественно, поскольку они выбирали самостоятельное существование и начинали строить новую реальность. Воспоминания об общем «доме» и былом единстве продолжали жить только у той части русов, которые хранили верность прародине. Полезна или бесполезна мысль о братстве людей – дело отдельное, и проницать его следует, обращаясь к истории русского народа, которая в значительной степени предопределялась и этой мыслью. Что же до возможного спора с немцами, то история разрешила его однозначно и бесповоротно. Идея И. Г. Фихте о немецкости своего народа обнаружила тот поначалу непредсказуемый крен, который привел к ницшеанским крайностям в философии и к фашизму в политике. Кто-то может возразить, что этот единичный опыт «немецкости» еще не говорит о невозможности правильного воплощения идей Фихте.

Что же, тогда приведем отрывок из книги Ивана Солоневича «Народная монархия»: «Почти одновременно с немецкой колонизацией Балтики шла русская колонизация финских земель в районе нынешней Москвы. Русский пахарь, зверолов, бортник и прочие как-то продвигались все дальше и дальше на север, как-то оседали с туземными финскими племенами – со всякой Мерью, Чудью, Весью, – уживались с ними, по-видимому, самым мирным образом, сливались и – из отрезанных от всего мира болот волжско-окского междуречья стали строить Империю – и построили. Немцы, придя в Прибалтику, сразу же начали свою стройку с беспощадного угнетения местных племен – такого беспощадного, какое даже и в те кровавые времена казалось невыносимым. И вместо соседей и помощников немцы получили внутреннего врага, который семьсот лет спустя – в эпоху независимости балтийских племен – ликвидировал «немецкое влияние» под корень. За семьсот лет немцы не смогли ни ассимилировать эти племена, ни даже установить с ними мало-мальски приемлемых отношений – точно так же, как они не сумели этого сделать ни в Италии, ни в Галлии, ни в Византии, ни в Палестине, ни в России – нигде. <…> Даже немецкие историки признают тот факт, что нормальная жизнь этой окраины началась только с момента включения ее в состав Российской империи». Как видим, свои опыты по обустройству мира германцы проводили не раз и не два, причем проделывали это в самых разных частях Евразии, но доброй памяти о себе там не оставили. И немудрено, поскольку немецкость – это прежде всего следование интересам избранной нации. Прагматики-немцы, в ущерб мировому братству, никогда не поступятся собственными интересами. В этом их коренное отличие от русских. Да, в военном деле и футболе немцы великолепны. Но устроить социалистическую революцию (при наличии революционной ситуации) они убоялись. И обернулось это тем, что «сверхчеловек Ницще» пошел войной на «всечеловека Достоевского». Эх, господин Градовский, оживить бы вас в 1941 году и послать на передовую: все бы желание спорить мигом отпало…

Итак, первые два (выделенные нами) положения позиции Достоевского обнаруживают весьма крепкие основания, и мы не побоимся признать их доказанными. Третий тезис отличается от них тем, что не является утверждением, а представлен в виде вероятного прогноза. Писатель предположил, что русский народ сумеет сплотить вокруг себя другие народы в целях братского единения и «согласия всех племен по Христову евангельскому закону». Сама по себе эта мысль естественно вытекала из первых двух положений. Оригинальным моментом в ней является лишь упоминание евангельского закона, который станет духовной основой союза народов. За эту обмолвку Достоевского особо сурово критиковали оппоненты, поучая, как школьника, азбучными истинами вроде невозможности построения рая на земле. Константин Николаевич Леонтьев выпустил даже отдельную статью «О всемирной любви», в которой со строго христианских позиций раскритиковал мечту о возможном единении русских с европейским миром, чтобы, по его словам, «утонуть и расплыться бесследно в безличном океане космополитизма».

В этом месте хочется сказать нечто важное, что обычно опускается при обсуждении пушкинской речи. Достоевский в ней апеллирует к христианскому учению один-единственный раз, говоря про «Христов евангельский закон». Тему эту он далее никак не развивает, и потому ясно, что это выражение можно было бы заменить другим, не имеющим непосредственного отношения к христианству. Например, общечеловеческие ценности. Достоевский говорит в своей речи о русском духе, русском характере, русской душе, русском образе, духе народа, русской самостоятельности, русской силе, силе духа русской народности, сердце русском. Вся эта терминология пришла из языческого слоя нашей культуры, из сказок и былин, для канонического христианского мыслителя она и непривычна, и непонятна. Не случайно Леонтьев говорит о «полухристианском» стремлении Достоевского объяснить гений Пушкина. Но Достоевский дает объяснение с точки зрения русского мира. Всемирная отзывчивость – свойство русского духа, для ее осознания и понимания следует выйти за рамки христианской схоластики. Это остро ощущал Леонтьев и, видимо, чувствуя неудовлетворенность своими опровержениями, через пять лет снабдил свою статью достаточно объемистым примечанием. Интересно начало его заключительного абзаца, где он пишет: «Что-нибудь одно из двух – или я прав в том, что эта речь промах для такого защитника и чтителя Церкви, каким желал быть Ф. М. Достоевский, или я сам непроницателен в этом случае до невероятной глупости». Задела, задела пушкинская речь нашего выдающегося соотечественника! Он так и не согласился с заложенными в ней мыслями, но все-таки признал их новизну и бесспорную значимость. Оттого и не давали они ему покоя.

Пушкинская речь – гражданский подвиг Достоевского. Подводя итоги полемике, вызванной ею, он писал в «Дневнике писателя» в январе 1881 года: «Я про будущее великое значение в Европе народа русского (в которого верую) сказал было одно словцо прошлого года на пушкинских празднествах в Москве, – и меня все потом забросали грязью и бранью, даже и из тех, которые обнимали меня только за слова мои, – точно я какое мерзкое, подлейшее дело сделал, сказав тогда мое слово. Но может быть, не забудется это слово мое». Не забылось, добавим мы, и еще не раз прозвучит!

 

Глава 15. Особенности русского природоведения

Природоведение – понятие более широкое, чем естествознание. Ведение – это не только знание, но и нечто большее: особые ощущения и предвосхищения, основанные на житейском опыте и врожденном (бессознательном, иррациональном, интуитивном) мировидении. Природоведение содержит естествознание в качестве составной части. Народные приметы о погоде и астрологическая статистика тоже относятся к природоведению, но это не естествознание. Можно сказать, что естествознание – это природоведение в «узком» (научном) смысле.

Естествознание – универсальное знание о Природе, оно вненационально. Этого нельзя сказать о природоведении. Помимо научной составляющей (естествознания) оно содержит также культурологическую компоненту, которая уже имеет этническую окраску. Дух и традиции народа накладывают свой отпечаток на восприятие Природы. Поэтому природоведение национально, или, точнее, оно не исключает наличия национальных особенностей природо-видения.

Для русских Природа – святыня. Мало кто из нас об этом задумывается, но это едва ли не важнейшая черта русского менталитета. Она оформилась в дохристианские времена. В языческую эпоху русские почитали священный закон «роты». Слово «природа» – русское по происхождению и означает бытие «при Роде», то есть созданная и охраняемая им данность, явь.

В каждом русском человеке продолжает жить языческое мироощущение, связанное с особым культом Рода и При-Роды – «супруги» (!) Рода. Почему, к примеру, русские люди так трепетно относятся к стихам Сергея Есенина? В чем заключена их магия? Тут присутствует загадка, которая и служит своеобразным «ключиком» для вхождения в мир русской идеи. Поэзия Есенина воскрешает «формулы» закона «роты», это живая «вода», возвращающая родовую память, способность думать и мыслить по-русски. Очеловеченная Природа, мир живых сущностей, окружающий человека, – это и есть русский взгляд на мир. Редкая наша народная песня не обращается к природным образам. Некоторые из них попросту являются задушевным разговором с животным, деревом, рекой. Та же традиция наблюдается и в текстах современных эстрадных песен («Там, где клен стоит над речной волной», «Кто тебя выдумал, звездная страна?», «Я мечтала о морях и кораллах» и т. д.). Попробуйте сопоставить с ними переводы текстов иностранных западных песен. Разница будет очевидной: ничего подобного там вы не обнаружите!..

В недрах нашей отечественной культуры вызрело своеобразное направление исследований, названное русским космизмом. Это причудливая «смесь» науки, философии и даже религии. Но это и есть русское Природоведение в чистом виде. Учение космизма возникло во второй половине XIX – начале XX века. Оно отражает попытку русского образованного общества выразить древнейший закон «роты» в терминах современных науки, философии и религии.

Выдающиеся русские космисты неизменно критиковались узкими профессионалами, олицетворявшими современную науку. Циолковского не признавали физики, Чижевского – биологи, Гумилева – историки. Их идеи не вписывались в научную традицию, но они в наибольшей степени отражают характер русского природоведения.

Русская мысль нацелена объять необъятное. Это не просто не соответствует методам построения научного знания, но прямо противоречит им. Научная модель предполагает, насколько это возможно, максимальное упрощение природного явления. В этом смысле естествознание – «физика» мира. Природоведение же, напротив, – метафизика (то есть то, что следует за физикой). Русская традиция нацеливает на постижение мировой гармонии без разрушения тайны бытия, тайны необъятного. В результате зачастую теории и гипотезы, выдвигаемые отечественными учеными и мыслителями, опираются на основания, не верифицируемые опытом, на неведомо откуда взявшуюся глубинную веру в истинность своей гипотезы или столь же сильное неверие в постулаты современной науки.

* * *

Почему в России так поздно возникает наука? Отчего мы так задержались в своём научном развитии? Гнёт церкви? Но и в Европе в своё время горели костры инквизиции. Нелюбознательность? Вот уж чего нет, так нет. Социальная и экономическая неразвитость в послемонгольский период? Очень может быть, но ведь, что ни говори, в эпоху Киевской Руси составлялись и редактировались летописи, на высочайшем (превосходящем западноевропейский) уровне была рукописная книжная культура. Что же мешало цветению «древа науки»?

Для научного постижения природы необходимо усмотреть и выделить в ней какое-то отдельное явление, «отрывая» его от всего остального; затем открыть в нём какие-то закономерности и, наконец, изложить свои наблюдения на формальном уровне (например, с помощью формул). Ученый «препарирует» природу, как Базаров лягушку. Ему важно выхватить основное, самое существенное в данном явлении. Все многообразие мира даже у самого искушенного исследователя сужается до размера частной реакции, формулы, закона и т. д. Для «широкого и слабого» русского ума это противоестественно, он воспринимает природу в её целостности. Не случайно именно русский поэт написал:

Не то, что мните вы, природа: Не слепок, не бездушный лик — В ней есть душа, в ней есть свобода, В ней есть любовь, в ней есть язык.

Научное платье узко русскому человеку. Тютчевские строки – манифест метафизики. В нём утверждается существование у природы как раз тех качеств, которые естествоиспытатель должен исключить при построении научной картины мира. Весьма примечательно, что если источником развития природы Кювье считал природные катастрофы, Ламарк – тренировку органов, Дарвин – борьбу за существование и выживание наиболее приспособленных, Лоренц – агрессию, то русский князь Кропоткин – способность к взаимопомощи. Любовь движет миром – вот русская формула развития, и она, очевидно, не вмещается в рамки рационального описания природных процессов.

Гармоничное сосуществование с природой – отличительный момент русской жизни, тут многие цивилизованные народы на нас совсем не похожи. Попробуйте, например, найти в западноевропейском эпосе описание природных явлений или красочную деталь окружающего героев пейзажа – они отсутствуют. Напротив, вся русская культура пронизана природными образами. Наука требует не любования природой, не воспевания её красот, а строгого, последовательного описания её отдельных явлений. Русскому человеку, чтобы заговорить учёным языком, нужно затратить больше усилий, чем тому же немцу. Не случайно первые русские учёные ехали жить и учиться за границу: им нужно было изменить свой стиль мышления, зажить на европейский манер. Ломоносов – самый великий из них, но он также легче других встроился в европейскую культуру, женился на немке и прожил с ней всю жизнь.

Было бы неправильно говорить, что русский ум оппозиционен науке. Совсем нет, но он очень остро и болезненно ощущает разрыв между научным знанием и жизнью, теорией и реальным фактом. Широкая русская натура не терпит «золотой середины» и потому, как правило, впадает в крайности: либо обожествляет математику, становясь чисто умозрительной, либо старается заглянуть в самый «корень» мироустроения и превращается в экспериментатора с «золотыми» руками. Уделом русского теоретика после получения заслуженных степеней становится… философия.

Русский учёный ориентирован на запредельные задачи. Велика страна Россия, и так же масштабен должен быть труд исследователя. Геометрия Лобачевского, логика Васильева, ракета Циолковского – вот достойные ориентиры. Если уж придумать что-то, так необыкновенное и небывалое. Проблемы средней сложности русского исследователя не вдохновляют. По этой причине многие наши соотечественники остаются без научных степеней и званий. Точно так же очень часто учёный перестаёт заниматься проблемой, потому что ему и так всё ясно. Это наши родные обломовы. В противоположность им немцы-штольцы испытывают наслаждение от расстановки окончательных акцентов, доведения работы до логического конца.

Западное мышление более наукообразно, оно в большей степени оторвано от Природы. И наоборот, русский ум стремится наполнить любое научное понятие живым содержанием. Русские хотят «оживить» естествознание, вдохнуть в него реальный смысл. Это желание целостного восприятия мира. Русский исследователь искренне удивляется, что данные эксперимента совпали с теорией, а западный ученый, что не совпали.

Русские стремятся «оживить» науку, оторвать её от застывших схем и наполнить реальным содержанием. Русские мыслят не в рамках отдельных дисциплин (физики, химии, биологии), а в поле единого Естествознания. Это стремление к целостности восприятия мира. Но можно сказать, что это и есть русская наука в чистом виде. Это книга В. В. Докучаева о русском чернозёме, учение В. И. Вернадского о биосфере, работы К. Э. Циолковского, выдающиеся открытия А. Л. Чижевского, теория этногенеза Л. Н. Гумилёва. Русская мысль призывает оторваться от «приземлённых» теорий (фрейдизма, дарвинизма и т. д.), и, может быть, в этом её историческая миссия.

* * *

Георгий Дмитриевич Гачев был одним из тех редких философов, кто обратил внимание на существование национальных образов пространства и времени. Французы признают полноту материи, ее протяженность и способность, подобно жидкости, растекаться. Немцам же, в противовес им, очень импонирует образ пустого пространства. «Выкинув» эфир при интерпретации специальной теории относительности, Эйнштейн поступил в немецком духе. Французу Пуанкаре сделать это психологически было в тысячу раз сложнее. Точно так же и русские. Особенность нашего восприятия пространства ориентирована на бытие Света, который есть в нём обитатель. Гачев вводит даже новое понятие – «светер» (свет + ветер). Подобно французам, русские не терпят пустоты пространства. Для эфира-светера движение вперёд и растекание в стороны сопряжены. В нас заложено сказочное «пойти туда – не знаю куда». У русских про-странство – страна, сторона; таких смысловых значений этого слова нет в других языках! И в принцип неопределённости, лежащий в основе квантовой механики, нам легче «въезжать», чем тем же немцам или французам.

Теперь о времени. Немцы понимают его как рубленый отрезок – отсюда и гётевское «остановись, мгновенье». Для французов уже постановка такого вопроса выглядит непривычной. Время для них течёт непрерывно, безостановочно, линейно. Такое ощущение времени близко русскому человеку, но оно не тождественно с французским. Русское слово «время» происходит от «веремя», «вертеть», то есть связано с вращением, возвращением, коловоротом (сравни санскритское «vartman» – «путь, колея, след колеса»). Приводя эту этимологию, Гачев в книге «Наука и национальные культуры» подчеркивает: «Кроме содержания линейности, в этих значениях времени есть еще и содержание качения: прямая линия пути-дороги, образуемая не тянутием, а циклоном. Недаром так по душе пришлось выражение «колесо истории». Тут путь-дорога, и природный кругооборот. Линия эта не простая, а с закавыкой вспять. Ведь при качении вперёд – точка колеса идёт назад, потом вперёд, потом назад, туда-сюда». Русские репку обязательно тянут-потянут, а о стариках в сказках говорится, что они жили-были. То есть не просто коптили на свете, тянули «лямку времени», а ещё и делали дело. Как ни крути, но приходится признать, что понятия пространства и времени у нас и впрямь не механические (мёртвые), а какие-то живые. И положа руку на сердце, скажем откровенно, что русскому человеку открыть принцип относительности Галилея или механику Ньютона было бы в тысячу раз сложнее, чем западноевропейцу.

Прошло уже сто с лишним лет, как физики отказались от концепции эфира. Но ее сторонники у нас не только существуют, но и активно отстаивают свои идеи, публикуя, часто за свой счет, тоненькие и толстенькие брошюрки. Научными их назвать нельзя, это, как правило, наукообразная «беллетристика». Но важно как раз другое: число эфиропоклонников не иссякает со временем. В их умах существует мощная оппозиция современным представлениям физики о структуре пространства и времени. Наличие этой оппозиции – факт, о котором следует задуматься. Он не является следствием невежества или необразованности приверженцев эфирной теории. Как раз наоборот, это попытка корректировки научной картины мира.

Но не только. Активными сторонниками эфира являются проповедники эзотерических доктрин. Они верят в реальность новых, еще не открытых физиками типов взаимодействий, не сводящихся к четырем ныне известным. Биополе, торсионные поля, энергоинформационные взаимодействия – терминология современной паранауки (направления, параллельного науке, то есть не пересекающегося с ней). Однако проблемы, которые она ставит, от этого не становятся менее значимыми и важными. Это опять-таки попытки приблизиться к тайнам живой материи. Знаменательно, что в начале 90-х годов группой подмосковных ученых издавался «самиздатовский» журнал «Русская физическая мысль», где публиковались работы, отвергнутые научными изданиями. Здесь более важно даже не его содержание и правильность опубликованных в нем идей; впечатляет само название журнала!

Среди ученых сегодня популярно мнение, что теоретическая биология оформится в будущем на основе достижений нелинейной физики и химии (так называемая синергетическая парадигма). Но такого рода редукционистские проекты вдохновляют отнюдь не всех естествоиспытателей. Например, А. И. Опарин был убежден, что существует иерархия законов природы (социальные, биологические, физико-химические) и что они действуют на разных уровнях организации материи. Лорен Р. Грэхем в книге «Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе» отмечает: «Антиредукционистский подход к проблемам биологии имеет глубокие корни в истории русской и советской мысли, и многие работы, посвященные проблеме происхождения жизни, питаются именно от этих корней».

Нет нужды говорить, насколько губительной для науки была «лысенковщина». Но взглянем на оборотную сторону агробиологических споров. Лысенко утверждал, что проблемы наследственности коренятся в отношениях, складывающихся между организмом и окружающей средой. В число «питательных веществ», потребляемых организмом, он включал при этом солнечный свет, температуру и влажность воздуха, химические элементы, содержащиеся в почве или органических кормах, различного рода газы, присутствующие в атмосфере. При всей неопределенности и надуманности эта доктрина была связана с понятными для всех природными элементами и их характеристиками. Она была притягательна для русской души, «живущей» в Природе. Лысенко тоже следует причислить к когорте русских космистов! Лысенковцы в России имели несомненный психологический перевес над «менделистами». Да и что в противовес Трофиму Денисовичу могли предложить генетики? Теорию генов. Она была правильная, и, скорей всего, Сталин понимал это. Но теория генов выглядела сугубо академической и не обещала никаких практических выгод. Хотя к началу 30-х годов генетики доказали возможность влияния на ген внешних факторов, но они еще не представляли, как путем такого воздействия можно было получить желаемые результаты. И это в значительной степени предопределило их поражение.

После 1948 года еще одна новая попытка Лысенко удержаться «наверху» была связана с осуществлением грандиозного плана посадки лесозащитных полос, выдвинутого Сталиным в целях борьбы с эрозией почв и суховеями в степных районах Советского Союза. Этот план, названный планом «преобразования природы», был принят в октябре 1948 года. Согласно ему, в 1948–1949 годах предусматривалось посадить восемь огромных лесополос общей длиной 5320 километров и площадью 117 900 гектаров. Выбранные для преображения области были исключительно засушливыми и непригодными для выращивания деревьев. По признанию тогдашнего министра сельского хозяйства, история лесоводства еще не знала примеров посадки лесов в подобных условиях. Лысенко предложил сажать деревья гнездовым способом. Свое предложение он обосновывал тем, что в органической природе соперничество происходит только между различными видами, а не внутри самого вида. Лысенко был убежден в том, что в природе жизнедеятельность каждого индивида того или иного вида подчинена благосостоянию вида в целом. Он утверждал также, что, хотя внутривидового соревнования не существует, в природе идет интенсивный процесс борьбы между представителями различных видов одного и того же ботанического или зоологического рода. Таким образом, считал Лысенко, численное преимущество представителей одного вида помогает им одержать победу над представителями другого вида. Эта позиция была похожа на концепцию «взаимопомощи», разделявшуюся Кропоткиным, Чернышевским и некоторыми другими мыслителями XIX века, которые рассматривали принцип выживания наиболее приспособленных как «отвратительный» и надеялись заменить его принципом «сотрудничества». Кропоткин не отрицал существования соревнования между представителями одного вида, он также признавал и правильность самого выражения «выживание наиболее приспособленных», но считал, что «наиболее приспособленными» являются те животные, которые сотрудничают между собой. Новизна взгляда Лысенко состояла в том, что концепцию «взаимопомощи», разработанную ранее (в противовес дарвинизму) для сообществ животных и человека, он обобщал на растения.

Идеи Трофима Денисовича прекрасно вписывались в философию космизма. Они ненаучны, но это и есть национальная особенность нашего отечественного природоведения. Драматург Сухово-Кобылин в своем философско-естественнонаучном трактате «Всемир» рассуждал о возможном в будущем «летании» человека, а Владимир Вернадский – об автотрофности человека (питании неорганическими веществами). Совершенно очевидно, что Лысенко черпал вдохновение из того же источника идей, что и прославляемые ныне космисты. Другое дело, что в его истории не обошлось без большой политики, но это, как нам кажется, было все-таки вторично. Наш народ легко принимает и свято верит в утопические проекты. Разум мы всегда отодвигаем на второй-третий план. Простое и понятное делать неинтересно, а вот что-нибудь запредельное – это для нас!

Целая плеяда русских мыслителей думала о победе над смертью. Николай Федоров вообще пророчествовал о воскрешении всех умерших. Здесь, думается, проявляется в том числе и наше национальное отношение к времени. Воскрешение человечества, о котором мечтал Федоров, есть инициация нового цикла существования. Человек с линейным восприятием времени до такого не додумается! Солнечные периоды Чижевского, циклы этногенеза Гумилева, волны Кондратьева в экономике – это все примеры из той же серии. Бессознательное русского человека хранит воспоминание об открытом их предками законе «роты», утверждающем цикличность всего происходящего в Природе.

А движение по созданию новой хронологии? Это тоже наше родное, только вывернутое наизнанку. Сторонники исправления временных датировок хотят исключить цикличность исторического развития и утвердить его линейность (не было Древнего мира, античности, а вся летописная история происходила начиная со Средневековья). На новомодную «наживку» клюнули преимущественно ученые-естественники – физики, математики и т. д. И дело не в том, что большинство из них просто плохо знает мировую историю. Их мышление в большей степени оторвано от родной «почвы», оно научно и уже лишь в малой степени опирается на внутренние бессознательные установки (память Рода). В физике время (в соответствии с преобразованиями Галилея) течет линейно (по-западному), поэтому для нашего российского негуманитария естественно наложить друг на друга витки исторической спирали развития человечества. И то, что вновь созданная картина истории «не лезет» ни в какие ворота, его мало волнует.

Стоит особо сказать об оригинальной концепции времени астрофизика Николая Александровича Козырева (1908–1983). Курс физики учит нас, что в обычной механике время течет одинаково в любой системе отсчета. Но в теории Козырева ход времени во вращающейся системе меняется. Опять-таки, не обсуждая содержания этой идеи ученого, отметим ключевые слова при ее формулировке – время и вращение. Отсюда можно сделать единственный вывод: у Козырева было русское восприятие времени, восходящее к древнейшим заповедям закона «rta»-«роты».

Не секрет, что западные ученые более склонны работать в предзаданных рамках. Выйти за пределы парадигмы русскому ученому легче. Западный человек настроен оформлять и систематизировать знание, русский же – искать его нестыковки с живой реальностью. Западные ученые более нас преуспели в конкретных дисциплинах, но мы сильнее в междисциплинарных исследованиях. Мы менее «ученые», но лучше чувствуем, где наука «проскальзывает». Мы больше, чем западные люди, думаем о слабостях и недостатках науки, а значит, более способны предугадать ее будущий путь. И это тоже важная особенность нашего национального природоведения.

* * *

Всякое теоретическое рассуждение хочется проверить на каком-либо примере. Сравнить свои умозаключения с другими мнениями и тем самым подтвердить или уточнить свою позицию. К счастью, у нас есть такая возможность. Рассказ Василия Шукшина «Упорный» написан как раз на интересующую нас тему.

Его герой – Митя Квасов – задался целью изобрести вечный двигатель. Фамилия Мити выдаёт, что он стопроцентный русак, а имя заставляет вспомнить о фонвизинском Митрофанушке. Правда, он мечтает не жениться, а изничтожить проблему, которую учёные относят к числу нерешаемых. Митя и проникся-то ею именно после того, как прочитал, что вечный двигатель невозможен и многие уже погорели на этой задаче.

Образование у него какое-никакое имелось. Митя окончил семилетку в деревне и полтора года проучился в сельскохозяйственном техникуме, так что вникнуть в формулы он вполне мог. Но не захотел! «Что трение там, законы механики – он всё это пропустил, а сразу с головой ушёл в изобретение». Не так ли и мы не любим разбираться в чужих системах доказательств? Человек, изучающий досконально инструкцию, для нас белая ворона. Мы лучше выдумаем что-нибудь сами. Такова природа умов «широких и слабых». Максвелл, к примеру, перед тем как открыть свою знаменитую систему уравнений, сознательно отказался от чтения теоретических работ других авторов: усвоение чужого образа мыслей сужает пределы собственного творчества.

И что вы думаете? Митя придумал свою оригинальную схему, которая должна была, безусловно, работать вечно. Что же он почувствовал? Как вообще русский человек переживает свой творческий взлёт? «Моня (так называли Митю друзья. – А. А.) придумал это ночью… Вскочил, начертил колесо, жёлоб, стерженёк, грузик… И даже не испытал особой радости, только удивился: чего же они столько времени головы-то ломали! Он походил по горнице в трусах, глубоко гордый и спокойный, сел на подоконник, закурил. В окно дул с улицы жаркий ветер, качались и шумели молодые берёзки возле штакетника; пахло пылью. Моня мысленно вообразил вдруг огромнейший простор своей родины, России, – как бесконечную равнину, и увидел себя на той равнине – идёт спокойно по дороге, руки в карманах, поглядывает вокруг… И в этой ходьбе – ничего больше, идёт и всё, – почудилось Моне некое собственное величие. Вот так вот пройдёт человек по земле – без крика, без возгласов, поглядит на всё тут – и уйдёт. А потом хватятся: кто был-то! Кто был… Кто был… <…> Покой, могучий покой объял душу Мони. Он лёг на кровать, но до утра не заснул. Двигатель свой он больше не трогал – тут всё ясно, а лежал поверх одеяла, смотрел через окно на звёзды. <…> Люди начали вставать. Моня всё лежал на кровати и смотрел в окно. Ничего вроде не изменилось, но какая желанная, дорогая сделалась жизнь. Ах, чёрт возьми, как, оказывается, не замечаешь, что всё тут – прекрасно, просто, бесконечно дорого».

Шукшин – гений, как он всё «разложил по полочкам»! И как это всё нам близко и понятно. Вроде бы и начал-то Моня с размышлений о железках, но пришло озарение, и они уходят на второй план. Не в них смысл творчества, а в тех ощущениях, той внутренней радости, которые приходят к исследователю. И почему-то начинаешь думать о России, о Природе, о Мире. Да, пусть наш ум «слабый», но он необыкновенно «широкий».

Моню ждало разочарование. Школьный физик из поволжских немцев (!) забраковал двигатель. Но Моня не поверил ему, ведь учитель начитался как раз тех книжек, которым Моня ни капельки не доверял. И пришлось нашему упорному герою пройти весь путь исследователя до конца – до создания опытной установки. Только после того как Моня убедился, что его «вечное колесо» отказывается крутиться безостановочно, он сдался. Была ночь, Моня пошёл на речку, сидел, смотрел на её непрерывное течение и отходил душой. «Моня не страдал. Ему даже понравилось, что вот один он здесь, все над ним надсмеялись и дальше будут смеяться: хоть и бывают редкие глупости, но вечный двигатель никто в селе ещё не изобретал. <…> Пусть посмеются, ничего. Он в эту ночь даже любил их за что-то. Он думал о них спокойно, с сожалением, даже подумал, что зря он так много спорит с ними. Что спорить? Надо жить, нести свой крест молча…»

Это не просто рассказ, это философская притча. Исследователь, не побывавший хотя бы однажды в «шкуре» Мони Квасова, не способен ничего выдумать. Над ним никто никогда не посмеётся, потому что он всё делает правильно. Но он работает по стандартным образцам и поёт с чужого голоса. Он будет преуспевать на «службе» и копить награды за добросовестный труд. Но он никогда не испытает того удивительного чувства единения с Природой, которое пережил Моня Квасов в ночь своего памятного изобретения.