***

Рыжего лисенка больше нет. А был ли он вообще этот мальчик с дерзкой улыбкой и лукавыми золотистыми искорками в серых глазищах или существовал только в твоем воображении? Какие мысли на самом деле бродили в рыжей головушке, какие чувства заставляли биться его сердце… Очень своевременный вопрос!

Но люди часто опаздывают. Можно опоздать на встречу, на корабль, да даже на собственную свадьбу! А можно опоздать на жизнь и нет ничего страшнее этого понимания, умещающегося всего в двух самых обычных словах: ты опоздал… И ничего уже не исправить, ничего не будет так, как прежде, вообще ничего не будет.

И уже не важно, что разве что кулаком себя в грудь не бил, крича, что жизнь за него отдашь, упивался собственным благородством, отпуская на свободу лисенка, широким жестом бросал ему под ноги право выбора… А спросил - нужно ли ему это пресловутое право?

Нет, не спросил. Не посадил перед собой, не заглянул в серые, как пасмурное небо, глаза, не сказал: малыш, скажи, чего ты хочешь, о чем мечтаешь, я все для тебя сделаю… Вон сколько же этих «не» набралось! И не на свободу отпустил, а бросил, только что не выставил на все четыре стороны, восхищаясь, что сброшенный за борт на глубину мальчишка не утонул, и вполне себе ничего держится на плаву среди акул.

Мразь! Но даже ненавидеть себя не получается, потому что это уже не важно. И не нужны уже все хитроумные схемы, чтобы вырвать у гадины ядовитые зубы и задавить раз и навсегда, ведь уступать состояние Гримо он просто не мог себе позволить, а шантаж надежно можно пресечь только убрав шантажиста… Потому что иногда бывает так, что нужно просто встать и бежать на помощь.

Но даже тогда может оказаться уже поздно, как тогда, когда незнакомый парень с безумными от тоски глазами, принесший ворох каких-то бумаг и почему-то в покрывале, увидев стремительную перемену в вальяжном купчине, стоило упомянуть имя того, кто эти бумаги передал, кричал ему:

- Это вы! Это вы, тот человек, о котором он говорил… Значит, это вы виноваты, это из-за вас он стал подстилкой для этого мерзавца!

Как тогда, когда разобравшись, и осознав, что Равиль выкрал документы у Таша, явился по подсказанному адресу, чтобы объясниться наконец, выяснить все и расставить точки над «и»…

И опоздал. Потому что все страшное и мерзкое уже произошло, а Равиль устал ждать чьей-то помощи и сделал все сам.

Мужчина застыл на пороге распахнутой двери, не способный сделать шаг навстречу жуткому пониманию. Разум не справился, угас, воспринимая происходящее какими-то отрывками, резкими, слепящими вспышками: белый, как полотно Айсен со сжатыми до белизны губами… сосредоточенный почти до медитативного транса Фейран, точные, скупые движения испачканных кровью пальцев. Кровь повсюду - на полу, на одеяле, на котором лежит юноша, на его лице, на ногах… Везде. Так много крови…

Но и она не может скрыть очевидного: пятна кровоподтеков по всему истончившемуся, словно прозрачному (Боже, какой же он худой под всеми роскошными тряпками!) телу. Еще только собирающиеся налиться густой чернотой. Уже застарелые, едва виднеющиеся на груди и у шеи, желто-зеленые сходящие полосы на бедрах и ягодицах, когда врач переворачивает юношу, чтобы осмотреть то, что между ними. Руки искромсаны, поэтому нельзя сказать были ли синяки и там, но это такая незначительная деталь по сравнению со всем остальным, что не стоит упоминания.

Ты хотел ясности? Все предельно ясно - его просто в очередной раз избили и изнасиловали, что такого, тебе же говорили… А потом лисенок истек кровью на грязном полу, перерезав себе вены.

- Все, - не поднимая головы, Фейран с пугающей сосредоточенностью вытирает руки.

Айсен молча, так же медленно начинает стирать бурые разводы с разбитой щеки юноши.

Не произнеся ни слова - все слова тоже уже опоздали, - Ожье развернулся и вышел, жалея, что один простейший способ решать проблемы с врагами, как и все прочее пришел ему в голову слишком поздно.

Удар был настолько сильным, что дверь практически впечатало в стену, едва вовсе не сорвав ее с петель, а смазливая девчонка с визгом слетела с колен мужчины и по одному взгляду опрометью вылетела из комнатки, забыв натянуть что-нибудь из одежды на внушительных размеров грудь.

- Свояк, да у тебя редкий дар портить себе и другим удовольствие! - осклабился ничуть не смущенный и не встревоженный Таш.

- Развлекаешься? - голос Ожье был гладким как самое дорогое стекло и таким же прозрачным и ломким.

- Отчего бы и не развлечься пока возможность есть, - улыбка Ксавьера стала больше смахивать на оскал. - А то, того и гляди, по миру пойду скоро…

- Не прибедняйся, свояк, - в тон ему отозвался Грие, - не могу точно сказать как насчет богатой жизни, но на красивые похороны ты уже заработал…

И спросил без перехода, задушевно взглянув в глаза:

- Сладко было над мальчишкой измываться?!!

Ксавьер фыркнул: так он и думал, что если прижать посильнее, то истеричный рыжик все-таки с претензиями рванется за защитой к своему ненаглядному благодетелю. Неужто хоть что-то с этими двумя наконец получилось верно и сальдо на выходе все-таки окажется положительным?

- Сладко, ох сладко! - протянул Таш, откидываясь и покачиваясь на стуле. Улыбка была такой сахарной, что недвусмысленно тошнило. - Особенно сладко было смотреть как он своей гордостью подтирается, лишь бы у его драгоценного любимого Ожье - волоса не шелохнулось!

Не столько слова, сколько снисходительная усмешка на красивом в сущности, но от того не менее порочном лице - окатили мужчину крещенским морозом.

- Отчего такие грустные глаза, окиянами вселенской печали?! - продолжал изгаляться без стеснения наслаждающийся моментом Ксавьер. - Ах, ты Господи прости, - неужто не знал, не ведал?!.

- Вот уж и впрямь забавно, - резким переходом обрубил Таш, в то время как потрясенный открывшейся простейшей истиной Ожье не мог даже сдвинуться с места. - Куда веселее: шалава портовая от любови сохнет аки в балладах, одного имени упомянуть довольно было, чтоб стал как шелковый - и сосал, и ебался, и себе дрочил до мозолей! Краснел, бледнел, бедняжечка, - но ради ненаглядного Ожье ножки раздвигал почем зря…

Уверенный даже не столько в своей безнаказанности, сколько в том, что умный и осторожный в нужных вопросах, Грие никогда не рискнет даже замахнуться, зная что в крайнем случае свидетелями окажется весь бордель (куда он за эти четверть часа уже договорился сплавить рыженькое бледно-немощное недоразумение), Ксавьер безудержно наслаждался торжеством… Вот уж действительно зря!

…Могучий кулак стремительно врезался ему в висок прежде, чем была окончена последняя фраза. Таш упал, но Ожье это не задержало - с легкостью дернув валящийся следом стул, он с той же силой обрушил его на голову мужчины. Не замешкавшись ни и на сотую долю секунды, Ожье обмотал запястья «родственника» его же поясом…

Он не помнил, что именно потом оказалось в его руках, может быть, забытая у стола плеть, а может и какие-то части этого же стола, - но помнил, что Таш кричал - сильно, пронзительно и очень долго, хотя последнее, быть может, только казалось. А когда помешательство схлынуло, обернувшись паралитической слабостью во всех членах, на полу остался лишь кусок окровавленного мяса, схожий по очертаниям с человеческим телом того, кто был так уверен в своей гнусной победе… Мнимое торжество обернулось тем, что даже стены оказались в крови.

Мужчина спокойно взглянул на дело рук своих, и то, что кровь обволакивала их почти до локтей, промочив плотную ткань, оставило его безразличным: подумаешь, камзол с рубашкой испортил… Зато опасная и подлая мразь не испортит уже ничего и никому. Ожье с равнодушной бесцеремонностью, не брезгуя, сделал глубокий глоток из отставленного перепуганной девкой стакана - что такого, в горле пересохло после трудов неправедных!

Только вино оказалось дрянным и кислым, будто вместо него плеснули винного уксуса…

И по мере того, как рассудок возвращался из глубокого беспамятства на свое положенное место, первым из чувств проснулось сожаление, но совсем не то, которое полагалось христианину только что убившему человека. Мэтр Грие не шутил, говоря однажды Айсену, что у него есть люди на любые случаи, те, кому он мог доверить и свою жизнь, и чью-то смерть… Просто делать последнее нужно было не самому или же хотя бы куда аккуратнее, замаскировав, например, под банальное ограбление.

Подольше, быть может, - в новом доме у него помнится, есть чудесный подвал для вин, но уж ради «дорогого» родственничка мэтр Грие вполне мог себе позволить расстараться и сделать его куда «уютнее», тщательно переняв практику знаменитого мэтра Барро… И уж разумеется, своим решением не бросая тень на жену и детей, которые вовсе не причем ко всей этой истории!

Поэтому сейчас, поневоле приходилось думать очень быстро, тем более что Ожье примчался в излюбленное место отдыха свояка один, а на лестнице уже слышались шаги, и спустя буквально пару мгновений тяжелому, как пудовые сваи, взгляду мужчины неожиданно предстал невысокий полноватый человечек, больше всего похожий на унылого монаха в пост, нежели на главу Гильдии нищих, темное одеяние его щедро украшали дребезжащие ракушки.

При виде него Грие мгновенно понял, что риск последствий его опрометчивого спонтанного поступка - будем называть своими именами: убийства, - возрастает стремительно и многократно, одновременно увеличивая и шансы на успех.

- Брат во Христе, вы хотите стать в одночасье состоятельным и честным человеком? - резко бросил мужчина вместо приветствия.

Вот уж чем-чем, а этаким вопросом ему удалось с порога впечатлить странного визитера, но тот не замешкался с ответом:

- Боже меня упаси! Мэтр Грие, за что вы так откровенно желаете зла своему земляку, бедняге Барнаби?! - притворно ужаснулся «пилигрим», всплеснувши бледными ручками, и выпростав их на миг из широких рукавов. - Ничего личного, но одно заведение подобного рода куда прибыльнее разведения коров! Уж такому человеку как вы грех заблуждаться в вопросах цены!

- А сколько стоит конкретно это? - продолжал настаивать Ожье, сверля собеседника глазами, все еще поддернутыми розоватой мутью.

По крайней мере, стража еще не громыхала на лестнице, вопли прекратились и проделывать в нем пару-другую лишних отверстий никто не торопился.

- Да про что это вы? - с простодушной физиономией развел руками Барнаби, темный взгляд жестко и цепко оббежал и застигнутого на месте преступления убийцу и сопутствующий антураж. - Такой интерес со стороны почтенного буржуа…

Ожье криво ухмыльнулся, продемонстрировав жуткий оскал:

- Ну, зато в вашем деле почти дилетант и не прочь отметить почин салютом, щедро его оплатив!

- Хм, - чопорно отозвался Барнаби, с сомнением покосившись в сторону тела, и многозначительно продолжил, зябко ежа руками, соединенными в свободных рукавах, - мне ясен ваш порыв, мэтр, но мэтр Таш был одним из выгоднейших наших клиентов…

- Как видите, выгоды от него теперь абсолютно никакой! - до циничности прямо указал на очевидное Ожье, вновь начиная терять самообладание. От напряжения на скулах пухли и катались желваки, а ниточки нервов лопались одни за другими.

- Не скажите! - улыбка «пилигрима» могла бы принадлежать довольной акуле. - Есть люди, которые гораздо удобнее мертвые, нежели живые, и боюсь нынче мэтр Таш, к общему прискорбию, попал в их число… Заодно со слугами.

- Ужо поскорбим! - многозначительно пообещал Ожье сквозь зубы.

Торговаться он и не думал, наоборот, цену удвоил сразу, лишь высказав пожелание, чтобы даже мыши потом пищали о случайном пожаре.

- Помилуйте, мэтр, какие мыши на пепелище! - мягко упрекнул клиента Барнаби, подбирая и аккуратно складывая пояс убиенного, но оставляя перстни на сбитых в лохмотья вокруг размолотых костей пальцах. На приподнятую бровь, спокойно и ласково объяснил, - Ничего такого, мэтр! Вам ли не знать, что любому договору гарантия полагается… Золотишко-то вы надеюсь не задержите, особливо ежели желаете, чтобы чада ваши и домочадцы по улицам в спокойствии ходили и без опаски! Да и мало ли какая оказия еще приключится…

«Пилигрим» на прощание улыбнулся той же пронизывающей до костей улыбкой, и зарево рассвета встречали ревом полыхающие навстречу языки пожара.

***

Кровь почему-то никак не хотела оттираться с рук… Темно-бурый отсвет все равно оставался на коже, несмотря на все усилия, хотя она тоже уже покраснела от стараний, а кабинет насквозь пропитался запахом вина, невзирая на то, что его хозяин не сделал ни глотка с тех пор, как пришел. Сидя за столом, Ожье с отрешенным упорством полировал пальцы мокрым полотенцем в розовато-бордовых пятнах, а на полу грязной кучей была свалена одежда, в которой он появился дома в это проклятое утро.

- Что случилось?

Мужчина вздрогнул, но это оказалась всего лишь Катарина с неприбранными косами и в небрежно наброшенном домашнем платье. Ожье медленно оглядел приблизившуюся к кому окровавленной одежды жену и так же спокойно ответил на ее безличный вопрос:

- Я убил твоего брата… - на мгновение он даже прервал свое важное занятие.

Ожье пожалел о своем спонтанном признании прежде, чем его закончил, но слова уже прозвучали. Правда, Като удалось его удивить:

- Дами?! - негромко вскрикнула Катарина, пошатнувшись, и вскинула на него голову, обдав изумленным и потрясенным взглядом. - За что?

- Да причем тут этот сопляк! - вырвалось у Грие.

Молодая женщина замерла на минуту… после чего удобно устроилась на высоком стуле и поинтересовалась с вежливым вниманием:

- Я могу узнать как это случилось?

Мэтр Грие окинул свою молодую жену новым оценивающим взглядом и с недобрым смешком заметил:

- А ты, Като, не слишком печалишься на счет родственника!

- По-твоему, я должна заливаться слезами по тому, кто присосался к моей семье, как пиявка, - резко возразила Катарина, сверкая глазами и постепенно повышая голос, - вытягивая из нее все соки, развратил младшего моего брата и на месте отца, я бы сама проверила так ли случайно умер старший…

Молодая женщина задохнулась от негодования, и оборвала себя, отрезав:

- Мне нечего стыдится божьего суда!

Ее супруг непонятно дернул губами и отложил наконец пропитанную вином тряпку.

- Не совсем божьего. Хочешь знать как? - протянул он. - Тогда слушай…

С дотошной подробностью, он не торопясь изложил то, что запомнил из овладевшего им приступа ярости, пристально наблюдая за женой, матерью своих детей. Когда Ожье закончил повествование о событиях ночи, оказавшееся коротким и емким, на некоторое время повисла тишина. Катарина была бледна, но как-то еще умудрялась хранить подобие невозмутимости.

- То есть… ты попросту забил его кочергой в борделе? - спокойно уточнила она, видимо собравшись всеми возможными силами.

Ожье кивнул в подтверждение…

Тягостное молчание заполнило комнату. Оно тянулось горькой едкой смолой, стискивало в себе, как янтарь попавшую тысячи лет назад в него муху, висло на плечах липкой паутиной и сковывало пудовыми кандалами, набиваясь легкие вместо воздуха. Катарина нервно кусала губы, сжимая побелевшими пальцами подлокотники, Ожье тупо ждал, глядя в стол перед собой на помятый и довольно потертый лист с убористым почерком лисенка…

- Скажи прямо, - молодая женщина справилась с собой первой, - к чему мне стоит быть готовой?

- Ко всему, - честно ответил Ожье. С плеч упал немаленький камень, но всей ноши это не облегчило ни сколько. - Я не думаю, что этот человек удовольствуется оговоренной суммой, как бы велика она не была…

Катарина согласно кивнула, поднявшись, и задержавшись вдруг на полдороги к дверям, аккуратно подобрала сваленную на полу одежду мужа, методично отправляя ее в почти угасший камин, - таким причудливым образом еще раз подтвердив брачные клятвы верности.

Странная женщина, - отстранено констатировал Ожье, провожая уходившую распорядиться насчет завтрака жену и признавая, что совсем не знает ее настоящую. - Зато достойнее супруги для убийцы трудно представить…

И совсем не обернувшегося пеплом Таша, в этот момент имел в виду мэтр Грие.

«Малыш- малыш, даже в смерти я тебя подвел…»

Рыжик остался лежать на том же полу, где его пинали ногами, а мэтр Грие вместо того, чтобы забрать его оттуда, хотя бы помогая тем, кто в отличие от него пытался спасти попавшего в капкан лисеныша, - мэтр Грие не нашел ничего лучше, чем помчаться размазывать по стенам притона мерзавца-родственничка.

Будто другого времени для этого выбрать было нельзя! Теперь-то какая разница, если б сдох ублюдок одним днем позже? Ты, братец Ожье, опоздал и здесь! Убивать Ксавьера Таша, - хоть медленно, хоть быстро, - следовало сразу, когда еще он только появился на горизонте со своими выгодными предложениями о дележке шкуры вполне живого на тот момент медведя Гримо… Спугнув тем вечером пригревшегося у торговца на коленях рыжика, - навсегда, как оказалось.

По крайней мере, нужно было не смеяться над подобными своими желаниями, а без проволочек позаботится о вечном покое скользкого гада тогда, когда тот полез к Равилю с поцелуями, потянул к нему свои грязные ручонки с еще более скверными намерениями. Не выпускать из Тулузы, на виске выпытав, куда делся Равиль, ведь был уверен, что без стараний любезного свояка побег юноши не обошелся. Должен был догнать и раскатать ровным слоем по дороге будущего насильника и шантажиста прежде, чем он успел хоть пальцем коснуться запутавшегося лисенка… Да хотя бы вчера, до того, как ошалевшей от безнаказанности скотине пришло в голову снова замахнутся на мальчишку!

Но он этого не сделал, как впрочем, и многого другого… Стоило побежать по крыше пресловутого борделя маленьким юрким язычкам пламени, как наступило окончательное отрезвление, и Ожье внезапно осознал, что вновь катастрофически ошибся в выборе. В этот момент он должен был быть не здесь, кое-как обстряпав в высшей степени сомнительное дельце и теперь поспешно направляясь в сторону дома, чтобы обеспечить себе алиби в теплой женушкиной постели… он должен был быть с ним.

С тем, кого опять не задумываясь бросил на произвол судьбы. Ну да, конечно: Айсен, у которого сердечко отзывчиво на самую малую радость, а на боль тем паче, и любимый лекарь его ради горней выси ненаглядных глаз, - эти не уйдут так просто ни ради чего, и закопать как бездомную собаку не позволят… Но это - они! А не ты.

Впору спрашивать имеешь ли вообще, после всего, право его касаться, не говоря уж о том, чтобы провожать в вечность!

Только жизнь ни свою, ни чужую обратно не повернешь, нельзя заново переиграть даже одно мгновение. Ожье поступил так, как поступил, часы судьбы пробили время, и вернуться уже было невозможно: люди Ракушечника несомненно следовали за ним, да и почтенный буржуа бегающий по городу с ног до головы в кровище - то еще зрелище! Равиль заслужил хотя бы покой, и потому Ожье ограничился лишь тем, что едва переступив порог дома послал Реми узнать о юноше, разыскав Айсена с Фейраном.

Расторопный малый, превзошедший в молчаливой надежности крепостные стены, вернулся быстро, - его господин едва успел переодеться, - итак же без слов отдал аккуратно сложенный лист, слегка замаранный чем-то бурым в уголке.

Ожье вопросительно приподнял бровь, принимая бумагу в некоторой растерянности, но доверенный слуга промолчал не столько по своему обыкновению, сколько потому что не знал как объяснить и передать взгляд и выражение лица, с которым усталый молодой человек с яркими синими глазами посреди забрызганной кровью комнатки сунул ему в руки этот лист, в ответ на осторожное пояснение, что мэтр Грие просил узнать о Рыжем Поле.

- Скажи своему хозяину, что «Поль» - умер нынче ночью! - звенящим от напряжения, гнева и боли голосом бросил парень, швыряя листок, который читал, под ноги Реми. - А это - отнеси ему, на случай вдруг он потерял свой!

И вот теперь Ожье действительно оставалось только читать ровные четкие строчки, выведенные недрогнувшей рукой Равиля:

«Я, Поль прозванный Ринардо, рожденный от неизвестных родителей в **** году от Рождества Христова, искренне раскаиваюсь перед Богом и людьми и сим подтверждаю…

…о чем наложены были железом знаки вора, распутника и бродяги, коие неправедно свел, вытравив огнем тако же, дабы люд вводить в заблуждение и далее».

В числе прочих прегрешений следовала строчка: «…по своему почину вступил в грешную содомскую связь с купцом Грие из города Тулузы, коего склонил к тому и предавался плотскому греху»…

Господи, лисеныш ты мой маленький, как же ему удалось эту дрянь из тебя выбить?!!

Глупейший вопрос! Ага, позакатывай глаза теперь, позаламывай руки, попричитай напоследок - «малыш, что же этот мерзавец с тобой сделал…» Лживыми слезами еще облейся с ног до головы!

Почему лживыми? Да потому что нечего переспрашивать о том, на что тебе уже давно прямо ответили! Глумливое замечание Таша - «…сладко было смотреть, как он своей гордостью подтирается, лишь бы у его драгоценного любимого Ожье…» - гудело набатом, эхом раскалывая голову на тусклые, мертво хрустевшие черепки, а следом звенел срывающийся голос Равиля: «… если бы не это, обвинения к вам были бы более серьезными! Ксавьер мог обвинить вас в укрывательстве евреев и донести инквизиции… Не смейтесь! Вы же сами рассказывали мне, что это за система!…»

Да уж, в самое время смеяться над собственной слепотой до колик, вопрошая горестно «что ж ты не пришел ко мне, маленький, не рассказал сразу…» Вот только он приходил. И говорил, и не он один говорил. Но куда приятнее было тешить уязвленное самолюбие и гордыню, продолжая тщательно, - как привык, - заботиться о семейном капитале и подсчитывая прибыль… Вот и живи теперь, зная, что твое благополучие оплачено по самому высшему тарифу!

Болью и жизнью того, кого кажется мечталось на руках носить, лелеять и оберегать… Только получилось почему-то так, что это не богатый и влиятельный мэтр Грие защитил одинокого бесприютного мальчишку, а несчастный мальчик в буквальном смысле прикрывал собой его и его семью.

«Это из- за вас он стал подстилкой…» -мужчина уронил невыносимо тяжелую голову на руки, всей кожей чувствуя присохшую к ним кровь. Ту самую, которая покрывала пальцы хирурга, пытавшегося зашить глубокие раны на тонких предплечьях, которая превращала любимое лицо в жуткую, отстраненно-далекую посмертную маску, и словно мазком огромной кисти кричала в глаза о том, где именно тот вытерпел последнее избиение, и куда отполз, чтобы окончательно рассчитаться со всеми мнимыми долгами самым надежным способом.

И уже не важно, какую мерзость удалось измыслить Ташу из еврейского имени Равиля, хотя всего день тому назад Медад Луцато лично - осторожно пытался выспросить у мэтра Грие не только о любезном родственничке по жене, что было вполне понятно, учитывая драку между ними за деньги покойного Гримо, но и о его ближайшем окружении…

Что наводило на определенные мысли, если вспомнить обмолвку Ксавьера о Равиле и евреях на злополучном приеме. Недоумевая почему когда-то попросту отмахнулся и забыл предупреждение Като, в глубине души с присущей мужчинам самоуверенностью списав его на обычную женскую чувствительность, которой как оказалось в его супруге не было и в помине, - дети не в счет, - теперь Ожье не сомневался, что в Италии Таш, используя Равиля, провернул или даже просто пытался провернуть еще какую-то сомнительную комбинацию.

Только никакого значения это уже не могло иметь по одной простой причине: потому что маленький лисенок как умел, как мог, - защищал ТЕБЯ!!! Твою семью, которой ты все- таки дорожил больше…

Семью, - захотелось напиться до беспамятства и больше никогда не возвращаться в ясное сознание.

Если хотя бы допустить мысль о том, что юноша испытывал к нему что-то большее чем благодарность и обычную привязанность, то следом приходится понять, что эти чувства просто не могли возникнуть в Тулузе - с самого приезда они только все больше уходили друг от друга… И какими же глазами Равиль тогда должен был смотреть, как он ведет Като к алтарю?!

На закрывшиеся за молодоженами двери, а потом изо дня в день садиться за один стол, вечером учтиво желая спокойной ночи… От жестокого понимания некуда было деться: твоя вина, и больше ничья. И ты сам научил его этому, ты и больше никто, - научил молча, без объяснений делать то, что считаешь нужным, наплевав на все прочее! Жестом шулера, тасующего крапленую колоду, ловкой гадалкой-мошенницей, цыганскими прокопченными костром пальцами - память раскладывала перед ним таро, чьи карты вспыхивали под веками язычками пламени:

«Я пришел сказать, что ухожу»…

«Я хочу, чтобы меня любили!»

«Я же вас на самом деле…»

«Я не сделал ничего дурного!»

«Ты теперь совсем не хочешь меня?»

Нет… нет- нет-нет-нет-нет -только не это…

Ты! Ты, у которого по возрасту уже собственные дети должны по лавкам скакать десятками - ждал и требовал, чтобы поломанный всякой мразью мальчик пришел к тебе сам, открыто признавшись?!

В чем? И как он должен был это сказать, чтобы его услышали…

А ведь он приходил раз за разом!

И что получил в ответ?

«Мне от тебя этого не надо…», «Дешевка…» - впору сейчас самому себе жилы зубами рвать, только такое и на том свете до Страшного суда не забудешь!!!

- Господин…

Ожье скрипнул зубами на тихий оклик слуги: он приказал никого его не беспокоить, да и Катарина наверняка повторила распоряжение мужа, поэтому мужчина удивился возникшей в дверном проеме фигуре Реми.

- К вам Давид Фреско, Медад и Хедва Луцато. Говорят очень важно…

Странное продолжение странного утра и страшной ночи. Даже без упоминания имен было ясно, что все трое визитеров - родственники, фамильное сходство говорило само за себя. А всмотревшись попристальнее в женщину, весь вид которой кричал о долгой и нелегкой дороге, Ожье переменился в лице: схожие черты не бросались в глаза, но все же не приходилось сомневаться о чем, а вернее о ком пойдет речь.

Бурная реакция уже на одно их появление само по себе, тоже не могла остаться незамеченной. Мгновенно бледнея и до боли стискивая руку молодого мужчины, на которую опиралась, Хедва Луцато шагнула вперед, а Медад, хотя и удержал ее, заговорил резко и жестко:

- Покорнейше прошу простить и за вторжение, - в голосе мужчины не было даже намека на любезность, - и за тон, но ваш, прямо сказать, испуг, мэтр Грие, при виде моей кузины, ни разу вам не знакомой, неоспоримо свидетельствует, что мы пришли по нужному адресу! Поэтому давайте обойдемся без недомолвок и перейдем прямо к сути, в конце концов, мы оба деловые люди… Госпожа Луцато только нынче прибыла из Венеции, а вместе с ней неоспоримые доказательства того, что брат вашей без сомнения достойнейшей супруги насильно, угрозами и шантажом удерживает юношу, известного как Поль Ринардо, принуждая… - Медад пожевал кривившиеся губы, но подобрав подходящее слово, твердо закончил, - к омерзительным вещам. И судя потому, как вы разволновались, увидя тех, кто вправе требовать ответа, вам о том известно!

- Да… - безжизненно уронил Ожье.

- Где он, отвечайте?! - услышав сухой безэмоциальный ответ, Хедва снова рванулась вперед, гневно сверкая глазами на хозяина дома. - Иначе, клянусь могилой его родителей, может от суда вам с приятелем и удастся откупиться, но я ославлю всю вашу семейку от Тулузы до Венеции!

- Тетя… Хедва!

Мужчинам удалось несколькими торопливыми фразами на своем языке если не успокоить разгневанную женщину, то хотя бы убедить быть немного сдержаннее, как бы сложно это не было. Ожье смотрел на них, и казалось, что с каждым мгновением грудь все сильнее сдавливает железный обруч, дышать становилось труднее и труднее, а гул крови в висках переходил в оглушительный.

- В этом нет нужды, я отвечу на ваши вопросы, - с усилием проговорил он, - только… Почему вы вообще пришли именно ко мне и кем вам все-таки приходится Равиль?

Хедва тихо вскрикнула, зажимая ладонью рот. Ее спутники тоже выглядели ошеломленными, видимо все же не ожидая услышать настоящее имя от постороннего.

- Почему к вам, - Медад хищно сузил глаза, - думаю понятно, учитывая ваши трения с мэтром Ташем по поводу наследства. А откуда вы взяли, что имя этого юноши действительно Равиль?

- Отсюда, - бесцветно произнес Ожье, не отрывая взгляда от стола.

Потянувшись, он раскрыл стоявшую в уголке небольшую изящную шкатулку, достав оттуда аккуратно сложенный плотный лист, который и пребросил старшему Луцато.

- Я купил его на рыке Фесса где-то за пару месяцев до того. Фамилию он мне не называл никогда, но другого имени у него не было…

Когда тишина стала невыносимо долгой, Ожье все же решился посмотреть в глаза семье того, кого убивал неизмеримо дольше и мучительнее, - и содрогнулся: Медад Луцато придирчиво изучал вольную Равиля, разве что не обнюхивая, молодой человек катал желваками, хмуро глядя перед собой, а в прямо устремленных на него глазах женщины бились торжество и боль.

- Не называл, потому что не мог ее знать… - ее слезы были горячи, как прозрачное пламя, выжигая и без того корчившуюся в агонии душу мужчины. - Простите меня за грубость, но горе часто туманит рассудок… Если вы хотите, чтобы я умоляла - пусть так… Равиль - мой племянник, сын родного брата. Раз вы вернули ему свободу, то значит не плохой человек, но никакая помощь мне не нужна… Только скажите, где он! Верните теперь ему и семью…

Ожье задохнулся, сжав челюсти так, что захрустели зубы, но паузой воспользовался мрачный Давид, сам того не зная своими словами, заколачивая еще один гвоздь в крышку гроба с сердцем и прежней довольной жизнью «мэтра Грие».

- Они уехали так быстро, что мы попросту не успели ничего сделать. Да еще Бенцони… - молодой человек спохватился и вовремя оборвал себя, чтобы не выдать семейных тайн больше, чем уже приходится, и торопливо вернулся к главному. - Таш привез его в Тулузу, но в его доме Равиль пробыл всего один день, и с вечера в ратуше рядом с Ташем его не видели. Дядя Медад наводил справки среди его людей всю эту декаду… Безрезультатно. Если вы расскажете о месте нахождения юноши, наша признательность… - он явно сделал над собой усилие, - будет очень велика!

Если бы мужчины пришли к нему одни, Ожье признался бы не раздумывая, рассказав все, что связывало их с Равилем и даже больше - вина давила пудовой гранитной плитой… Но он не смог. Просто не смог сказать в ищущие жадные глаза женщины самой сути, от чего все остальное уже теряло смысл. Мэтр Грие лишь глухо сообщил, что о Равиле они узнают в доме мэтра Кэра, спросив его воспитанника Айсена или Тристана ле Кера, добавив, что этим людям можно сразу доверить, кем именно им приходится мальчик.

Да, трусость - самый страшный порок, даже если порой она называется осторожностью и предусмотрительностью!

***

Чтобы приехать сюда, Хедве тогда еще Бенцони пришлось выдержать настоящую войну. К счастью, чем больше открывалось подробностей, тем дальше тянулись ниточки!… И все же добившись того, что сражение закончилось полной победой и заслуженной карой, за сумасшедшую по скорости дорогу она даже успела пережить предательство мужа и принять мысль, что прожила жизнь рядом с убийцей своих родных. Так что теперь Хедва уже снова Луцато была готова к новым битвам, лишь утвердившись в намерениях любой ценой вернуть своего племянника домой!

Должно быть, суровый Бог Израилев видел это, и наконец смилостивился над нею, ибо после всего - отыскать названного Грие Айсена оказалось подозрительно легко. Без устали сновавшая и чем-то крайне озабоченная супруга мэтра Кера, едва услышав, что их направил мэтр Грие и женщина разыскивает ее воспитанника, только попросила:

- Они у друзей за городом остановились. Вы подождите немного, я им тут нужное собираю… Мани отнесет и вас проводит, - тяжело вздохнула сама с собой и перекрестилась, - правда, не до того им сейчас…

Идти было далеко, но Хедва наотрез отказалась от предложения племянника спокойно подождать известий, пока он сходит один и вернется: Медад еще раньше отправился в ратушу, намереваясь сильно усложнить жизнь господину Ташу. Однако ей знание последнего - особенно придавало сил, ибо заповедь «око за око» некоторое время назад стала как никогда близка сердцу! При виде маленького и довольно неряшливого с виду домика в предместьях, она испытала чувства, наверное сродни тем, как если бы шагала по Земле обетованной, а перед ней высился Храм Соломона с Ковчегом Завета… И словно в ответ на самые горячие молитвы, после долгой заминки, дверь открыл именно тот, кого они искали.

Миловидный молодой человек с синими солнечными глазами просто не мог быть кем-то иным! К тому же, в отношении слуги он ограничился всего лишь молчаливым кивком, и доброжелательно, хоть и несколько вымучено улыбнулся абсолютно нежданным гостям.

- Что вам угодно?

- Мы разыскиваем юношу по имени Поль Ринардо, - представившись, кратко сообщил Давид, опередив взволнованную тетю.

- Зачем? - улыбка разом исчезла, и юноша настороженно отступил. - Кто вы и кто вам рассказал про меня?

Хедва грустно улыбнулась его явной готовности защищать юношу от кого бы то ни было, и сказала просто:

- Равиль мой племянник…

Айсен в ответ на новость изумленно охнул, и внезапно резко побледнел, а теплые искорки в глазах заслонила острая боль и тревожная озабоченность.

- Как вы нас нашли? - тихо повторил один из своих вопросов молодой человек, и сквозь пелену воодушевления опять подняла голову ядовитая змейка страха, медленно обвивая сердце женщины.

- Через мэтра Грие, - даже Давид ощутил беспокойство.

От упоминания торговца, лицо Айсена исказила нечитаемая болезненная гримаса:

- Значит, он вам ничего не объяснил… - губы будто свела судорога, но молодой человек с усилием продолжил, глядя куда-то мимо. - Мадам, ваш племянник очевидно очень долгое время был разлучен с семьей, но не в этом суть… Не так давно, он… попал в ловушку одного недостойного человека и…

Айсен с трудом подбирал слова, и устав ждать, Хедва мягко, но с силой его прервала:

- Я знаю о Ксавьере Таше, - имя прозвучало плевком. - Мы следовали за ними по пятам, но опоздали и потеряли из виду…

Айсен содрогнулся, в отличие от них точно зная НАСКОЛЬКО опоздала семья Равиля! Тянуть дальше было бы слишком жестоко!

- Мадам, - молодой человек заговорил серьезно и просто, - вы были абсолютно правы, опасаясь за Равиля! Этот человек успел причинил ему достаточно зла…

- Где он? - одними губами, казалось, в тысячный уже раз повторила Хедва, чувствуя, как тягостное, тошнотворно липкое предчувствие неумолимо подступает к горлу.

- Здесь! Только… - Айсен прикусил губу, невольно бросив горький взгляд через плечо вглубь дома.

В груди словно вымерзло все, и женщина решительно шагнула мимо него, тем более что особо раздумывать куда идти не приходилось. Домик был совсем небольшим, всего в пару комнат, и из одной из них с этот момент стремительно вышел раздраженный мужчина. При виде неожиданных гостей, он вопросительно вздернул бровь, а получив в ответ беспомощный взгляд Айсена, помрачнел еще больше… Этого оказалось достаточно.

Словно обезумевшая, Хедва рванулась, распахивая все двери, пока не замерла на пороге подобно жене Лота, а в следующий момент отмер ошеломленный вторжением Фейран, пытаясь подхватить шатнувшуюся женщину. Но та, сделав еще несколько шагов, плавно осела вниз и лишь ладони накрыли собой тонкую до прозрачности кисть, покоившуюся на белоснежном полотне…

***

Вероятнее всего, сказался опыт врача, видевшего немало подобных сцен, но первым опомнился Фейран, действуя с уверенностью, которой не ощущал сам.

- Успокойтесь, все еще образуется, - он решительно, но аккуратно поднял упавшую на колени перед постелью женщину, - давайте выйдем и поговорим спокойно, а его нельзя сейчас тревожить.

Хедва качнула головой, отказываясь, и к ней подступил Айсен, помогая сесть рядом, ведь руки Равиля она так и не выпустила. Фейран перевел взгляд на ее спутника и тот подтверждающее кивнул, выходя следом за мужчиной.

- Что произошло? - глухо поинтересовался Давид, когда они вернулись в общую комнату.

Его помощь тете вначале основывалась лишь на личной привязанности. Он слабо верил в чудесную историю о внезапно найденном племяннике, но здраво рассудил, что если проверит откуда взялся этот Поль, то Хедва успокоится, а то второго сумасшедшего на семью будет уже многовато… Вот только сразу же встал вопрос: если парень действительно такая шельма, проститутка, да еще и обокрал любовника на кругленькую сумму, на кой ляд этому любовнику его потом из тюрьмы вытаскивать?! В пылкую всепрощающую любовь со стороны Ксавьера Таша верилось еще меньше.

Комбинация «я тебя освобождаю, ты - пишешь все, что требуется» напротив, сомнений не вызывала… Только каким боком тогда, там прислонился дядюшка Лейб с практически неограниченным кредитом, когда чтобы вывести мошенника на чистую воду таких уступок вовсе не требовалось? И почему ему вдруг так важно оказалось любой ценой избавиться от мальчишки?

Это становилось понятно только в том случае, если объявился прямой наследник состояния деда Менахейма, которым Бенцони фактически лишь управлял, хотя и более чем успешно. Как ни страшно было предполагать подобное, но желание избавиться от помехи, чтобы не упустить из своих рук очень большие деньги, было вполне логичным. И за ним следовали не менее логичные выводы, которые в корне противоречили известным фактам: Лейб знал, что Равиль мог остаться в живых, но если речь шла о фанатиках, убивших даже его брата и сестру, которые были не намного старше, то такого произойти не могло, не говоря уж о том, что именно от Лейба и стало известно о гибели всей семьи… А героически защищавший их дядюшка был ранен и тетя Хедва за ним трогательно ухаживала, после чего они тихо поженились.

И хотя даже одного сговора с Ташем было достаточно, Давид не остановился на том, постепенно привлекая на свою сторону других членов семьи, а искать всегда легче, когда знаешь что и где. Не было никакого погрома в то время, которое указал Лейб Бенцони. Он был раньше, и Иафет с семьей благополучно спаслись, решив возвратиться к отцу, и вероятно обратившись за помощью к хорошему другу… И правда «хорошему», если расправившись со старшими детьми, которые могли рассказать о происшедшем, на младшего руку не поднял, лишь убрав с пути препятствие.

А может быть, Дан и Лея тоже тогда остались живы, изведав на себе тяжесть рабского ошейника, как и Равиль…

Молодой человек все же не был уверен что «Поль» и есть тот самый Равиль, - такое совпадение в самом деле больше похоже на чудо, и мало ли на свете похожих людей… И даже имя, которым парень называл себя всю жизнь не являлось для него таким же неоспоримым доказательством, как для Хедвы. И только стоя на пороге и вглядываясь в заострившиеся черты, он почему-то до конца поверил, что этот истерзанный юноша с разбитым обескровленным лицом и бурыми пятнами, проступающими сквозь бинты на руках - его двоюродный брат.

И что вся вылитая на него Ташем и Бенцони грязь - к нему попросту не относится! Потому что теперь, хотя он еще и не знает, но у него есть семья. Он вернулся из долгого плена…

- Что произошло? - повторил Давид свой вопрос, пристально разглядывая сидевшего перед ним мужчину. То, что они с другом приютили брата, не бросив без помощи, было достаточным поводом для доверия.

- Кроме Таша? - мрачно усмехнулся Фейран, однако смешного было мало, а точнее не было совсем, и прежде чем свалившийся на голову родич несчастного парня успел высказать все, что думает по поводу его веселья, прямо сообщил. - Нынче ночью Равиль перерезал себе вены. Причем серьезно, рана не одна и очень большая потеря крови…

- Вы лекарь? - только уточнил Давид.

Фейран озабоченно кивнул, честно продолжив:

- А перед этим его сильно избили.

- Что-то еще? - нейтральным тоном уточнил молодой человек, глядя в пол.

Мужчина запнулся неловко.

- Говорите, я понимаю…

- Сильных разрывов нет, но трещины и воспаление - само собой… Это не самое главное! Сломано 6 ребер и было повреждено легкое. Ушибы внутренних органов, но… хуже, что удары наносились и в голову, ушиб мозга будет точно. Я надеюсь только на то, что беспамятство вызвано шоком от кровопотери, а не скоплением крови под черепными костями… Но даже если это так, - мужчина запнулся, но потом твердо закончил, - он очень плох, а общее запущенное истощение организма не располагает к надеждам.

- Надежда есть всегда, - упрямо возразил Давид.

Фейран промолчал: положение оставалось критическим, но стоит вспомнить, что творил с Айсеном Магнус Фонтейн. Однако его любимый жив и вполне здоров, и для этого мальчика он тоже обязан сделать возможное и невозможное хотя бы потому, что сам когда-то сплавил его куда подальше, сбросив заботу с плеч. Выходит прав был Айсен, когда кричал ему: «такие как мы помирать должны, чтобы человека увидели…»

- Я сделаю все что смогу, - решительно пообещал врач.

- Я далек от врачевания, и если могу помочь, - то только молитвой, - немедленно отозвался Давид, - но знайте, что в средствах можете себя не ограничивать. Все, что нужно, у вас будет!

***

Тонкие до ломкой хрупкости пальцы, беспомощно лежавшие в красивых ухоженных ладонях женщины, были мертвенно холодны в отличие от пылавшего жаром лба, но дыхание, слабое и прерывистое, все же рвано колебало стянутую бинтами грудь юноши.

- Что же ты тогда ушел так… сразу…

Это был единственный укор ему, который позволила себе Хедва, неусыпным стражем дежуря у постели больного, исступленно твердя его имя, как кликуши свои причитания о мессиях и конце света: моя вина…

Разумеется, женщина понимала, что даже подозревай она что-нибудь во вспыхнувшей привязанности Лейба, 16ть лет назад она вероятнее всего все равно не смогла бы стать на пути его замысла, вовремя оттолкнуть руку, протянутую работорговцу за пресловутыми тридцатью серебрянниками, которыми так любят попрекать их христиане… И даже не за годы покоя подле убийцы сейчас горько упрекала себя Хедва Луциато, но за те краткие мгновения, на которые оставила его одного, разжала пальцы, отпуская подрагивающую от смущения и волнения ладонь мальчика, позволив случиться тому, что он покинул родной для себя дом, опять шагнув навстречу новым бедам и бурям. Не пререкаться следовало с мужем, а костьми лечь на пороге, защитив его жизнь, его молодость, ту чистую искорку, что тлела еще в его душе… наконец отгородить Равиля от грязных происков мерзавцев всех мастей! - Хедва тихо плакала и пела распятому между жизнью и смертью юноше песни, которые раньше ей дарить было некому.

Горе в одночасье согнуло статную фигуру женщины, как будто плечи ее придавили мраморные плиты: в целом мире нет ничего более святого, чем долг матери, ничего чище, чем первый взгляд произведенного ею на свет ребенка, и ничего желаннее, чем таинство зарождения новой жизни. Бог жесток, как и всякое таинство, оно дается не каждому, но - разве в том суть… Что чувствует мать, небрежением обрекшая своего ребенка на страдания и гибель?!

Тем более, здесь не надо было тратить силы на придуманные ужасы, чтобы повздыхать, хватаясь за сердце. У нее уже был опыт ухода за больными, и странный лекарь только обрадовался умелой помощнице, а та считала в эти минуты каждую ссадину, каждый синяк на болезненно худом теле, разворачивавшие перед ней пространную летопись о том, что пришлось вытерпеть мальчику, беззащитному в своем одиночестве. Господи, до какой же степени отчаяния и безнадежности он должен был дойти, чтобы ТАК изрезать руки, попросту вынуждая смерть отойти от своих планов и единственным избавителем немедленно явиться за ним на этот безмолвный крик?!

Но настоящий кошмар начался лишь на третий или четвертый день. То, что с состояние здоровья Равиля далеко от безоблачного и на быстрое и легкое выздоровление надеяться не приходится, - даже не вызывало сомнений. Фейран и без того постоянно хмурился, а меж бровей у мужчины залегла тревожная складочка, хотя прочим казалось, что дело все же сдвинулось с опасного равновесия в лучшую сторону.

Юноша несколько раз открывал глаза, но если для кого-то это было знаком спасения, то уплывающий в сторону мутный взгляд ясно говорил хирургу, что поводов для излишнего оптимизма у них по-прежнему немного. Правда, очнувшись и увидев над собой Хедву, Равиль даже попытался, что-то произнести, но у него не получилось. Совсем: юноша начал задыхаться, судорога прошлась вначале по левой стороне лица, затем без предупреждения свела руку до кисти, а потом добралась и до ног, заставляя тонкое тело с сиплым хрипом выгибаться от боли. Простыни стали мокрыми, а Равиль снова потерял сознание.

К вечеру приступ повторился, пусть и не настолько сильный, но и юноша был слишком слаб даже для него. Помимо того, к ночи прежде вполне умеренная температура подскочила до опасного предела. Равиль часто отрывисто дышал в забытьи, глазные яблоки бешено метались под веками, а судороги и бредовые кошмары сменяли друг друга, заставляя свою жертву иногда сбиваться вовсе на невыносимый, леденящий душу тоненький жалобный вой на грани слуха.

- Что с ним? - каким-то чудом Давиду, взявшему на себя их связи с внешним миром, удавалось вполне терпимо изображать спокойствие на фоне раздавленной бедой женщины, не отходившей от племянника, вечно раздраженного врача, упорно и непримиримо боровшегося со своим бессилием, и его товарища, в чьих синих глазах тоже была скорбь.

- Я же сказал, его сильно избили! - вызверился не сомкнувший за ночь глаз Фейран. - Одно накладывается на другое, и у него тяжелый ушиб мозга. Я даже приблизительно не могу предсказать последствия, но еще вернее то, что мальчику просто не хватит сил бороться…

«Даже если бы у него было такое желание», - закончил мужчина про себя.

- Все еще хуже, чем кажется? - неслышно приблизившийся Айсен опустил ладони на устало ссутулившиеся плечи мужчины.

Сидевший на скамейке Фейран вздохнул, откидываясь на него, и зло дернул губами:

- Ну… чудеса иногда еще случаются на свете…

Айсен прикусил губу и сел рядом, до боли сжав руки: в самом деле, что такого? Наверное, он всего лишь чересчур привык к свободе, забыл, что мальчики для утех должны оставаться именно мальчиками, и половина из них, если не большинство - по тем либо иным причинам не доживает даже до их с Равилем возраста: разница между ними двоими совсем небольшая… Прошлое имеет дурную привычку нагонять, когда уже совсем не ждешь!

Молодой человек уткнулся лицом в плечо любимого, и Фейран утешающе обнял его, тихо объясняя:

- Ты же сам говорил, что Равиль был болен. Судя по всему давно, и положение уже было глубоко запущенным… У его организма не осталось резервов. Теперь меня беспокоит еще его сердце, хотя судить пока трудно… Но Равиль слег бы в ближайшее время даже без последних побоев. Так-то…

- Страшно… - выдохнул Айсен ему в грудь.

Мужчина кивнул, обнимая его крепче, и признался в том, о чем тоже думал с той ночи, когда они забрали юношу с собой, без преувеличений прямо от порога смерти:

- Мне страшно вспоминать дни, когда я мог потерять тебя навсегда…

С прозрачной тихой улыбкой, оживившийся немного Айсен накрыл его ритмично стучавшее сердце ладонью:

- Этого бы не случилось! - уверенно проговорил он. - Ты был со мной. Я помню твой голос, твои руки, которые удержали меня…

«Не что- то спасло меня, а твоя любовь!» -Айсен твердо верил в это, но не произнес вслух: Фейран понял его и так, отвечая почти невесомым поцелуем у виска, а сам молодой человек осознал, что только что ответил на свой самый первый встревоженный вопрос.

И словно подслушав его мысли и продолжая их, Фейран заговорил негромко, чувствуя щекой колеблющиеся от его дыхания пряди:

- Плохо, что он не борется… Желание жить - не заменят никакие лекарства, и очень трудно увести от смерти того, кто этого по-настоящему не хочет…

- Но у него есть семья, которой он важен! - Айсен отчаянно пытался найти хоть что-то, за что мог бы зацепиться Равиль на этом свете, а за прочей поддержкой дело не станет! - Госпожа Хедва не отходит от него: неужели ее любовь и горе - ничего не значат и обречены на утрату?…

Фейран только мягко улыбнулся, не желая дальше разочаровывать своего ненаглядного мальчика. Впрочем… уже совсем не мальчика: Айсену не так давно исполнилось 22-ва. Его любимый совсем вырос из «котенка», преобразившись сильного духом, тонко красивого лицом и телом молодого мужчину, который знает, а еще вернее глубоко понимает и жизнь, и себя самого, и других людей. Глядя на него, Фейран вновь признал чужую правоту: убога та любовь, об руку с которой не идет уважение… Но к счастью, это совсем не про них!

И все же, он не удержал, - да и не хотел удерживать, - свой порыв: отведя от виска темную прядку и с беспокойством отмечая, как поблекли от утомления родные черты, легкие тени усталости вокруг ясных глаз, - мужчина попросил:

- Тогда оставь их вдвоем, дай больше времени ее услышать!

Чтобы не слегла еще и еврейка, за эти тяжелые дни им иногда удавалось убедить ее отойти от постели племянника - поесть и передохнуть. На время, пока женщина крепко спала от тех успокаивающих снадобий, что Фейран тайно добавлял ей в пищу, ее заменял Айсен, сам же мужчина, по въевшейся привычке в том числе полевого лекаря, довольствовался для своего отдыха урывками редких тихих мгновений.

- Солнышко мое, тебе тоже не стоит сильно переутомляться, - мягко, но оттого не менее настойчиво завершил свою мысль Фейран, подкрепляя ее невесомым движением губ, и накрывая ими немедленно раскрывшиеся навстречу губы любимого.

Поцелуй был больше нежным, чем страстным. Знаком поддержки, единства помыслов и чувств, будто в этот миг они делились друг с другом своей силой и слабостями, решимостью свершить невозможное… Руки плавно скользили, переплетаясь в объятиях, пока все лишние ощущения внешнего мира не отступили перед привычным осознанием простой истины, - что они единое целое…

Половинки распались от внезапного судорожного вздоха: женщина, о которой они только что говорили, застыла в коридоре, не переступив в крохотный запущенный садик и не задав вопросов, которые собиралась. Вместо того сорвалось неловкое:

- Вы… вместе?!!

Айсен дернулся, собираясь встать, но Фейран и сам был в состоянии ответить, поэтому лишь теснее прижал к себе юношу.

- Вы что-то имеете против? - ровно поинтересовался мужчина.

Хедва смотрела на них скорее в изумлении, нежели чем с отвращением, негодованием или брезгливостью, и довольно быстро пришла в себя от шока:

- Если вы помогаете моему племяннику выжить, какая мне разница спите вы в одной постели или в разных! - подвела она прямую черту под щекотливой темой, и развернулась обратно в дом, сообщив зачем их искала. - Кажется, Равиль приходит в себя: он опять открывал глаза, и хотя не ответил мне, но думаю, что на этот раз хотя бы услышал…

***

Лихорадка упорно не хотела отпускать юношу из своей цепкой хватки, и за несколько дней мучений в ее плену Равиль истаял совсем. Но видимо, знания Фейрана, вера Айсена и любовь Хедвы все же стали тем щитом, неодолимым барьером, который смог удержать по эту сторону бытия, заблудившегося в своих кошмарах мальчика, отчаянно стремившегося уйти от них самым надежным способом.

На исходе долгих дней и бессонных ночей, кнутом палача бивших по растянутым на их дыбе нервам, жар спал так же резко, как и появился, однако вздыхать с облегчением было рано. Равиль впал в прежнее отсутствующее состояние, не двигаясь, ни на что не реагируя вокруг себя, даже когда открывал глаза… К счастью, оно было даже чересчур хорошо знакомо врачевателю, который однажды уже прошел его вместе с Айсеном, и теперь знал, что следует предпринимать, не отвлекаясь на гипотезы, догадки и предположения. Только одно беспокоило мужчину: его любимый был в чем-то прав - поддержка и забота родного, близкого человека порой значат даже больше, чем помощь врача. Но они с Айсеном уже были тесно связаны на тот момент, и мальчику, способному ждать годами, держась лишь за призрак надежды на любовь, хватило скудных крох сознания, чтобы услышать его и начать бороться. Да к тому же, даже уйдя от него тем пасмурным утром в день ареста, Айсен - умирать не собирался, держался даже под пытками и во время не менее болезненного лечения, сдавшись апатии лишь тогда, когда все остальное отступило далеко за горизонт…

Равиль же совсем иное дело, а человек настолько странное и загадочное создание, что способен заболеть от дурного настроения, и в буквальном смысле слечь от горя или отчаяния. Что уж говорить о презираемом всеми юноше, которого изо дня в день открыто насиловали и избивали!

Да, иногда чаще всего не замечаешь именно того, что находится перед глазами! Решение Равиля свести счеты с жизнью было глубоким и искренним, судя по тому, как он порезал себя…

Бред конечно, но Айсен упоминал, что Равиль был влюблен в Грие… Однако Фейран, мысленно скривившись и подивившись такому выбору, сразу же отбросил от себя смутное, внезапно зародившееся побуждение: если бы мальчик торговцу был интересен, тот не остался бы в стороне и давно бы сам был здесь, ведь те же Луциато нашли их запросто!

А между тем о любвеобильном пройдохе Ожье ни слуху ни духу… Так смогут ли одни слезные молитвы Хедвы достучаться до отверженного юноши, и хотя бы дать ощутить на той жуткой грани, на которой он находился, - что Равиль не один и не безразличен кому-то?!

Сможет ли и захочет ли парень ухватиться за них, рискнуть снова…

Что ж, ответ можно было получить только способом эмпирическим. Да и необходимость постоянного дежурства у постели больного - оставалась не лирическими фантазиями, а насущной необходимостью: приступы удушья хоть и пошли на спад, но повторялись с завидной регулярностью, и его совет Айсену был искренен еще и потому, что с колыбельными еврейки - Равиль дышал ровнее и спокойнее.

Хотя как раз тут для эмоций оставалось мало места! До победы было еще далеко, и уважаемый лекарь Фейран аб эль Рахман был готов ко всему. Он отчетливо видел симптомы тяжелой мозговой травмы, потому не испытал и тени должной радости, когда состояние Равиля все же сдвинулось с мертвой точки.

В ту ночь дежурил Айсен. Услышав слабый шорох, похожий на шевеление, молодой человек вскинул голову от свитка, на котором писал:

- Равиль… - мягко окликнул он.

Серые, почти совсем бесцветные глаза смотрели прямо на него, и Айсен поднялся со скамьи:

- Равиль?! Пить хочешь? - когда никакого отклика как всегда не последовало, молодой человек лишь привычно проверил ладонью лоб больного, и умело сменил компресс на новый с резким запахом последнего Фейрановского «озарения».

Айсен терпеливо смочил потрескавшиеся губы юноши некрепким настоем с укрепляющими травами, потянулся проверить постель и… внезапно замер, увидев, как следивший за ним глазами Равиль отвернулся с обреченным вздохом, и сжал пальцами одеяло, укрывавшее его до груди.

Айсен замер - неужели?!

***

Каким бы законченным садистом не был покойный Магнус Фонтейн, и как бы зверски он в свое время не издевался над юным Айсеном, в том числе сильно разбив ему лицо, - осматривая очнувшегося Равиля, Фейран со смесью цинизма и искренности от души поблагодарил Бога, что по крайней мере храмовник не бил его со всей дури головой о пол или стены! Что ж, хотя бы этим он заслужил свою быструю смерть, и мэтр Ги профессионал высшего уровня в своем ремесле… А вот Равилю повезло куда меньше.

Юноша пришел в себя, и еще одна песчинка в часах упала в сторону жизни. Он все время спал, что в принципе не удивляло: и потеря крови, и болезнь, решившая сполна отыграться за все время, что ее игнорировали - в общем, все и сразу. Понятно, что сильная слабость должна была пройти не скоро, выздоровление не обещало быть ни быстрым, ни легким. Радовал уже хотя бы тот факт, что юноша вышел из глубокого забытья, реагировал, когда к нему обращались, открывая глаза, шевелился, двигал руками, что порадовало в особенности, указывая, что глубокие порезы не повредили непоправимо. Равиль даже попытался что-то сказать, но помня, чем закончилась предыдущая попытка, врач пока запретил ему напрягаться… Вроде бы, поводов для счастья было достаточно. Еврейка не просто ожила, забыв про собственную усталость, а как будто даже помолодела, скинув с себя несколько лет.

Не радовался только Фейран, чувствовавший себя примерно как полководец, выигравший решающее сражение, но неприятель почему-то не только не торопился сдаться, но и донесения о его действиях приходили какие-то странные.

Во- первых, лихорадка судя по всему доконала сердце юноши, без того измученное потрясениями, нервным и физическим истощением, и навсегда оставила ему после себя как минимум сердечную недостаточность. Про некоторые другие признаки пока не хотелось даже думать, как будто если он не назовет их, то эти последствия последнего избиения обойдут несчастного мальчишку стороной, хотя ничего невероятного в таком развитии событий не было, и что с этим делать многомудрый лекарь не знал… Но настоящее беспокойство вызывало другое.

Сразу после полученных ударов, Равиль еще соображал достаточно, чтобы успеть вскрыть себе вены. Позавчерашней ночью он тоже явно узнал Айсена, одновременно скорее всего проникаясь пониманием, что умереть ему не дали и теперь уже не дадут. Но утром растерянно и тревожно нахмурился, словно вовсе не понимая, что за человек перед ним. Дальше: при осмотре присутствие Хедвы оставило парня абсолютно равнодушным - и в плане того, что тетка приехала и ухаживает за ним, и в плане того, что она видит и дотрагивается до его обнаженного, исхудавшего до состояния скелета тела. Зато самые невинные прикосновения лекаря заставляли юношу вздрагивать и сжиматься, пока обернувшаяся пыткой процедура не закончилась очередным приступом.

Кое- как его удалось свести на нет, но проснувшись и увидев рядом с собой тихо плачущую женщину, Равиль разволновался так, что успокаивать его пришлось уже всем, удерживая рвущееся тело в шесть рук, чтобы юноша не повредил себе и заливая снадобьями. К счастью, скудных сил хватило не намного, но то, что последовало потом было еще страшнее: Равиль отвернулся от них и молча, без единого всхлипа заплакал.

Все трое избегали смотреть друг другу в глаза. Никто не решался первым озвучить жуткую истину, заключавшуюся в том, что шок психологический и травма оказались чересчур сильны для одного, пусть даже очень упрямого и сильного мальчика, и его рассудок оказался поврежден даже больше, чем тело… и самое страшное, что в этом тоже не было ничего удивительного.

Это и рассказывал Фейран Мадлене Кер, которые наравне с Давидом обеспечивали их в эти дни всем необходимым. Суровая госпожа давно сменила в отношении него гнев на милость, а со старшим братом при всей разнице в образе жизни в этот приезд они удивительным образом сблизились, и причина этому была одна - каждый по разному, они любили одного человека, чье счастье, как весеннее солнце, бескорыстно дарило свои лучи всем вокруг. И спокойная поддержка женщины, бессловное одобрение брата, необъяснимым образом помогли сейчас найти в себе самом силы и уверенность, чтобы чуть позже поддержать ласковым словом ли, жестом любимого, разделить чужую беду, давая и им возможность хотя бы перевести дух и собраться силами.

Он уже прощался с Мадленой, торопясь вернуться на свой пост, когда заметил выходившего вместе с Филиппом человека, и что-то непонятное, необъяснимое вновь кольнуло в груди при виде как всегда преуспевающего мэтра Грие…

Отстраненный кивок в сторону торговца, как и вопрос, не вызвали удивления у Мадлены. Естественно, что мужчины были знакомы, не говоря уж о том, что когда-то именно Ожье благополучно доставил в безопасное убежище замученного инквизиторами мальчика, ставшего ей приемным сыном, и ее непутевого деверя.

- Как говорится, - задумчиво заметила в ответ женщина, краем глаза вдруг отмечая, что Грие несвойственным ему нервным жестом тщательно расправляет рукава дорогущего кота, не переставая слушать ее мужа - уж если Бог кому помогает, то и потом не оставляет, а помогает Он тем, кто помогает себе сам! Со всем наследством, уже сейчас Ожье полТулузы скупить может, но большие деньги это большие заботы… Может он и прав, что решил с семьей переехать, куда повыгоднее. Да и сам знаешь какой у нас край, под Богом ходим… Хотя, где сейчас спокойно! Фесс…

Фейран что-то рассеяно отвечал ей уже у ворот, в дальнем уголке души все же привычно подосадовав на то, что им с Айсеном не удалось вернуться домой, к своей обычной установившейся жизни так скоро, как планировали.

Однако отвернуться от затравленного, загнанного как зверя юноши было бы оказывается даже не подлостью, а попросту убийством. Хорошо, конечно, что у Равиля есть настоящая семья, которая только рада будет о нем позаботиться, но как врач у постели больного, хаджи Фейран тоже не может с легким сердцем оставить свой пост хотя бы до тех пор, пока Равиль не придет в относительно безопасное и стабильное состояние, чтобы добросовестно передать его на чужие руки.

Тем более что разговор в этом ключе с Айсеном, мужчина даже не пробовал представлять. Настоящее солнце светит любому, кто на него взглянет, и если его синеглазый ангел хочет кому-то помочь, то Фейран будет только счастлив, если все получится!

Зато мэтр Грие, по-видимому, отнюдь не торопился вспомнить о жестоко использованном им с Ташем, перемолотом в жерновах корысти и низости мальчике, судя по всему решив для себя, что раз нашлось кому подобрать парня, - то с господина купца и спрос невелик…

Идя неприметными проулками к их временному пристанищу, мужчина мог только качать головой: про то, что сам он не подарок и наворотил такого, что еле расхлебали сообща, - объяснять и повторять не надо было. Пожалуй, только такое чистое сердце, как у Айсена и способно еще его любить… Без пафоса, безоглядно, преданно, открывая для обоих истинный смысл существования.

Но даже в самые безумные свои приступы ревности, Фейран не мог помыслить, допустить, что кто-то снова причинит его мальчику боль! Да, логика в том была весьма своеобразной и изощренной: с толикой наслаждения, от которой бесполезно отказываться, смотреть на слезы отчаяния любимого, но сунься тот же Грие чуть ближе тогда, и даже сам Магнус - в горло бы впился, чтобы захлебнуться теплой кровью негодяя, посмевшего причинить зло юноше! Так что… О нет, ревнует не тот, кто любит, ревнует тот, кто боится, что не любят его!

Однако ревность - это та же страсть, а всякая страсть - неистово кипит, как забытое ведьмой на огне варево. Зная норов торговца, тем более нужно было ожидать извержения Везувия…

А между тем, мэтр Ожье безмятежно хлопотал о делах, перевозил разросшуюся семью в Марсель, и даже обменявшись взглядами с тем, кто на его же глазах пытался зашить искромсанные руки беззвучно, но истово повторявшего его имя мальчишки, - только вежливо кивнул, здороваясь… И Фейран окончательно отбросил от себя тот слабый зародыш мысли, рассказать Грие о нынешнем состоянии Равиля и просить помочь.

Еще не известно, что было бы лучше для самого Равиля - новое потрясение, которое он не смог бы перенести просто физически, неизбежное разочарование потом, или… А что или?!

«Мы взрослые люди, в конце концов!» - Фейран резко развернулся в прямо противоположную сторону. Итог может остаться между ними, но разговор с Грие состоится, или он не лекарь, да и свои годы прожил напрасно!

***

Страшно и странно, парадоксально но факт - юноша, несмотря ни на что всегда отчаянно боровшийся за каждый день, за каждый вздох, тогда, когда судьба его наконец вроде бы обернулась к лучшему, давая шанс на нормальную жизнь, оказался доведен до того, что захотел умереть… Только совсем не боль и насилие его сломали! Как ни ужасно это звучит, но их в прошлом Равиля было достаточно, чтобы привыкнуть и приспособится.

Однако раньше никогда и никто не касался его сердца, а сейчас, когда мальчик рискнул довериться и приоткрыть душу, - она оказалась подло растоптана, и именно это продолжало убивать его дальше наравне с травмой и болезнью!

По всей видимости, оба мужчины мыслили примерно в одном направлении, поэтому Фейрану не пришлось идти долго, и Ожье нагонял его сам. Правда, один из них постепенно все больше замедлял шаг, а потом и вовсе замер, словно наткнувшись на нечто невидимое, и отвел взгляд от лекаря в сторону, пряча глаза. Изумленный манерой, совершенно не свойственной самоуверенному подчас до бесцеремонности торговцу, Фейран сделал за него несколько оставшихся шагов, и с каждым из них замечал то, что опровергало его поспешные выводы о спокойном благополучии Грие.

Нет, в светлой гриве не прибавилось скорбной седины, а горе не согнуло мощные плечи. Просто внезапно как-то резче проступили все линии, сделав острее рубленые черты, а по верху легло плотное душное покрывало теней. Когда же Ожье все же нашел в себе силы посмотреть в лицо тому, кто принял последний вздох его рыжего лисеныша, то Фейран, хотя не мог знать его мыслей, - едва не отшатнулся. Глаза мужчины были как поддернутое инеем пепелище, и у ресниц тихо звенели невидимые льдинки, как застывшие от ледяного ветра слезы…

- Какое-то дело ко мне? - осторожно и несколько холодно поинтересовался Фейран, вместо накипевшей в груди бури негодования.

Мало ли, может у Грие дорогая жена внебрачного ребенка ждет или с законными детьми какая беда приключилась, и лекарь понадобился… Всякое бывает, и не угадаешь, что за забота подкараулила мэтра, а он тут носится с любовью какого-то умирающего пацана, на которого торговцу чихать было с высокой колокольни.

- Да… - тихо откликнулся Ожье. Голос дрогнул, вовсе ввергая Фейрана в ступор от удивления: что могло такого рокового приключиться с человеком, который на растерзанного мерзавцем мальчика посмотрел, развернулся и ушел?!

- Да! - как прежде решительно заявил Грие, все-таки справившись с собой. - Я хотел спросить, где похоронен Равиль!

После этого ошеломительного сообщения Фейран только краем сознания отметил, что до сих пор он удивлялся происходящему как-то не всерьез, и только теперь может судить, что значит это слово. Он был настолько поражен вопросом торговца, что со всей злости ляпнул первое, что пришло в голову, умудрившись сделать ударение сразу на всех словах:

- Слава богу, нам его хоронить не пришлось! -

Однако, после долгой паузы, Ожье только скрипнул зубами, тяжело глядя на опомнившегося и понемногу начинающего складывать два и два врачевателя:

- Понимаю… родственники… - и вдруг совсем неуверенно и даже где-то застенчиво, умоляюще и робко прозвучало, - А они ничего не говорили где? Ведь не может же, чтоб в Италию повезли…

- Да кого повезли?! - Фейран окончательно впал в прострацию от неожиданности. - Какая Италия?! Равиль жив, в доме Жермена, Луциатто при нем, а состояние такое что его трогать нельзя, а не то что везти!

То, что произошло с Ожье дальше, - можно описать лишь избитым сравнением «удар молнии»: на какой-то момент мужчина замер, более всего напоминая статую из белоснежного мрамора… А потом рванул за плечи опешившего врачевателя так, точно хотел вытрясти из бренного тела бессмертную душу:

- ЖИВ?!! Равиль… Жив?!! Где?!! - дар связной речи полностью покинул торговца.

Зато Фейран, быстро сопоставив все возможные догадки, полностью пришел в себя, наконец начиная понимать ситуацию: кажется Равиль Грие более чем не безразличен. Правда, к добру это или к худу теперь и где же его носило раньше - бог ведает! Так что раскрывать объятия и успокаивать разошедшегося не на шутку мужчину Фейран не торопился, плавным движением высвободившись из захвата.

- Я не стану ничего говорить, пока ты не успокоишься, - непривычно жестко осадил он Ожье. - И никуда не поведу. Рядом с Равилем сейчас дышать осторожно надо, а не орать и распускать руки!

На Грие его слова подействовали как ушат ледяной воды: мужчина не просто отпустил лекаря, он буквально отшатнулся, немедленно разжимая пальцы, но продолжая ищуще заглядывать в лицо.

- Равиль… жив?! - последнее он почти выдохнул, боязливо-робко, как будто его неосторожное упоминание могло обернуться катастрофой, или лекарь был бы способен шутить подобными вещами.

- Еле жив! - без обиняков отрезал Фейран, не оставляя шансов всяческим возможным иллюзиям. - Он до сих пор в тяжелом состоянии и… это не уличный разговор.

Однако Грие не услышал его намека. Впрочем, похоже, что он вообще не расслышал ничего, кроме беззвучно повторяемого короткого и емкого слова, означавшего что рыжий лисеныш где-то есть под этим небом, дышит, ходит, что его сердечко где-то бьется… Мальчик жив!

Следующий его поступок заставил Фейрана серьезно усомниться уже в рассудке торговца: богач, делец, разгуляй душа, способный любого за пояс заткнуть и словом и делом, вдруг качнулся, медленно опускаясь на колени, там же где и стоял, глядя на ошеломленного лекаря глазами побитой бездомной собаки:

- Прошу! Увидеть его… только увидеть. Пожалуйста…

Фейран не выдержал бы ни этого взгляда, ни безнадежной мольбы в нем даже если бы изначально не собирался говорить с Грие о том же самом! Он слишком хорошо знал, что это такое, когда своей жизни уже не жалко за один взгляд на любимого, потому что без него она пуста и бессмысленна, превращаясь в жалкое никчемное существование! Только ему когда-то было все же позволено целовать холодные пальцы Айсена, всматриваться с надеждой в бледное лицо любимого, гладить его волосы и шептать его имя, с горечью зовя обратно в мир живых. У него была бесценная привилегия быть рядом с самым дорогим человеком, разделить на двоих жуткую ношу, забирая у него хоть капельку боли…

Как много это значило по сравнению с равнодушной констатацией смерти: безликим отзвуком никогда не стихающих сплетен толпы, приговором, который уже приведен в исполнение, вот только кровь продолжала бы бежать по жилам самой страшной пыткой… Сама мысль о том, что Айсена могло бы не быть сейчас, - нет, не встревожила, не кольнула сердце, - просто остановило его на краткий, но ощутимый миг!

И отвернувшись от казалось бы сверх меры удачливого, преуспевающего, самоуверенного мужчины, стоявшего сейчас перед ним на коленях, в грязи, посреди улицы, Фейран вдруг тоже взглянул на ставшие его самым страшным кошмаром дни совсем иначе. Ведь тогда он все равно оставался со своим синеглазым солнышком, и они были вместе.

- Встань! Встань же… - тихо проговорил Фейран, как только ему удалось справиться со сведенным горлом. - Я провожу. Только с объяснениями и выяснениями придется повременить…

***

Как причудливо порой переплетаются нити в узоре судеб! Неприкрытая похоть Грие к такому же мальчику для утех, когда-то открыла Тристану Керру глаза на собственное влечение, приведя тернистой дорогой к счастью любви. Мэтр Грие тоже вряд ли мог представить, что лекарь Фейран, к которому он всегда относился с долей насмешки из-за противоречивых свойств характера, будет держать в руках смысл его жизни… И тем более, что этот смысл окажется сосредоточен в рыжем парнишке с клеймом общей шлюхи на пояснице!

Что уж теперь вопить, что это неважно, что в отличие от Таша ни разу не попрекнул его борделем, куда какая-то мразь продала 16тилетнего мальчишку! Просто потому, что это не правда…

Видно, все равно пробрался в глубину души маленький подлый червячок, затаившись там, и тихонько отравляя все вокруг себя. И его присутствие чутко уловил Равиль, вынужденный и привыкший подстраиваться под хозяев, чтобы выжить. Он ведь не столько к свободе стремился, совсем не независимость отвоевывал, кинувшись учиться всему что видит, и рьяно хватаясь за любую работу… Мальчик лишь пытался доказать одному слепому дураку, что чего-то стоит, добивался похвалы и внимания так, как сам Ожье ему и подсказал, первым же вопросом после имени поинтересовавшись, что оголодавший и запуганный парень, еще не понимающий, что его не будут убивать и насиловать без оглядки, - умеет делать кроме постели, как будто прислугу нанимал… А полюбив, мальчик, у которого согласия-то никто никогда не спрашивал, тем более боялся и не знал, как доказать это, чтобы поверили и приняли.

Ему и не верили: с первого же раза, когда юноша пришел к своему покровителю и защитнику, признаваясь в своем желании, как умел, как научила его жизнь… В последнее время постоянно вспоминалось, перехватывая дыхание, как трепетно легли на грудь ладошки, забираясь под рубашку, и прижавшийся к нему лисенок, осторожно потянулся за поцелуем… Словно говоря каждым вздохом - вот он я, твой!

Только мэтр Грие не нашел ничего умнее, чем предположить, что бывший раб лишь пытается «по привычке» расплатиться телом за внезапно свалившуюся свободу, правда, великодушно за это не обвиняя! Потом попрекал, что мальчишка тянется хоть к какой-то ласке, когда о любви он Ожье уже в лицо кричал от разрывающей сердце боли… Такой сильной, что в буквальном смысле терял от нее сознание.

Что ж, некоторым нужно потерять сокровище, чтобы узнать насколько оно было ценным, и понимание чем, прежде чем умереть, изо дня в день жертвовал Равиль, ради его благополучия, кем он должен был чувствовать себя, истекая кровью на грязном полу после всех унижений и бездумно кинутой в сердцах «дешевки», - резало острее ножа, кромсало сердце, оставляя не менее глубокие раны, чем те, что были на тонких руках малыша в роковую ночь… Но Ожье приходилось жить дальше, заниматься насущными делами, в том числе решая дела с Барнаби, и молча нести на плечах это самое страшное наказание. Жить со знанием, что именно ты измучил любимого, отбросив его в круговорот ада, и став причиной его смерти!

И даже теперь, услышав, что мальчик жив, - какое «прости», какие объяснения способны были вместить в себя подобное, перевесить его втоптанную в грязь душу? - Ожье шел за лекарем молча, потому что даже не пытался подобрать слов…

И оказался прав, потому что они были более чем неуместны вовсе даже не по причине душевных терзаний! Ожье не знал и не думал, что ожидает увидеть - все застилала мысль, что любимый лисеныш, которого он так долго считал умершим, - спасен. Пусть не им, но спасен, да и злобная тварь тоже больше не сможет причинить ему вреда, и никаких денег на это не жалко! Фейран, правда, несколько раз порывался рассказать мужчине о состоянии здоровья юноши и своих опасениях, но стоило Грие поднять на него больные от тоски глаза - осекался, давая время справиться с собой.

И потому, несмотря на строгое внушение лекаря, перед тем как впустить его в комнату больного, потрясение стало страшным!! Ожье почему-то не смог пройти больше одного, первого шага через порог под встревоженным взглядом усталого Айсена, а потом ощутил что практически сползает по стене на пол, впервые за свои годы будучи близок к пресловутому обмороку…

От того Равиля, которого он помнил, не осталось ничего! Даже волосы потускнели, утратив присущие им золотистые отблески, и местами слежались, хотя юноша был аккуратно причесан. Лихорадка иссушила его тело, обтянула кожей заострившиеся скулы и торчащие в вороте сорочки ключицы так, что мальчик казался прозрачным, и рядом с ним на самом деле было страшно даже дышать. Его бледность трудно было назвать бледностью в обычном понимании слова, - казалось, что он просто утратил все краски жизни, даже губы стали бесцветными, а стрелочки ресниц смотрелись неестественно темными. Дыхание было настолько слабым, что уловить тихое колебание груди едва удавалось. Тусклый взгляд из черных провалов глазниц был обращен на еврейку, которая с уверенной осторожностью кормила больного с ложечки теплым бульоном.

Юноша со вздохом опустил веки и отвернулся от очередной порции.

- Еще чуть-чуть, - мягко заговорила женщина, - тебе очень нужно поесть!

Равиль с видимым усилием послушно раскрыл глаза, оборачиваясь к ней. Все его силы ушли на то, чтобы проглотить еще две или три ложки, и появления в комнате лекаря, а тем более так и застывшего у дверей Ожье, он попросту не заметил.

Но последний и не делал попыток обратить на себя внимание, к тому же удержав за руку Фейрана и торопливо качая ему головой. Ожье смотрел, как женщина не настаивая больше, отставила тарелку, обтерла лицо юноши салфеткой, поправила подушки, чтобы он лежал удобнее, и снова села рядом беря в ладони истончившиеся пальцы с узлами суставов.

- Бедный мой мальчик! - Хедва легонько поглаживала волосы юноши, ласково проговаривая ему. - Ничего… ты поправишься! Все будет хорошо, все образуется… И ты еще увидишь свой дом, в котором все тебя очень ждут…

Ожье смотрел от порога на измученного болезнью, обессиленного мальчика, а по застывшему лицу мужчины беззвучно катились слезы.

- Уснул, - Хедва с грустью улыбнулась и поднялась, осторожно расправив одеяло вокруг юноши.

Забрав почти полную тарелку, она вышла, давая возможность еще одному человеку, которому оказался не безразличен Равиль, справиться с болью без свидетелей.

И сделала это как раз вовремя, чтобы услышать окончание короткого разговора между Айсеном и Фейраном.

- Ты зря привел сюда Грие, - как-то тускло заметил Айсен несколько раньше.

- Думаешь? - возразил Фейран, бездумно глядя в окно на сияющий солнечный день. - Он стоял передо мной на коленях, чтобы его увидеть…

Кто «он» и кого «его» - уточнять не требовалось.

- Я не об этом.

- Что случилось? - нахмурился Фейран.

- Нет, нового приступа не было! - успокоил его Айсен, сразу же опять помрачнев. - Равиль спал спокойно, после того как ты ушел. Когда проснулся, даже заговорил…

Молодой человек запнулся на мгновение, прикусив губу.

- Попросил попить. И… спросил мое имя, кто я… а потом спросил, как зовут его!

- Может быть, так будет даже лучше? - тихонько заметила подошедшая Хедва. Скорее себе, чем другим. - Он не будет помнить этого… человека. Не будет помнить о боли, насилии и позоре, не будет помнить о рабстве…

- Это не выход, - возразил Фейран, устало опускаясь у стола, и признался. - Я ждал чего-то подобного, но не из-за ударов по голове, хотя они бесспорно могли повлечь нарушения памяти… Но тогда бы Равиль сразу не помнил ничего и никого, а он точно узнавал Айсена и вас! Вероятнее всего, в глубине души он просто не хочет помнить того, что с ним было… Но, боюсь, что от кошмаров и приступов его это не избавит.

Хедва приняла новый удар, не дрогнув. Только заметила после паузы:

- Что уж теперь рассуждать… Лишь бы Равиль поднялся на ноги, а на кого опереться у него есть!

***

…Равиль не помнил этого, но по всей вероятности чувствовал, что впервые в дни слабости - он не оставлен один на один с немощью. Он был чист, накормлен, присмотрен, за ним ухаживал лекарь и люди, называвшие себя его родными и друзьями…

Это было слишком много сейчас, чтобы пытаться понять, но просыпаясь, юноша попробовал улыбнуться Хедве, едва не сведя ее с ума от счастья. Огорчать хлопотавшую вокруг него добрую женщину не хотелось, и Равиль послушно проглотил почти все, что она ему давала.

- Умница! - горделивая похвала его достижениям была приятна, но еще приятнее отозвалось ласковое касание теплых рук.

Утомленный юноша прикрыл тяжелые веки: сквозь дрему он слышал, как она говорила что-то еще, такое же согревающее, как и ее ладони, а потом тихонько поднялась, шурша юбками и еле слышно звякнув посудой… Это было так правильно, обыденно, почти успокаивающе, но не спрашивая разрешения, слезинки поползли из-под опущенных ресниц - Равиль боялся оставаться один.

Почему- то казалось, что если рядом не будет кого-то из этих людей, то случится что-то ужасное. Непоправимое. Беда, которую уже не повернуть вспять никакими усилиями… Но сон наваливался тяжелой каменной глыбой, не оставляя возможности выкарабкаться на его поверхность из темной засасывающей глубины.

Ад на одного, в котором не было «слез и зубовного скрежета», - просто не оставалось места. Только пробирающий холодом мрак и тишина…

Тишина была живая. Она была еще хуже, чем кошмар! Она тянула цепкие жадные щупальца отовсюду, безжалостно вгрызаясь в самое больное… Она была как голодная раззявленная пасть в ожидании добычи, а юноша только и мог, что бессильно плакать перед лицом неизбежного. И случилось так, что тишина наконец окликнула его по имени…

Равиль глубоко втянул в себя воздух, но две привычные уже сестрицы-мучительницы вдруг свились в единый клубок непрерывно шевелящихся змей, вылепляя как придирчивый гений-скульптор единый образ, величаво и уверенно выходящий навстречу сжавшемуся в комочек голому мальчишке. Тьма резанула по живому, возвращая ему вдруг разом все краски мира: горько-соленый вкус у губ, запах сырости и пыли, огонь боли, превративший живое тело в подобие остывающего пепелища чьего-то покинутого дома… Во сне, юноша судорожно сжал покрывало, зная до малейшей детали, что последует дальше.

Будто освященная его слезами, неясная фигура совсем выступила из безмолвия, но лица по-прежнему разглядеть было невозможно. Каждый шаг его отдавался в бесстыдно распятом сердце юноши колоколом набата… А Он приближался до тех пор, пока не остановился и это стало мучительнее всего!

Если Ему не хватило просьб истекающего слезами сердца - то, чем он был сейчас, Равиль полз, протягивая плачущие живой кровью руки, но когда ухватился наконец за край тяжелой, шитой слепящим золотом полы и взмолился:

- Пожалуйста, не оставляй… Пожалуйста, кем угодно для тебя буду, - не оставляй!!! Только с тобой… Знаю, не достоин… Пожалуйста, у твоих ног… руки твои целовать…

Пинок!

…Больной юноша взметнулся на белоснежных подушках с беззвучным криком. Захрипел страшно, увидев над собой лицо и узнав наконец одолевавшего его демона безысходной тьмы.

Хедва, Фейран и Айсен влетели в двери спустя доли минуты, оттолкнув не противившегося Ожье, и в три пары слаженных рук держали высохшее корчившееся тело, вливая в недужного юношу лечебные настои, проговаривая на три голоса слова утешения. В конце концов, Равиль утих, а Хедва осталась сидеть подле него и гладить померкнувшие пряди…

Фейран был вынужден признать свою врачебную ошибку: как одно простое лекарство способно по-разному подействовать на двух разных людей в зависимости от каких-нибудь условий, так и в отличие от их с Айсеном истории, появление Грие вовсе не стало путем к выздоровлению Равиля. После злосчастного приступа в присутствии белого как мел Ожье, юноше резко стало хуже. Он провалился в свои кошмары, вернувшись туда, откуда начался его путь в бездну инферно - в бреду его снова тянули десятки чьих-то грязных рук, распяливая беззащитное тело на забаву похоти, и едва один из безликой массы клиентов выходил из него, как его место занимал другой. Лица были только у двоих: вместо хозяев борделя, Таш и Грие сидели за накрытым столом, и если довольный Ксавьер с ехидной улыбочкой пересчитывал деньги, то Ожье просто смотрел, а потом отворачивался и уходил… Равиль больше не звал и не молил. И не кричал - от такой муки уже не кричат.

Настоящий Ожье все это время тоже был здесь. Заканчивая обыденные заботы, отправив наконец жену в новый дом и потихоньку переводя туда же в Марсель часть дел, подготовив очередной «взнос» в молчание Барнаби Ракушечника и его людей, он возвращался в неприметный домик в предместьях, где другие люди упорно боролись за жизнь переломанного жерновами судьбы юноши. Он действительно просто садился, - там, где даже приходя в себя, Равиль не мог его видеть, - и смотрел, молча принимая свое персональное наказание. Видеть его и знать, что не имеешь права даже немного облегчить его страдания…

Если уж невольно сорвавшееся с губ имя могло причинить столько вреда!

Застыв изваянием из теней, он смотрел, как Хедва ловко кормит больного или обтирает его обессиленное исхудавшее тело, как дежуривший Айсен смачивает губы юноши водой, меняет компресс, сосредоточенный лекарь снимает бинты с изуродованных рук, на которых навсегда вырезана печать человеческого бездушия… Это еще пару дней назад казалось, что нет ничего бессмысленнее и страшнее, чем мир без лисенка и знание, что именно ты стал причиной его смерти, и тем более не мог представить, узнав о спасении юноши, что однажды робко заглянет мысль - лучше бы умер! Тихо отмучился бы, избавившись наконец от боли, которую были не в состоянии вместить ни тело, ни разум!

Можно представить себе что-то более кощунственное, чем пожелать смерти любимому?

На некоторые вопросы - лучше не знать ответа!

Ожье тоже часто вспоминал те дни, когда его «Магдалена» уносила на юг умиравшего мальчика и не отходившего от него ни на минуту врача… Он завидовал им тогда, еще не ведая до дна ту пропасть, которую смогли пережить оба, и тем паче завидуя теперь! Особенно то и дело натыкаясь на неприметные отблески чужого счастья: вот усталый Айсен заснул у камина, привалившись головой к плечу любимого… Многомудрый лекарь сейчас сам безапелляционно отправится в царство Морфея, и бессознательно устраивается поудобнее, уткнувшись своим вечно брезгливым носом в волосы его возлюбленного. Айсен выкладывает в хлебницу ароматные булочки Риты Шапочки, а потом они вдвоем тихо говорят на арабском, что князь Тэнер наверняка уже вне себя, и решил, что они сбежали из Фесса от его строгого ока… Почему-то оба только смеются.