Словно любопытная соседка, я наблюдаю в окно, как обыскивают машину Антонио, а Форестер и МакГуайр уводят его самого. Другая группа полицейских входит в дом, чтобы обыскать его. Они сообщают мне, что завтра тоже кто-то должен будет прийти взять показания. С моего разрешения они забирают папки с бумагами, мой компьютер и вещи Антонио, вроде той куртки, которую он купил. Представляю, как соседи, спрятавшись за занавесками в тени, сейчас смотрят на происходящее и выдумывают небылицы. Наверное, они думают, что он убил меня. Ожидают, что пара полицейских в форме вернутся и опечатают вход. Они будут сидеть и пару часов ждать, когда же вынесут пакет с телом. Таковы уж мы, люди. Ждем, когда что-то плохое произойдет в чужой жизни, и тогда усаживаемся поудобнее и смотрим шоу, такие вот мы подонки-вуайеристы.

Только сейчас я осознаю, как же странно, что я никогда не видела комнаты Элли в том доме. Но я могу представить ее, если честно, этим я и занималась с того момента, когда полицейские зачитали отрывок о том, что они обнаружили в комнате. Я представляю большую кровать на двоих, все, что обычно расставлено аккуратно и по местам, находится в беспорядке. Простыни все в складках, кровать выглядит примерно так, как моя в те ночи, когда я не могла заснуть, задавая себе вопросы о родителях. Возможно, рядок плюшевых медведей, в разной степени стремящихся упасть, парочка уже на полу, нечаянно сбита страстным движением ноги. Кувшин, как у отца, разбит. Стекло на полу. Воображаю себе комнату, такую устаревшую, что, кажется, она принадлежит пятидесятилетней женщине с обвисшими сиськами, потеющей из-за менопаузы. Смятые простыни покрыты пятнами крови и семени?

Я набрасываюсь на собственную кровать, как будто она во всем виновата, срываю белье с такой силой, что простыня рвется. Заталкиваю все в машинку, ставлю стираться на 90 градусов. Пинаю лампу рядом с диваном, и она падает, лампочка в ней разбивается от удара. Перед тем как окончательно сдаться, она издает шипение. Я беру коробочку из-под кольца и швыряю ее через всю комнату. Она сталкивается со стеной и, приземлившись на край мусорки, падает на пол.

Беру диск, что-то агрессивное из «Металлики», и выпиваю рюмку бурбона из бутылки, найденной в шкафу. После пары песен у меня начинает болеть горло от сигарет, горка в пепельнице заметно выросла. Я отключаюсь, но ненадолго, не настолько, чтобы закончилась ночь или встало солнце.

Проснувшись, я иду в ванную и окатываю лицо очень холодной водой. Мыслями обращаюсь к Антонио, который сейчас в полиции, и пускаю их в другое русло. Мне нужно найти Элли, чтобы доказать, что он не причастен к ее исчезновению. Я не могу позволить ему стать ее очередной жертвой. Потому что я знаю, что он не причинил ей вреда. Кровь могла появиться только из одного места. И только в этом он виновен.

Хватаю ключи и дубликат завещания отца. Не хочу ждать самолета, поэтому я еду на автомобиле, дорожный атлас, выпуск Автомобильной Ассоциации года эдак 1997-го, раскрыт на соседнем кресле моей красной «Фиесты». Я не покупала систему спутниковой навигации, у меня никогда не возникало необходимости искать дорогу куда бы то ни было. Я никогда не шла навстречу чему-либо, мне достаточно было двигаться по направлению «от».

Предполагаю, что именно поэтому Антонио потянулся к Элли. Если ты очень долго кого-то отталкиваешь, ваши отношении изнашиваются. Затем однажды они рвутся, как натянутая нить, и уже кто-то другой берет конец этой нити и завоевывает твое доверие. Все, что нужно людям – быть с кем-то единым целым. Я могу это понять. Вероятно, поэтому я не злюсь на него. А может, это просто из-за моего чувства вины.

Один из первых случаев, когда я почувствовала себя виноватой, был в доме тети Джемаймы. Она подавала на стол, а мы все сидели за столом в ожидании. На ужин был пирог, картошка и горошек. Она порезала пирог и начала раскладывать по тарелкам. Она положила дяде Маркусу, потом моим двоюродным сестрам: Джинни, Кейт, Николе, и… упс! Она разрезала пирог на пять частей. Три кузины, два взрослых и я – это шесть. Любой бы предположил, что делить на шесть – проще. Чтобы разделить на пять, надо ведь еще подумать. Я смотрела, как она забирает тарелки, несмотря на отчаянное сопротивление, бормоча, мол, что середина не пропеклась. Я знала, что она забыла обо мне, этот факт подтвердился, когда пирог вернулся порезанным на квадраты, из которых мы все получили по порции. Я чувствовала вину за это неудобство, мне было неловко за мое присутствие, за то, что мне здесь не место. Меня, человека, который не должен был быть здесь, учитывали в последнюю очередь.

Через час езды по трассе я, чувствуя тошноту, сворачиваю на первую попавшуюся заправку, иду в туалет и делаю так, чтобы меня вырвало. Но это получается с трудом. Я сгибаюсь, бедро болит, потому что воздух влажный, а я долго сидела в машине, помещаю пальцы глубоко в горло, заставляя содержимое желудка выйти наружу. После этого я сижу на краю унитаза и рассматриваю кусок салфетки, запятнанный блевотиной в стиле Уорхола.

Оттягиваю край штанов, смотрю на свое бедро. Оно выглядит опухшим, шрамы гудят, и, как всегда происходит у меня от боли, стали ярко-красными. Как будто что-то хочет вырваться изнутри, сломив печать. Я смачиваю салфетку холодной водой из бутылки и прикладываю к шрамам. Участок кожи охлаждается, становится легче. Ищу в сумке валиум, но это просто привычка, ведь я знаю, что там его нет. Последнюю упаковку проглотил мой отец, и с тех пор я больше не ходила на работу.

Я захожу в магазин и покупаю первое, что попадется под руку – крекеры и мягкий сыр. Заказываю кофе и сэндвич, зная, что ехать мне еще несколько часов, а чтобы утихомирить боль в желудке, нужна еда. Грызу крекеры, переключаю радиостанции, с опущенными стеклами проезжая округ за округом и обращая внимание на знаки: из Букенгемшира в Оксфордшир, из Стаффордшира в Чешир. Исчезает привычный глазу теплый бетон, уступая место зеленым пастбищам и неидеальному пейзажу, состоящему из холмов, долин и далеких гор, озаряемых постепенно восходящим солнцем. Я возвращаюсь. Запах влажной травы проникает в автомобиль, а я въезжаю на территорию Шотландии.

К моменту, когда я добираюсь до въезда в Хортон, пассажирское сиденье и мой черный свитер все покрыты слоем крошек. Проезжая мимо «Матушки Горы», которая была домом моих родителей – но не моим, – я упрямо смотрю вперед, заставляя себя не смотреть на него. Утренний туман стелется по полям. Погода уже другая: в Хортон пришла осень. Жду, когда зелень начнут разбавлять дома, церковь, школа. Все на месте, как я и ожидала, как будто ничего не изменилось.

Ровно через две недели после того, как я смотрела, как хоронят мою мать, остановившись на обочине дороги напротив церкви, я паркуюсь как попало, как будто я участник ралли. Такая ветреная поездка сослужила мне хорошую службу, прочистила голову. Я смотрю в зеркало, уверенная, что бледность от похмелья, одолевавшая меня на заправке, прошла. Не до конца, но я выгляжу уже не так плохо. Что поможет лучше, чем хорошая выпивка? И я направляюсь в паб «Зачарованный лебедь», оставляя позади воспоминания и утреннюю дымку.

Внутри тихо, я поднимаю стул, который валяется на неровном полу. Замечаю мистера Райли, владельца, и киваю ему головой на дозатор. Он смотрит на часы, стянувшие его толстое запястье. Его румяное лицо выглядит добрым, без сомнения кельтские черты, волосы цвета, который называют клубничный блонд. Он опирается на барную стойку, делая упор на руки, более чем устойчивые. А потом понимает, что знает меня.

– Снова здесь? Я видел вас всего пару недель назад. – Я ожидаю, что он скажет мне, что я похожа на мать, но он, видимо, запомнил меня с моего прошлого визита. Я была весьма нетрезвой в ту ночь. – Вы переехали? Не помню, чтобы видел дома на продажу.

Я решаю, кем мне стать. Может, миссис Джексон с детьми? Решила подольше задержаться в отпуске? Путешественница на пути домой, куда бы я там не ездила? Но какой смысл?

– Меня зовут Айрини Харринфорд, – говорю я, осознавая, что если я хочу вообще узнать правду, или найти Элли, я должна быть честной с теми, кого встречаю. И честной с собой.

Он отходит на шаг назад. Теперь он видит схожесть.

– Вы так…

– Похожа на мать? Да, мне в последнее время много об этом говорят. – Я вновь киваю на дозаторы. – Вы обслуживаете?

– Пока немного рано. – После секунды размышлений, он берет стакан таким легким движением руки, какого я от него не ожидала, совершая при этом красивый разворот. Это настолько не соответствует месту, этому маленькому деревенскому пабу. – Что будете?

– Что-нибудь коричневое, – говорю я, глядя, как он наполняет стакан двойной порцией «Гленфиддика». Он зачерпывает немного льда, но я отмахиваюсь, показывая ему, что буду прямо так. – Сколько с меня? – спрашиваю, желая заплатить сразу, чтобы у меня была возможность быстро уйти, как только выпью достаточно.

– За счет заведения. – Он берет полотенце и протирает после меня стойку, потом откидывается, перекрестив руки на большом раскормленном животе. – Печально слышать о вашем отце. Тяжело, должно быть, потерять обоих родителей в такой короткий промежуток времени.

– Не так уж, – говорю я, заставляя виски в стакане кружиться в водовороте. Он смотрит на меня, ожидая пояснения, и я говорю:

– Мы жили раздельно.

Он возвращается к своему занятию, протиранию стойки, продолжая глядеть на меня.

– Да, я помню. В свое время это было главной темой для разговоров. Не было ни одного человека, который бы не слышал о том, что младшая Харринфорд исчезла. Ну и время было тогда для вашей семьи, отвратительное.

– Я не исчезла на самом деле, – говорю я, делая хороший такой глоток живительной влаги. – Меня отдали.

– Я знаю, знаю. Думаю, она просто не могла справиться, учитывая то, какова ваша сестра. – Он фыркает, почти хихикая, как будто вспомнил что-то, что его позабавило. – Ну и оторва она была. Волосы всех цветов радуги, кольца в носу. – Он начинает говорить тише, как будто бы паб полон людей, которые могут нас услышать. Я даже оборачиваюсь, чтобы посмотреть, не пробрался ли кто. Но в зале пусто. Сейчас всего лишь одиннадцать утра. – Мы к такому не привыкли. Особенно насчет ее пристрастия к мужскому полу.

– Да, наслышана. – Я делаю еще один глоток, и он смотрит на меня с осторожностью, как будто жалеет, что предложил мне двойную порцию. – Сейчас ее считают пропавшей. И мне очень нужно отыскать ее.

Дверь для персонала распахивается, и тщедушная женщина с грохотом затаскивает в зал пылесос. Она улыбается нам, расправляет свой жилет, перед тем как направиться в уголок. Райли размышляет некоторое время, вероятно, прикидывая, какой вред может нанести ему разговор со мной – такое бывает, когда люди знают, что в твоей семье есть сумасшедший, – а после этого опирается локтями на барную стойку. Он ждет, пока включится пылесос, и тогда начинает говорить.

– Полиция прошлась по всей деревне. Расспрашивали, рылись в мусорных баках. Я поймал одного за пабом, копающимся в мусоре. Он убежал, поджав хвост, но я сказал этим, другим, то, что они хотели услышать. – Уставившись в воздух на мгновение, он бросил полотенце обратно на стойку.

– Что они хотели услышать? – спрашиваю я.

– Не видел ли кто ее. Я видел, ладно. Снаружи, на кладбище. Очень странно она тогда себя вела. – Тут я вспоминаю, что именно он связывался с Джойс.

– Что именно она делала?

– Ну, я решил, что это из-за того, что она потеряла друг за другом сначала мать, потом отца. – Он берет большую пачку орехов и наполняет полупустую миску на стойке. – Весомый повод, чтобы рехнуться. И все же, я сообщил об этом Джойс, и она, видимо, вызвала полицию.

– Так вы думаете, она рехнулась?

Его брови резко поднялись, как будто бы пытаясь совсем исчезнуть с лица. Могу себе представить, о чем он думает.

– Мисс, при всем уважении, все здесь знают, что ваша сестра рехнулась. Я слышал, она даже некоторое время была в «Фэйр Филдс».

– Что такое «Фэйр Филдс»?

Он вновь оглядывается, чтобы проверить, что никого рядом нет, а потом подманивает меня ближе.

– Старая больница. Для слабых телом и больных душой, – говорит он, как будто бы зачитывая актерскую реплику. – Это место можно увидеть в отдалении от дороги. Чем-то похоже на старую церковь.

Место, которое Элли ненавидит.

– Вы говорили об этом полиции?

– Сообщить что? Что слышал сплетню? Когда дело доходит до полиции, сплетни нельзя выдавать за факты, милочка. – Он смотрит на меня, как будто я маленькая наивная девочка в поисках сокровищ, но после его, конечно, одолевает жалость. – Не думаю, что это бы повлияло на что-либо, даже если бы сказал.

– Повлияло бы.

Я залпом допиваю последние капли виски и демонстрирую пустой стакан. Достаю из сумки купюру в десять фунтов и кладу ее на стойку. Несмотря на свое неодобрение, он наполняет стакан, и я делаю еще глоток. Он не берет денег. Запах ударяет мне в нос, жидкость обжигает горло. Здесь так тепло, и по треску, идущему фоном, понимаю, что где-то горят дрова.

– Так что она делала такого на кладбище, что вам показалось странным? Я имею в виду, странным даже для сумасшедшей. – Я криво улыбаюсь ему, надеясь, что он оценит хороший юмор. Он оценил.

– Было поздно, темнело. Солнце уже зашло. Я услышал рыдания. Ночь была тихая, шел дождь, поэтому народу здесь было немного. Я выглянул за дверь на шум и увидел Элли, вашу сестру, – добавляет он для ясности на случай, если у меня есть сомнения, – она бегала кругами, почти раздетая, в спортивном топе, дождь лил как из ведра.

Несколько мужчин, на вид завсегдатаи, вошли в бар. Райли смотрит на часы, потом делает знак мне, намекая, что я должна подождать, пока он наполняет их кружки. Через минуту он снова здесь.

– Так, на чем я остановился?

– На том, что она бегала под дождем.

– Верно. Я вернулся внутрь, взял куртку и собирался идти туда. Но потом я увидел, что с ней мужчина. Он был с машиной, двигатель был включен, пытался уговорить ее сесть внутрь. Я решил, что это просто очередной ее хахаль, и что с ней все в порядке, если она не одна. Любит она парней. Последнее, что я видел, это как он помогал ей сесть на пассажирское сиденье.

– А как выглядела машина?

– Не помню точно. Белая, внедорожник. – Джип. «Гранд Чероки». Машина Антонио. Которую вчера конфисковала полиция, обнаружив там кучу драгоценностей, ранее принадлежавших моей матери.

– Продолжение я знаю, приехала полиция и стала брать показания.

Я улыбаюсь и благодарю его, беру свой бокал и опрокидываю его. Как только я встаю, чтобы уйти, он произносит:

– Полицейские сновали по дому последние дни, но сейчас там никого нет. Если она собирается где-то объявиться, я не удивлюсь, если именно там.

Снаружи на меня налетает порыв ветра, и меня снова подташнивает, я смотрю на едва различимую в низко стелющемся тумане старую больницу за полями, в которой, вероятно, находилась когда-то Элли. Виски совсем не помог мне, не настолько, насколько я рассчитывала. Но я удерживаю рвотный позыв, пытаюсь сконцентрироваться и делаю первые шаги к школе. Первоочередная задача – встретиться с мисс Эндикотт, узнать, что она хотела сказать мне.

– Айрини Харринфорд к мисс Эндикотт, – говорю я, проходя мимо стойки администратора, еще до того, как закроется дверь. Администратор смотрит на меня поверх очков. Она не та, что была в прошлый раз, и не узнает меня. Сперва, во всяком случае. Но потом ее рот чуть приоткрывается, а плечи опускаются.

– Харринф… – повторяю я, но она меня прерывает на середине слова.

– Да, я поняла. Харринфорд. – Это имя, без сомнения, свежо в памяти людей. – Вы выглядите совсем как она.

Я опускаю манжеты джемпера, отворачиваюсь.

– Я приехала увидеться с мисс Эндикотт, – говорю я не слишком любезно. Сажусь на ближайший маленький стульчик, уставившись в детские автопортреты, все еще украшающие стены. Администратор встает, направляясь в кабинет мисс Эндикотт, но останавливается на середине пути. Директриса услышала меня и уже вышла навстречу.

– Проходите сюда, – говорит она, подзывая меня.

Ее кабинет огромен, необъятен, как ее голени. Она берет меня под руку, чтобы подвести к ближайшему стулу для взрослого человека, минуя ряд детских, в пастельных тонах, которые расставлены вдоль стенки, как жевательные конфеты. Над ними висит таблица с алфавитом, буквы в виде извивающихся змеек, цветов и пляжного инвентаря. Она позволяет двери захлопнуться самостоятельно, придавая ей дополнительное ускорение, чтобы она закрылась наверняка, а после идет к ближайшему столику с хитро устроенными деревянными ножками. Наливает мне кофе из подогретой емкости, не спрашивая, хочу ли я.

– Вам это, кажется, не повредит, – говорит она с улыбкой, оставляя чашку на столе. Она выбирает стул напротив, складывает руки, потом опять меняет их положение. После неловкой паузы она встает, отодвигает пустой стул для посетителей, ближайший ко мне, и достает бутылку скотча из маленького шкафчика под столом. Наливает определенное количество в свой кофе, а потом наклоняется и наливает немного и мне. Она улыбается, но на ее лице нет счастья. – И это, кажется, вам тоже не помешает. Опохмелиться. – Она прикуривает сигарету, предлагая и мне. Я беру, но потом кладу на стол. Курить здесь кажется неправильным.

– Мисс Эндикотт, давайте не будем притворяться, как было в первый раз. Вы знаете, кто я, и вы сказали, что хотите сказать мне что-то важное. Что?

– Насколько я помню, притворялись как раз-таки вы, миссис Джексон. – Она затягивается сигаретой, выпуская небольшую часть дыма и вдыхая оставшуюся. – Давайте оставим это в прошлом. Вы выглядите так, будто бы не спали всю ночь. И я могу точно сказать, что запах алкоголя в вашем дыхании вполне различим. – Я крепко сжимаю губы, пытаясь скрыть запах. Я осознаю, что не чистила зубы с тех пор, как мне было плохо, а потом я ела сырные крекеры. Я отпиваю кофе, надеясь замаскировать вонь. – Вы уверены, что не хотите пойти домой и отдохнуть? Мы можем встретиться позже.

– Не знаю точно, что вы считаете моим домом, мисс Эндикотт, но он определенно не близко. Я провела семь часов за рулем, чтобы доехать сюда. Я ищу ответы на вопросы. И сестру. – Я растираю бедро, и она следит за каждым моим движением. – Полиция арестовала моего парня в связи с исчезновением Элли. Они считают, что ее ранили, но я знаю, что он не причинял ей вреда. Если честно, сомневаюсь, что это сделал хоть кто-нибудь. – Она снова затягивается сигаретой, и, несмотря на запах изо рта, я пододвигаюсь ближе. – Мне нужно понять, что происходит.

– Айрини, ваша сестра – девушка проблемная. Я знала ее с малых лет, она всегда была такой. Простите за таинственность, но я поняла, что вы – их дочь, которую они отдали, сразу же, как только увидела вас.

– И все же не сказали ничего, – замечаю я, при этом я выгляжу столь несчастной, какой, наверное, выглядела в день, когда меня отдали. – Вы позволили мне притвориться миссис Джексон. – Теперь я чувствую себя по-идиотски. Так унизительно притворяться кем-то другим, несмотря на то, что у меня этой практики – годы.

– А какой был смысл говорить? – Она переносит все внимание на разглаживание складок на симпатичной хлопчатобумажной юбке. – То, что я знала, кто вы, ничего бы не изменило. Вы все так же оставались Харринфорд, которую отдали, и ваша мать все так же была мертва. – Вероятно, смутившись того, с какой грубостью она перечислила самые болезненные факты в моей жизни, она добавляет:

– Я подумала, что это только заставит вас чувствовать себя неловко. – Она не ошиблась, и я благодарна за это. Легкая улыбка пробегает по моему лицу.

– Почему теперь решили рассказать?

– Потому что все изменилось. Я слышала, вы унаследовали дом. Элли это так не оставит, знаете. Оставьте его ей, и будьте благодарны, что они отдали вас тогда.

Оставить ей? Быть благодарной? Мысль о благодарности впервые пришла ко мне только две недели назад, и то, только потому, что я увидела, какая у меня неблагополучная семья. Мисс Эндикотт – посторонний человек. Персонаж с последних рядов на похоронах моей матери. Но для такого заявления она должна обладать определенной информацией, и я должна узнать, какой именно.

Делаю глоток кофе.

– Знаете ли вы, почему они меня отдали?

– Ну разумеется, моя дорогая. – Она сначала даже усмехается, а потом, когда понимает, что смеется только она, поворачивается ко мне с серьезным и озадаченным лицом. – А вы нет?

– Нет. Я искала ответ на этот вопрос всю жизнь. – Я проглатываю остывший кофе. Уверена, точный ответ где-то близко, приближается, как последняя сцена в сериале «Она написала убийство», когда все актеры собираются и преступление раскрывается. Однако мыслительный процесс мисс Эндикотт, похоже, зашел в тупик из-за моей неосведомленности, и она подбирает слова.

– Что ж, это… – начинает она, но не может осилить предложение целиком. Она тяжело дышит, пытается сосредоточиться. – С их стороны это было во многих смыслах простое решение. Ваша сестра была трудным ребенком, что дома, что в школе. Очень проблемным, она провела некоторое время в психиатрическом отделении. Все знали об этом. Хортон – место небольшое. Когда пришло время возвращаться домой, они поняли, что не могут воспитывать вас вместе. Они пытались, но было понятно, что это не сработает. Элли нужна была забота особого рода.

– Да, я знаю об этом, хотя полиция считает, что у нее не было психических заболеваний. В записях ничего нет.

– Конечно, нет, дорогая. Раньше это было клеймом. Та больница была частной и записи остались конфиденциальными. – Она смотрит в сторону, сконфуженная. – Все было иначе в те дни.

– Думаю, то место называлось «Фэйр Филдс», – говорю я. – Большое здание, которое можно увидеть в деревне практически отовсюду. Но все же это не объясняет, почему они меня отдали.

Она предлагает мне еще виски, но я отказываюсь.

– Вы правы, именно там Элли находилась некоторое время. Я, тогда молодая учительница, провела там несколько уроков. Лишь по случаю, имейте в виду, и это никогда не предавалось огласке.

– Вы были ее учителем?

– Один раз или два. Давным-давно. – Она добавляет еще виски в свою чашку, но не торопится доливать кофе. – Вы – жертва обстоятельств, Айрини. Ваши родители очень страдали, ожидая, что ваша сестра вернется, пока вы сами были с ними дома. Ее должны были выписать через год, может, через два. Они знали, что не смогут оставить вас вместе. Им пришлось делать выбор. – Она возвращается к исследованию своей юбки, находит очередную раздражающую складку.

– И все же почему я? Если она была ненормальная, а я нормальная, почему не отдали ее?

– Потому что никто бы ее не взял. Ваша мать отчаялась. – Она опустошает чашку. – Кассандра очень любила своих дочерей, обеих, насколько Элли вообще можно любить. Родители пытались защитить вас, надеясь, что, по крайней мере, у вас будет нормальная жизнь в нормальной семье. Они не могли предоставить Элли самой себе, очень переживали за нее.

Мисс Эндикотт смотрит в сторону, наливает себе еще виски, и опрокидывает в себя чашку. Задумываюсь, как она вообще может преподавать, имея столько алкоголя в запасе.

– Мне не стоит этого говорить, но ваша сестра – очень недолюбленный ребенок. Злой. Она вела себя подло по отношению к другим детям, ненависть к ним была очевидна. Я замечала это во время учебы. По тому, как Элли на них смотрела. – Она закрывает глаза, восстанавливая картинку, потом открывает и смотрит на мое бедро. – Вы знаете, что она сделала со своей собакой? Забила ее до смерти. Забила, говорю вам! Можете спросить у Джойс. Она первая увидела ее тогда, по локоть и по колено в крови с ножом для масла в руке. Нож для масла! – Ее голос становится взволнованным, и она делает паузу, чтобы успокоиться. Она тоже боится Элли. – Представьте себе тринадцатилетку, которая может поступить вот так. Люди боялись ее. Элли казалась способной на такое, что мы, взрослые, не были в состоянии понять.

Прекрасно представляю все это. И что еще я начинаю понимать, что мы с Элли не такие уж разные. Я тоже была очень недолюбленным ребенком. Спросите у Марго Вульф. Во второй раз я благодарна родителям за то, что они отдали меня. Если бы я осталась с Элли, один Бог знает, во что я бы превратилась.

– На что, например? – спрашиваю я. Уставившись на меня, она прикидывает, смогу ли я принять то, что она скажет. Ей нужно поощрение, нужно уговорить ее раскрыть секреты. – Мисс Эндикотт, при всем уважении, нет смысла скрывать что-либо сейчас. Я прекрасно знаю, какая у меня сестра. В последнюю нашу встречу она подкинула мне наркотик. Я знаю, на что она способна.

– Тогда ни к чему мне описывать вам случаи из прошлого. Важно знать, что случившееся сломило ваших родителей. Они искренне любили вас, старались заботиться изо всех сил. Это было проще, когда Элеанор не было рядом, но даже при этом, она тенью нависала над домом. – И, как по команде, облако загораживает свет, и мисс Эндикотт вздрагивает от неожиданности, перед тем как отправить внутрь все, что оставалось в чашке. – Когда она вернулась, у них не было вариантов. Родители оставили ее, потому что никто бы не согласился ее взять. Они не могли рисковать. Держи друзей близко, а врагов – еще ближе. Так ведь говорится.

– Вы хотите сказать, они считали сестру врагом? Это нелепо. Она была ребенком.

Мисс Эндикотт встает, вздыхает, как будто ожидала от меня большего. Она опирается руками на стол, четыре порции виски, без сомнения, вынуждают искать поддержки.

– Неужели вы считаете ее просто обычным взрослым человеком? Неужели не видите того, что вижу я?

Я думаю о том, что я вижу, глядя на Элли, и вспоминаю, как была уверена, что она виновна в смерти матери. Женщины, которая любила меня, в чем я все больше убеждаюсь.

– Я думала, что она убила нашу мать.

– И если бы ваша мать не болела раком, мы бы подумали то же самое. Элли знала, что это ваш отец принял такое решение – оставить ее и отослать вас. Она никогда об этом не забывала, и никогда не простила матери, что она была не согласна с этим решением.

– Но у меня было впечатление, что с ней что-то произошло. Что они вернули ее из-за чувства вины.

– Ерунда. Что бы вам ни рассказывала Элли, не верьте ей.

– Это мне Джойс сказала.

Она машет головой.

– Сплетница, простая и бесхитростная.

– Вы же только что предлагали спросить ее про собаку.

– Я сказала, что она знает о собаке. Но не говорила, что она знает все.

– Так или иначе, думаю, Элли любила меня. Она всегда тянулась ко мне. – Я встаю, подхожу к мисс Эндикотт, кладу руку на ее. Это прикосновение пугает, она отходит назад. – Поэтому мне нужно найти ее сейчас. Помочь ей. Я не должна была убегать, когда умер мой отец.

– Нет! – Почти кричит она, чуть ли не подскакивая ко мне. Она опрокидывает мою чашку, кофе выливается на кипу бумаг, похожих на школьные отчеты. На мгновение мне кажется, что она сейчас меня схватит, но в последнюю минуту останавливается. – Не ищите ее. Бросьте дом. Отпустите их, их всех. Оставьте все как есть. Не ворошите прошлое в поисках ответов. Вы не знаете, что можете обнаружить.

– Разбередить старые раны? – спрашиваю я с сарказмом, и директриса снова смотрит на мое бедро. Она знает больше обо мне, чем я сама. Но она побледнела, ее глаза сузились до щелочек.

– К чему это про старые раны?

– Да так, – говорю я. – Просто отец так говорил. – Я ставлю то, что осталось от кофе, на стол, стирая капли с колена. – Но я должна найти ее, потому что полиция арестовала моего парня. Они обнаружили в доме ее кровь. – Мисс Эндикотт поднимает бровь, ее одолевает сомнение, быть может, она недооценила масштаб происшествия? – Но Антонио не виноват. Он не сделал ничего Элли.

– Однако они нашли кровь. Возможно, я не права. Возможно, она действительно пострадала. – Отпрянув, она подносит руку ко рту. – Ох. Я не должна была ничего говорить.

– Она не пострадала, мисс Эндикотт. Она больна. Головой, – говорю я, стуча по голове. – Расскажите мне об этой старой психиатрической клинике. «Фэйр Филдс». Вероятно, я смогу доказать полиции, что у нее были проблемы с психикой, и они поймут, что приходят к ошибочным выводам насчет моей сестры.

Она трясет головой.

– «Фэйр Филдс» – лишь оболочка. Лет пятнадцать назад она сгорела почти целиком. Несколько пациентов погибло. Внутри больше ничего нет. Даже записей. – Она, видимо, замечает выражение моего лица, которое я сама даже не успеваю осознать. Точно так же я знаю, что Антонио врет, до того, как он сам это понимает. Выражение, появляющееся, когда я знаю, что мне рассказывают меньше, чем есть. – Да был вопрос, кто в ответе за это. Все в деревне знали, что у Элли непростая судьба, и некоторые знали также, где она побывала ребенком. Было много разговоров о том, что происходило в этом месте. В начале восьмидесятых психиатрическая больница была не слишком-то приятным местом, Айрини. Многие объясняют неразборчивость Элли в мужчинах тем, что она, вероятно, испытала в стенах больницы. Разумеется, сама я не видела никаких доказательств.

Я вспоминаю любовь Элли к спичкам, запах ее подпаленных ногтей.

– Думаете, она устроила поджог?

– Не важно, что я думаю. Важно только, что вы сделаете. Вы любите этого парня, которого арестовала полиция?

– Какое это имеет отношение к моей сестре? – спрашиваю я, отыскав и на своей одежде складку, требующую моего внимания.

– Я хочу спросить, важен ли он для вас? Можете ли вы жить без него? – Я не могу ответить, и она делает свои выводы. – Тогда забудьте его. Он приезжал сюда, Айрини. Я видела их вместе. Он сам ввязался в это, и, судя по всему, вел себя тоже не очень примерно. – Утонув в своем директорском кресле, она складывает руки в замок, ее пальцы похожи на змеиное гнездо. Я слышу, что ветер за окном усилился. – У ваших родителей были причины, чтобы держать Элли подальше от вас, и я бы посоветовала вам увеличить дистанцию настолько, насколько это возможно. Не пытайтесь спасти Антонио, если для этого нужно будет отыскать ее.