Шанхай. Полгода спустя

Лили Сун завтракала в чайном ресторане «Веселая птичка», что возле улицы Ренми. В этом заведении были повсюду развешаны клетки с певчими птицами, с раннего утра и до позднего вечера они услаждали слух посетителей. Каждое утро, ровно в восемь, Лили приходила сюда и заказывала завтрак — сегодня перед ней стояла тарелка с креветками в кляре и зеленый чай с манной крупкой. Остальные завсегдатаи ресторана, в большинстве своем мужчины, сидели, уткнувшись в газеты, ели традиционную лапшу и, казалось, вовсе не замечали ее присутствия.

Лили, стройная, миниатюрная женщина, с карими глазами и черными как смоль волосами до плеч, выглядела эффектно. У нее было бледное красивое лицо, как у матери-европейки, и точеный нос — как у отца-китайца. Что бы она ни надевала: строгий западный костюм, купленный в дорогом бутике, или традиционное для Китая парчовое платье — вся ее одежда тщательно подгонялась по фигуре в маленьком ателье у Дороги Бурлящего Ключа. При одном взгляде на нее становилось ясно: перед вами уверенная в себе, преуспевающая женщина.

Однако сегодня она оделась попроще — на ней были облегающие черные брюки, черная льняная блузка, волосы собраны в хвост, а дополняли все это большие солнцезащитные очки. В таком наряде легко было затеряться среди шанхайской толпы. Через некоторое время в ресторан вошел очередной посетитель, судя по всему, иностранец — высокий, солидный, в бежевом костюме с иголочки. Она помахала ему рукой.

Мужчина подошел к ее столику и сел напротив. Буркнув «доброе утро», он положил на стол кожаный чемоданчик. Лили попросила официанта принести гостю зеленый чай. От еды ее спутник вежливо отказался. Он был родом из Швейцарии и терпеть не мог китайскую кухню — будь его воля, он ни за что не выбрал бы чайный ресторан для деловой встречи.

— Моему клиенту будет интересно все, что вы можете предложить, — начал швейцарец. — При условии, что вещи подлинные.

Лили уже имела с ним дело раньше. Имя клиента ей было неизвестно, впрочем, это вполне устраивало Лили. Торговля антиквариатом, в основном краденым, дело небезопасное, а именно этим занималась Лили с шестнадцатилетнего возраста.

— У меня есть вещи, которые, возможно, вам понравятся, — тихо сказала она. — Вскоре я ожидаю поступления очередной партии товара — это перегородчатая эмаль, расписной фарфор восемнадцатого века, статуэтки…

— Когда именно вы их получите? — деловито осведомился швейцарец.

— Недели через две-три. Кроме того, там будет еще одна, совершенно уникальная вещь. — Лили открыла сумочку, достала фотографию и передала швейцарцу.

Он долго изучал снимок и наконец произнес:

— Моего клиента не интересуют ювелирные изделия.

— Думаю, эта вещь его заинтересует, как только он узнает ее происхождение.

Лили отпила из чашки, поставила ее на место и только после этого продолжила, пристально глядя в глаза собеседнику:

— Ваш клиент, конечно, слышал о вдовствующей императрице Цыси по прозвищу Дракон. Она была императорской наложницей, но взошла на престол и единолично правила Китаем почти полвека. Императрица жила, окруженная неслыханной роскошью, в Запретном городе и еще до смерти начала строить себе подземную гробницу, состоящую из множества залов, украшенных золотом и драгоценными камнями. Там ее и похоронили, в пышном одеянии, в короне, усыпанной самоцветами. По традиции, чтобы уберечь тело от тления, в рот умершей положили редкой красоты жемчужину, размером с яйцо малиновки.

Пока Лили все это рассказывала, швейцарец украдкой посматривал на снимок, и, хотя лицо его оставалось по-прежнему бесстрастным, Лили поняла, что он заинтересовался жемчужиной.

— Через двадцать лет, — продолжила она, — мятежные солдаты ворвались в гробницу Цыси и разграбили усыпальницу. Они содрали с тела покойной императрицы богатые одежды, сорвали корону и выбросили оскверненные останки из склепа. А изо рта умершей мародеры похитили редчайшую, красивейшую жемчужину, — невозмутимо продолжала Лили. — Мерцающую, как свет луны, и мертвенно-холодную, как сама смерть.

Швейцарец не сводил глаз с фотографии.

— Да, — тихо сказала Лили, — это та самая жемчужина. Все драгоценности императрицы исчезли без следа. Однако лет шестьдесят назад на черном рынке появилось ожерелье с изумрудами и рубинами, бриллиантами и нефритом — все это были камни из гробницы Цыси. Стоит ли говорить, что самым ценным в ожерелье была та самая жемчужина.

Ее собеседник на миг затаил дыхание.

— Вы хотите сказать, что ожерелье находится у вас? — вымолвил он наконец.

— Я всего лишь знаю, как его достать. Разумеется, это очень дорогая вещь. Да и может ли быть иначе? Мне кажется, многие мужчины будут рады заполучить жемчужину, лежавшую во рту той, кого называли когда-то любимейшей наложницей императора. Думаю, это придает раритету особую пикантность. — Лили улыбнулась. — Уверена, мы сумеем договориться.

Париж

В это же время за десять тысяч километров от Шанхая, в Париже, Прешес Рафферти сидела в уютном кафе на улице де Бюси. День был субботний, но с утра зарядил дождь, и редкие прохожие, укрывшись зонтиками, пробегали мимо, не задерживаясь у рыночных прилавков, на которых громоздились горы фруктов, овощей, сыров. Дождливый день не располагал к торговле.

Допив кофе, Преш помахала рукой официанту и пошла к выходу. За столиком под навесом, несмотря на сырость и дождь, сидела парочка влюбленных — судя по всему, туристы. Они обнимались, и Преш им даже позавидовала. Интересно, почему некоторым так везет? — подумала она. Может быть, чтобы влюбиться, достаточно просто вдохнуть растворенные в воздухе флюиды счастья — и тогда одиночество тебе уже не грозит? Но какие бы флюиды ни витали в воздухе, Прешес они почему-то всегда обходили стороной.

Задержавшись у стойки с кондитерскими изделиями, чтобы купить наполеон, она торопливо пошла под дождем к старинному дому на улице Жакоб. Там, на втором этаже, прямо над антикварным магазином, была ее квартира.

Преш торговала антиквариатом уже пятнадцать лет, но почему-то каждый раз, глядя на размашистую позолоченную надпись «Антикварная лавка Рафферти», она испытывала приятное волнение. Воображая себя покупателем, она помедлила перед витриной и заглянула через стекло в торговый зал. Мягкий свет алебастровых светильников окутывал теплым сиянием изящные вещицы: вот мраморная голова мальчика, а вот этрусская ваза, а чуть поодаль — стройная Афродита с протянутой вперед нежной рукой.

Рядом со входом в магазин были деревянные двустворчатые ворота, ведущие в крошечный внутренний дворик с единственным деревцем — павлонией с пышными сиреневыми цветами. Артур Хеннесси, дед Преш, во время войны сражался в рядах армии союзников. Попав в Париж, он буквально влюбился в этот город и задешево купил этот дом. На первом этаже дед открыл антикварную лавку — после войны на рынке появилось множество старинных вещей из Италии и Балканских стран.

В шесть лет Преш осталась сиротой: ее родители погибли в авиакатастрофе. Дед к тому времени уже овдовел, поэтому воспитанием девочки занялась тетя Гризельда, графиня фон Хоффенберг, блестящая светская дама. Тетя Гризельда наняла для племянницы французскую гувернантку, и Преш стала сопровождать тетю во всех дальних поездках. Графиня много разъезжала по свету, нигде не задерживаясь подолгу: из родового замка графиня переезжала то в Нью-Йорк, где снимала апартаменты в отеле «Карлайл», то снова в Европу, останавливаясь в парижском отеле «Риц». Преш обожала тетю Гризельду, но и деда не забывала. Когда Преш подросла, ее отправили учиться в Бостон, а на каникулы она приезжала к деду в Париж. Тогда-то он и начал понемногу посвящать ее в тонкости антикварного ремесла. В конце концов дед завещал внучке этот дом и магазин.

Через пару месяцев после его смерти Преш стала входить в курс дела и поняла, что бизнес поставлен из рук вон плохо: очевидно, в старости дед утратил деловую хватку. Запас антикварных ценностей оказался невелик. Но постепенно, благодаря упорству и настойчивости, Преш наладила торговлю. Хотя она не сколотила состояния, но на жизнь хватало, а кроме того, ее не покидала надежда на лучшее будущее.

Между тем годы шли, и в один прекрасный день Преш задумалась вот о чем: ей уже тридцать восемь лет, а личная жизнь ее почему-то никак не складывается. Конечно, она влюблялась, и не раз, ее избранники были красивы и романтичны, но почему-то ни один из них надолго не задерживался.

— Ты слишком разборчива, — упрекала ее тетя Гризельда, как только очередной поклонник получал от ворот поворот.

Преш в ответ только смеялась. Хотя ее все чаще стали одолевать сомнения: доведется ли ей повстречать такого мужчину, которого она полюбила бы по-настоящему, всем сердцем? Последнее казалось ей все менее и менее вероятным.

Может, ей не хватает женственности? Но нет, внешне она была очень привлекательной: высокая, стройная, с копной светло-русых кудрей, с пухлыми, как у всех Хеннесси, губами. Правда, она не слишком много внимания уделяла нарядам, зато всегда одевалась со вкусом. По торжественным случаям ее излюбленным нарядом было маленькое черное платье, но даже в обычных джинсах и белой блузке она выглядела весьма эффектно.

Кроме того, она была гурманом и разбиралась в винах. Она не пропускала ни одной премьеры в театре и кино, ходила на выставки и на концерты — в общем, старалась брать от жизни все. Но порой ее посещала мысль, что жизнь эта стала бы стократ прекраснее, будь рядом с ней любимый мужчина.

Она открыла ключом ворота, вошла во дворик и поднялась по каменной лестнице в свою квартиру. В этом доме, возведенном еще в XVI веке, зимой было тепло и уютно, летом высокие окна распахивались настежь, а из залитого солнцем дворика доносился аромат цветов и щебет птиц, укрывшихся в ветвях павлонии.

Зазвонил телефон, Преш взяла трубку.

— Привет, дорогая. — Это была Дарья, подруга Преш, жившая в Бостоне.

— Что-то ты рановато сегодня звонишь, — заметила Преш, прикидывая в уме разницу во времени.

— Да, верно. Но чудо-ребенок не спал всю ночь. Преш, что ты мне посоветуешь? Твоей трехлетней крестнице снятся страшные сны. Может, показать ее психиатру?

Преш рассмеялась:

— Не давай ей на ночь сладкого — и все будет в порядке.

Трехлетняя Лора, «чудо-ребенок», была крестницей Преш. Супруг Дарьи Том преподавал физику в университете. Дарья часто звонила Преш — интересовалась, нашла ли она себе «подходящего мужа». И этот звонок не был исключением.

— Сегодня суббота, — начала Дарья. — Что думаешь делать вечером?

— На этой неделе дел было невпроворот, и можно наконец побыть одной. Но сегодня открытие выставки, на которую я не могу не пойти. Хотя картины этого художника мне не нравятся.

— Преш, тебе давно пора наладить личную жизнь, — решительно сказала Дарья. — Помни, жизнь нам дается один только раз. Может, приедешь к нам в гости? Я познакомлю тебя с одним очень симпатичным профессором.

— И что дальше? Ведь он живет в Бостоне, а я в Париже.

— Ну, тогда пусть Сильвия подыщет тебе кого-нибудь.

У Сильвии в Париже был собственный ресторан «Верлен».

— Сильвия знакома только с поварами, а они у плиты с утра до ночи. Кому нужны такие кавалеры? — попыталась отшутиться Преш. — Послушай, разве тебе не приходило в голову, что я, быть может, вполне счастлива? У меня насыщенная жизнь, я свободна и провожу время, как мне хочется…

— С кем проводишь? — перебила ее Дарья. — Вот что важно. Так что давай, дорогая, приезжай ко мне. Не пожалеешь.

Преш ответила, что подумает, потом они немного поболтали о том о сем. Повесив трубку, Преш подошла к полке, на которой стояла фотография в серебряной рамке. Три юные девушки улыбались ей со снимка.

Посередине — Дарья, светлые локоны разметались на ветру. Слева — Сильвия, черноволосая, стриженная под пажа, взгляд темных глаз серьезный. Она уже тогда начала полнеть — видно, сказывалась работа в кафе.

Сама Преш, высокая и худощавая, стояла справа, ветер взъерошил золотистые кудри, в серых глазах — улыбка.

Они втроем тогда отдыхали несколько недель у моря, в коттедже родителей Дарьи. Домик был старенький, ветхий, но им, проводившим в беспечной праздности летние дни, казалось, что жизнь прекрасна и так будет всегда. С Сильвией Преш познакомилась в парижской школе, куда она время от времени ходила, когда приезжала в Париж. А с Дарьей подружилась в другой школе, в Бостоне. Преш любила обеих как родных сестер.

Она поставила снимок на место, рядом со свадебной фотографией дедушки и бабушки. Улыбающийся Хеннесси держал под руку красавицу блондинку, на шее у новобрачной сверкало изумительной красоты ожерелье. Судя по всему, там были бриллианты, рубины, изумруды, а посередине — великолепная жемчужина. Странно, что Преш видела это украшение только на снимке: среди вещей, доставшихся ей по наследству, его точно не было.

Рядом стояла фотография ее родителей, их она помнила смутно. Чуть поодаль несколько снимков тетушки Гризельды. На одной тетя с бокалом в руках любезничает с принцем Монако Райнером где-то на Лазурном берегу, на другом она, в платье из алого шифона, красуется среди знаменитостей на благотворительном приеме в Монте-Карло. Рядом с тетей стояла ее ближайшая подруга Мими Москович, стройная блондинка, бывшая танцовщица варьете, а ныне вдова богатого банкира.

Гризельда обожала Французскую Ривьеру, показы мод, званые вечера и прочие светские мероприятия. В последние годы две вдовы снимали вместе роскошные апартаменты в Монте-Карло. Обе они были бездетны и негласно считали Преш своей дочерью. Вероятно, поэтому они баловали ее как могли.

«Давай посмотрим правде в глаза, дорогая Мими, — призналась однажды Гризельда. — Девочка совершенно не поддается на наши уловки. Ее не интересуют ни драгоценности, ни модная одежда, ничего. Все ее мысли только о каком-то пыльном, скучном антиквариате. Она даже не думает всерьез о замужестве!»

Что ж, возможно, тетя права, подумала Преш и улыбнулась.

Тем не менее, помня недавний разговор с Дарьей, она решила сегодня вечером надеть помимо привычного черного платья и туфель на каблуках изящное бриллиантовое колье — подарок тети Гризельды. В этом колье Преш всегда чувствовала себя элегантной дамой — по выражению Дарьи, оно придавало ей аристократический лоск.

Преш вздохнула. Хочешь не хочешь, а придется ей идти на вернисаж. Ну а когда все закончится, можно будет поужинать вместе с Сильвией в «Верлене». В общем, все идет как обычно — очередной субботний вечер в Париже.