Весёлый камушек

Аксёнова Анна Сергеевна

Эта книга о ребятах. О их жизни, мечтах, дружбе, проделках… Герои рассказов любят приключения. А разве бывают приключения без трудностей? Вот тут-то и помогают ребятам упорство, смелость и находчивость.

 

Сложный вопрос

Вот говорят, что братья и сёстры всегда дружно живут. Не знаю, может, у кого-нибудь и в самом деле так, только у нас с Милкой совсем по-другому. Не знаю, почему это.

Чуть что, она уже бежит ябедничать. Сама подкараулит чего-нибудь, а потом и наябедничает. Я один раз в школу не пошёл — у нас в тот день контрольная по арифметике была, — на чердак залез, просидел там, а Милка откуда-то взялась, когда я спускался с чердака, и сразу же:

— Ага, Вовочка (уж когда она Вовочкой назовёт — хорошего не жди), так, значит, наша школа теперь на чердаке? А я и не знала.

И скорее к маме. Ну понятно, по головке не погладили. А ведь никто бы и не узнал, если б не она. Подумаешь — один день пропустил.

Ещё у неё есть манера щипаться. Возьмёт тоненько за кожу да как повернёт! Ух и вредная!

Один раз я Милкин галстук в её же портфеле спрятал. Она ищет, ревёт — в школу пора, а я как ни в чём не бывало чай пью. Потом пожалел её, сказал: «Может, он в портфеле». Милка кинулась к портфелю, а потом сразу ко мне — драться. Это вместо того, чтобы спасибо сказать. Не скажи я, так и в школу опоздала бы.

Папа наш работает в совхозе и редко приезжает к нам! Живём мы с мамой одни.

Однажды присылает папа письмо и пишет, что простудился, заболел. Мама сразу разахалась.

— А ты бы съездила к нему, — говорит Милка.

Я тоже поддержал:

— Конечно, поезжай.

— Да, — говорит мама, — а вас-то я с кем оставлю?

Мы с Милкой даже обиделись: что мы — малыши какие?

— Слава богу, — говорит Милка, — до двенадцати лет дожила, а меня уж и дома одну оставить нельзя.

— Так если бы одну!

— А я что — младенец? — спрашиваю. — Тоже уже скоро десять стукнет.

Уговорили мы маму.

— Завтра вечером или послезавтра утром вернусь, — сказала мама. — Молока попьёте, пообедаете в столовой. Не умрёте?

— Не умрём, — сказали мы с Милкой. — Ты, мама, поезжай спокойно.

Пришли мы из школы. Я даже есть совсем и не хотел. Я почему-то никогда есть не хочу. А Милка отрезала себе булки и отправилась гулять. На столе лежал рубль — две монеты по пятьдесят копеек. Это мама оставила нам на столовую. Пятьдесят копеек мои, пятьдесят — Милкины. Я на всякий случай взял свои пятьдесят копеек, положил в карман и тоже пошёл гулять.

Милка стояла во дворе и о чём-то совещалась с девчонками. Я прошёл за сараями и вышел на улицу.

В «Спорте» шла замечательная картина — «Белый клык». Я её уже три раза видел. Подумал я, подумал и купил себе билет. Потом вернулся во двор — показаться Милке. Но её уже не было. Тем лучше.

Пришёл я в кино и сел в последний ряд. Сижу себе спокойно, жду, вдруг: ого-го! Смотрю — Милка с девчонками входит. Ну, думаю, хорошо.

Кончилось кино, вышла она, а я тихонечко обогнал её и скорее домой. Прибежал, сел за стол, вытащил тетрадь. Входит Милка и ласково так спрашивает:

— А-а, ты уже занимаешься?

— Я-то занимаюсь, — говорю, — а вот ты чем занимаешься?

Она покраснела и спрашивает:

— А что? Я гуляла.

— Гуляла? Вот погоди, мама приедет, узнает, как ты гуляешь… по кино.

— С чего это ты взял?

— А думаешь, я не видел, как ты с девчонками в «Спорт» шла?

— Это я так просто, — говорит Милка, — видела, что ты за мной подглядываешь, и назло тебе.

— Ах, назло, — говорю. — И в двенадцатый ряд у стенки тоже назло мне села?

Милка заморгала, а потом вдруг как закричит:

— А ты откуда знаешь, что у стенки, значит, сам в кино был?

Ругались мы так, ругались, а потом решили маме ничего не говорить, не расстраивать её и сели за уроки. Сделал я письменные и гулять пошёл — проветриться. А Милка и говорит:

— Я тоже пойду, за тобой глаз да глаз нужен.

Пришли мы вечером. Я сразу к телевизору, а Милка вышла в кухню и пропала. Я решил посмотреть, что она там делает. Смотрю, она стоит у окна и ложкой прямо из кастрюли суп ест. Ест и так вкусно причмокивает, что и мне захотелось. Взял я ложку, подвинул Милку немного и тоже стал суп есть. Оказывается, холодный суп во сто раз вкуснее, чем горячий.

Утром Милка и говорит:

— А что мы сегодня обедать будем? Сколько у тебя денег осталось?

— Двадцать копеек.

— И у меня двадцать, — говорит Милка. — Ладно, как-нибудь проживём. Давай их мне.

У нас было четыре урока, у Милки — пять. Я пришёл домой и стал ждать её. Наконец пришла Милка, хлеба и колбасы принесла. Разделили поровну и стали есть.

— Только смотри, — говорит Милка, — на вечер оставь.

А чего оставлять, там и оставлять нечего.

— Ничего, — говорю, — вечером чаю попьём, а завтра мама приедет.

— И правда, — согласилась Милка.

Как-то у нас здорово этот день прошёл. Ни разу не поругались. Тихо-мирно сделали уроки. Милка у меня географию проверила, погуляли. Чай не стали вечером пить, всё равно ведь завтра мама приедет, потерпим. Завели будильник на утро и спать легли.

Только случилось так, что мама утром не приехала. Принесла молочница молоко, мы напились и в школу пошли. Что значит первый раз вместе пошли: даже портфели перепутали. Хорошо ещё, что Милка в раздевалке заметила. Они у нас одинаковые, только у моего скрепки внизу оборвались.

Как нарочно, меня в этот день спросили по географии. Милка проверила, а меня и спросили — пятёрку получил. «Живём», — думаю.

Прихожу домой, открываю дверь, Милка у самых дверей стоит.

— Это ты? — говорит. — Я думала, мама.

— Разве мама не приехала?

— Нет, — говорит Милка и на меня испуганно смотрит.

— Может, папе плохо?

— Ой, уж не говори, я сама чего только не передумала.

— Давай, — говорю, — Мил, поедем к ним?

— Что ты, а вдруг мама как раз домой едет! Приедет, а нас нет. И денег нет на дорогу.

Посмотрел я на Милку — сидит она, съёжилась вся, косички обвисли, до колен спускаются.

— Знаешь, — говорю, — а ведь я сегодня по географии пятёрку отхватил.

— Ну? — обрадовалась Милка. И вдруг (я даже ушам своим не поверил) заявляет: — Ты способный, мог бы вообще отличником быть.

Я ничего не сказал, сел уроки делать.

Милка посидела-посидела и спрашивает:

— Ты есть хочешь?

— А что у нас есть?

— Можно кашу сварить. И мама приедет — поест.

— Давай.

Взяла Милка с этажерки книгу о вкусной и здоровой пище, из буфета крупу достала и отправилась на кухню.

Каша мировая получилась, только соли Милка забыла положить. Но это ничего, я заметил, когда уже почти всю съел.

Гулять нам что-то не хотелось. Мы все уроки сделали. Милка меня по истории и по литературе проверила, потом в шахматы поиграли. А мамы всё нет и нет.

На дворе уже темнеть начало.

— Холодно что-то, — говорит Милка, — ты бы дров принёс.

Пошёл я в сарай, а там дров наколотых нет. Ох и помучился я! И как только мама справляется? Но всё-таки целую охапку принёс.

Стала Милка растапливать. Наложила бумаги, дует-дует, а ничего не получается. Я тоже стал дуть, а всё равно не горит.

Вынул я все дрова из печки, нащепал лучины, зажёг её, а потом стал поленья подкладывать, как мама, — сначала которые потоньше, потом толстые положил.

Горят дрова, потрескивают, вдруг слышу сзади Милка носом шмыгает. Обернулся — нет, ничего, не плачет.

— Давай, — говорю, — Мил, в морской бой поиграем.

А она мне:

— Рубашку-то как извозил, сними — постираю.

И правда, всю я её сажей измазал. Снял я рубашку, взяла её сестра и пошла стирать. Воды нагрела, по-настоящему, с мылом стала стирать. А сажа плохо отмывается. Трёт, трёт Милка.

— Принести ещё воды? — спрашиваю.

— Принеси.

Взял я ведра, принёс воды (тяжело с непривычки показалось). Достирала Милка рубашку, повесила её на верёвку. А мамы всё нет.

— Ну, так будем в морской бой играть?

— Знаешь, — отвечает Милка, — давай лучше пол помоем. Мама каждый день протирает его, а сейчас смотри, сколько пыли скопилось.

— Да ну, — говорю, — пол ещё…

— Как хочешь, — говорит Милка, — я тогда сама.

И стала пол мыть. Взяла ведро с водой, ушла в комнату. Я сижу, слушаю. А в квартире тихо-тихо, только и слышно, как Милка тряпкой шлёпает да что-то ещё кап… Потом опять — кап… Смотрю, а это с рубашки капает: плохо её Милка отжала, сил-то у неё мало. Взял я другую тряпку и стал кухню мыть.

Только начал мыть — звонок. Кинулся я к дверям. А там Коська стоит.

— Ты что, — спрашивает, — заболел?

— А что?

— Да не видно тебя что-то.

— А, — говорю, — некогда.

— Чем это ты занимаешься — некогда?

— Дела.

— Какие дела? — так спрашивает, будто я бездельник какой.

— Пол, — говорю, — мою.

— Пол? Чего это ты?

— Может, ты за меня мыть будешь? — спрашиваю.

— А мать где?

— Нету её, в совхоз уехала.

— А-а, — говорит Коська. — А Милка?

— И Милка моет. Думаешь, одному легко? Попробуй вот, помой, тогда узнаешь.

Ушёл Коська.

Вымыли мы пол и пошли во двор, маму встречать. Сидим на лавочке, разговариваем, маму ждём. А её всё нет. Тут дождь пошёл.

— Пойдём, — говорит Милка. — А то как бы нам не проспать. Я завтра одолжу денег, и телеграмму пошлём.

— Лучше, Мил, поедем сами.

— Может, и поедем.

Только мы в дом вошли, разделись, слышим — дверь открывается. Мама приехала. Ну и обрадовались мы!

— Мам, ты чего так долго? А как папа? — прямо кричим оба.

А мама улыбается:

— Да всё хорошо, папа здоров, на каникулы звал. А задержалась — на поезд опоздала.

— Мам, — говорю, — ты только ноги хорошенько вытирай, мы пол помыли.

Мама посмотрела вокруг и удивилась:

— Помыли? Где? Здесь, что ли?

— И здесь, и в комнате.

— А-а, ну тогда я ещё раз ноги вытру, — говорит мама. — А как вы тут жили без меня? Не голодали?

— Нет, Милка кашу варила.

— Молодцы. А блинов со сметаной хотите?

— Хотим. Ты, мама, пеки, — говорит Милка, — а я пока к Наташе сбегаю, книжку отнесу.

— Тогда и я к Коське схожу, — говорю.

Утром проснулся я, посмотрел на часы — семь уже. Хотел вставать, Милку будить, да вспомнил, что мама приехала, и опять заснул. Потом слышу — будит меня мама, будит, никак не разбудит. Так спать хочется. Встал наконец, а на столе и пирожки, и чего только нет!

— Ешьте как следует, — говорит мама, — поправляйтесь. — А сама за водой пошла.

А мне есть ни капельки не хочется. Выпил я одного чаю и хотел бежать в школу. Милка тут как тут.

— Ты почему ничего не ел?

— Тебя забыл спросить.

Кажется, что особенного сказал? А она как щипнёт меня! И скорее вон из комнаты. Я не стал догонять, просто взял её портфель и на какую-то тетрадь чернилами брызнул. Будет знать теперь как щипаться!

Прихожу я в класс — у нас первый урок по русскому, — достаю тетрадь… батюшки! Будто тараканы по странице разбежались. Это я, выходит, сгоряча в свой собственный портфель залез, свою собственную тетрадь испортил! А я-то вчера старался писать… Чуть я тут не заревел, честное слово. Ну, думаю, погоди, Милочка, погоди, вот приду из школы…

А всё-таки интересно знать, почему мы никак не можем в мире жить?

 

Фантазёры

Лёша, или Лёсик, как зовёт его мама, совсем не врунишка. Но почему-то часто с ним случалось такое, чего с другими не случалось: он видел и слышал то, чего не видели и не слышали другие.

Вот, например, ходили всем классом на экскурсию в парк. Все бегали, играли, собирали кленовые ветки с красными листьями. И Лёсик бегал, играл, собирал ветки. А потом кто-то увидел на ёлке белку.

Прибежали ребята и стали смотреть на неё. Она совсем не боялась ребят — наверное, была ручная. Блестящими, как бусинки, глазами она смотрела на них, и мордочка у неё была похожа на мышиную.

Кто-то бросил шишку. Белка юркнула, махнула огненным хвостом и… Лёсик ясно увидел, как вспыхнула ветка.

— Ой, — закричал Лёсик, — горит!

— Где горит? — испугалась учительница.

— Ёлка, — сказал Лёсик и сам увидел, что ёлка не горит. Стоит себе зелёная как ни в чём не бывало. Но ведь она же только что горела!

Ребята засмеялись, закричали:

— Ну и выдумщик этот Лёшка!

— Перестаньте, — сказала учительница и внимательно посмотрела на Лёсика, — тебе показалось.

Лёсик не стал спорить, побежал с ребятами дальше.

Потом он лежал на земле, просунув голову в травяные дебри. Чего он только там не увидел!

Какой-то большущий жук тащил муравья… Такой большой — такого маленького!

Лёсик отнял муравья, посадил на дорожку — ползи. А жука настегал травинкой: «Не обижай маленьких!»

Заглянул в колокольчик, увидел жёлтенький язычок. Ого, да он звонить должен! Осторожно потряс стебелёк, и колокольчик едва слышно прозвенел:

«Ди-ли-ди-динь!»

И ещё в траве была какая-то подземная страна: Лёсик видел маленькие норки. Такие маленькие, что только муха могла бы туда пролезть. Ему очень хотелось посмотреть, кто живёт в этих норках. Но не ломать же для этого чужие жилища. Кто-то строил, старался.

Как-то Лёсик возвращался из магазина домой.

На чужом крыльце он увидел кошку. Она была вся белая, а голова — чёрная.

— Кис-кис, — позвал он.

Кошка сощурила глаза и отвернулась. Лёсик не обиделся, но ему захотелось, чтоб кошка не отворачивалась: он же не сделал ей ничего плохого.

Он подошёл поближе и сказал:

— Мя-ау!

Кошка вытянула шею, тоже вдруг мяукнула и подошла к Лёсику. Лёсик страшно обрадовался. Он понял, что нечаянно сказал на кошачьем языке «иди сюда».

На другом крыльце тоже сидела кошка, — видимо, солнце выманило их всех на улицу. Мальчик решил проверить на этой кошке, не ошибся ли он. Но и эта кошка послушалась и побежала за ним.

…Отворила дверь мама. Отворила и ахнула: на площадке стоял её сын — потный, раскрасневшийся, и с ним были, наверное, все кошки города.

— Что это? — закричала мама.

Лёсик, торопясь, стал рассказывать, как он нечаянно научился говорить по-кошачьи и как все кошки понимали его…

Мама вдруг рассмеялась:

— Да у тебя колбаса. Они за колбасой бежали.

Лёсик только тогда вспомнил, что он нёс из магазина колбасу. Ему стало грустно, и он сам помог маме прогнать нахальных кошек.

Мама часто говорила, что Лёсик фантазёр, и сама при этом вздыхала.

А папа говорил, что боится, как бы из его сына не вышел врунишка.

Но честное же слово, Лёсик никогда не врал. И когда Витька сказал, что у него есть аквариум, и он понёс ему свою лучшую ракушку с Чёрного моря, а аквариума у Витьки не оказалось, Лёсик очень рассердился. Целый день он не хотел с Витькой разговаривать, пока тот не сказал, что пошутил.

Ещё когда Лёсик был маленьким, он заметил, что если крепко прижаться ухом к подушке, то услышишь, как кто-то идёт в тяжёлых сапогах — неторопливо и страшно. Мама успокаивала Лёсика, говорила, что никого нет, но он всё равно слышал и боялся спать на боку.

На обоях он видел смешных человечков. Они были разные: одни — маленькие, курносые и толстые, другие — худые и важные… Некоторые танцевали, некоторые грелись у костра…

А мама говорила, что ничего нет, просто самые обыкновенные цветы.

Однажды к папе заехал по пути в Москву его знакомый — инженер. Он работал где-то далеко в Сибири, строил там мосты.

Они сидели с папой, пили чай и разговаривали. Инженер рассказывал, какой они будут строить мост.

— Понимаешь, — говорил инженер и чертил ложечкой на скатерти, — он будет несущей конструкции. На вид легчайший, как… как паутина. Воздух, простор…

Лёсик сидел тут же и слушал.

— А цветы там будут?

— Какие цветы? — спросил инженер.

— Ну, — смутился Лёсик, оттого что вмешался в разговор, — на мосту цветы.

— Иди-ка спать, — сказал отец.

— Нет-нет, — заинтересовался инженер, — какие цветы? Настоящие?

— Ну да. Идёшь, и весь мост пахнет. Я где-то видел такой… Может, в книжке…

— Может, во сне?

— Может, во сне.

Инженер улыбнулся Лёсику:

— Там внизу есть острова, и на них цветы. Весёлые, разноцветные и пахнут.

— Тогда не надо, — согласился Лёсик. — А звезду вниз можно спустить?

— Спать пора, — повторил отец.

— Подожди минутку, — попросил инженер. — Зачем звезду вниз спустить?

— Я одну видел… Глаза сощуришь — малиновая, откроешь — зелёная.

— Они такие… — сказал инженер и вдруг расхохотался, как мальчишка. — Я один раз… ой, не могу, месяц видел, молоденький такой, сел на антенну, ноги свесил и смотрит вниз — любопытный!..

Лёсик тоже смеялся.

Ему нравился инженер. Но отец поднялся и увёл Лёсика спать.

Он слышал из своей комнаты, как инженер сказал отцу:

— Пусть бы посидел человек. Я хотел ему про знакомую лягушку рассказать. Тебе же неинтересно.

А отец засмеялся:

— Чудак! Выдумал тоже — знакомая лягушка!

Лёсик лежал и думал, что инженерова лягушка, наверное, зелёная, как трава. По утрам она вскакивает на подоконник и будит инженера весёлым кваканьем: «Вста-а-ва-ай, вста-а-ва-ай», а потом оба бегут наперегонки к колодцу, умываться.

Он думал про инженера, пока не заснул. А во сне увидел забытую фотографию из альбома. На фотографии много людей, и среди них знакомый инженер. Они стоят на берегу реки, а позади, взмахнув крыльями, словно вот-вот взлетит, пронизанный солнцем мост… Инженер улыбается, а на груди у него блестящей звёздочкой сияет орден.

 

Однажды

Сима купалась. В этом котловане, до краёв заполненном водой, купались многие ребята. Конечно, если поблизости не было никого из взрослых.

Сима ныряла, фыркала и совсем не обращала внимания на мальчишку, сидящего на берегу. Самому небось лет восемь, а он как маленький — сидит строгает палочку. Наверное, и плавать даже не умеет.

— Эй, ты, — не утерпела наконец Сима, — швыряй сюда палку!

Мальчишка смотрел невидимо, не понимал, чего от него хотят.

— Кидай, говорю, палку, а то вот вылезу!

Мальчишка кинул палку. Через плечо, как девчонка.

Сима сажёнками подплыла к ней, вцепилась и, работая одними ногами, поплыла к берегу. Пусть-ка посмотрит. Она терпеть не могла таких тихоньких пай-мальчиков: все они трусы и ябеды.

Сима вылезла на берег и встала над мальчишкой.

— Чего тут расселся?

Снизу на неё доверчиво смотрели голубые глаза.

— Я всегда здесь сижу.

Его покорность немного смягчила Симу.

— Зовут-то как?

— Лёс… Лёша.

— А чего здесь делаешь?

— Так просто, гуляю.

— Ничего себе гуляет, — фыркнула Сима. — Сидит палочку строгает, как девчонка.

Мальчишка молчал.

— Чего молчишь? Покричи маму.

Он уже надоел Симе: совсем какой-то глупый. Просто, чтоб окончательно добить его, спросила:

— «Тома Сойера» читал?

— Нет.

Сима сплюнула.

— Такую книгу не читал! Эх, ты!

— Я «Чиполлино» читал, «Золотой ключик».

— Подумаешь!

— Стихи знаю, — перечислял Лёсик.

— Подумаешь! «Люблю грозу в начале мая».

— Нет, не такие.

— Всё равно знаю.

— Нет, не знаешь.

— Нет, знаю. Ну какие?

Живут на свете птицы: Ласточки и воробьи. Голуби и скворцы И есть на свете ребята: Чёрные и белые, Жёлтые и всякие.

— Вот и знаю, — сказала Сима, — мы их в школе учили.

Мальчишка вскочил, веснушки резко обозначились на его лице.

— Неправда, не учили!

— Учили, ещё в третьем классе.

— Не учили! Это я сам их придумал!

— Ты-ы? — открыла рот Сима.

— Я. А ты врёшь.

Вот так тихоня — взъерепенился как! Сразу видно, что и правда сочинил он. Сима с удивлением посмотрела на мальчишку. Этого даже она не умеет.

— А ещё знаешь?

— Знаю, только тебе не скажу.

Обиделся. Но Сима же просто так сказала, позлить… Конечно же, не учили.

— Скажи, а я тебе покажу что-то.

Но Лёсик уже не верил ей.

— Честное слово, покажу. Хочешь, сейчас пойдём?

Они направились к мелкому кустарнику, густо росшему у озера. Озеро было тусклое, затянутое плесенью. В нём никто никогда не купался: говорили, что там засасывает дно.

Сима подвела Лёсика к высокому растению, каждая веточка которого заканчивалась зонтиком.

— Смотри — это болиголов. Если его съесть — умрёшь.

— Как — съесть? — удивился Лёсик.

— Ну как едят — не знаешь? У меня братишка, когда маленький был, сделал свистульку, жевал-жевал и отравился. В больницу возили. Думаешь он почему болиголовом называется? От него ужас как голова болит.

Лёсик во все глаза смотрел то на девчонку, то на растение.

— Видишь, красные пятнышки на стебле? Я его всегда по ним узнаю.

Лёсик вдруг возмутился:

— Так чего же ты… Рвать его надо!

— Правда, — всплеснула руками Сима, — вот дура я так дура!

Вдвоём начали выдирать траву, выкапывать корни.

Потом с землёй, чтоб оттереть противный мышиный запах, мыли в озере руки.

— А ты молодец, догадался, — похвалила Сима. И попросила: — Расскажи, как ты стихи сочиняешь, я никому не скажу.

Лёсик виновато посмотрел на неё:

— Они сами получаются.

Она видела, что он не врёт. Только почему у неё не получаются?

— А про нас с тобой может получиться?

— Не знаю. Наверное, может.

— Ну сочиняй, я подожду.

Лёсик добросовестно шевелил губами.

— Сочинил?

— Сочинил:

Озеро мутное, мёртвое, В нём даже рыбы не водятся. А на берегу стоим мы — Живые и весёлые.

Конечно, это были стихи. Самые настоящие.

— А я… я на велосипеде умею. Никто не обгонит, даже Шурка Парамонов.

— У меня трёхколёсный, старый, — признался Лёсик.

— Приходи ко мне — научу, — обрадовалась Сима.

— Правда научишь?

— Научу, чего там — сел и поехал. У нас во дворе все выучились.

Они долго сидели, разговаривали. Лёсик рассказал про лягушку знакомого инженера из Сибири, как она будит его по утрам: «Вста-а-ва-ай, вста-а-ва-ай», а потом оба бегут наперегонки к колодцу, умываться.

Сима тоже стала рассказывать про свою собаку, какая она умная. Но мальчик вдруг перебил её:

— Видишь вон то дерево?

Она посмотрела:

— Вижу.

— Над ним небо и больше ничего нет. Видишь?

— Ну и что?

— Ничего. Ты только тихо сиди и слушай, тогда услышишь.

Сима покорно уставилась на дерево и стала слушать. Ничего нет, только тишина одна. Да и дерево как дерево — ничего особенного. Ну небо там, правда, темнее, как будто уже вечер. И всё. Если бы человек был, тогда интересно, а дерево… хотя оно тоже живое, у него листья, оно дышит… В лесу, где много деревьев, они шумят, шумят, а этому и пошептаться даже не с кем, стой себе одно-одинёшенько.

Симе показалось, что ветер донёс до неё тихо звенящую жалобу. Или это ветер так звенит? Только почему она раньше не замечала, что ветер может звенеть?

Лёсик рядом порывисто вздохнул:

— Слышала?

— Слышала, — неуверенно сказала Сима. — А ты?

— Тоже слышал.

Сима во все глаза смотрела на Лёсика. Она любила таких мальчишек, с которыми можно побегать наперегонки, построить почти настоящий экскаватор, влезть на крышу пятиэтажного дома и запустить планер, можно… можно даже подраться при случае. Отчего же ей так хорошо с этим малышом? Ведь ей-то самой скоро одиннадцать уже…

— Так ты придёшь завтра к нам?

— Приду.

— Приходи обязательно, я буду ждать: Садовая, дом четырнадцать. Найдёшь?

— Найду.

Сима посмотрела на него — тихого, маленького — и вскочила.

— Пойдём лучше сейчас, я тебе сама покажу. А то вдруг не найдёшь.

 

Весёлый камушек

— Пап, мне скучно.

— Ну вот, такая большая, а скучно.

— Да… скучно…

— Пойди поиграй с девочками. Смотри, сколько девочек гуляет.

— А они со мной не играют.

— Почему? — удивился папа.

— Они дразнятся.

— Хм, — сказал папа. — И как же они дразнятся?

— Плакса-вакса, жадина-говядина… по-всякому. Такие противные девчонки.

— А ты не плакса-вакса? — спросил папа.

— Нет, — ответила Таня, — просто мне скучно.

Папа посмотрел на свою дочку. Она стояла перед ним маленькая, с тоненькими, как прутики, косичками.

— Знаешь что? — сказал папа. — Я тебе подарю одну вещь. Тебе с ней никогда не будет скучно, и дразниться никто не будет.

— Какую вещь?

— Сейчас скажу. — Папа немножко помолчал. — Я тебе подарю… весёлый камень, вот что я тебе подарю.

У Тани глаза стали большие и круглые.

— Весёлый камень? Какой весёлый камень?

Папа выдвинул ящик письменного стола, что-то поискал и вытащил оттуда жёлтый, немножко прозрачный камень.

— Вот, — сказал он. — Это весёлый камень.

Таня потрогала его:

— А почему он весёлый?

И папа стал рассказывать:

— Давным-давно жил на свете мальчишка-хвастунишка. «Я, — говорит мальчишка-хвастунишка, — всё могу! Захочу — море выпью и тем морем солнце залью. Вот только жалко — моря у нас нет».

Проснулся на другой день мальчишка-хвастунишка. А у самого дома большущее море разлилось. «Ну что ж, — говорят мальчишке, — море есть, посмотрим, как ты солнце зальёшь». — «Море-то есть, — отвечает мальчишка, — да оно тёплое. Тёплым не потушишь». Встали люди на другой день. А море из тёплого стало холодным, бурливым… «Ну, а теперь?» — спрашивают мальчишку. Нечего делать! Набрал мальчишка полный рот воды и как дунет на солнце! Смешно стало солнцу. А мальчишка старается! И чем больше он старается, тем больше хохочет солнце. Хохотало-хохотало, даже слёзы от смеха выступили. И упали те слёзы в море. А море холодное было — слёзы и замёрзли, в камень превратились. И вот кому такая солнечная слезинка достанется, тому весело живётся.

— Ну? — не поверила Таня. Взяла она камушек. — А можно я пойду с ним погуляю?

— Можно. Только помни: этот камушек всем надо давать, кто попросит, иначе он перестанет быть весёлым.

Вышла Таня на крыльцо, играет с камушком. Протянула его к солнцу — камушек сразу стал тёплым и засветился весь.

Подбежала маленькая Галинка, увидела камушек.

— Я знаю, что это. Это янтарь. У моей мамы бусы такие есть.

— А я зато знаю, откуда он взялся, — сказала Таня и стала рассказывать. — «Дул мальчишка-хвастунишка на солнце, потушить его хотел. А солнце ка-ак засмеётся, аж брызги во все стороны полетели…»

Подошли другие ребята, стали камушек смотреть.

— Дай мне подержать, — попросила маленькая Галинка.

Хотела Таня скорей камушек в карман спрятать, да вспомнила, что папа говорил.

— Возьми, — сказала она и протянула камушек Галинке, — только не насовсем.

— А потом мне!.. Мне!.. — закричали ребята.

— Ладно, — сказала Таня, — кто хочет, пусть поиграет. Всем можно.

Скоро во двор вышел папа.

— Ой, папочка! — кинулась к нему Таня и зашептала: — Правда, твой камень весёлый. Никто теперь не дразнится. И все со мной играют.

 

Девчонка