Живопись живет триста лет, каллиграфия – пятьсот, литература бессмертна, сказал Ван Шанчжэн. Но Дуньхуанские раскопки показали, что живопись и каллиграфия продолжают жить и через пятьсот лет. А то, что литература бессмертна – это еще вопрос. Идеи не могут быть неподвластны времени. Наши предки при слове «Бог» видели перед собой человека в традиционной церемониальной одежде того времени. А мы при этом слове видим длиннобородого европейца. Надо полагать, то же может произойти не только с Богом.

О ТОМ ЖЕ

Помню, я как-то увидел портрет кисти Сяраку Тосю. Изображенный на нем человек держал у груди раскрытый веер, на котором – знаменитая зеленая волна Корина. Это, безусловно, усиливало колористический эффект картины в целом. Но, посмотрев в лупу, я увидел не зеленый цвет, а золотой, подернутый патиной. Я ощутил прелесть картины Сяраку – это факт. Но факт и то, что я ощутил иную прелесть, чем та, которую уловил Сяраку. Подобные же изменения в восприятии, несомненно, мыслимы, когда речь идет о литературе.

О ТОМ ЖЕ

Искусство подобно женщине. Чтобы выглядеть привлекательней, оно должно быть в согласии с духовной атмосферой или модой своего времени.

О ТОМ ЖЕ

Более того, искусство всегда в плену у реалий. Чтобы любить искусство народа, нужно знать жизнь этого народа. Чрезвычайный и полномочный посланник Англии сэр Рутерфорд Элькок, который в храме Тодзэндзи подвергся нападению ронннов, воспринимал нашу музыку как какофонию. В его книге «Три года в Японии» есть такие строки: «Поднимаясь однажды по склону, мы услышали пение камышовки, напоминавшее пение соловья. Говорят, петь камышовку научили японцы. Удивительно, если это правда. Ведь японцы сами никогда не учились музыке». (Том 2, глава 2.)