По следам «таинственных путешествий»

Алексеев Дмитрий Анатольевич

Новокшонов Павел Андреевич

Книга состоит из очерков, рассказывающих о самых разных экспедициях, в которых произошло много загадочных событий. Авторы увлекательно повествуют о своих поисках и находках, проливающих свет на судьбы участников таинственных путешествий. В очерках широко использованы новые, ранее не опубликованные материалы.

 

Редакционно-творческая группа по общим проблемам географии

Рецензенты к. г. н. В. С. Корякин, к. г. н. А. В. Шумилов

Художник А. В. Кузнецов

 

От авторов

В прошлом историко-географическим сочинениям давали проигранные, витиеватые и высокопарные названия. Так принято было привлекать внимание читателей. Если бы нам пришлось следовать этой старомодной, но не лишенной привлекательности традиции, то настоящую книгу, наверное, можно было назвать так: «По следам таинственных путешествий, которые разыгрались на суше, на море и в воздухе в давние времена и в разных местах земного шара, с подробным описанием захватывающих приключений и удивительных судеб их участников».

Книга составлена из очерков, которые рассказывают о забытых географических открытиях и многолетних исторических ошибках, о сверхдальних перелетах и бесследно затерявшихся экспедициях, об исчезновении самолетов и дирижаблей — словом, о таких, казалось бы, несхожих и совершенно не связанных между собой таинственных путешествиях. Истории некоторых из них уже известны советскому читателю по прошлым публикациям. Но за последнее время мы узнали об этих путешествиях гораздо больше. А вот о мифическом полете «подьячего Крякутного», трагическом исчезновении дирижабля «Диксмюде», первом полете на самолете к Северному полюсу и последнем походе известного норвежского исследователя Руаля Амундсена рассказывается впервые.

Пройтись по следам исследователей и путешественников, летчиков и аэронавтов, моряков и полярников очень интересно и познавательно, но не просто. Не будем забывать, что следы иногда могут прерываться, но никогда не теряются совсем...

Почему мы собрали вместе все эти таинственные истории со столь драматическими сюжетами?

Да, в выбранных нами пеших походах, плаваниях и воздушных полетах нет сколько-нибудь похожих событий или даже аналогичных обстоятельств. И принадлежат они разным историческим эпохам, разделенным десятилетиями и столетиями. И тем не менее объединяет их воедино следующее: каждое путешествие хранит нерешенные загадки, в каждой истории много «белых пятен». Проходят годы, и к прежним загадкам добавляются другие. На смену старым сомнениям приходят новые...

И у нас возникла мысль — не только рассказать об этих загадках и сомнениях, но и попытаться, насколько это возможно, дать на них аргументированные ответы. Нам захотелось попробовать дописать истинную историю каждого путешествия, как бы сложно и трудно это ни было. Поэтому в книге много новых версий давно минувших событий, внимательно и скрупулезно рассмотрены старые и новые, существенные и незначительные на первый взгляд факты, использованы сделанные за последние годы находки и открытия. Насколько подтвердятся наши выводы и предположения — покажет будущее.

Работая над очерками, мы широко использовали материалы и документы, хранящиеся в архивах Москвы и Ленинграда, а также ранее опубликованные, но малоизвестные статьи и книги. Разумеется, мы обращались за помощью и консультациями к специалистам и ученым, которым выражаем большую признательность.

Если наши поиски не только привлекут внимание читателей, но и пробудят у них желание самим пройтись по неведомым пока еще следам других таинственных путешествий, то авторы будут считать свою скромную задачу выполненной.

 

«И увидели остров весьма немал…»

 

История эта началась поздней осенью 1760 года, когда подполковник Якутского полка Федор Христианович Плениснер не без трепета вошел в кабинет всесильного губернатора Сибири Федора Ивановича Соймонова...

За огромным столом, освещаемом дрожащим пламенем свечей, сидел пожилой человек, жизнь которого была удивительной и необычайной.

В бурной судьбе губернатора как в зеркале отразился весь калейдоскоп царствований первой половины XVIII века. Карьеру начал он при Петре I, составляя карты Каспийского моря; в сорок с небольшим, в царствование Анны Ивановны, он уже обер-прокурор сената, участвует в организации Великой Северной и Второй Камчатской экспедиции Беринга; в мрачные времена бироновщины (за участие в деле А. П. Волынского) сменяет блестящий мундир вице-президента Адмиралтейств-коллегии на рубище каторжника в Охотске, а вот теперь, с воцарением Елизаветы Петровны, извлечен из забвения, пожалован в тайные советники и назначен правителем огромного края.

В нынешней должности бывший навигатор и гидрограф — надо отдать ему должное — мало походил на традиционного царского сатрапа. Улучшил управление вверенными его попечению территориями, во многом искоренил лихоимство и злоупотребления чиновников. Являясь к тому же и руководителем «Секретной и о заграничных обращениях комиссии», наметил несколько важных морских и сухопутных экспедиций, которые решил поручить своему протеже Плениснеру.

Плениснер считался способным офицером. Тридцать лет назад он приехал в Петербург попытать счастья. «За живописца капрал» (нечто вроде корабельного чертежника. — Примеч. авт.) отправился во Вторую Камчатскую экспедицию Беринга и ходил с командором к берегам Америки на пакетботе «Святой Петр». После крушения судна пережил тяжелую зимовку на острове и остался служить в Сибири. И вот близка к осуществлению его честолюбивая мечта: стать командиром Анадырского острога, а значит, и хозяином всего северо-востока Азии.

— Федор Христианович, сенат утвердил ваше назначение. — От этих губернаторских слов у Плениснера даже перехватило дыхание. — Я распорядился, чтобы вы немедленно получили все необходимое и с ротой солдат из Селенгинска и Тобольска без промедления выступили. В канцелярии вам вручат инструкцию, коей надлежит в дальнейшем руководствоваться...

...Долог путь до Анадырской крепости-острога. Из Тобольска по весенней распутице не один месяц, и времени для размышлений у Плениснера было предостаточно.

Интерес к изысканиям новых земель на северо-восточной окраине России все еще большой. Особенно там, в Петербурге. Говорят, сама императрица внимательно читает рапорты и донесения экспедиций.

Об островах, которые тянутся вдоль всего северного берега Азии, слухи ходят уже давно. Про «остров-пояс» сообщал еще в 1645 году казак Михайло Стадухин — основатель Нижнеколымского острога. «Некоторая женка» сказывала ему, что «есть на Ледовитом море большой остров, который простирается против рек Яны и Колымы и с матерой земли виден». В 1702 году казак Михайло Наседкин «присмотрел в море остров против Колымского устья до Индигирки». А его спутник, мореход Данило Монастырский, сказывал, что «тот остров и земля одна с тою, которая видна с Камчатки...».

Разноречивые сведения непрерывно поступают и от других землепроходцев, оседают в архивах сибирских канцелярий. Во всем этом предстояло разобраться, «учинить» описание новых земель, положить их точно на карту и тем самым присовокупить к территории Российской империи.

Прибыв в Анадырский острог, Плениснер развил бурную деятельность. Чукчу Николая Дауркина направил для «проведывания неизвестных островов, около Чукотского носу лежащих, и о положении Америки», а сам с небольшой командой солдат отправился в Нижнеколымский острог. Потребовал рапорты и «скаски» промышленников и казаков.

Местные власти услужливо представили ему казака Федора Татаринова и юкагира Ефима Коновалова, и те показали «по самой справедливости и присяжной должности», что в 1756 году охотились на островах «супротив устья Ковымы-реки» (Колымы. — Примеч. авт.). Видели там много медвежьих следов и «заведенную незнаемыми людьми» крепость. А к северу от островов якобы имеется еще и «большая земля, на которой и стоячего всякого рода лесу весьма довольно и жилые пустые юрты наподобие якутских имеются». Важные сведения требовали тщательной проверки: многое хитрые охотники могли просто присочинить. Уж очень им хотелось вернуться в места, где они весьма успешно промышляли голубых и белых песцов.

Знающих геодезистов в этой глухомани, естественно, не оказалось. С казаками надо послать надежного человека, решил Плениснер. В его команде как раз есть такой — сержант не из дворян Степан Андреев.

— Дело это государственной важности. — Подполковник плотно прикрыл дверь и повернулся к сержанту: — С казаков взять подписку, чтобы оную секретную поездку содержали в тайне. За ними следить неусыпно, я им не доверяю. И запомни: будущность твоя зависит от твоего усердия.

В то далекое время географические открытия делались в основном людьми неучеными, но смелыми и предприимчивыми. Появлялись они так же внезапно, как и исчезали, сделав небольшое, но нужное дело. Одним из таких землепроходцев и был Степан Андреев. Не сохранилось даже его биографии. Где он родился и умер, из каких мест попал на Чукотку — об этом архивы умалчивают. Был грамотен, но не умел пользоваться компасом, копировал карты, но так и не освоил геодезической премудрости. Вот почти и все, что о нем известно.

Приказ есть приказ, и в марте 1763 года Андреев отправился в «секретный вояж» на указанные казаками острова, которые позже Плениснер назвал Медвежьими. «Прибыв на пятый видимый остров апреля 26 числа, которой осмотри весь, со обстоятельством описав как и первые острова по сущей справедливости» и «взошед на верх горы», увидел он «влево накосо севера в южную сторону или по здешнему назвать к полуношнику» на горизонте «...синь синеет или какая чернь чернеет». Но что это было — «земля или полое место моря» — определить не смог.

В мае Андреев уже был в Нижнеколымском остроге. Немного оправился от похода, засел за донесение Плениснеру. «И за долговремянным осмотром островов и за одержимыми в море пурга-ми весьма сделалась собачьими кормами скудность, — писал он, тщательно расставляя каждую букву, — однакож... усердно и ревнительно желал и принуждал команду ехать далее в море, токмо команда единогласно стали говорить, что далее следовать в море оставить...»

Рапорт сержанта привел Плениснера в ярость. На островах тог побывал и даже описал их, но «по незнанию наук, какое положение они имеют на карте изъяснить не мог». Нерешенным остался и главный вопрос — о загадочной «сини». Победная реляция в Петербург откладывалась на неопределенное время. Посему Андрееву строжайше было предписано «...следовать вторично к видимой им большой земле».

В апреле следующего года он с казаками вновь очутился на том пятом Четырехстолбовом острове. Назван он был так потому, что стояли там кекуры — высокие природные каменные столбы. В ясный солнечный день узрели прошлогоднюю «синь» и «дались на усмотренное место».

Бежали на собаках по льду с небольшими перерывами пять суток. Ночевали у «великих» торосов. А на шестые сутки, рано утром, увидели... «остров весьма немал. Гор и стоячего лесу на нем не видно, низменной, одним концом на восток, а другим — на запад, а в длину так, например, быть имеет верст восемьдесят». Направились к «западной изголовье» острова, но, наехав «на незнаемых людей свежие следы», пришли в «некоторый страх». К тому же и «юкагирь Ефим Коновалов одержим стался болезнью». Поэтому Андреев, «не доезжая до острова например как верст з дватцать», приказал повернуть в обратный путь...

Карта северо-востока Сибири сержанта С. Андреева

Свои интересы Плениснер умел блюсти с немецкой тщательностью. Разослал копии путевого журнала Андреева сразу в несколько адресов: новому губернатору Чичерину, в Академию наук историку Г. Миллеру и в личный Кабинет императрицы Екатерины II. Не позабыл приложить и собственный рапорт — образец мудрого руководства, усердия и распорядительности. Долгожданная награда — чин полковника — не заставила себя ждать. Не обошли и Андреева: «за понесенные двугодичные труды» того произвели в подпоручики.

Новые земли Плениснер непременно хотел видеть на «своих» картах. И вот уже умчался в Петербург фельдъегерь с кипой чертежей Чукотской земли, «сочиненных» — именно так выразился сам полковник — из туманных рассказов чукчей, «скасок» промышленников и рапортов Андреева и Дауркина. На удивительных картах с непонятным масштабом впервые появились Медвежьи острова, остров Андреева, невероятные очертания «Американской матерой со стоячим лесом земли» и таинственной земли Китеген, да которой жили «оленные люди хрохай».

В столице карты произвели должное впечатление. Новоиспеченному полковнику предложили срочно снарядить большую экспедицию под командованием теперь уже подпоручика Андреева для установления контактов с «оленными людьми» и непременно включить в оную опытных геодезистов.

Прошло пять лет, прежде чем прапорщики-геодезисты Леонтьев, Лысов и Пушкарев отправились в далекий путь. Отправились одни, без Андреева. После своего похода он служил в Охотске, составлял и копировал карты. С этого момента он вообще больше не упоминается в рапортах и донесениях.

Однако авторы, работая в Центральном государственном архиве древних актов, выяснили ранее совершенно неизвестный этап биографии сержанта Степана Андреева. Оказалось, что в 1766 году он был назначен командиром небольшой Тигильской крепости на Камчатке. В этой должности, командуя 78 солдатами, он пробыл пять лет и в 1771 году был сменен прапорщиком Петром Инкингриным. Затем следы Андреева теряются. И на этот раз, кажется, навсегда.

Карьера полковника Плениснера завершилась плачевно, хотя в 1764 году и получил он повышение — назначен был главным командиром в Охотск. Человек он был деятельный, гордый, строгий с подчиненными, чрезвычайно подозрительный и боялся доносов. Полковник задерживал все конверты, которые шли через Охотск сибирскому губернатору и в столицу. И за это горько поплатился: его отправили в отставку и отдали под суд.

...Три года в недоумении бродили геодезисты с картами Плениснера по торосам Ледовитого океана для «отыску показанного подпоручиком Андреевым шестова острова, или матерой Американской земли». Но кругом были только бескрайние ледяные поля и бесконечные полыньи. Картографические недоразумения, помноженные на неудачи трех геодезистов, дали результат на первый взгляд неожиданный, но закономерный: спустя двадцать лет андреевский остров уже основательно путали с легендарной землей Китеген, которая перекочевала в другие карты, пополнив антологию географических заблуждений.

Поручение «разведать о всех обстоятельствах сей земли, как-то: остров ли оная или твердая протягаящаяся от Америки земля» было дано в 1785 году русской полярной экспедиции Биллингса. Спустя двадцать пять лет ее разыскивал известный исследователь Новосибирских островов Матвей Геденштром, а в 1821 —1823 годах — лейтенант Фердинанд Врангель и лицейский друг А. С. Пушкина мичман Федор Матюшкин. Предпринимались такие поиски и в дальнейшем...

За все неудачи этих экспедиций в трудах и выводах будущих историков расплачиваться пришлось исключительно Степану Андрееву. Двести с лишним лет он являлся весьма удобной мишенью для всевозможных нападок и обвинений, большей частью несправедливых и голословных.

Первый камень бросили в него прапорщики-геодезисты. Когда им изрядно наскучили ледовые путешествия, они с «пристрастием» допросили Татаринова и Коновалова, и те показали, что «де мы вышеупомянутый шестой остров, так и незнаемых людей следов не видели» и что говорить неправду их принудил Андреев, дабы «получить монаршую милость».

Лейтенант Врангель — одна из многочисленных жертв картографической иллюзии, раздраженный бесплодными поездками по льдам, первый печатно заявил, что «андреевского открытия не существует и потому оно не заслуживает ни места на картах, ни вообще упоминания...». Но, несмотря на все уничтожающие и «окончательные» приговоры, проблема «земли» Андреева осталась и пополнила все разрастающийся список других загадочных земель Арктики.

Так, еще в 1707 году голландский капитан Джиллес заметил к северо-востоку от Шпицбергена обрывистые берега неизвестной земли. Он зарисовал ее и нанес на карту. «Земля» Джиллеса — это теперешний Белый остров. Впоследствии по ошибке реальный остров переместили на полтораста километров севернее и назвали «землей» Джиллиса — небольшое изменение имени породило мифического двойника капитана. Остров-призрак просуществовал на многих картах до тридцатых годов нашего столетия вопреки недоумению многочисленных исследователей, тщетно пытавшихся его обнаружить.

Со второй половины XIX века в Арктику хлынул поток путешественников. За каких-нибудь десять лет здесь побывало сорок экспедиций. Были открыты новые острова-призраки. Американцы Роберт Пири и Фредерик Кук — непримиримые конкуренты в битве за достижение Северного полюса — единодушно утверждали, что видели в высоких широтах «землю» Крокера и «землю» Бредли. В море Бофорта эскимос Так-Пук из канадской экспедиции Вильялмура Стефансона нашел в 1911 году остров, на который даже высаживался. Некоторое время просуществовала «земля» Полярников острова Генриетты. Ее заметил в 1937 году начальник полярной станции Л. Ф. Муханов в Восточно-Сибирском море. Поиски «земли» Санникова стоили жизни русскому полярному исследователю Эдуарду Толлю и трем его спутникам.

Эти земли, разбросанные по всей территории Арктики, объединяла странная особенность: обнаружить их вторично, как правило, не удавалось. Причина же всех неудач крылась вовсе не в игре человеческого воображения или оптических обманов. О землях рассказывали и писали в дневниках авторитетные полярники, подозревать которых в недобросовестности или склонности к преувеличениям оснований нет. Вывод напрашивался один: загадочные острова какое-то время существовали, но затем ускользали от взоров полярных мореплавателей и путешественников в силу каких-то закономерных причин.

Загадочные земли Арктики

С начала нашего столетия началось методическое научное освоение Арктики. На смену полярным рекордсменам вроде Роберта Пири пришли гидрографы, гидрологи, гляциологи. Возродился интерес и к загадочным землям, но теперь уже на новом, фактологическом уровне.

«Земли» Андреева и Санникова существовали, заявил на II Всесоюзном географическом съезде в 1947 году советский ученый В. Степанов. Существовали и исчезли в недалеком прошлом.

Парадоксальная на первый взгляд гипотеза основывалась на четких положениях: земли, замеченные сержантом Андреевым в 1764 году и промышленником Яковом Санниковым в 1811 году, состояли из ископаемых льдов. Затем они растаяли, а основания островов ныне лежат на небольшой глубине мелководного Восточно-Сибирского моря. Из таких ископаемых льдов в основном сложены Новосибирские острова. Быстрота их разрушения — лучшее подтверждение «неуловимости» многих исторических таинственных земель. Так, остров Семеновский — классический пример острова-призрака. В 1823 году, когда его засняла экспедиция Петра Анжу, он был длиной 15 километров, а ныне исчез с поверхности моря. Другую, не менее интересную версию происхождения загадочных земель подсказали полярные авиаторы.

В пятидесятых годах советские летчики Виктор Михайлович Перов и Илья Павлович Мазурук, совершая полеты над центральной частью Арктического бассейна, нанесли на карты десятки ледяных островов, которые с трудом можно было отличить от настоящих. Площадь некоторых достигала почти 1000 квадратных километров. В дальнейшем выяснилось, что эти острова, получившие название дрейфующих, движутся годами по определенным, иногда замкнутым маршрутам и, подобно «Летучему голландцу», могут повстречаться в самых отдаленных уголках Арктики. Таинственные «земли» Крокера, Бредли, Так-Пука и Полярников острова Генриетты, по-видимому, из семейства таких арктических «бродяг», образовавшихся, как полагают, где-то в районе Канадского архипелага.

Высказывались предположения, что и «земля» Андреева была ледяной. Но дрейфующие острова имеют большую «осадку», и им не так-то просто попасть в мелководное Восточно-Сибирское море. По той же самой причине и торосистые льды часто садятся здесь «на мель» и с годами создаются мощные образования, которые промышленники во времена Андреева называли «древним» льдом или «адамовщиной». Как утверждают летчики, на такие ледяные острова охотно садятся птицы и сверху эти острова трудно отличить от тундры. В 1940 году И. П. Фильков, сотрудник полярной станции на острове Четырехстолбовом (отсюда отправлялся в свой поход сержант Андреев), наблюдал на северо-востоке далекую землю. К ней тянулись косяки перелетных птиц.

Рассказ о загадочных землях Арктики мы начали со злоключений «земли» Джиллеса. На открытие голландского капитана в течение ста пятидесяти лет никто не обращал внимания, и остров перестали изображать на картах. В XIX веке даже видные географы и картографы уже не могли договориться относительно «истинного» его положения. В 1872 году английское Адмиралтейство выпустило карту с участием немецкого знатока полярных стран Августа Петермана, на которой впервые оказалось сразу две «земли» Джиллеса.

Нечто подобное произошло и с островом Андреева. С той только разницей, что он-то попал на карту Плениснера. Сомнения в ее достоверности выражали уже проницательные современники полковника. Астроном Румовский считал невероятным, «чтобы земля, за Америку почитаемая, протянулась на запад даже до реки Ковыма, и в сем месте так близка была к Медвежьим островам». Пять Медвежьих островов были нанесены с ошибкой в... 400 верст по «скаске» Татаринова и Коновалова. И это после того, как прапорщики-геодезисты сообщили полковнику точное их положение и размеры. Подобные мелочи полковника нисколько не смущали. Однако коррективы в свою карту, опубликованную в «Месяцеслове Историческом и Географическом» на 1780 год, он все же внес: изъял... остров Андреева.

Об острове Андреева вновь заговорили только в пятидесятых годах, когда известный полярник Константин Бадигин обнаружил в архиве Кабинета Екатерины II копии путевого журнала последнего путешествия сержанта. Лишь теперь стало понятным недоумение прапорщиков-геодезистов: сам маршрут Андреева представлял такую же загадку, как и его остров.

Исследователи столкнулись с уникальной в истории полярных путешествий задачей: как расшифровать — другого слова просто невозможно подобрать — те записи в путевом журнале Андреева, в которых указывались направления суточных переходов. По неизвестным причинам он не воспользовался компасом. Почему-то больше доверял солнцу и опыту своих спутников — казаков. Для описания направлений употреблял понятные только ему термины, составленные из поморских и простонародных выражений. Так, «синь» с Четырехстолбового острова Андреев увидел «в полуношник в леву руку». Путь по льдам держал сначала, «поворотя влево под самой север», а потом «под западной полуношник». Возвращался, «смотря по сонцу и держась правой руки на полдень». На одной из стоянок во льдах заметил «в полуденной стороне вправе близь встоку» далекое азиатское побережье.

Какой смысл вкладывал Андреев, например, в выражение «под западный полуношник»? Известно, что «полуношник» — слово поморское и означает «северо-восточный ветер». Но тогда фраза «под западный полуношник» заставляла теряться в догадках, тем более что рядом с «полуношником» в журнале соседствовало направление «меж встоком и севером».

В 1953 году вышла в свет книга «Разгадка тайны Земли Андреева». Ее авторы — доктор географических наук Н. Зубов и К. Бадигин — утверждали, что многолетняя тайна наконец разрешена, и притом разрешена совершенно неожиданно. Андреев, оказывается, отправился во время второго своего похода на северо-запад и увидел... остров Новая Сибирь! Открытый, как известно, только в 1806 году.

Сенсационная версия двух ученых вызвала оживленную полемику среди исследователей. Одни из них считали, что столь странный маршрут Андреева обосновывался хотя и остроумными, но не вполне убедительными положениями, что «влево» и «вправо» в журнале сержанта всегда означало «к западу», «полуношник» — направление на северо-запад, а выражение «смотря по сонцу и держась правой руки на полдень бежали» — юго-восточное направление. Другие полагали, что Андрееву вряд ли удалось бы заметить за 90 верст Новую Сибирь, высота которой не превышает 50 метров. Остались непонятными и причины, побудившие Андреева отправиться к Новой Сибири с самого... восточного из Медвежьих островов.

Доктор Леонид Старокадомский, участник экспедиции на ледокольных пароходах «Вайгач» и «Таймыр» в 1909—1915 годах, был убежден, что Андреев видел остров Врангеля на восемьдесят пять лет ранее английского капитана Келлета. Конечно, нельзя утверждать, что Андреев заметил остров Врангеля с вершины Четырехстолбового острова. Но он мог знать о его существовании.

В прошлом, возможно в XVIII веке, остров Врангеля был обитаем. Еще капитан Тимофей Шмалев рассказывал Гавриилу Сарычеву, участнику экспедиции Биллингса (1785—1794), что он слышал «...от чукоч о матерой земле, лежащей к северу, не в дальнем расстоянии от Шалагского Носа, что она обитаема и что шалагские чукчи зимнею порою в одни сутки переезжают туда по льду на оленях». Лейтенанту Врангелю, который путешествовал в этих местах спустя всего шестьдесят лет после сержанта Андреева, чукчи рассказывали о народе онкилонов. Спасаясь от преследования кочевников-оленеводов, те вместе со своим вождем Крехаем удалились в «незнаемую землю, в ясные дни видную с мыса Якан». «Незнаемая земля» — остров Врангеля. Эту же легенду, несомненно, слышали Андреев, Дауркин и Плениснер: на своей карте полковник изобразил землю «Китеген» и заселил ее «хрохаями» — потомками вождя Крехая.

Остров Врангеля лежит на северо-востоке от острова Четырехстолбового. Определенные места путевого журнала Андреева, не допускающие противоречивых толкований, подтверждают, что шел он именно в этом направлении. Пройдемся еще раз по его страницам.

16 апреля. «...В ясны день отправились с пятого острова в море, усмотря в полуношник в леву руку синь или чернь, и дались прямо на усмотренное место. И в проезде находились день весь и дошед до великих торосов, где и начевали. А расстояние так будет например верст 80...»

Что именно разумел Андреев под «полуношником в леву руку»? Открываем его журнал 1763 года и читаем: «...да на сем же острове всходили на верх оной горы и смотрели во все стороны: в полуденную сторону видеть голоменит камень, который по рассуждению нашему тот ковымский камень, а влево, к восточной стороне, едва чють видеть синь синеет, или назвать какая чернь...» Итак, стоял Андреев лицом на юго-восток, справа от него было побережье Сибири, а «в леву руку», то есть в восточно-северо-восточном направлении, узрел он ту самую «синь».

17 апреля. «И с того места в ясны день дались в море, которой черни и не видали... И за ненайдением блиско тороса ехали целые сутки. И прибыли... в ранни обед остановились и стали осматривать по положению земли и по сонцу: в правую руку к востоку оказалось черни обширностию немалой, и которую чернь признавали от нашей стороны земли, и надобно быть тут Шелагскому мысу или далее ево. И переначевав тут. А разстоянием от первого тороса например как будет сто пятьдесят верст».

В журнале Андреева появляется очень важный ориентир — мыс Шелагский. Но на каком расстоянии находились от него наши путники после двух с лишним суток пути и могли ли они вообще его заметить? Хорошо известно, что некоторые возвышенности на берегу в районе мыса достигают почти километровой высоты. Вот что свидетельствует Врангель, который оказался в этой части Ледовитого океана 22 апреля 1822 года: «...когда ветер несколько рассеял туман, на южной части горизонта ясно очертились черные острые скалы Шелагинского мыса... от нас 87 версты». Значит, Андреев и его товарищи на третьи сутки похода оказались приблизительно в 100 километрах от мыса. Если теперь очертить окружность этим радиусом с центром на мысе Шелаг-ском, то точка ее пересечения с линией, проведенной в восточно-северо-восточном направлении от Четырехстолбового острова, как раз укажет положение отряда Андреева в полдень 18 апреля — приблизительно 240 километров от Медвежьих островов. И эта цифра хорошо согласуется с расчетами в его дневнике.

Утром 19 апреля отряд Андреева поехал «...поворотя влево под самой север, и бежали по морю день весь до самой ночи до половины». Встретил большую полынью — «морская щель немалая... через которую едва могли переправитца на двадесятое число».

На следующий день путешественники вновь изменили свой маршрут — отправились «под западный полуношник». За два дня они преодолели еще 140 верст трудного ледового пути. Но в каком направлении отложить на карте это расстояние? Под «полуношником», как мы уже выяснили, понимали в те времена северо-восток. А юго-восточное направление поморы называли «обед-ником». Но этого слова Андреев не знал. И придумал свое выражение — «под западной полуношник», разумея под этим ветер, дующий не с северо-востока, как у поморов, а с северо-запада. Вот под этот-то ветер, на юго-восток, и отправились Андреев и его спутники.

Весь день 21 апреля Андреев и его спутники едут уже иным путем: «...бежали по морю, поворотя в север», и, проехав 50 верст, заночевали. «Встав поутру, и увидели остров весьма немал...» Это и был загадочный, шестой «остров Андреева».

Между островами Врангеля и Четырехстолбовым около 600 километров. В сутки проезжал Андреев в среднем по 80 километров. Если положить на карту гипотетический маршрут его похода, то утром 22 апреля, на шестые сутки пути, он мог оказаться примерно в 170 километрах от северо-западной оконечности острова Врангеля. С такого расстояния увидеть остров вполне возможно, если учесть при этом, что на нем есть вершины высотой более 1000 метров и в ясные дни его видно с побережья почти за 160 километров. А из истории полярных путешествий известны случаи, когда земли более низменные, чем остров Врангеля, наблюдались с расстояний куда больших.

Матвей Геденштром, например, во время путешествия в марте 1809 года от устья Индигирки на север увидел знаменитые Деревянные горы высотой не более 50 метров на острове Новая Сибирь за 120 верст. В своей статье «Отрывки о Сибири» он писал, что на Ледовитом океане «весною вообще все предметы чрезвычайно далеко видны. Гора Муксуковка, не имеющая еще 500 сажень отвесной высоты, видна бывает за 250 верст и более...».

Если сравнить позднейшие описания острова Врангеля с «параметрами» шестого острова в журнале сержанта, то между ними обнаруживается определенное сходство. Протяженность острова Врангеля с запада на восток около 120 километров. «Для рассмотрения означенного острова» отряд Андреева направился к его «западной изголовье». Эта запись лишний раз подтверждает, что сержант приближался к острову с северо-запада или юго-запада и поэтому не мог оценить его ширины.

Некоторых исследователей озадачивали скорости передвижения отряда Андреева на собачьих упряжках. Обратный путь к Четырехстолбовому острову занял у него всего трое суток. Но эта цифра не представляется столь уж фантастической, если ее сопоставить со скоростью передвижения экспедиций Врангеля и прапорщиков-геодезистов.

«По старому следу собаки бегут охотнее», — отмечал Врангель. Его собаки на участках ровного льда, таща груженые нарты, пробегали 80 верст за восемь часов. А однажды трудились тринадцать дней подряд без дневок для отдыха. «Хорошо выдержанные собаки, — утверждал Геденштром, — в случае надобности пробегают в сутки 200 верст». Отряд Врангеля в иные дни передвигался по ровным льдам со скоростью до 70 верст в сутки в тех местах, где мог проходить и путь Андреева, и это никого не удивляло.

Не нужно забывать, что сержант не тратил время на астрономические и прочие измерения, его группа была очень небольшой, мобильной и не имела иных целей, кроме движения вперед. Кроме того, Андреев и его спутники были местными жителями, в совершенстве владели ездой на собаках, в том числе и по морскому льду.

У читателя может вызвать недоумение и странный на первый взгляд зигзагообразный маршрут отряда Андреева. Но определялся он вовсе не какими-то тайными соображениями, а состоянием льдов. Ровный припайный лед по мере удаления от побережья сменялся местами труднопроходимым всторошенным льдом с многочисленными полыньями. С такими ледовыми условиями Андреев столкнулся 19 апреля, когда был вынужден изменить направление своего движения. В аналогичные ситуации попадали позже и экспедиции Врангеля, Геденштрома, прапорщиков-геодезистов, которым пришлось путешествовать в этих местах.

Остается снять с сержанта последнее обвинение: его частенько упрекали в том, что он завышал пройденные расстояния и вообще был не в ладах с цифрами. Большие ошибки в определении Медвежьих островов якобы на его совести. А посему нельзя верить ни единому его слову. Кропотливых измерений Медвежьих островов Андреев не проводил, да и не мог провести, по очень простой причине: не было у него необходимых знаний и инструментов, подобных хотя бы простой мерной цепи, которой пользовались три пра-порщика-геодезиста. Поэтому Андреев переписал размеры Медвежьих островов в свой журнал из «скаски» Татаринова и Коновалова, поверив им на слово.

Тайна «земли» Андреева все еще далека от своего окончательного разрешения. Однозначного ответа не дает и новая версия событий похода сержанта в 1764 году. Но гораздо важнее не забывать, пожалуй, о самом главном аспекте этой многолетней загадочной истории: по следам скромного первопроходца Степана Андреева прошли многие экспедиции, которые помогли нам лучше узнать Арктику.

 

Рукопись, найденная в архиве

 

Утром 20 июня 1803 года жители Санкт-Петербурга стали стекаться к саду Кадетского корпуса. На лужайке солдаты удерживали за канаты рвущийся вверх, огромный, разрисованный воздушный шар, под которым был разведен огонь. Вокруг разместился весь цвет императорского двора. Александр I милостиво беседовал с известным воздухоплавателем Жаком Гарнереном и его очаровательной женой, которые прибыли из Франции с рекомендацией самого министра Талейрана и сейчас предпримут с «высочайшего» разрешения первое в России воздушное путешествие. В молодости будущий император, отдавая дань моде, увлекался запуском игрушечных аэростатов, но его бабка, Екатерина II, «аэромании» своих подданных не одобряла, не позволила знаменитому воздухоплавателю Жану Бланшару показать свое искусство и даже издала указ, запрещающий во избежание «пожарных случаев или несчастных приключений» изготовление и пуски воздушных шаров. Но все это — в прошлом.

Среди зрителей, которые смогли заплатить за право присутствовать при сем историческом событии два серебряных рубля — деньги немалые по тем временам, был и чиновник Александр Иванович Сулакадзев. Рядом с ним оказался женевский пастор Дюмон, любезно пояснивший ему устройство чудесного аппарата. Накануне любознательный служитель церкви побывал в маскарадной зале господина Фенвета напротив Зимнего дворца и имел счастье рассмотреть вблизи выставленный там на всеобщее обозрение тафтяной шар Гарнерена. Внимание Александра Ивановича привлекли и восемь японцев в экзотических одеждах. Их спросили, видели ли они у себя на родине людей, поднимающихся в воздух.

— О да! Нескольких, — сказали японцы, — но не таким способом.

Эти слова были поняты окружающими как намек на колдовство.

В полдень воздушный шар с бесстрашной четой благополучно взлетел, сопровождаемый восхищенным гулом присутствующих, и вскоре превратился в едва заметную точку. Публика стала потихоньку расходиться, на все лады обсуждая невиданное доселе зрелище. Вместе со всеми побрел домой и Александр Иванович. О чем размышлял он, мы можем только догадываться. Однако спустя некоторое время завел небольшую тетрадочку, которую озаглавил «О воздушном летании в России с 906 лета по Р. Х.», и стал при случае заносить в нее разные любопытные сведения из прочитанных книг и рукописей...

Надо сказать, что Александр Иванович был человеком незнатным и несановитым, но его, как теперь принято говорить, «хобби» — собирание древних редкостей — принесло ему большую известность среди антикваров. О коллекционере Сулакадзеве знали даже императоры Павел I и Александр I. На скромные средства статский советник собрал огромную библиотеку, насчитывавшую по его каталогу свыше 2000 редчайших книг и рукописей.

В начале XIX века стало чрезвычайно модным собирать древние рукописи по истории Руси. Именитые вельможи тратили на коллекционирование огромные средства. Всеобщее восхищение и зависть вызывал граф А. И. Мусин-Пушкин, который опубликовал «Слово о полку Игореве». Особенно значительной на этом поприще была деятельность графа Н. П. Румянцева. Он не только приобретал рукописи, но и направлял экспедиции по монастырям. Впоследствии его богатейшее собрание легло в основу знаменитого «Румянцевского музеума», который ныне хранится в Государственной библиотеке СССР имени В. И. Ленина.

Немало уникальных литературных памятников языческого прошлого славян I — V веков нашей эры хранилось и в библиотеке Сулакадзева. И среди них — «Боянов гимн», «Произречения новгородских жрецов» и «Оповедь», писанные «славяно-русскими руническими письменами» (до появления кириллицы!) на пергаменте, кожах, буковых досках и берестяных листах. Были в коллекции и иностранные рукописи. Например, «Таинственное учение из Ал-Корана на древнейшем арабском языке», составленное, как утверждал Александр Иванович, в 601 году, то есть за тридцать лет до смерти Мухаммеда — основателя ислама!

Александр Иванович свои рукописные сокровища ни от кого не таил, охотно показывал сослуживцам-чиновникам и аристократам-коллекционерам. Проницательные современники, однако, не торопились разделять восхищение его многочисленных посетителей. «Подделки, впрочем, весьма неискусные в большей части рукописей и теперь еще мне памятны», — отмечал археограф П. М. Строев. «Сулакадзев, которого я знал лично, — вспоминал выдающийся филолог академик А. X. Востоков, — имел страсть собирать рукописи и вместе с тем портить их своими приписками и подделками, чтобы придать им большую древность; так называемая им «Оповедь» есть такого же роду собственное его сочинение, исполненное небывалых слов, непонятных сокращений, бессмыслицы...»

Однажды Сулакадзева посетили президент Академии художеств А. Н. Оленин, президент Российской Академии наук адмирал А. С. Шишков и поэт Г. Р. Державин, премного наслышавшиеся о «великом антикварии».

«...Что же вы думаете, я нашел у этого человека? — рассказывал потом Оленин своим друзьям. — Целый угол наваленных черепков и битых бутылок, которые выдавал он за посуду татарских ханов; обломок камня, на котором, по его уверению, отдыхал Дмитрий Донской после Куликовской битвы; престрашную кипу старых бумаг из какого-нибудь уничтоженного богемского архива, называемых им новгородскими рунами; но главное сокровище состояло в толстой, уродливой палке, вроде дубинки, употребляемой кавказскими пастухами для защиты от волков; эту палку выдавал он за костыль Ивана Грозного, а когда я сказал ему, что на все его вещи нужны исторические доказательства, он с негодованием возразил мне: «Помилуйте, я честный человек и не стану вас обманывать». В числе этих древностей я заметил две алебастровые статуйки Вольтера и Руссо и в шутку спросил: «А это что у вас за антики?» — «Это не антики, — отвечал он, — но точные оригинальные изображения двух величайших поэтов наших, Ломоносова и Державина»».

Стоит ли удивляться после этих слов Оленина, что уже при жизни Сулакадзев попал в «Справочник исторический о бывших в России писателях...» Евгения Болховитинова, где его «Боянов гимн» и «Произречения новгородских жрецов» назывались мнимыми.

Что же побуждало Сулакадзева подделывать рукописи? Корысть, тщеславие или нечто иное? Известный историк литературы прошлого века А. Н. Пыпин первым попытался постигнуть загадочную натуру «неистового антиквария» и дать ответы на эти вопросы. И пришел к выводу: это был человек, который обманывал самого себя. Фантазер, который гнался прежде всего за собственной мечтой восстановить памятники, безвозвратно утраченные в глубине веков.

«Созидательная» деятельность Сулакадзева оказалась настолько разносторонней и плодовитой, что он по праву занял место в кунсткамере мировых литературных мистификаторов и фальсификаторов рядом с французом Врэн-Люком и англичанином Аэрандом.

Врэн-Люк, подобно Сулакадзеву, не был ни ученым, ни литератором, а просто ловким человеком и не без таланта воспроизводил автографы различных замечательных людей прошлого. Так, он состряпал письма Пифагора, Александра Македонского, Аристотеля, Клеопатры, Рабле, Паскаля и многих других в количестве... 27 320 штук! В своих обманах Врэн-Люк был так нахален, что все великие люди древности писали у него на старинном французском языке. Особый успех имели два письма Паскаля, в которых великий мыслитель доказывал, что он, а не Ньютон открыл законы тяготения. Даже после разоблачения Врэн-Люка Парижская академия из чувства патриотизма долго не желала верить в их подложность.

Произведения Сулакадзева выглядели на первый взгляд вполне невинно, почти как литературные мистификации в духе Томаса Чаттертона и Аэранда. Последний, например, принес в 1795 году своему отцу, известному книгопродавцу и поклоннику Шекспира, два письма «божественного Вилли» к своей жене Анне Гатавей, две драмы, новую версию «Короля Лира» и один акт «Гамлета». Старик с восторгом поверил находкам и не только напечатал все, но и всячески способствовал успеху обеих драм на сцене. Но когда мистификация открылась и весь Лондон стал потешаться над ним, он пришел в отчаяние и умер.

Пыпинский «фантазер» не торговал рукописями, сам не пытался их обнародовать и не «шутил» столь жестоко, как Аэранд. Но охотно разрешал снимать с них копии, публиковать выдержки, которые иногда снабжал собственноручными «переводами». Когда старинному Валаамскому монастырю понадобились сведения об истории заселения островов Ладожского озера, Сулакадзев предложил настоятелю свою «Оповедь». В ней, в частности, утверждалось, что на Валааме еще в первых веках нашей эры существовало государство наподобие Новгородского, связанное ни мало ни много как с самим... римским императором Каракаллой! Державину он разрешил скопировать несколько стихов из своего «Боянова гимна», и стареющий пиит поместил их в «Рассуждении о лирической поэзии», несмотря на предостережения своих друзей.

В 1830 году статский советник Сулакадзев умер. Вдова тщетно пыталась продать его «бесценную» коллекцию. В конце концов всю библиотеку приобрел по дешевке купец Шапкин и распродал на вес в лавочки Апраксина двора.

Но не все рукописи погибли в печках и каминах. Кое-какие книги Сулакадзева приобрели петербургские библиофилы. Некоторые бумаги осели в собраниях любителей древностей, где мирно покрывались архивной пылью и терпеливо ждали своего «звездного часа».

Повезло и маленькой тетрадочке «О воздушном летании», с которой мы начали рассказ. Купил ее библиофил Яков Березин-Ширяев. Много лет спустя на рукопись обратил внимание служащий страхового общества Александр Родных, составлявший после смерти Березина-Ширяева каталог его библиотеки. И поспешил опубликовать ее, сопроводив восторженными комментариями, в иллюстрированном журнале «Россия» за 1901 год.

Но время рукописи еще не пришло. До официального «рождения» авиации было целых два года. Но пройдет каких-нибудь шесть-семь лет, и самолет стремительно влетит в XX век. Десятки дирижаблей будут бороздить небо. Слово «первый» отныне не сходит с заголовков газет и журналов. Первый полет через Ла-Манш! Первый полет аэроплана с пассажиром! Первая в мире «мертвая петля»!

Вот теперь-то мир захотел узнать все об истории воздухоплавания с древнейших времен вплоть до полетов братьев Монгольфье. Ведь во все времена люди мечтали летать подобно птицам. Не раз пытались порвать путы земного притяжения. Как легендарные Икар и Дедал. И ученые, журналисты тщательно ищут в старинных рукописях, трудах древних историков и писателей любые свидетельства о попытках человека подняться в воздух.

Еще греческий ученый и полководец Архит Тарентский, современник и друг Платона, описывал за 360 лет до нашей эры «летающего голубя». Этот «голубь», как можно судить по его изображениям на греческих вазах, был похож на змея. В одном немецком сочинении, изданном в 1405 году, есть описание подобного змея. «Голова из пергамента, тело из полотна, хвост из легкого шелка». В открытой пасти — светильная ракета, чтобы поддерживать внутри змея теплый воздух.

Такие змеи издавна применялись для подачи яркого сигнала на далекое расстояние или в военных целях, чтобы напугать неприятеля. Так, например, в Византии, в царствование Иоанна Цимисхия, греки нередко пускали в лагерь неприятеля змея с привязанной к нему корзиной, наполненной горючими веществами, дабы устроить в его лагере пожар и вызвать замешательство.

Переход от змея к шару, который по своей величине мог бы поднять человека, был естествен и неизбежен. Уже в 1306 году во время коронационных празднеств китайского императора Фо-Киена состоялся подъем небольшого воздушного шара. Но это событие, если оно действительно произошло, в те далекие времена рассматривалось как курьезный случай. Успехи промышленности и науки в XVIII веке позволили энтузиастам воздухоплавания начать практическую разработку своих аппаратов.

В 1709 году в Лиссабоне доктор канонического права Бартоломмео Де Гусмао произвел сенсационный опыт подъема воздушного шара. В своем прошении португальскому королю Иоанну V Гусмао утверждал, что он «изобрел машину, с помощью которой можно путешествовать по воздуху гораздо быстрее, чем по земле или морю». Король обещал изобретателю в случае осуществления проекта назначить его «профессором математических наук в Коимброском университете» и «даровать исключительное право эксплуатировать свое открытие».

«Гусмао произвел свой опыт, — рассказывает его современник Ферейра, — 8-го августа в присутствии его величества и многочисленного и именитого собрания». Аппарат состоял из ивовых прутьев, обтянутых бумагой, имел 7—8 футов в диаметре. Он поднялся до уровня Лиссабонской башни и медленно опустился. «Он был поднят силою каких-то материалов, которые были зажжены самим изобретателем».

Своих опытов предшественник братьев Монгольфье больше не повторял: его обвинили в колдовстве. Он уничтожил свой воздушный шар и, преследуемый трибуналом инквизиции, вскоре тайно покинул Португалию и умер в Испании в полной нищете.

Вот в эти-то первые бурные годы эры авиации рукопись Сулакадзева и пришлась как нельзя более кстати. Настоящая энциклопедия воздухоплавания! Изложенная в хронологическом порядке. С точной датировкой каждого события. И с указанием источников.

Оказалось, что еще в 906 году князь Олег, осадив Царьград, «сотвориша кони и люди бумажны, воружены и позлащены», пускал их на город для устрашения греков. В 992 году на бумажных крыльях злодействовал Тугарин Змеевич «вышиною 3-х сажен». А в 1228 году к княгине Муромской Февронии «...летал змий, неприязненный в образе мужа ее».

Особенный интерес вызывали сведения о воздухоплавательных опытах в первой половине XVIII века. Примечательно, что все они были совершены вблизи Рязани.

Так, в 1724 году в селе Пехлеце «...прикащик Перемышлева фабрики Островков вздумал летать по воздуху. Зделал крылья из бычачьих пузырей, но не полетел; опосле зделал как теремки... и ио сильному ветру подняло его выше человека, и кинуло на вершину дерева...».

На следующий год в селе Ключи, неподалеку от Ряжска, кузнец Черпак-Гроза «...зделал крылья из проволоки, надевал их как рукава; на вострых концах надеты были перья самые мяхкие как пух из ястребков и рыболовов, и по приличию на ноги тоже как хвост, а на голову как шапка с длинными мяхкими перьями; летал так, мало дело ни высоко ни низко, устал и спустился на кровлю церкви, но поп крылья сжог, а его едва не проклял».

А в самой Рязани случилось в 1731 году нечто вовсе удивительное: «...подьячий Нерехтец Крякутной фурвин зделал как мяч большой, надул дымом поганым и вонючим, от него зделал петлю, сел на нее, и нечистая сила подняла его выше березы, и после ударила о колокольню, но он уцепился за веревку чем звонят, и остался тако жив. Его выгнали из города, он ушол в Москву и хотели закопать живого в землю или сжечь».

Пилатр де Розье и маркиз де Арланд, как свидетельствует история, поднялись в воздух на тепловом аэростате братьев Жозефа и Этьенна Монгольфье 21 ноября 1783 года. А таинственный «фурвин» вознес подьячего вверх на пятьдесят с лишним лет раньше! Новая веха в истории всемирного воздухоплавания! Фотоснимок рукописи Сулакадзева Родных отправляет в Мюнхенский музей изобретений и открытий. Там текст с описанием полета Крякутного переводят на немецкий и помещают в экспозицию на почетное место.

С этого времени подьячий Крякутный, чуть было не сожженный за свой богопротивный полет, начал многолетние триумфальные странствия по страницам книг и журналов. Попал даже в некоторые энциклопедии. И это стало апогеем посмертной славы Сулакадзева.

...Рукопись «О воздушном летании...» выглядела весьма солидно. Выписки Александр Иванович сопровождал ссылками на источники. Правда, исследователей смущало одно обстоятельство: никак не удавалось найти «Дела воеводы Воейкова 1730 года» и «Записок Боголепова». А из них-то и почерпнул Сулакадзев описание полетов кузнеца Черпак-Грозы и подьячего Крякутного. Утешало следующее предположение: со временем недостающие источники непременно будут обнаружены в архивах.

Так это вскоре и оказалось. Уже в 1911 году подтверждение полета Крякутного пришло из... Германии! Родных немедленно поделился этой радостью с читателями журнала «Вестник воздухоплавания». «...Из тех данных, которые закреплены рукописью Сулакадзева, — писал он в статье «Заслуга по истории воздухоплавания библиофила Сулакадзева», — недавно, по сообщению «Нового времени» от 30 сентября прошлого года, в Мюнхене была найдена в музее открытий и изобретений (курсив наш. — Авт.) Ракеевым в старом списке запись на русском языке и переводом ее на немецкий, в которой сообщается о подъеме в г. Рязани в 1731 году подьячего Крякутного на изобретенном им воздушном шаре...» Комментарии здесь, как говорится, излишни. Остается только поверить, что в этой истории А. Родных заблуждался вполне искренне и над ним в этот момент не витал дух-искуситель в образе... Александра Ивановича.

Так уж получилось, что в течение почти пятидесяти лет рукопись Сулакадзева всесторонне и критически не анализировалась. Не говоря уже о том, что никто почему-то не обращал внимания на грубые исправления в ее тексте. Правда, в рецензии на книгу А. Родных «История воздухоплавания и летания в России» журнал «Современник» в 1912 году упрекнул автора за «...неизвестно для чего приведенные им и совершенно не нужные в научном труде сведения о различных, знакомых каждому, верованиях в летающие существа, Змея Горыныча и т. п. ...».

В 1958 году сотрудница отдела древнерусской литературы Пушкинского дома В. Ф. Покровская решила восстановить в рукописи Сулакадзева первоначальный текст, скрытый под позднейшими правками. По ее просьбе сотрудник лаборатории консервации и реставрации документов АН СССР Д. П. Эрастов сфотографировал эти места в инфракрасных лучах. Результаты оказались поразительными и вместе с тем закономерными. Так, в эпизоде, помеченном 1745 годом, на воздушных змеях поднимался не «карачевец» (то есть житель Карачевского уезда. — Примеч. авт.), а, как оказалось, какой-то «кавказец». А под словами «Нерехтец Крякутной фурвин» скрывался... «немец крщеной Фурцель»!

Внимательно пройдемся еще раз по рукописи «О воздушном летании...». Открывается она цитатой летописного характера о применении бумажных змеев князем Олегом. Историк Н. М. Карамзин, приведя этот текст в первом томе своей фундаментальной «Истории государства Российского», сопроводил его ироническим примечанием — «...в некоторых русских летописях прибавлено следующее забавное обстоятельство», справедливо полагая, что «бумажные змеи» были вставлены безвестными, но любознательными грамотеями-переписчиками XVII — XVIII веков. Сулакадзев по понятным причинам не привел в рукописи примечание Карамзина, а источник, на который он ссылался, относится к началу XVIII века и, естественно, не может считаться древним историческим документом. Добавим, что сомнения маститого русского историка были вполне обоснованны: бумага появилась на Руси только в XIV веке—спустя пять веков после смерти князя Олега — и даже тогда являлась большой редкостью.

Воздушный шар — первый летательный аппарат, изобретенный человечеством. Братья Монгольфье, как известно, затратили огромные средства и преодолели немало технических трудностей, прежде чем их тепловой аэростат — «монгольфьер», как принято теперь его называть, смог подняться в воздух с людьми на борту. Государство, между прочим, не выделило братьям на их опыты ни франка, но, к счастью для истории воздухоплавания, они были людьми богатыми — владельцами бумажной фабрики и смогли довести свое детище до практического применения. И еще одна любопытная подробность: на первых порах Монгольфье совершенно не понимали физической сути своего открытия. Они считали, что подъемная сила их шаров возникает не из-за уменьшения плотности воздуха при нагревании, а благодаря свойству заряженного электричеством воздуха отталкиваться от земли. Именно поэтому они жгли под отверстием шара сырую солому и шерсть, полагая, что дым от сгорания этих веществ наделен отталкивающим свойством в наибольшей степени.

В первой половине XVIII века Российскому государству было не до воздухоплавательных опытов, перед ним стояли куда более насущные проблемы. Но даже если на секунду предположить, что «подьячий Крякутный» или «немец крщеной Фурцель» и совершили на средства неизвестного мецената полет, то это событие обязательно нашло бы отражение в документах тех лет. Официальных. Не только в частных «Записках Боголепова». Увы! Полет не оставил ни малейшего следа в делах канцелярии рязанского воеводы за 1731 год. Не упоминается он и в работах Рязанской ученой архивной комиссии, созданной во второй половине XIX века для разбора исторических бумаг. Хранят молчание и бумаги синода, который якобы должен был рассматривать дело о предании великому отлучению от церкви «еретика» Крякутного.

А не летал ли Крякутный на воздушном шаре, наполненном не дымом горящих сырой соломы и шерсти, а... водородом? Одно время высказывалось и такое «предположение». С точки зрения его авторов, сделать это было проще простого. Достаточно было взять газонепроницаемую материю, немного железа и серной кислоты. И смело лететь...

А теперь еще раз перенесемся в прошлое. В 1610 году алхимик Ян Гельмонт установил существование газов, а в 1766 году английский химик Генри Кавендиш открыл и исследовал водород. Но практические опыты с водородом уже для целей воздухоплавания впервые провел в 1781 году физик Тиберио Кавалло; ему, однако, не удалось найти материи, через которую не просачивался бы этот легкий газ. «Пузыри, — читаем мы в его записке, поданной в Лондонское Королевское общество, — даже такие тонкие, как рыбьи, оказались тяжелее воздуха и поэтому непригодны. Мне так и не удалось сделать легкий и прочный пузырь, хотя я пробовал вдувать горючий газ и в густой раствор резины, и в густой лак, и в масляную краску. Переходя от одной попытки к другой, чтобы добиться успеха в своем опыте, я употребил, наконец, лучшую китайскую бумагу. Но и тут меня ждало разочарование: оболочка не наполнялась, газ проходил через поры бумаги, подобно тому, как вода проходит через решето...» Трудности, с которыми столкнулся Кавалло, испытали на себе и братья Монгольфье. Это и навело их на мысль использовать вместо водорода горячий воздух.

Аэростат французского профессора Шарля, наполненный водородом, поднялся в воздух девять дней спустя после полета Розье и Арланда на монгольфьере. Но перед этим профессору физики пришлось изрядно помучиться над решением все той же труднейшей проблемы: как удержать легкий газ в оболочке? Первые опыты были просто плачевны. Для заполнения шара, который с трудом поднимал всего 8 килограммов, Шарлю пришлось израсходовать 500 килограммов железа и 250 килограммов серной кислоты! В конце концов не обошлось без помощи братьев Робер: после длительных экспериментов они все же разработали газонепроницаемую материю. И только после этого водородные аэростаты-«шарльеры» завоевали себе «место под солнцем» и вскоре уверенно потеснили «монгольфьеры».

Какой же вывод можно сделать из истории братьев Монгольфье и профессора Шарля? Во-первых, создание воздушных шаров оказалось чрезвычайно дорогостоящим предприятием. Явилось результатом творческих усилий многих людей. А во-вторых, скрыть от внимательных взоров современников подготовительные работы, многочисленные опыты практически невозможно. А тем более невозможно сделать аэростат в одиночку.

Но как же все-таки быть с таинственными «Записками Боголепова»? Может быть, продолжать искать в архивах? Ведь из них-то Сулакадзев почерпнул и еще один случай «воздухолетания»: в 1745 году «...из Москвы шел какой-то карачевец и делал змеи бумажные на шестиках, и прикрепил к петле. Под нею зделал седалку и поднялся, но его стало кружить, и он упал, ушиб ногу и более не подымался...». А что известно о самом С. Боголепове?

Боголепов, по словам Сулакадзева, якобы приходился ему дедом со стороны матери. В молодости он служил в канцелярии рязанского воеводы, а в 1756—1761 годах был полицмейстером в Рязани. В конце жизни сочинил «...записки, кое весьма драгоценны о царствованиях и происшествиях». В имении Боголепова Пехлеце и родился в 1771 году Сулакадзев.

Все эти родословные сведения приведены в «Летописце Рязанском», составленном... самим же Сулакадзевым по выпискам из известных книг и рукописей. «Летописец» не представляет никакой научной ценности, но прекрасно характеризует вкусы и интересы самого Александра Ивановича.

Так, больше всего Сулакадзева интересовали разные пикантные подробности из жизни «сильных мира сего» и «еретические», запрещенные церковью книги. Но среди этих «тайн» почему-то не нашлось места в «Летописце Рязанском» для удивительных полетов «прикащика Островкова», «кузнеца Черпак-Грозы» и «подьячего Крякутного».

А что сообщают нам о Боголепове официальные документы? Как-никак полицмейстер был в городе фигурой заметной. Авторы запросили Государственный архив Рязанской области. И что же выяснилось? В бумагах Рязанской воеводской канцелярии за 1705—1781 годы нет ни единого упоминания о «полицмейстере» Боголепове. Вот почему многолетние поиски его «Записок» оказались, как и следовало ожидать, совершенно бесплодными. Потому что придуманы были все тем же Сулакадзевым...

Над разгадкой подделок Сулакадзева трудился не только А. Н. Пыпин, но и такие крупные советские ученые, как М. Н. Сперанский и И. П. Смирнов. Еще не все его рукописи обнаружены и исследованы. Но сегодня уже ясен творческий «почерк» Александра Ивановича, что дает возможности приподнять завесу над тайной его произведений.

Для описания заведомо отсутствовавших исторических событий Сулакадзев старался посмотреть на них глазами современников, как бы со стороны. Придумав, например, «Записки Боголепова», он тем самым пытался утаить свою причастность к выдуманным воздушным полетам. Рукописи свои он по возможности датировал. Это действовало подкупающе на доверчивых коллекционеров, однако показывало его одностороннее и примитивное представление о хронологии.

Для своих «древних» рукописей и «памятников» славянского прошлого Сулакадзев создал алфавит, с трудом поддающийся расшифровке. По сути дела он представлял собой переиначенное славянское письмо. Но в этом случае его покупатели просто переставали что-либо понимать. Однако сам же Александр Иванович и приходил к ним на помощь, собственноручно переводя свои же произведения. А для того чтобы самому не запутаться в различных алфавитах, составил к ним переводную табличку — ключ к «шифровкам». Эту табличку потом и нашли в его бумагах.

Изобретя особый алфавит, Сулакадзев создал и свою лексику в виде набора испорченных церковнославянских и русских слов, ставивших в тупик исследователей. Так, фамилию Фурцель переделал он в таинственное слово «фурвин», и над его расшифровкой поломало голову немало популяризаторов воздухоплавания.

Одни, например, считали, что «фурвин» — это большой мешок, другие видели в нем отзвук голландских морских терминов.

Чутко реагировал Александр Иванович и на все изменения общественных веяний. Вначале решил он запустить на воздушном шаре крещеного немца Фурцеля. Недалекому Александру Ивановичу казалось, что так будет правдоподобнее. После войны 1812 года, когда в русском обществе усилились патриотические настроения, заменил Фурцеля на «Нерехтеца Крякутного». И даже не потрудился аккуратно внести исправления в текст рукописи.

Сулакадзева, как и многих других фальсификаторов, всегда влекло к любому тайному знанию. Недоступному для простых смертных. На своей квартире в Семеновском полку он устраивал собрания типа масонских лож. Охотился за разными сведениями из специальных журналов, пользовался городскими слухами, которые, по его мнению, не были известны другим. И все тщательно записывал в отдельные тетрадочки, некоторые из которых сохранились. Одержимый этой страстью, Александр Иванович не мог удержаться и нередко переходил к вымыслам.

Сулакадзев не уничтожал, как Герострат, рукописи. Он их создавал. Но ложь «во благо» тоже становится подчас мощной разрушительной силой. Однако в этом повинен уже не один только Александр Иванович. Семена, которые он щедро разбрасывал, находили благодатную почву среди многих его доверчивых знакомых и вовсе не знакомых исследователей. Все они не избежали обаяния его творческой и кипучей личности, хотя и принадлежали к разным историческим эпохам. Эта доверчивость и создала ту поразительную живучесть произведений Сулакадзева.

Время, как мы убедились, расставило в конце концов все точки над «i» в загадочных историях Александра Ивановича Сулакадзева. Герои его путешествий — подьячий Крякутный, приказчик Островков и кузнец Черпак-Гроза — заняли свое место среди персонажей былин и сказок: Тугарина Змеевича, ковра-самолета и неприязненного змия в образе мужа княгини Февронии. А в рукописи «О воздушном летании...» единственным подлинным фактом остался лишь полет генерала Львова, который он совершил вместе с Гарнереном в далеком 1803 году...

 

Загадка экспедиции Андре

 

День 6 августа 1930 года выдался ясным и теплым. Солнечный свет заливал ледник, и остров казался прозрачным. Глубочайшая тишина царила вокруг. Море было спокойным, и неподвижные айсберги, окружившие остров, казались уснувшими.

В то утро матросы норвежской промысловой шхуны «Братвог» вместе со шкипером Элиассеном направились к берегу бить моржей. Белый остров — самый восточный в архипелаге Шпицберген. Остров невелик и весь покрыт мощным ледяным колпаком. Лишь в двух местах- в юго-западной и северо-восточной его оконечностях — проглядывают небольшие полоски пологой каменистой земли.

Днем, когда охота была в самом разгаре, шкипер неожиданно вернулся на судно.

— Господин Хорн, — обратился он к руководителю экспедиции, — мне сдается, что мои парни нашли чей-то лагерь. Взгляните-ка на это. — И Элиассен протянул какую-то тетрадь, мокрую и тяжелую. На первой странице можно было разобрать несколько слов: «...санное путешествие 1897 года».

В поисках пресной воды два матроса — Карл Тусвик и Олаф Сален наткнулись случайно в каменистой тундре на проступающую из-под снега брезентовую лодку, доверху нагруженную вещами. Рядом в беспорядке валялись ящики и жестянки с продовольствием, шведский флаг, пустые сани — всего 115 различных предметов снаряжения, каждый из которых Хорн педантично внес в опись. Сомнений у него не было: они напали на следы шведской полярной экспедиции, которая в июле 1897 года вылетела на воздушном шаре в направлении Северного полюса и пропала без вести. После кропотливых раскопок возле невысокой каменистой гряды нашли труп, наполовину вмерзший в лед. На куртке сохранилась монограмма в виде буквы «А». Это были останки Соломона Андре — руководителя экспедиции. На груди у него лежал дневник, хорошо сохранившийся, несмотря на разрушительное действие влаги. Рядом стояли примус, наполовину заполненный керосином, и кастрюлька с остатками пищи. Неподалеку рыбаки заметили в расщелине скалы холм из камней, под которым оказались останки еще одного человека. По инициалам на одежде они выяснили, что это Нильс Стриндберг — самый молодой из аэронавтов. Но что случилось с третьим членом экипажа аэростата?

Когда сенсационная весть о судьбе загадочно исчезнувшей 33 года назад экспедиции стремительно облетела весь мир, норвежское рыболовное судно «Белый медведь» высадило на Белом Петрове фоторепортера Кнута Стуббендорфа, который имел задание консорциума скандинавских газет сфотографировать лагерь Андре. Стуббендорф и не подозревал, какое открытие предстоит сделать ему самому. Несмотря на приход осени, лед на острове все еще таял, и репортер обнаружил то, что не удалось найти команде «Братвога», — тело Кнута Френкеля. Были и другие ценные находки — бортовые журналы аэронавтов и несколько катушек с фотопленкой. Их проявили и получили двадцать вполне отчетливых снимков.

...План Андре «появился на свет» 16 марта 1894 года. Многие шведы уже знали Андре. Несколько лет назад он покорил соотечественников своими смелыми полетами на шаре «Свеа» в одиночку. Сорокалетний инженер патентного бюро поделился с известным полярным исследователем Адольфом Эриком Норденшельдом своей заветной мечтой — отправиться к Северному полюсу на воздушном шаре.

— Доложите об этом на заседании Академии наук. Я поддержу вас, — посоветовал Норденшельд.

В своем выступлении Андре указал на безрезультатность многих санных и морских экспедиций в глубь белого безмолвия. На долгие годы исчезли они во льдах, терпели крушения, теряли корабли, нередко голодали, переносили невероятные лишения и иногда погибали от цинги. «Есть средство, словно специально созданное для достижения Северного полюса, — сказал Андре. — Это воздушный шар. На таком шаре может быть совершен полет через ледяные пустыни...».

Эта идея была высказана еще более полувека назад, и энтузиасты воздухоплавания искренне полагали, что полярные условия совершенно идеальны для полетов. За прошедшие годы появилось много подобных проектов, но все они по разным причинам (в основном за недостатком средств) так и остались на бумаге.

Полярный исследователь командор Чейн хотел отправиться к полюсу на связке из трех больших шаров. Известный французский воздухоплаватель Сивель в 1872 году разработал проект аэростата объемом 18 000 кубических метров и диаметром 34 метра, который должен был поднимать 10 человек с продовольствием и снаряжением. Поскольку в полярных путешествиях необходимо экономно расходовать каждый кубический метр водорода, то для удержания аэростата на определенной высоте и уменьшения потери газа Сивель изобрел специальный компенсатор, который представлял собой герметическое кольцо, наполненное воздухом. При изменении высоты объем воздуха в компенсаторе оставался неизменным и выполнял роль автоматического балластного устройства.

Интересный проект предложили в 1890 году французы Безансон и Эрмит. Аэростат объемом 16 000 кубических метров, названный ими «Сивель», должен был транспортировать целый полярный домик, изготовленный из ивовых прутьев. В нем было достаточно места для пяти человек, восьми ездовых собак и продовольствия на 80 дней. Домик был снабжен полозьями и легко превращался в передвижной.

В Географическом обществе план Андре не встретил серьезных возражений и его одобрили. Разногласия возникли только по вопросу о возможном направлении ветров в околополюсном районе. В те годы сведения о погоде в Арктике были крайне скудными. Больше было догадок и предположений. Андре надеялся на благоприятный ветер и хотел за шесть суток долететь от Шпицбергена через полюс до Сибири или Берингова пролива, где предполагал встретить китобойные суда. Кроме того, он решил оснастить аэростат системой из трех парусов, испытанных еще на «Свеа», позволяющей шару выдерживать заданный курс независимо от направления ветра.

Нужные средства были собраны за несколько месяцев. Большие суммы пожертвовали «динамитный король» Альфред Нобель и известный полярный меценат барон Оскар Диксон. Аэростат объемом около 5000 кубических метров сделал французский фабрикант Анри Лашамбр — видный специалист в области воздухоплавания. Шар поднимал трех человек со снаряжением и мог продержаться в воздухе свыше 30 суток. Верхнюю часть оболочки сделали из трех слоев пролакированного шелка. В гондоле, сплетенной из испанского камыша, известного своими исключительно упругими свойствами, находилось спальное отделение и фотокомната. Андре собирался заняться фотографическим картографированием и прямо в полете проявлять собранный материал. Большую часть времени аэронавты намеревались проводить на крыше гондолы, защищенной от ветра брезентовыми полотнищами. Запасы продовольствия и снаряжения хранились в несущем кольце. Три каната-гайдропа разной длины должны были автоматически удерживать шар на высоте в 150—200 метров; если он снижался, канаты ложились на землю, облегчая таким образом его вес. Сообщения на Большую землю Андре намеревался передавать с помощью почтовых голубей, помеченных специальными клеймами, и сбрасывать пробковые буи с записками. Оригинально решалась проблема приготовления пищи в полете. Кухонный аппарат подвешивался на несколько метров ниже гондолы и дистанционно приводился в действие. Горение контролировалось с помощью зеркала...

Летом 1896 года экспедиция отправилась к Датскому острову, расположенному на северо-востоке Шпицбергена, примерно в 1100 километрах от полюса. Там был построен ангар для аэростата. Многие хотели лететь вместе с Андре. В спутники он выбрал двадцатилетнего Стриндберга — прекрасного фотографа и физика и метеоролога Нильса Экхольма.

Но полет в том году так и не состоялся. Не дождавшись попутного ветра, Андре вернулся в Швецию. На обратном пути он встретился с Фритьофом Нансеном, только что вернувшимся из легендарного дрейфа на «Фраме». Нансен заявил, что достаточно изучил воздушные течения в Арктике, чтобы «смело усомниться в успехе воздушной экспедиции на полюс». Осенью из состава экспедиции вышел Экхольм. Он пришел к выводу, что шар не отвечает необходимым требованиям безопасности и полет заведомо обречен.

Но неудачи не сломили Андре. Его убежденность и настойчивость обезоруживали самых больших скептиков. Он помнил о 7 миллионах соотечественников, которые верили в его успех. Следующим летом Андре вновь отправился на Шпицберген. Место Экхольма занял двадцатисемилетний инженер Кнут Френкель.

В конце июня шар, который назвали «Орел», был собран и наполнен водородом. «...Он теряет каждый день около 45 килограммов своей подъемной силы, — сообщал Стриндберг в письме к своей невесте Анне Шасльер, с которой обручился незадолго до отправления экспедиции,— но мы сможем проплавать более месяца. Когда мы достигнем самой северной точки, то будет совершенно безразлично, куда нас понесет ветер. Если и придется покинуть шар, мы не будем считать себя погибшими. У нас есть ружья, сани и провизия на четыре месяца. Подобное путешествие не пугает меня. Самое худшее будет, если мы будем дурно себя чувствовать во время зимовки».

11 июля задул наконец долгожданный сильный южный ветер. Посоветовавшись со своими спутниками, Андре распорядился подготовиться к полету. В последний раз он тщательно осматривает аэростат. Подвешивает корзины с голубями. Передает последние телеграммы. Короткое прощание. Пожелание счастливого пути. Матросы перерезают канаты, удерживающие шар. «Орел» взмывает вверх, но несколько секунд спустя после взлета его неудержимо тащит ветром прямо в бурлящие воды залива. Гондола едва не касается поверхности моря, затем шар наконец поднимается и вскоре превращается в едва заметную точку...

15 июля шкипер норвежского судна «Алкен» подстрелил почтового голубя. Записка Андре, датированная 13 июля, не вызывала серьезного беспокойства. Правда, за два дня шар продвинулся к северу всего на 250 километров и летел на юго-восток. Но в запасе у аэронавтов был еще целый месяц.

...Миновал год, а от шведов все не было никаких известий. Через несколько лет к берегам Исландии и Норвегии прибило пять буйков, но ни в одном из них не было информации, которая могла бы раскрыть тайну исчезновения экспедиции. Только в двух из них оказались краткие сообщения с координатами шара через несколько часов после вылета. На Земле Короля Карла, около Шпицбергена, был найден самый большой «полюсный» буек, Андре мечтал сбросить его над вершиной планеты. Но и он оказался пустым. Эта дало основание предполагать, что буйки сбрасывались вместе с балластом и как балласт. Зачем это делалось, никто не знал.

В прессе время от времени появлялись самые невероятные предположения о местонахождении воздушного шара и судьбе трех аэронавтов. Экипаж судна «Сальмик» видел в августе 1897 года у берегов Гренландии воздушный шар, который пролетел на высоте 200 метров и быстро удалился на запад. В 1910 году канадскому миссионеру Тюркоттилю эскимосы пролива Ланкастера поведали странную историю о «белом доме», перетянутом веревками, который якобы упал на их глазах с неба. В этом «доме» находились трое людей, которые пытались разузнать путь к жилым местам, а потом умерли. Эскимосы еще рассказали, что долгое время пользовались веревками с шара. На вопрос миссионера о месте погребения трех европейцев эскимосы ответили уклончиво, но «белый дом», по их словам, упал на расстоянии шести дней пути от форта Черчилл, на берегу Гудзонова пролива.

Все эти сообщения не подтвердились. Оказался мистификацией и... дневник Андре, «найденный» в Олонецкой губернии и опубликованный в 1897 году петербургским издателем Л. В. Колотиловым. К 1930 году экспедицию уже основательно забыли. Три первых арктических аэронавта, казалось, навсегда затерялись в белом безмолвии.

...Свой дневник Андре хранил особенно тщательно. Перед смертью завернул его в шерстяной свитер и спрятал под курткой. Карандашные записи прекрасно сохранились и поведали, какие жестокие испытания выпали на долю этой мужественной тройки.

Сразу же после старта события стали разворачиваться вовсе не так, как мечтал Андре. Сначала были утеряны гайдропы, а позднее напрочь вышел из строя нехитрый механизм управления из канатов и парусов, и «Орел» превратился в свободно парящий воздушный шар. Но Андре и его друзья, несмотря на первые неудачи, не собирались так просто сложить оружие.

Сбросив часть драгоценного балласта, «Орел» вновь поднялся примерно на 600 метров. Стриндберг принялся фотографировать дрейфующие льдины, на которые они чуть не сели. Потом сбросил над островом Фогельзанге деревянный ящик с прощальным письмом к своей невесте. Экспедиция решила продолжать полет.

«Орел» пробыл в воздухе немногим более 60 часов, и все это время капризные полярные ветры носили его взад-вперед над Северным Ледовитым океаном. Утром 14 июля аэронавты выпустили газ из оболочки и спустились на льдину. До Северного полюса оставалось не менее 800 километров. Но несколько последних часов, проведенных в воздухе, были кошмаром для экипажа. Шар терял высоту, и, чтобы уменьшить его вес, с него сбрасывали не только балласт, но и вещи, в том числе те самые буйки, которые нашли через несколько лет.

Сотни раз аэростат ударялся о лед, гондола неистово трещала от ударов, на поверхности оболочки наросла белая шуба из инея.

Маршрут экспедиции С. Андре, составленный по его дневнику

Это явление, серьезные последствия которого недооценил Андре, было хорошо знакомо арктическим мореплавателям, чьи корабли зачастую опрокидывались под огромной тяжестью ледяных наростов на мачтах и снастях. Весь балласт на «Орле» был уже сброшен, и у экипажа не было никакой надежды прорваться сквозь плотные низкие облака к солнцу, лучи которого могли растопить ледяной панцирь, нагреть газ и увеличить подъемную силу.

И вот пришло время высаживаться на лед. Но ситуация не казалась безнадежной. Аэронавты хорошо подготовились к возможному санному путешествию. Они выгрузили из гондолы сани, меховую обувь, небольшую брезентовую лодку, продовольствие. Неделя прошла в мучительных раздумьях. Потом тройка покинула аэростат и взяла курс на юго-восток, к мысу Флора на Земле

Франца-Иосифа, где заранее было подготовлено аварийное хранилище провианта на случай непредвиденной посадки экспедиции.

В Арктике разгар лета. Полыньи и разводья чередуются со всторошенными ледяными полями. Передвигаться по такой местности с тяжелым грузом мучительно трудно. И экипаж «Орла» принимает решение разгрузить сани, избавившись от лишних припасов. По этому случаю был устроен настоящий пир, и друзья постарались наесться впрок. С этого времени они решили пополнять запасы еды свежей тюлениной и медвежатиной.

Теперь тащить сани было легче, но местность становилась все более труднопроходимой. Дневник Андре пестрит жалобами на тяжелую дорогу. Приближаясь к краю дрейфующих льдов, члены экспедиции чаще натыкались на огромные, в несколько метров ширины трещины.

Вновь и вновь приходилось доставать складную лодку и перевозить в ней по очереди трое саней через узкие «проливы» во льду. Время от времени то один, то другой участник экспедиции проваливался в воду на предательски тонком льду. Утомительное однообразие переходов несколько скрасила охота на медведей, которых Андре в шутку называл «передвижным мясным магазином» и «лучшими друзьями полярных исследователей».

День 4 августа выдался чудесным. Но погода не радовала путешественников. Подтвердились худшие опасения. Дрейфующие льды, по которым они с трудом пробирались на юго-восток, к Земле Франца-Иосифа, все это время относило к западу. Они прошли по льду уже 160 километров, но лишь на 48 километров приблизились к конечной цели своего путешествия.

Андре записал в дневнике, что отряд единогласно решил взять курс на Семь островов, севернее Шпицбергена. Они прикинули, что за пять или шесть недель смогут добраться до суши. Но по иронии судьбы теперь, когда они изменили направление и пошли на юго-запад, льды стало относить на юго-восток, потом на север и, наконец, на северо-запад. Физические силы аэронавтов были на исходе. У Френкеля и Стриндберга хронический насморк, болят ноги, и они все чаще вспоминают тихие радости, ожидающие их дома. Стриндберг давно уже забросил письма к невесте и теперь ограничивается короткими замечаниями в записной книжке. Каждый молча тащит сани с грузом в сто с лишним килограммов — непосильная ноша для сорокатрехлетнего Андре, долгие годы просидевшего за письменным столом.

К несчастью, начала ухудшаться погода. Кончилось короткое арктическое лето. Уменьшились дни, темные ночи стали холоднее. Целых трое суток, с 15 по 17 сентября, аэронавты не могли выйти из палатки из-за свирепой метели. До Семи островов оставалось еще 160 километров. Но самое ужасное — путешественники поняли, что их неудержимо несет налог, между Шпицбергеном и Землей Франца-Иосифа. И они в который раз снова пересмотрели свои планы. «Мы признали необходимость примириться с зимовкой во льдах», — записывает Андре в дневнике.

Несколько дней члены экспедиции потратили на охоту, чтобы запасти достаточно пищи на зиму. Потом принялись строить ледяной дом, в котором им предстояло провести ближайшие полгода. К этому времени Белый остров был уже недалеко, но Андре вовсе не горел желанием высаживаться на негостеприимной пустынной земле, усыпанной голыми камнями. Две недели подряд аэронавты вырубали ледяные блоки для постройки своего дома. Но работе не суждено было завершиться: 2 октября льдина раскалывается прямо у стены их жилища. Стало ясно, что лед не представляет собой безопасное зимнее убежище. Тогда они собрали вещи и вновь двинулись к Белому острову. 5 октября отряд высаживается на юго-западной оконечности, которая теперь называется мыс Андре, и разбивает свой последний лагерь.

Второй дневник Андре начал вести уже на твердой земле, но заполнил всего пять страниц, а 7 октября записи неожиданно обрываются...

Первым загадочно умирает Стриндберг. Кое-какие его личные вещи были найдены потом в карманах одежды у Андре и Френкеля. Они высвобождают из-под груза сани, перевозят тело товарища к расщелине и заваливают камнями. И вот что странно: Андре, отмечавший в своем дневнике самые незначительные события, ни единым словом не упоминает о его смерти! Может быть, он потрясен случившимся или... не решается доверить дневнику свои мысли? А сколько дней еще прожили Андре и Френкель? Андре не возобновляет записи, и нам остается предположить, что их не менее загадочная смерть произошла вскоре после смерти Стриндберга.

...Поздней осенью 1930 года останки аэронавтов на канонерке «Свенскунд» — той самой, что 33 года назад доставила их на Датский остров, — отправили в Швецию и торжественно захоронили. Этим как бы подводилась черта под еще одной полярной трагедией...

Официальная версия гибели аэронавтов — «смерть от холода во время сна», несмотря на кажущуюся на первый взгляд очевидность, явно находилась в противоречии с известными фактами. На это сразу же обратили внимание многие полярные исследователи. Все, что было найдено на Белом острове, считали они, свидетельствует: два главных врага многих полярных экспедиций — холод и голод — не были непосредственной причиной гибели аэронавтов. И вот почему. Тела Андре и Френкеля обнаружили не в спальном мешке. В октябре температура воздуха на острове не опускалась ниже — 10°С, примус, когда его нашел Хорн, был в полной исправности. Имелся в изобилии плавник и сто коробков со спичками. В лагере Стуббендорф обнаружил медвежьи шкуры, и у аэронавтов было достаточное количество теплой одежды. Конечно, качество ее оставляло желать лучшего, однако, например,

Нансен и Иогансен во время своей зимовки на Земле Франца-Иосифа находились в гораздо худших условиях. Среди вещей — нетронутые жестянки с продовольствием. Винтовки в полной исправности, масса патронов. А сам Андре в дневнике отмечал, что после удачной охоты экспедиция обеспечена свежим мясом до поздней весны. При вскрытии трупов членов экспедиции не обнаружилось следов насильственной смерти или костных переломов, так что о нападении на них хищных животных говорить не приходится. И тем не менее — гибель...

Об этой экспедиции в свое время говорилось и писалось много. И конечно, основной темой разговоров было одно — почему при столь, казалось бы, довольно-таки сносной ситуации аэронавты не смогли выжить?

Выдвигалось много предположений и догадок, порой самых нелепых и фантастических. Утверждали, что три исследователя стали жертвами «полярной болезни» — невыносимого психологического состояния, которое возникает у не подготовленных для пребывания в Арктике людей, что привело к самоубийству.

В книге «Нерешенные загадки Арктики» известный полярный исследователь Вильялмур Стефансон подробно разобрал все выдвинутые версии и гипотезы.

Как погиб Стриндберг? По мнению Паллина, автора книги «Загадки Арктики», он, возможно, утонул во время преследования по льду медведя. «Безусловно, — отмечает Стефансон, — это было наиболее опасное время года, когда можно было легко провалиться под воду. Толстый покров нового снега скрывал молодой лед, покрывающий полыньи, делая их неотличимыми от остального льда». Сам он еще в 1930 году высказал мысль, что Андре и Френкель умерли в результате отравления окисью углерода, выделявшейся при работе примуса. Хорошо известно, что при неполном сгорании керосина образуется угарный газ. В условиях плохой вентиляции или ограниченного пространства это может привести к смертельному исходу. Опасность усугубляется тем, что окись углерода не имеет запаха. Признаки отравления появляются внезапно, и, чтобы избежать опасных осложнений или смерти, необходимо действовать очень быстро. А в Арктике даже кратковременная потеря сознания может привести к замерзанию.

Можно насчитать немало косвенных свидетельств, говорящих в пользу этой гипотезы. Примус на Белом острове нашли с закрытым воздушным клапаном. Кроме того, он часто отказывал в работе. Палатка аэронавтов, изготовленная из оболочки шара, была полностью газонепроницаемой. Судя по последним записям в дневнике Андре, на острове 7 и 8 октября бушевала метель, и путешественники вынуждены были все время находиться в плотно закрытой палатке, то есть именно в тех условиях, которые способствуют скоплению газа, опасному для жизни. По мнению начальника медико-химического отдела НИИ судебной медицины А. Ф. Рубцова, к которому авторы обратились с просьбой проанализировать версию Стефансона, могло иметь место и хроническое отравление аэронавтов окисью углерода в течение пешего похода по льдам. Целый ряд болезненных симптомов, отмеченных в дневнике Андре, в том числе судороги в икроножных мышцах и слабость, характерны именно для подобного типа отравлений.

Как свидетельствует история полярных путешествий, никто из полярных исследователей не застрахован от отравления угарным газом. Стефансон приводит подобный случай из своего полярного опыта. Едва избежал смерти и Руаль Амундсен, когда работал в палатке, обогреваемой примусом, он долгие годы не мог оправиться от последствий отравления. Случай хронического отравления окисью углерода отмечал и У. Херберт — руководитель британской трансарктической экспедиции 1968 года. Однако только непосредственный анализ крови погибших аэронавтов на содержание окиси углерода в гемоглобине позволил бы полностью подтвердить или опровергнуть гипотезу Стефансона...

Холод мог погубить Андре и его товарищей, если они были больны и поэтому сильно ослабели. Хотя аэронавты находились за Северным полярным кругом, все же они не были застрахованы от тех болезней, которые подстерегают человека в «цивилизованном» мире. Например, от обычного пищевого отравления. Три путешественника были достаточно осторожны, чтобы не потреблять в пищу медвежью печень, богатую витамином А, но не смогли избежать другой опасности...

В 1952 году датский врач Эрнест Адам Трайд опубликовал книгу «Они умерли на Белом острове», в который доказывал, что смерть аэронавтов последовала в результате заболевания трихинеллезом. Внимательно изучая дневник, он обратил внимание на симптомы загадочного заболевания: приступы рвоты, расстройство желудка, постоянный насморк, нарывы на теле, причем не только на плечах, натертых веревками от саней, но и под мышками, на бедрах и на ступнях. Потом сопоставил записи о самочувствии путешественников с клиническими признаками трихинеллеза и обнаружил поразительное совпадение. Это заставило Трайда отправиться в Стокгольм, в Музей Андре. Среди экспонатов ему удалось найти кости белого медведя с незначительными засохшими остатками мяса и при микробиологическом исследовании обнаружить возбудителей трихинеллеза...

Изучением трихинеллеза ученые занялись лишь после второй мировой войны. Было выяснено, что эта болезнь спорадически возникает среди морских млекопитающих, эскимосских собак и полярных медведей. Большая эпидемия трихинеллеза разразилась в 1947 году среди населения Западной Гренландии. Приблизительно 300 гренландцев заразилось, и 33 умерло.

Возбудителями этой болезни являются небольшие личинки, которые можно увидеть без микроскопа, натренированным взглядом. Они могут попасть в организм человека, если он съест плохо приготовленное мясо. Личинки размножаются, разносятся потоком крови по всему телу, внедряются в мышцы, в том числе и сердечную, и в тяжелых случаях приводят к внезапным инфарктам. Известно, что аэронавты убили тридцать медведей. По меньшей мере половина из них, как считает Трайд, была заражена.

По просьбе авторов научный сотрудник Института медицинской паразитологии и тропической медицины доктор медицинских наук Н. Н. Озерецковская проанализировала «историю болезни» аэронавтов по дневнику Андре. Да, все они действительно страдали от трихинеллеза. Но могло ли это привести к их одновременной гибели, определенно утверждать невозможно. Клиническая практика свидетельствует, что люди по-разному переносят эту болезнь, причем процесс развивается более активно в молодых организмах.

Следствием трихинеллеза часто бывает сильная слабость. Если это обстоятельство имело место, то аэронавты могли замерзнуть. Вот как Трайд пытается описать их последние дни. Стриндберг внезапно упал и умер от разрыва сердца, которое было изъедено личинками. Вероятно, это случилось после 7 октября. Перед этим аэронавты много поработали, переезжая на остров. Андре и Френкель настолько ослабли, что не смогли вырыть могилу. Тело положили в расщелину, завалили камнями и могилу ничем не пометили. Ни имени, ни даты... Смерть Стриндберга произвела на них тяжелое впечатление. Они не знали, что произошло с их товарищем, не могли понять, чем больны они сами и почему силы покидают их. Лежали в палатке и ждали смерти. Андре, чувствуя ее приближение, позаботился о дневнике. А когда умер Френкель, то у него уже не было сил вынести его труп из палатки...

Можем ли мы считать, что Трайд окончательно установил причину смерти Андре и его спутников? Объясняет ли его версия всю совокупность имеющихся фактов? Судя по всему, нет. Крупная эпидемия трихинеллеза среди белых медведей этого района Арктики, несомненно, была бы замечена другими полярными экспедициями. Их было несколько: Джексона, зимовавшего на Земле Франца-Иосифа в 1894—1897 годах, Нансена, американца Вальтера Уэльмана — в 1898/99 году и герцога Абруццкого — в 1899—1900 годах. Участники этих экспедиций активно потребляли медвежье мясо, но ничего похожего на трихинеллез у них не наблюдалось. Любопытная деталь: на Белом острове среди экспедиционного снаряжения был обнаружен ящик с геологическими образцами. Вряд ли тяжелобольные люди стали бы заниматься научными исследованиями...

Долгое время существовала и еще одна версия внезапной смерти Андре и Френкеля в палатке, последовавшей якобы в результате схода лавины с ледника Белого острова. Но когда обнаружили лагерь экспедиции, ледниковая кромка отстояла от него на целый километр. За 33 года, прошедшие со времени исчезновения аэронавтов, кромка ледника, как показывают исследования гляциологов, не могла переместиться на такое большое расстояние. Ведь потепление Арктики, наблюдаемое с начала нашего века, и связанное с ним повсеместное отступление ледников на Земле Франца-Иосифа, Шпицбергене и Новой Земле почти не коснулись Белого острова!

Правда, лавина могла сойти и со склонов ледника. Однако известный специалист в этой области профессор МГУ Г. К. Тушинский, сделавший лавинный прогноз для Белого острова, утверждает, что для ледника Белого острова с его невысоким куполом и ровными пологими склонами сход лавины на расстояние около километра невозможен...

Вопрос о причинах гибели экспедиции Андре остается открытым. Сегодня нельзя с полной определенностью отдать предпочтение какой-либо из рассмотренных гипотез. Аэронавты могли погибнуть и от отравления окисью углерода, как считает Стефансон, от трихинеллеза, как думает Трайд, от холода или — от всех трех причин одновременно. Жаль, что у нас нет окончания второго дневника Андре: это прояснило бы дело. А может быть, он не хотел поведать миру свои сомнения, отчаяние, когда понял, что его страстная мечта — достигнуть Северного полюса — не осуществилась. «Скоро ли появятся у нас последователи? — записал Андре в дневнике, когда «Орел» парил над бескрайними просторами Ледовитого океана. — Сочтут ли нас сумасшедшими или последуют нашему примеру? Мы испытываем горделивое чувство. Мы считаем, что спокойно можем принять смерть, сделав то, что мы сделали...»

 

Затерянные в белом безмолвии

 

По традиции у Николаевского моста бросали якоря сверкающие надраенной медью иллюминаторов, отделанные красным деревом яхты привилегированной петербургской знати. Поэтому пришедшая из Англии весной 1912 года паровая шхуна «Святая Анна» так выделялась своей суровой простотой. И не только этим. Среди гуляющей по набережной Невы публики, конечно, были и моряки. Они-то в первую очередь отметили крепкий стоячий такелаж, способный нести большие паруса, бочку на грот-мачте (из такой еще со времен Колумба матрос-наблюдатель кричал: «Земля!», а ныне зверобои в полярных водах высматривают добычу), прочный «ледовый» корпус, гарпунные пушки на носу. Китобойное судно... Наверное, в Арктику пойдет...

Командир «Святой Анны» лейтенант Георгий Львович Брусилов, когда оказывался на берегу, охотно отвечал на все вопросы репортеров. Предстоящему плаванию нужна была известность.

«...Шхуна производит весьма благоприятное впечатление в смысле основательности всех деталей корпуса. Материал первоклассный. Обшивка тройная, дубовая. Подводная часть обтянута листовой медью», — писал журнал «Русское судоходство».

«...Корабль прекрасно приспособлен для сопротивления давлению льдов и в случае последней крайности может быть выброшен на поверхность льда», — информировала газета «Новое Время».

А какая у судна история! Событием в географических исследованиях прошлого века было исчезновение и поиски полярной экспедиции Джона Франклина. Шхуну построили в 1867 году именно для поисков пропавшего англичанина. Она уже бывала не раз в полярных водах, и годы не очень ее состарили.

Газеты дружно сходились на том, что основная цель экспедиции — пройти вдоль сибирских берегов из Атлантики в Тихий океан. По пути эта экспедиция, которую финансируют несколько акционеров, будет изучать арктические и дальневосточные воды в промысловом отношении. Охота на моржей, тюленей, медведей оправдает часть затрат...

Пока все складывалось благополучно для двадцативосьмилетнего командира. За плечами служба на миноносце. Русско-японская война; из нее вышел без единой царапины.

Как жизненную удачу рассматривал Брусилов плавание в составе гидрографической полярной экспедиции генерал-майора

Сергеева, в 1911 году составившей карты Чукотского моря. Этот опыт и подсказал вариант северного перехода — вокруг мыса Челюскина. Нет, рекорды ему не нужны. К полюсу он не стремится. Да и промысел китов и морского зверя, пожалуй, не самоцель. Не перспектива быстрого обогащения манит офицера — выходца из аристократической семьи. Скорее жажда приключений, возможность самостоятельного плавания в малоисследованных водах.

Наконец, 10 августа 1912 года шхуна торжественно снимается с якоря. Теперь скорее на север. В Александровске команда доукомплектовывается промысловиками-охотниками, а 10 сентября шхуна уже скользит по волнам Баренцева моря. До горизонта чистая вода. Курс к проливам в Карское море.

Ерминия Александровна Жданко, хозяйка кают-компании, хлебосольствует, разливает чай. За столом не прекращаются шутки. Даже отсутствие первого штурмана Андреева, доктора и гидролога, не прибывших в Александровск, никого не тревожит. Со штурманскими обязанностями прекрасно справляется Валериан Иванович Альбанов, а медицинскую помощь здоровой как на подбор команде обеспечит Ерминия Александровна, закончившая «курсы милосердия». Команда тоже весела. Провизии вдоволь, скоро шхуна станет на зимовку где-нибудь у берега. Командир в ожидании прибытия на Югорский Шар — последний пункт, откуда можно будет отправить домой почту, пишет письма.

«Дорогая мамочка. Все пока слава Богу. Если бы ты увидела нас теперь, ты бы нас не узнала. Вся палуба загружена досками, бревнами и бочонками... Надеюсь, что ты будешь спокойна за меня, так как плавать осталось всего две недели, а зима — это очень спокойное время, не грозящее никакими опасностями...»

Но ни через две недели, ни через месяц шхуна на востоке не появилась. И если бы спустя два года возвращавшийся из плавания в высокие широты «Святой Фока» экспедиции Георгия Седова не подобрал на Земле Франца-Иосифа двух измученных людей, последними сведениями о судьбе «Святой Анны» и были бы эти письма Брусилова с Югорского Шара.

История брусиловской экспедиции таила немало загадок. Как на борту «Святой Анны» появилась Ерминия Жданко? Почему изменился первоначальный замысел отправиться на двух судах? Какие трагические события разыгрались на шхуне во время дрейфа? Где искать, наконец, следы пропавшей экспедиции?

Поиск привел в... Москву, в Староконюшенный переулок. По этому адресу живут Лев Борисович Доливо-Добровольский, племянник Брусилова, и сводная сестра Ерминии Жданко — Ирина Александровна.

— Как Ерминия попала в полярную экспедицию? Сначала как пассажирка. Впрочем, вот ее письма. И письма Георгия Львовича Брусилова, и разные документы.

Старая, пожелтевшая от времени бумага. Непривычное «ять», богатейший пласт новых, неизвестных фактов, меняющих сложившиеся представления о плавании «Святой Анны».

...Скорый из Кисловодска прибывал под вечер. Петербург, нагретый летним солнцем, яркий, надвигался шумной толпой встречающих, выкриками носильщиков, цоканьем конских копыт.

Едва Ерминия вышла из вагона, как подскочил бравый носильщик.

— Барышня, к вашим услугам-с. Куда прикажете чемодан?

— На извозчика.

— Извольте, мигом-с.

И вот уже катится пролетка по непривычно шумному городу, и Ерминия во все глаза разглядывает столицу.

— Приехали. «Северная», — обернулся извозчик.

Получив плату, лихач извозчик умчался в сторону Невского, а чемодан подхватил швейцар в ливрее с позументами.

В номере прохладно, тихо. Гостиница, правда, дороговатая, но зато — комфорт. Можно отдохнуть после дороги, собраться с мыслями.

И как ее угораздило опоздать на свой поезд! Прибыла бы утром. Сразу бы проехала к родственникам.

Родственники. Их много и по линии папы, и со стороны покойной мамы. Надо навестить. Собственно говоря, ее поездка не имеет определенной цели. Просто после болезни доктор посоветовал сменить обстановку, развеяться, подышать морем.

Надо съездить и в Псков. Там в имении дяди хорошая перепелиная охота. А ведь она дочь генерала, умеет неплохо стрелять. Сколько с папой колесили по разным гарнизонам! Даже на войну собиралась, кончила курсы сестер милосердия.

Итак, с завтрашнего дня отдых, магазины, покупки. Новые впечатления. Музеи. Картинные галереи. Театры. А сейчас — спать!

С утра звонки знакомым. Приглашения на чай. Приятное известие — из Петергофа приехала Ксения Брусилова. Старшие Жданко и Брусиловы знакомы домами. Дружны и дочери.

Вечером непременно к Ксении. Надо встретиться обязательно.

А там ее брат Юра, то есть Георгий Львович. Личность романтическая. Морской офицер. Плавал и в Тихом океане и в Ледовитом.

Юра — душа общества. Рассказывает увлеченно. Вот и его новая экспедиция. Будет охотиться на белых медведей, моржей и тюленей.

— А вы не хотите составить нам компанию, — вдруг спрашивает Георгий Львович. — Мы берем пассажиров до Архангельска. Есть свободные каюты.

Ерминия Александровна растерялась, а Брусилов продолжал:

— Заходы в европейские порты, плавание вокруг Скандинавии. Соглашайтесь, сударыня. Для вас бесплатно.

— Но я должна посоветоваться с папой.

— Превосходно. Время еще есть. Завтра же отправляйте письмо.

«...Он устраивает экспедицию в Архангельск и приглашает пассажиров. Было даже объявлено в газетах. Займет это недели 2—3, а от Архангельска я бы вернулась по железной дороге: Тебе это, конечно, сразу покажется очень дико, но ты подумай, отчего бы в самом деле упустить такой случай, который, может быть, больше никогда не представится. Теперь лето, значит, холодно не будет, здоровье мое значительно лучше... Затем они попробуют пройти во Владивосток, но это уже меня не касается. Ты поставь себя на мое место и скажи, неужели ты бы сам не проделал бы это с удовольствием?

Дорогой мой папочка. Целую тебя крепко, крепко.

Твоя Мимка».

Задала задачу дочь старому генералу. Ах Ерминия, Ерминия! Родиться бы ей мальчиком. Чем не гусар сорвиголова. На коне скачет, что твой казак. И теперь вот, паруса...

Что же, Брусиловы — фамилия известная. Знавал покойного контр-адмирала Льва Алексеевича. Дружили. Да и, по отзывам, сын — офицер серьезный. Ну господь милостив, пусть едет.

А пока письмо из Петербурга шло на юг, да ответ с юга обратно, Ерминия съездила в Псков к тете Жанне, воспитавшей ее после смерти матери, тоже Ерминии. У них в роду так уже повелось. И бабушка была Ерминия.

...Хлопот у Георгия Львовича — просто не вздохнуть. Сухари. Полярная одежда. Винтовки. Сахар. Мука. Сушеные овощи. Шерстяное белье. Керосин. Солонина. Галеты. Рис. Уголь. Рукавицы. Патроны... И все добывается с трудностями. А шуму наделали на всю Россию. Экспедиция считается богатой, дворянской. Не то что у Георгия Седова. И поставщики в полной уверенности, что блестящий офицер с деньгами считаться не будет, цены заламывают баснословные. А никто не знает, с каким скрипом дядя Борис Алексеевич дает финансы. И уж, конечно, никому не ведомо, что за спиной дяди есть еще одна фигура, предпочитающая оставаться в тени. Дядя лишь для вывески.

Каждая копейка на счету. Даже вот эту сдачу кают «для спортсменов» до Архангельска не от хорошей жизни придумали. Да не очень-то откликнулись желающие на газетные объявления. Две молодые скучающие барышни. Впрочем, три. Звонила Ерминия Жданко. Папа дал «добро». Чем-то отличается от обычных барышень из высокопоставленных семей.

— Ваше благородие, Георгий Львович, там на шлюпке репортеры причалили.

Это докладывает вахтенный.

— Прости. Но, братец, мне некогда. Пусть принимает Николай Святославович.

И пока репортеры взбираются по штормтрапу с левого борта, от правого отходит шлюпка с Брусиловым. Начальник экспедиции спешит в Гидрографическое управление. Нужны новые карты полярных широт, отложенные для него специально астрономические ежегодники, пара секстантов. Договориться надо и с девиатором и навигационной камере. Перед отплытием в полярные воды надо уточнить девиацию.

Пристань встречает голосами разносчиков газет: «Премьер-министр Франции Пуанкаре — на пути в Россию! Шхуна лейтенантов Брусилова и Андреева поплывет вокруг Скандинавии! Готовится экспедиция к Северному полюсу лейтенанта Седова! «Святой Фока» в ближайшие дни покидает Архангельск!»

Знает Георгий Львович из рассказов моряков лейтенанта с твердым характером. Почти одновременно они работали в Чукотском море. Седов — известный гидрограф, и тоже бредит Севером. Да кого, хоть раз там побывавшего, оставляют эти властные чары? По расчетам, могли бы встретиться с Седовым в Архангельске. Если, конечно, не будет задержки здесь, в Петербурге.

При этой мысли Брусилов нахмурился. Тысяча причин тормозила отход. И теперь вот — с этим пошлинным обложением. Поощряя отечественное судостроение, правительство накладывало высокие пошлины на суда, купленные за границей. Двенадцать рублей за каждую тонну водоизмещения! Впрочем, ее бы можно было заплатить, эту пошлину, да дядюшка и здесь выжимает копейку. Надо унижаться, просить о льготе.

Николай Святославович Андреев, грузноватый, с мешками под глазами, встретил репортеров галантно и сразу их покорил. Газетчики восторженно рассматривали шхуну. Вопросы о снаряжении, о цели экспедиции, о команде. Андреев отвечает уверенно, со знанием дела, обрисовывает перспективы, острит. Газетчики скрипят перьями. Переспрашивают.

Посещение заканчивается в кают-компании. Стюард подает виски с содовой, сигары. Бережно поддерживая отяжелевших гостей, матросы помогают им спуститься в шлюпку. Репортер «Нового Времени» восторженно подбрасывает шляпу и кричит «Виват!».

По первоначальному замыслу учреждалось нечто вроде акционерного общества по добыче пушнины и морского зверя в полярных водах и прилегающих землях. Основными компаньонами должны были стать лейтенанты флота Георгий Брусилов и Николай Андреев. У Брусилова собственных капиталов не было. Его отец — начальник Морского генерального штаба — умер три года назад, и семья находилась в стесненных материальных условиях.

Но в последний момент дядя Борис Алексеевич поставил условие — никаких компаньонов! Истинные мотивы этого требования долгое время оставались неясными — и вот обнаруженные неизвестные письма Брусилова поставили все на свои места. Дядя выступил в роли исполнителя воли подлинного держателя контрольного пакета акций всего предприятия — своей жены, богатой помещицы, хозяйки семейных капиталов Анны Николаевны Брусиловой, урожденной Паризо де Ла-Валетт.

С баронессой в июле 1912 года был заключен официальный договор, ставивший Георгия Львовича в условия поистине кабальные. Вот лишь некоторые пункты: «...настоящим договором я, Георгий Брусилов, принимаю на себя заведование промыслом и торговлею, с полною моею ответственностью перед нею, Брусиловою, и перед Правительственными властями, с обязанностью давать ей по ее требованию отчет о ходе предприятия и торговли и о приходно-расходных суммах; не предпринимать никаких операций по управлению промыслом и торговлею без предварительной сметы сих операций, одобренных и подписанных Анною Николаевной Брусиловой, и в случае ее возражений по такой смете... обязуюсь таковым указаниям подчиняться, а генеральный баланс представить ей в конце года точный и самый подробный, подтверждаемый книгами и наличными документами...»

Самому Брусилову полагалась только четвертая часть всех будущих доходов. На него возлагалась полная ответственность за сохранность судна и добычи. Смета расходов составляла почти 90 тысяч рублей. Сумма громадная. За шхуну «Пандора», переименованную в честь баронессы в «Святую Анну», было уплачено 20 тысяч рублей.

Первоначально Брусилов предполагал отправиться в плавание на двух судах, это было бы и менее рискованно. Но от покупки второй шхуны пришлось отказаться: только за «Пандору» необходимо было уплатить свыше 12 тысяч рублей пошлины! И баронесса, видимо, сочла дополнительные расходы чрезмерными. В найденных письмах Брусилова к матери постоянно присутствует лейтмотив — денежные ограничения. «Предвижу еще затруднения с покупкой второй шхуны в деньгах», — пишет он матери из Лондона в апреле 1912 года. «Есть у меня просьба к тебе, не можешь ли проконтролировать дядю в следующем. Он обязан семьям некоторых моих служащих выплачивать ежемесячно, но боюсь, что он уморит их с голоду» — это из августовского письма, посланного уже на пути из Петербурга в Копенгаген. «Деньги дядя опять задержал, и я стою третий день даром, когда время так дорого. Ужасно! И если бы не она (Ерминия Жданко. — Примеч. авт.), то я совершенно не представляю, что бы я делал здесь без копейки денег. Она получила 200 рублей и отдала их мне, чем я и смог продержаться, не оскандалив себя и всю экспедицию», — писал он в состоянии, близком к отчаянию, из Александровска 27 августа.

Пресса свое дело сделала. Только благодаря ей Брусилову удалось уломать министерство финансов в отношении пошлины, убедив чиновников, что его предприятие не только коммерческое, но и патриотическое. Из Петербурга «Святую Анну» провожали торжественно. Встречные суда поднимали приветственные сигналы. И еще была одна встреча. По-своему замечательная. Едва »Святая Анна» приблизилась к фешенебельной яхте «Стрела», на борту которой находился гость России, будущий французский президент Пуанкаре, как яхта сбавила ход, на баке выстроилась во фрунт команда, раздалось громкое «ура!» и на мачте взвился сигнал «Счастливого плавания». Пуанкаре оторвался на минуту от беседы со свитой, помахал смельчакам рукой.

— Как раньше назывался корабль? — спросил он.

— «Пандора», — ответил кто-то из сопровождающих.

— Да, — задумчиво констатировал Пуанкаре, — женщина, которая неосторожно открыла шкатулку с несчастьями...

Копенгаген, зеленый, чинный, чопорный, встретил сеткой дождя. Временами дождь делал паузы, проглядывало солнце, зелень сияла, над морем опрокидывалась радуга, на лицах замкнутых, молчаливых датчан появлялись улыбки, и жизнь казалась чертовски приятной.

Стоянка предполагалась короткой. Небольшие закупки да проводы мисс Родэ, одной из пассажирок.

Но вместо двух часов простояли около полутора суток. На рейде красовалась «Полярная Звезда» — яхта дома Романовых. Совершала вояж императрица Мария Федоровна — вдова Александра III. И едва «Святая Анна» бросила якорь, как с царской яхты просемафорили: ее величество приглашает капитана «Святой Анны» с визитом.

— Наделали шуму на весь мир, — пробормотал Брусилов и скомандовал:

— Вторую шлюпку на воду.

Пока Георгий Львович переодевался в парадный костюм, первая шлюпка уже отвалила. Мисс Родэ, прощаясь с командой, махала рукой. Переполненная счастьем вторая пассажирка Леночка, как всегда, смеялась и щебетала, Ерминия поглядывала за Леночкой, чтобы та ненароком не вывалилась из шлюпки, и про себя сожалела, что вот не придется увидеть императрицу. А жаль, было бы что рассказать дома.

Проводили мисс Родэ до гостиницы и пошли по магазинам. К Ерминии и Леночке присоединились механик и штурман Бауман. Механик все пытался острить, но у него не получалось. Штурман изображал морского волка, к торговле в Копенгагене относился свысока, приценялся с пониманием, сбивал цену, но ничего не брал. Леночка ахала перед каждым галантерейным прилавком. Ерминию все это немного утомляло. Хорошо бродить по незнакомому городу в одиночку.

Но вот Леночка в сотый раз, наверное, застыла перед витриной с датским фарфором, штурман и механик пустились в пространные объяснения. Ерминия же потихоньку отстала и вздохнула с облегчением...

Пересечение полярного круга отметили традиционными веселыми шутками. В подзорную трубу положили обломок спички и Леночке совершенно серьезно объяснили, что это и есть полярный круг. Она верила и не верила. Но, как всегда, заливисто смеялась. А механик в своих неуклюжих каламбурах, которые всем порядком надоели, кажется превзошел самого себя. Его отличное настроение объяснялось тем, что приближались к Тронхейму. Там у него семья. И к тому же надвигалось еще одно приятное событие — крестины его дочери.

Георгия Львовича и Ерминию механик пригласил на семейное торжество. Отказываться было неудобно. Отмечали в гостинице, владелицей которой была жена механика. Слушали шведские и норвежские песни. Дивились обычаям — выпивали без закуски, а к полуночи подали сухие бутерброды.

В Тронхейме время провели великолепно. На моторной лодке сплавали на другой берег фьорда и в березовом лесу— настоящем русском — набрали корзину белых грибов. Погода стояла отличная. Воды фьорда, спокойные и в ветреные дни, были зеркальны, отражая горы, скалы, лес и по-северному бледно-голубое небо.

А в день отплытия случилась неприятность. Утром на судно не явился механик. Не было его и к вечеру. Обеспокоенный Брусилов послал нарочного. Тот вернулся с обескураживающей вестью. Механик плыть дальше отказался: мол, ненадежная экспедиция, заработка не будет.

Впрочем, толку от механика было немного. С машиной справились мотористы, и вскоре, попыхивая дымком, шхуна оставила Тронхейм. А едва вышли в море, как паруса наполнил попутный ветер.

Обошли мыс Нордкап. Море стало суровее, берега неприветливее. Качку Ерминия переносила великолепно, как настоящий моряк, команда ее полюбила, в общем на судне она пришлась ко двору. Доверяли ей и стоять за штурвалом. Георгий Львович с циркулем в руках склонялся над картой. До Александровска оставалось немного. Там, верно, уже ждут Андреев, гидролог Севастьянов и доктор. А Мима с Леночкой сойдут. Правда, сначала предполагалось, что их путешествие окончится в Архангельске, но туда «Святая Анна» уже не поспевала. Много времени потеряли в Петербурге, Копенгагене, Тронхейме. И лето нынче необыкновенно прохладное, казалось, уходило быстрее обычного. Как встретят льды в Карском море?

В те времена Кольский залив не был столь оживленным, как сегодня. Один за другим подходят громадины теплоходы к пирсу, и никто, кроме двух портовых матросов, принимающих швартовы, их и не встречает. Кругом лес мачт, портовых кранов, шныряют автопогрузчики. Порт перерабатывает миллионы тонн грузов, и, подумаешь, велико событие — пришел очередной корабль!

А тогда было иначе. Приход судна — событие для всего города. Тем более — «Святой Анны». Ведь о ней газеты подробно рассказывают уже половину лета.

Слышались негромкие четкие команды. Взвился с бака пеньковый канат, ловко брошенный одним из гарпунеров, и несколько добровольцев на причале быстро замотали его восьмеркой за чугунный кнехт. Подали кормовую чалку.

В Александровске как снег на голову посыпались неприятности. «...Коля (Андреев. — Примеч. авт.) не приехал, — пишет в письме матери Брусилов, — из-за него не приехали Севастьянов (гидролог. — Примеч. авт.) и доктор. Нас осталось: я, Альбанов (штурман) и два гарпунера из командующего состава. Младший штурман заболел, и его надо оставить в Александровске по совету врача...» И вот в этот критический для экспедиции момент, когда, казалось, буквально все было против Брусилова, Ерминия, которой только что исполнился 21 год, поразила всех. Внезапно заявила Брусилову, что пойдет дальше, и тот не смог устоять перед ее решимостью. Но все же настоял, чтобы она телеграфировала отцу.

В далекий Нахичевань-на-Дону полетела телеграмма: «...трех участников лишились. Могу быть полезной. Хочу идти на мосток. Умоляю пустить. Теплые вещи будут. Целую. Пишу. Отвечай скорей».

Семья генерала А. Е. Жданко была, судя по письмам Ерминии К отцу и мачехе, дружной. Дети отличались сердечностью, добротой. Характерен один эпизод: когда в 1917 году А. Е. Жданко — тогда уже генерал-лейтенант, командир корпуса — умер после тяжелой болезни, Совет солдатских депутатов постановил назначить вдове пенсию.

«...Я верю, — пишет Ерминия в своем предпоследнем письме, — что вы меня не осудите за то, что поступила, как мне подсказывала совесть. Поверьте, ради одной любви к приключениям я бы не решилась вас огорчить. Объяснить вам мне будет довольно трудно, нужно быть здесь, чтобы понять... Юрий Львович такой хороший человек, каких я редко встречала, но подводят его все самым бессовестным образом, хотя он со своей стороны делает все, что может. Самое наше опоздание произошло из-за того, что дядя, который дал денег на экспедицию, несмотря на данное обещание, не мог их вовремя собрать, так что из-за этого одного чуть все дело не погибло. Между тем, когда об экспедиции знает чуть ли не вся Россия, нельзя же допустить, чтобы ничего не вышло. Довольно уже того, что экспедиция Седова, по всем вероятиям, кончится печально... Все это на меня произвело такое удручающее впечатление, что я решила сделать, что могу, и вообще чувствовала, что если я сбегу, как и все, то никогда себе этого не прощу... Пока прощайте, мои милые, дорогие. Ведь я не виновата, что родилась с такими мальчишескими наклонностями и беспокойным характером, правда?..»

В Александровске загуляла команда, как перед большим несчастьем. На переход до Владивостока нанялся разный люд. Многие и не моряки, и не промысловики. Так — в надежде заработать. И сейчас, когда часть из набранных людей решила остаться, провожая их, напились все.

А надо грузить уголь, дополнительную провизию, одежду. И Брусилов скомандовал отойти от пирса, встать на рейде.

Но вот уже все хлопоты позади. Написаны письма, отправлены телеграммы. Последней шлюпкой уплыли на берег заплаканная Леночка и Бауман.

Андреев со спутниками так и не появился. Ерминия Александровна получила от папы телеграфное «добро», хотя и с припиской, что затеи он не одобряет, и уже чувствовала себя полноправным членом экипажа.

Наконец заработала машина, поплыли назад высокие берега. После полудня вышли в море и подняли паруса. Три дня спустя Ерминия Александровна написала свое последнее письмо, которое дошло до Большой земли: «1-ое сентября. Дорогие мои, милые папочка и мамочка!

Вот уже приближаемся к Вайгачу. Грустно думать мне, что вы до сих пор еще не могли получить моего письма из Александровска и, наверное, всячески осуждаете и браните вашу Миму, а я так и не узнаю, поняли, простили ли вы меня. Ведь вы же понимали меня, когда я хотела ехать на войну, а ведь тогда рассталась бы тоже надолго, только риску было бы больше. Пока все идет у нас хорошо. Последний день в Александровске был очень скверный, масса была неприятностей. Леночка ходила вся в слезах, т.к. расставалась с нами, я носилась по «городу», накупая всякую всячину на дорогу. Леночка долго стояла на берегу, мы кричали «ура!». Первый день нас сильно качало, да еще при противном ветре, ползли страшно медленно, зато теперь идем великолепно под всеми парусами, и завтра должны пройти Югорский Шар. Там находится телеграфная экспедиция, которой и сдадим письма. Первый день так качало, что ничего нельзя было делать, потом я устраивала аптечку. Мне отвели под нее пустую каюту, и устроилась я совсем удобно. Больные у меня есть, но, к счастью, пока приходится только бинтовать пальцы, давать хину и пр. Затем мы составили список всей имеющейся провизии. Вообще, дело для меня находится, и я тому очень рада. Пока холод не дает себя чувствовать. Где именно будем зимовать, пока неизвестно — зависит от того, куда удастся проскочить. Интересного предстоит, по-видимому, масса. В мое ведение поступает фотографический аппарат. Если будет малейшая возможность, то пришлю откуда-нибудь письмо — говорят, встречаются селенья, из которых можно передать письмо. Но вы все-таки не особенно ждите.

Просто не верится, что не увижу вас скоро опять. Прощайте, мои дорогие, милые, как я буду счастлива, когда вернусь к вам. Вы ведь знаете, что я не умею сказать, как хотела: но очень, очень люблю вас и сама не понимаю, как хватило сил расстаться. Целую дорогих ребят.

Ваша Мима.

Приписка:

Если вам не жалко письма, попробуйте написать в село Гольчиху Енисейской губернии, а другое в Якутск — может, получу».

На почтово-телеграфной станции «Югорский Шар» появление шхуны вызвало крайнее изумление. В том сезоне еще ни одному судну не удалось пройти в Карское море. Льды блокировали проливы.

Оставили на станции письма, телеграммы, распрощались и смело вошли во льды. Где их застанет зима?

Показался Ямал. Льды стали сплоченнее. В одну из ясных морозных ночей шхуна вмерзла в огромное ледяное поле. В судовом журнале последний раз отметили широту и долготу окончания активного плавания и стали готовиться к зимовке. Появились охотничьи трофеи — медведи.

Первое изменение координат случилось во второй половине октября 1912 года. Ледяное поле плавно двинулось на север. Вот и полоска ямальского берега исчезла. Из двадцати четырех членов экипажа тринадцати вообще не суждено больше ступить на землю...

Зимой многие из команды заболели. Слег и Брусилов.

«...Странная и непонятная болезнь, захватившая нас, сильно тревожит», — записано в судовом журнале 4(17) января 1913 года. Теперь мы можем предположить, что экипаж страдал от заболевания, вызванного потреблением медвежьего мяса, зараженного личинками трихинеллеза. Ерминии Александровне пришлось применить все свои медицинские познания, и лишь весной командир встал на ноги. Чувствовалось, что Брусилова очень угнетало крушение коммерческих планов. Ведь если и освободится шхуна из ледового плена, о дальнейшем плавании не может быть и речи...

Сложной и противоречивой фигурой был Брусилов. Профессиональный моряк, участник двух гидрографических экспедиций, он соблазнился на коммерческое дело и с первых шагов попал в сферу жестких законов частного предпринимательства. Но как морской офицер он педантично вел научные наблюдения за дрейфом. Выписка из судового журнала оказалась неизмеримо ценнее всех капиталов баронессы Паризо де Ла-Валетт.

За столом в кают-компании уже не было прежнего веселья и смеха. Не узнать теперь было и «Святую Анну». Куда подевались белая краска на ее стенах, полированное красное дерево ее мебели, великолепные ковры, кожаные кресла? «...Мало-помалу начали пустеть ее кладовые и трюм, — вспомнит потом Альбанов. — Пришлось заделать досками световые люки, вставить вторые рамы в иллюминаторы, перенести койки от бортов, чтобы ночью одеяло и подушка не примерзали к стенке; пришлось подвесить газы, чтобы с отпотевающих потолков вода не бежала на койки и столы». Давно уже вышел весь керосин, и сквозь сырой, промозглый мрак едва пробиваются огоньки самодельных «коптилок» на тюленьем и медвежьем жире. И к этим огонькам «...жмутся со своей работой какие-то силуэты. Лучше пусть они останутся «силуэтами», не рассматривайте их... Они очень грязные, сильно закоптели...».