«Ты – мне, я – тебе», – это крайне, до отвратительности цинично выраженная формула взаимоотношений. Хотя она могла бы таить в себе и совсем не постыдную суть: разве не на фундаменте взаимопонимания, взаимозаботы только и может взрасти благородное человеческое братство? А семья, если она семья? Один приходит на выручку другому, один другому протягивает руку… И это лишено отталкивающей блатнерской окраски. Слово многое определяет: оно может, увы, придать и естественным, вполне закономерным чувствам и отношениям между людьми совершенно противоположное значение. Способно опошлить, очернить (как в других случаях способно возвысить!)

«Ты – мне, я – тебе», – это формула, которую уже не отмыть, потому что она олицетворяет собою не бескорыстную взаимоподдержку, а блатнерскую круговую поруку. Или же отношения этакого «взаимоплатежа». Чтобы показать, как это почти на каждом шагу происходило в бывшем Советском Союзе, расскажу об одной истории, едва ли не главным действующим лицом которой стал, по воле настырных обстоятельств, я сам. Основные события того полукомедийного спектакля произошли в течение одного дня. А день, как известно, начинается с рассвета…

Рассвет, к тому же очень ранний, был буквально оглушен настойчивым телефонным трезвоном: первых звонков я во сне не расслышал, последующих в полусне отчетливо не разобрал… Но телефон не отступал, пока я не снял трубку. Звонил ответственный секретарь одного из «средств массовой информации»:

– Анатолий Георгиевич, простите, что я спозаранку: боялся, как бы вы не ушли из дома! – Было шесть часов тридцать минут. – Хорошо, что застал. Вы понимаете, мой сын Сережа поступает в один технический институт. Не хочу по телефону конкретизировать… Но в том институте есть особый факультет, где на одно место десять претендентов. Сережа хочет именно туда. Я прошу… умоляю вас: поговорите с ректором. Объясните, что Сережа тяготеет именно к этой научной сфере. И буквально с детских лет!

– Но какое отношение я-то имею к тому институту?

– Я уже выяснил: ректор вас любит! Это точные сведения. Если бы вы сегодня смогли к нему съездить! Я бы, как говорится, до конца своих дней… Конечно, заеду за вами на машине! В любое время… Но лучше бы пораньше. Он приходит на работу в девять утра!

Ровно в девять я был у ректора. Он принял меня весьма радушно. Сомнений, по какому именно поводу я вдруг явился в технический вуз, у него не возникало.

– На какое отделение? И кого рекомендуете? – с благожелательным юморком поинтересовался сухонький старичок – член-корреспондент Академии наук, известный ученый – с непоблекшими и все понимающими глазами.

Я сказал то, что следовало, о Сережином страстном призвании и недюжинных способностях. И, как полагалось, добавил:

– Никаких привилегий не надо, конечно. Но просто приглядитесь к нему повнимательнее, если можно…

– Пригляжусь.

Он записал необходимые «анкетные данные» абитуриента на календарном листке.

Когда я, уходя, уже прикоснулся к дверной ручке, сзади меня настиг надтреснутый, но и как бы смазанный юморком профессорский голос:

– А кстати… Знаете, у меня есть любимый племянник. Очень талантливый юноша! Сочиняет стихи. Когда мы всей семьей собираемся, читает их вслух. Я, конечно, не специалист в области поэзии и вообще не гуманитарий. Но все же как любитель стихов могу оценить. И представьте себе, послал он в журнал подборку самых лучших своих стихотворений, а оттуда – ни звука. Ну, ни гугу… Вот уже полгода прошло, а они все не печатают…

– Может, у них «рукописи не возвращаются»?

– А зачем возвращать? Надо напечатать. Поверьте, они того заслуживают. Вот если бы вы…

На машине папы абитуриента я незамедлительно отправился в редакцию того журнала, который не оценил по достоинству произведений «племянника».

Заведующего отделом поэзии не оказалось. А заместитель очень мне почему-то обрадовался.

– Стихи этого юноши, к сожалению, слабоваты. Он целую папку приволок! Разве что опубликовать два-три коротких стишка… Они из разряда «можно печатать, а можно – и нет». Но раз вы рекомендуете, мы напечатаем. Я как раз замещаю заведующего: он в отпуске. Так что твердо вам обещаю.

Старательно поблагодарив, я направился к выходу. Но меня догнал голос заместителя:

– А кстати… У меня к вам огромная просьба! Личного характера… – Вот почему он мне так обрадовался. – Я давно толкусь в очереди на квартиру. И вот, наконец, предложили… Соизволили! Но на первом этаже. Почему?! Я столько лет состою в Союзе писателей. Много книг. И тут вот ишачу, в редакции. Отбиваюсь от графоманов. Это же «вредное производство»! К тому же я – инвалид. И вдруг… первый этаж, окнами на проезжую дорогу. Столько лет добивался! Деваться было некуда.

– Ладно… Попробую. Поговорю в Союзе писателей. Как раз завтра там буду.

– Нет, нет… Завтра может быть уже поздно. Именно сегодня окончательно утверждается список. Может быть, даже в эту минуту… Вас послала сама судьба!

Вновь погружаюсь в «Жигули» Сережиного родителя – и отправляюсь прямиком в Союз писателей.

Управляющим делами в ту пору – правда, очень недолго – был лихой, изрядно выпивавший кутила немолодого возраста, который со всеми держался запанибрата. Полушепотом всем сообщал, что он генерал в отставке, но генерал «по секретной части». Я в этом весьма сомневался.

Увидев меня, он прежде всего полез в сейф.

– Коньячку? Или чего попроще?

Я изложил просьбу, напирая на инвалидность. Он встрепенулся:

– Подумаешь, инвалид! А кто нынче не инвалид? Я, что ли, здоров? Но на новую квартиру не претендую.

– У вас, может, и старая неплоха?

Мою фразу он пропустил мимо ушей и потому, наверное, что «пропустил» до того свою «заветную дозу».

– А стихи он сочиняет разве какие-нибудь там… потрясающие?

– У нас же союз не потрясающих писателей, а просто профессиональных, – продолжал я полуотшучиваться.

Полагаю, его никакие произведения не потрясали, поскольку произведений он вообще не читал. Но и сдаваться не торопился:

– Кто-то же должен и на первом этаже жить! Инвалиду как раз удобно: не надо добираться наверх.

– А в доме разве нет лифта?

– Тебя не переговоришь! – он с ходу всем «тыкал». – Что делать? Придется пойти навстречу. – Он набрал телефонный номер и стал распоряжаться в трубку: – Там у нас что-то есть в заначке на третьем этаже… Перебросим туда с первого!

Когда я, исполненный благодарности, поднялся со стула, так и не отведав ни одного напитка из тех, что прятались в сейфе, управляющий размашисто схватил меня за рукав:

– А кстати! Моя дочь учится в музыкальной школе. То есть, это дочь моей жены от первого брака: люблю военную точность! Замечательная дивчина! Тут, видишь, какое дело… Я давно хотел к тебе обратиться. Директор школы сказала, что если б ты провел читательскую конференцию, она бы пригласила районное начальство, – и им бы… произвели капитальный ремонт.

Думаю, ремонт с конференцией он увязал сам, по ходу нашей беседы: требовалось любым способом привлечь внимание районного начальства к музыкальной школе, где пребывала его падчерица.

– Школа, к сожалению, находится фактически за городом. Люблю военную точность! Но у меня – «мерседес»: туда и обратно. Так что не беспокойся!

Я согласился.

А месяца через полтора мне позвонил тот самый ответственный секретарь одного из «средств массовой информации»:

– Благодарю вас! Сережа поступил… Так что спасибо! Правда, он вас не подвел: все экзамены сдал на «пятерки». Оказался на высоте. Но вы все же ездили, хлопотали… Поэтому благодарю. Но он, молодец, не подвел!

Стало быть, все мои унизительные поездки были ни к чему: Сережа сам по себе – и без посторонней помощи! – оказался большим молодцом.

По наивности своей я позвонил ректору института, тому самому милейшему старичку-ученому с непоблекшими очами, но надтреснутым голосом:

– Спасибо вам! Правда, Сережа не подвел нас с вами: экзамены сдал на сплошные «пятерки».

Ироничный хохоток был мне ответом. Стало совсем уж не по себе:

– Извините, пожалуйста.