Подсадная утка

Алешина Светлана

«…Ровно через полчаса после Катькиного звонка я стояла перед дверью ее квартиры в предвкушении сытного и вкусного обеда (Катька превосходно готовила) и чего-то «интересненького», как она выразилась. Только вот дверь она мне открывать не торопилась. Надавив на кнопку звонка еще раз, я в задумчивости опустила руку на дверную ручку. Дверь под нажимом руки подалась, и моему взору предстала ужасная картина: в прихожей ярко горела люстра, освещая чисто вымытый пол, на котором лежала Катька. Почти в самом центре груди торчала рукоятка ножа. Крови было немного, наверное, потому, что убийца не вынул нож, а оставил его в теле…»

 

Глава 1

Утро выдалось пасмурное и дождливое. Да и что удивляться – конец октября. На родине Харольда, в Германии, в это время тоже идут дожди, люди также поднимают воротники своих плащей и курток и также в целях согрева балуются спиртным.

Хотя надо заметить, что Харольд был ранее гражданином дружественной нам в эпоху застоя Восточной Германии. Но с тех пор, как две Германии усилиями Горбачева и всего мирового сообщества удалось соединить в одно целое, Харольд успел нахвататься западной мудрости своих немецких братьев, от которых его с такой нелепой жестокостью отделяла знаменитая Берлинская стена. Отец Харольда, будучи соотечественником Шопена, приехал в Германию из Кракова. Познакомившись с некой Ханной Шлессер, он вскоре женился на ней. Ханна обитала вдвоем с мамой в симпатичном домике на окраине Лейпцига. Таким образом Харольду посчастливилось стать земляком Баха. Харольд не посрамил своего родного Лейпцига, он прекрасно разбирался в музыке, хотя в его суждениях о том или ином музыканте порой слышалась интонация пресыщенного чванливого сноба. Он объяснял это самому себе следствием высокоразвитого утонченного вкуса и крайне острой восприимчивостью, которая заставляла его с отчаянной силой страдать, когда, например, соната Баха си-минор – светлая грустная мелодия – исполнялась недостаточно проникновенно, вдумчиво и тонко.

Тарасовские оркестры Харольд ненавидел лютой ненавистью. Его пылкое сердце поэта и меломана негодовало по поводу присущей им топорной манеры исполнения произведений его гениальных соотечественников. Тем не менее он покупал дешевые аудиокассеты с записями концертов классической музыки, руководствуясь непонятно каким мотивом. Здесь его хваленая немецкая прагматичность уступала напору его немецкого романтического духа, родственного дерзким порывам Новалиса и Гофмана проникнуть в святую святых героической сказочной метафизики, замешанной на терпкой барочной символике.

Харольд работал журналистом в местной лейпцигской газете. Его многопрофильный талант позволял ему освещать в газете сразу несколько рубрик – экономическую, социальную и культурную. Лет восемь назад он решил подвизаться на творческих командировках в восточном направлении. Его польские корни влекли его к братьям-славянам. Этот смутный, но неотступный зов, звучавший в его душе подобно легкому и поэтичному анданте Моцарта, заставил его на несколько лет переехать в Россию, где он неплохо выучил русский язык, хотя никак не мог избавиться от характерного немецкого акцента и нередко путал склонения и спряжения глаголов. Он побывал в Татарстане, Узбекистане, Тюмени, на Дальнем Востоке и нигде не посрамил почетного звания журналиста местной лейпцигской газеты.

В Тарасов Харольда привели его немецкие корни, которые, несмотря на время и расстояние, тесно сплелись с корнями поволжских немцев. Он возглавлял отдел культуры в газете «Немцы Поволжья», редакция которой располагалась в тарасовском «Немецком доме».

Проведя вечер и часть ночи с одной из местных красоток, Харольд вторую половину ночи беспокойно проворочался, но так и не уснул. В двухкомнатной комфортабельной квартире, снятой им на улице Шевченко, стояла теплая (благодаря включенному отоплению) тишина. Уже начало светать, а серые глаза Харольда по-прежнему смотрели в потолок. Он никак не мог понять, откуда эта бессонница. Выпитый кагор, задушевные разговоры, воспоминания о Лейпциге, хороший секс – казалось, что еще надо для отличного крепкого сна? Ан нет! Сексом Харольд занимался так же охотно, как и плаваньем, и чувства испытывал примерно такие же, как при удачном заплыве. Порой эти непонятные славянам по своей северной простоте чувства имели оттенок спокойного удовлетворения, какое, например, Харольд испытывал после порции хорошо приготовленных пельменей или ежеутренней и ежевечерней чистки зубов. Девушек он использовал наподобие зубных щеток, призванных обеспечить ему свежее дыхание, отличное самочувствие и бодрый жизнерадостный настрой. Для здоровья, одним словом, физического и морального.

Это не исключало интеллектуальных бесед, совместного прослушивания какой-нибудь фуги Баха, разговоров на исторические, культурные или этнические темы с широким обсуждением наболевших проблем. Но конечный результат был один и тот же – насладившись со знанием дела спелым телом очередной студентки или парикмахерши, Харольд вызывал ей такси. Он предпочитал спать один. Довольно узкая кровать, на которой с трудом умещалось его огромное сильное тело, была лишь дополнительным мотивом для таких ночных проводов девушек, самые наивные из которых были уже близки к мысли, что им удалось навсегда пленить закаленное в условиях эмоциональной мерзлоты и глухоты сердце «белокурой бестии».

Но не тут-то было: Харольд был неуязвим для прекрасных глаз и стройных тел наших предприимчивых соотечественниц. Короткие красивые романы были его хобби. Романтика причудливо сочеталась в его образе жизни с самой заурядной капиталистической заботой о здоровье, поэтому эта затяжная бессонница, рисовавшая под его глазами темные круги, не на шутку обеспокоила его. Не в силах больше валяться в кровати, он встал, натянул синий махровый халат и взял с полки плеер. Вставил кассету с «Временами года» Вивальди и, плюхнувшись в глубокое низкое кресло, принялся слушать. Часы на стене показывали без пяти шесть.

«Вивальди слишком патетичен для шести утра», – подумал он и сменил «Времена года» на Шопена.

Глаза Харольда непроизвольно закрылись, он погрузился в созерцание причудливого плетения шопеновской меланхолии. Харольду чудился запорошенный снегом старый замок, стаи белых хлопьев кружились в такт неспешной грустной мелодии, льющейся из-под пальцев Ван Клиберна. Незаметно тихая нежная мелодия стала соскальзывать со слуховой оси Харольда в сонное безмолвие. На периферии сознания еще трепетали легкие, как садящиеся на кровлю заброшенного замка снежинки, аккорды. Харольд казался самому себе снеговой громадой, медленно уходящей под воду. Еще одна нота, о, как она дрожит, навстречу ей спешит другая, смывающая первую, как приятно она щекочет слух, как…

Дверной звонок смел тягучую грусть шопеновской сонаты. Харольд вздрогнул и открыл глаза. В комнате было светло. Раздвинутые шторы позволяли утру беспрепятственно проникать в комнату. Серое небо без всякого любопытства заглядывало в нее. Часы показывали половину одиннадцатого.

Харольд поспешил в прихожую. Звонок заголосил с новой силой. «Какого черта поставили такой резкий звонок?» – мысленно задался вопросом Харольд, подходя к двери. «Глазка» не было.

– Кто? – опасливо спросил он.

– Доброе утро, это я, – ответил глухой мужской голос, – мы с вами вчера по телефону договаривались насчет одной вещички.

– А, Гера, – голос Харольда потеплел, – сейчас, подожди.

Харольд отпер пару «трудных» замков и впустил визитера.

* * *

Сегодня мне предстояло посетить «Немецкий дом», где должен был играть приехавший в Тарасов струнный квартет из Берлина; после концерта предполагался фуршет в «неформальной» обстановке.

Я сидела в удобном кресле элитного «Имидж-салона», носящем имя своего основателя и ведущего стилиста Артема Повелко, а над моей головой колдовала мастер салона Любаша Чуркина, создавая мне прическу в стиле «Гранж». Дело подходило к концу, и я уже представляла себя этакой раскрепощенной дивой, пренебрегающей условностями, каковой, впрочем, в глубине души и была.

Просторный зал салона своими модерновыми креслами с гидравлическими подъемниками и колонками для мойки несколько напоминал стоматологический кабинет. Высокие зеркала без рам, закрепленные меж массивными никелированными стойками, лишь немного приглушали это впечатление. Да еще картина на голой белой стене, изображавшая двух задумавшихся ангелочков с маленькими, как у воробышек, крылышками и одинокая пальма в белой пластиковой кадке.

Музыка из фильма «Криминальное чтиво», под которую танцевали герои Траволты и Турман, доносившаяся из спрятанных где-то динамиков, то и дело прерывалась рекламой, примерно с такими словами:

А кто нам может жить красиво запретить: Стирать и гладить, жарить мясо и варить?..

И так далее… Я представила себе нашу продвинутую домохозяйку, которая просто тащится только от того, что стирает в супермашине «Индезит» или даже испытывает оргазм, заглаживая складки на брюках своего благоверного утюгом «Филипс». Ведь это он, ее милый – преуспевающий бизнесмен, – обеспечивает ее всеми последними достижениями домашней техники. Не беда, что сам благоверный в это время отрывается по полной программе с какой-нибудь сексапильной продавщицей из супермаркета, зато дома – шик и блеск, и к его приходу из микроволновой печки «Мулинекс» подается на стол жареная свинина или утка по-пекински.

Вообще-то работа журналиста, наверное, сделала меня несколько циничной, но это совсем не мешало мне осуществлять стратегическое руководство собственным еженедельником «Свидетель», который с каждым номером увеличивал свой тираж, публиковать собственноручно сделанные шокирующие обывателя фото и, между делом, проводить журналистские расследования, результатом которых становились сенсационные статьи.

Любаша уже делала последние штрихи, проводя по моим волосам щеткой из щетины дикого кабана, придававшей им блеск, когда в кармане моего пиджака проснулась «Моторола». Вопросительно взглянув левым глазом на Любашу, потому что правый закрывали волосы, и увидев ее разрешающий кивок, я достала трубку и приложила к уху. Такой чести – иметь номер моего мобильного – удостаивались немногие, но Катерина Фадейкина входила в их число, потому что, во-первых, была моим личным стоматологом, а во-вторых, – подругой, с которой всегда можно было похохмить и расслабиться. Она работала в престижной клинике, оснащенной самым современным оборудованием, но дело было даже не в оборудовании, а в ее отношении к клиенту: внимательном, прямо-таки нежном и веселом. У Катьки была куча поклонников из ее клиентуры, а так как заведение было дорогим, то и ее клиенты, а соответственно и ухажеры были не из бедных. Они просто выпадали в осадок, видя ее ослепительно белое лицо с задорно вздернутым носиком и по-кошачьи вытянутыми синими глазами в обрамлении черных волос.

– Привет, Лелька, – затараторила она. – Давай встретимся, есть кое-что интересненькое для тебя. Когда сможешь прийти? Хорошо, если бы прямо сейчас. Правда, еще мой племянничек должен забежать, но он, как всегда, ненадолго – перекусит, стрельнет полтинник и – Ванькой звали.

Катькиного племянника действительно звали Ванькой – Иваном Веретенниковым. Его родители погибли в автокатастрофе, когда ему было шестнадцать. После этого он стал пить, попал в какую-то компанию и в восемнадцать загремел под суд за воровство. Катька приложила немало усилий и денег, чтобы ему дали условный срок. После этого он стал как от огня бегать от ментов, тихо-мирно пропивал свою зарплату художника-оформителя и работал в подвале школы, директор которой опять же был Катькиным клиентом и плату за аренду брал с него чисто символическую – плакатами к праздникам и оформлением доски объявлений.

Я посмотрела на часы – до намеченного на сегодня мероприятия оставалась еще уйма времени.

– Хорошо, Катерина, – согласилась я, – думаю, смогу подойти к тебе через полчасика.

– Не обедай, – предупредила Катька, – вместе поедим. Я только пришла – голодная как черт, так что не задерживайся.

– Ладно, – усмехнулась я про себя, – постараюсь побыстрее.

Так как маникюр мне уже сделали, я практически освободилась. Заплатив в кассу по прейскуранту, я сунула Любашке «на чай» и бросила напоследок оценивающий взгляд в зеркало. Темно-голубой приталенный пиджак и штанишки «Big star», обтягивающие мои длинные ноги – вид что надо! Немцы просто упадут, увидев меня. Я сняла с вешалки «Никон» на ярко-желтом ремне, с которым старалась никогда и нигде не расставаться, и накинула на плечо.

Ровно через полчаса после Катькиного звонка я стояла перед дверью ее квартиры в предвкушении сытного и вкусного обеда (Катька превосходно готовила) и чего-то «интересненького», как она выразилась. Только вот дверь она мне открывать не торопилась. Надавив на кнопку звонка еще раз, я в задумчивости опустила руку на дверную ручку. Дверь под нажимом руки подалась, и моему взору предстала ужасная картина: в прихожей ярко горела люстра, освещая чисто вымытый пол, на котором лежала Катька. Почти в самом центре груди торчала рукоятка ножа. Крови было немного, наверное, потому, что убийца не вынул нож, а оставил его в теле. Она сочным алым пятном расплылась по желтому шелку короткого халатика, из-под которого торчали ноги, одна из них была неестественно подогнута. В том, что она мертва, не было никаких сомнений. Ее вздернутый носик заострился, прядь черных волос упала на лицо, синие глаза были раскрыты и безжизненно смотрели в потолок.

Я чуть не забилась в истерике рядом с еще теплым телом своей подруги, но тут же собралась, сжала волю в кулак и стиснула зубы. Надо срочно вызвать милицию! Убийца не мог далеко уйти. Дрожащими руками я достала «Моторолу». Горя негодованием и злобой на преступника и в то же время сокрушаясь о Катьке, я позвонила в милицию, назвала адрес подруги. В ожидании опергруппы, я еще раз осмотрела прихожую, но в квартиру не пошла, зная, что преступник мог оставить там свои следы. Хотя мне почему-то казалось, что он дальше прихожей и не заходил. Уже потом, когда приехала опергруппа и кинолог с собакой, подтвердилось, что это действительно так.

Собака, обнюхав рукоятку ножа, покрутилась у входа, ткнулась было мне в колени, но потом уверенно потянула проводника – молодого сержанта с длинным лицом – вниз по лестнице. Оставив тело Фадейкиной в прихожей до приезда криминалистов, мы с капитаном Сорокиным и еще одним сержантом прошли на кухню, где на плите вовсю бушевал чайник, а рядом с ним на сковороде уже догорали котлеты, от которых Катерину оторвал преступник. Я выключила горелки и сгребла обугленные котлеты в мусорное ведро, поставив сковороду в раковину под струю воды. Она зашипела, заполняя кухню паром с запахом гари, и без того распространившейся чуть ли не на лестничную площадку.

Капитан открыл форточку и пригласил меня в гостиную, где было тепло и уютно и ничто не напоминало об убийстве. Только дошедший и сюда запах сгоревшего мяса.

– Жирмунский, – капитан посмотрел на сержанта, стоявшего у входа в гостиную, – сходи-ка за понятыми.

Капитана звали Александром Петровичем. На вид ему было года тридцать два, но в лице его была какая-то усталость, словно он все свои тридцать два года грузил вагонетки углем. Он устроился за столом и, раскрыв серую папку, достал оттуда стопку чистых листов и простую шариковую ручку без колпачка.

Я почти без сил опустилась в кресло у телефона, рядом с которым лежала маленькая записная книжка. Взяв ее в руки, я зачем-то пролистала ее, ничего не видя, потому что строчки расплывались у меня перед глазами, и машинально сунула к себе в карман.

Пока Александр Петрович снимал с меня показания, вернулся сержант с овчаркой.

– Ну что там? – не отрываясь от своих записей, спросил Сорокин.

– Час пик, товарищ капитан, – виновато ответил сержант, – Грей потерял след на остановке. Видимо, преступник уехал на трамвае.

– В каком направлении?

– В сторону железнодорожного вокзала.

– Ладно, – махнул рукой капитан, – подняв, наконец, голову от стола, – можешь идти.

Подав команду Грею, который во время разговора, как сфинкс, сидел у его левой ноги, сержант вышел из гостиной.

– У покойной есть родственники? – спросил капитан, закончив с официальной частью.

– Родители в деревне, – ответила я.

– Вы знаете их адрес?

Я отрицательно покачала головой.

– Ладно, – устало вздохнул капитан, – труп заберем в морг, родителям сообщим, квартиру опечатаем до их приезда, ключи будут у меня. Да, собственно, это вам ни к чему.

Когда мы выходили из квартиры, тело Катерины уже увезли. Капитан собственноручно запер дверь ключами, найденными в сумочке, наклеил на дверь бумажную полоску с печатями и повернулся ко мне.

– Может быть, придется вас еще раз побеспокоить, – сказал он. – Вот моя визитка, если что-то вспомните – позвоните, – Сорокин повернулся и пошел вниз.

Я рассеянно кивнула и отправилась следом за ним. Я рассказала капитану все как было, умолчав только о том, что Катерина упоминала о племяннике.

Почему я не сказала о том, что к Фадейкиной должен был зайти Иван? Во-первых, у него была хоть и условная, но судимость. А к этой категории граждан менты относятся с явным предубеждением. Во-вторых, не факт, что он к ней заходил. А в-третьих, я его встречала у Катьки не один раз и понимала, что на убийство он просто не способен. Он не был дураком, разбирался в живописи, брал у Катьки книги, которые в обязательном порядке возвращал, просто не сложилась у человека жизнь. К чему ее еще осложнять нелицеприятным общением с органами? В общем, не сказала и не сказала, но для себя решила, что непременно к нему забегу, как только выдастся свободная минутка. Вдруг он видел что-нибудь подозрительное. Если, конечно, приходил.

 

Глава 2

Было уже около пяти, когда я остановила свою «Ладу» на стоянке возле редакции. Мне необходимо было выговориться или даже поплакаться кому-нибудь в жилетку, а лучше всего для этого подходил мой зам. Не то чтобы у меня не было подруг или друзей, но в данном случае Кряжимский, прошедший огни, воды и медные трубы журналистики, как никто другой, мог поддержать, дать дельный совет и просто молча выслушать меня.

Конечно, я уже взрослая девочка и за свою жизнь не раз была свидетелем смерти и похорон, но с близкой подругой расставаться мне приходилось впервые. Я прошла мимо Марины, которая тут же с восхищением встретила мою новую прическу, грустно кивнула ей в ответ на ее приветствие и попросила кофе.

Сергей Иванович Кряжимский – мой зам, который в мое частое отсутствие фактически руководил еженедельником, сидел, как обычно, за моим столом, стуча двумя пальцами по клавиатуре «Пентиума». Увидев мою трагическую физиономию, он сразу понял, что произошло что-то из ряда вон, и поднялся мне навстречу. Я села на кожаный диванчик, возле которого стоял столик, и закрыла лицо руками. Все эмоции, распиравшие меня с того самого момента, когда я увидела труп Катерины, бурным потоком слез вырвались наружу.

Мудрый Кряжимский не стал сразу же бросаться ко мне с вопросами, понимая, что в таком состоянии человек не способен внятно выражать свои мысли. Он подождал несколько минут, пока пройдет первая, самая бурная волна, и, заметив окно в моей истерике, спросил:

– Ну, что случилось?

Его сдержанный и в то же время проникновенный голос почему-то вызвал во мне новую волну сострадания и жалости к Катьке, воспоминания о наших авантюрах нахлынули на меня, смывая все прочие образы, бывшие в моей памяти.

Марина принесла кофе и печенье и испуганно замерла, переводя взгляд с меня на Кряжимского. Он выпроводил ее жестом, мол, все объяснения потом, и она, немного обиженная, что ее не допустили к подруге, вышла за дверь.

– Ну, успокойся, успокойся, – Кряжимский гладил меня по голове.

Но этого только и ждало то звонкое и тонкое во мне, что готово было без конца плакать, рваться и разбиваться вдребезги. Прошло, по крайней мере, минут пятнадцать, прежде чем я смогла говорить.

– Мою подругу, Катьку, помните, я вам о ней рассказывала, убили, – на одной ноте скороговоркой произнесла я, боясь, что если заторможу, остановлюсь, то тогда уж новый поток слез и судорожных рыданий не даст мне завершить фразу.

– Вот те на! – Кряжимский сокрушенно покачал головой. – Молодая такая. Как, как ты узнала?

– Она пригласила меня к себе, обещала рассказать что-то интересненькое, как она всегда говорила. Ну, я подумала, может, очередной кавалер завелся… Прихожу, звоню, а Катька мне…

Я почувствовала в горле спазм, проглотила комок слез и, всхлипнув и содрогнувшись всем телом, сдавленно произнесла:

– … не открывает. Я дверь толкнула, а она в прихожей лежит с ножом в груди. О господи! – Я закрыла лицо руками и снова разревелась.

Мне казалось, что все это какой-то тягучий сон или затяжной обморок. Настанет момент, и я проснусь или приду в себя, и то страшное и непоправимое, что явилось мне в ядовитом мареве непроницаемой для внешних явлений летаргии, рассеется вместе с этим маревом, и Катька, задорно смеющаяся и по-кошачьи щурящаяся от удовольствия, жизнерадостная болтливая Катька призывно замашет мне рукой. Но сон не спешил сбрасывать свою зловещую мантию с реальности, к которой стремилось все мое существо. Вернее, реальность и сон поменялись местами или слились воедино – в смерть Катьки.

– Кто же это ее? – сострадательным тоном спросил Кряжимский.

– Да если б я знала! – Во мне снова закипело негодование. – Ну кому она могла помешать, кому?!

Я опять сорвалась на крик, потом – на всхлип и еще долго не могла успокоиться.

– А ты не связываешь то «интересненькое», о чем она хотела поведать тебе, с этим… с этим… – замялся Кряжимский, – … убийством?

– Я еще ничего ни с чем не связываю, – аналитическая раскрутка происшествия, которую, как я поняла, намеревался предпринять мой зам, показалась мне несвоевременной, а потому подействовала на меня раздражающе.

– Ну ты, хватит слезы лить, – по-отечески прикрикнул на меня Кряжимский, – милицию вызвала?

Его строгий голос немного отрезвил меня. Именно – отрезвил, ведь горе зачастую действует как алкоголь или наркотик. Люди упиваются печалью и горем не хуже, чем радостью и наслаждением.

– Вызвала. Собака была, но след потеряла. Преступник уехал на трамвае в сторону вокзала. Нет, я все-таки не пойму, за что? Может, с каким мордоворотом связалась, она рисковая была, часто толком не думала, с кем любовь крутила. Сто раз говорила ей, будь осторожна, узнай, что за бизнес у твоего нового бойфренда, где живет, женат – не женат, эх!

Я покачала головой. Кряжимский, казалось, о чем-то размышлял. Прошло какое-то время – я снова начала воспринимать реальность – и мне вдруг нестерпимо захотелось что-то сделать. Найти преступника и вцепиться ногтями в его заранее ненавистную мне физиономию, разодрать ее в клочья и бросить на съедение бродячим собакам, или придумать ему долгую и мучительную пытку, чтобы он страдал каждое мгновение и чтобы смерть показалась бы ему величайшим избавлением. Только вот для начала нужно было найти его.

Я в два приема выпила остывший кофе и пошла в туалет, чтобы привести себя в порядок. Ополоснув лицо несколько раз то горячей, то холодной водой, я почувствовала, что кровь прилила к щекам, и посмотрела на себя в зеркало. Моя новая прическа оставляла желать лучшего. Я наспех причесалась и вернулась в кабинет, где все еще сидел Кряжимский.

– Вот что, Сергей Иванович, – заявила я с порога, – я найду этого выродка, который убил Катьку.

– Такое твое настроение мне больше нравится, – согласился он. – Только вот, как ты собираешься его искать?

– Катька мне сказала, – я заново начала вспоминать наш разговор по телефону, – что у нее есть что-то интересненькое, и сказала еще, что только что пришла домой. Для начала попробую установить, где она была перед этим. Если это связано с ее работой, покручусь у нее в клинике, поговорю с теми, кто работал с ней, может, кто-нибудь заметил что-нибудь необычное в ее поведении.

Я достала пачку «Винстона», вынула сигарету и закурила.

– Да, – вспомнила я, – нужно будет наведаться к ее племяннику – она сказала мне, что он обещал к ней зайти. Но что-то я его там не видела.

– А не мог он… – предположил Кряжимский, но не договорил.

– …убить Катьку? – закончила я за него и сама же ответила: – Нет, Ванька не такой человек.

– Можешь объяснить, почему? – не отставал Кряжимский.

Сначала я собиралась огрызнуться на него, мол, чего пристал, но потом мне захотелось и для себя сформулировать то, что интуитивно я как бы знала – неспособность Ивана убить человека, тем более человека близкого, собственную тетку. Хотя родство – это известно – почти никогда не было тем фактором, который мог бы остановить убийцу. Потому я ответила Сергею Ивановичу почти спокойно:

– Попробую.

– Попробуй, – подзадорил он меня.

– Веретенников, как мне кажется, по-родственному любил Катьку. Она и была старше его всего на несколько лет, но после смерти его родителей взяла большую часть заботы о нем на себя. Спасла его от тюрьмы, помогла устроиться в училище на художника-оформителя, потом подыскала ему место для работы, за аренду которого почти не нужно платить. – Я затянулась и стала перечислять дальше: – Всегда помогала ему деньгами, несколько раз в неделю он у нее обедал… Что, этого мало?

– Не знаю, – Кряжимский неопределенно пожал плечами, – все, что ты перечислила, конечно, хорошо, но…

– Что но, Сергей Иванович? – раздраженно спросила я.

– То, что все прекрасные качества твоей подруги не спасли бы ее, если бы Ивану для чего-то понадобилось ее убить.

– Но для чего? – вспылила я. – Из квартиры даже ничего не пропало.

– Ты в этом уверена? – спокойно продолжал Кряжимский.

– Да, – с жаром ответила я, – собака даже не пошла в квартиру, покружилась по прихожей, и все.

– Это веский аргумент, – согласился Кряжимский, – тогда можно предположить, что твою подругу убили из мести.

– Кому же она могла помешать?

– У нее были кавалеры?

– Этого добра у нее было предостаточно, – невесело усмехнулась я, – на недостаток поклонников она не жаловалась.

– Среди них, может быть, были женатые… – предположил Кряжимский.

– Вы думаете, – я загасила окурок в пепельнице, – что Катьку могла убить жена ее любовника?

– Жена или другая любовница, которую бросили ради твоей подруги.

– Тогда это должна была быть очень сильная женщина, – медленно сказала я, – нож был всажен в тело по самую рукоятку.

– Человека не так уж сложно проткнуть, – возразил Сергей Иванович, – если только острие не попадет точно в кость. Если же лезвие попадает в мышцы или скользит по ребру, то нож входит в тело как в масло.

Меня передернуло от таких подробностей, но я не дала себе снова раскиснуть.

– Можно подумать, вы это проделывали сами, – все же возразила я.

– Самому не приходилось, но у меня сосед – отставной полковник ГБ, он как-то за рюмкой чая делился со мной…

– Значит, вы считаете, что это могла быть и женщина?

– Я думаю, что не нужно исключать такую возможность, – Кряжимский поднялся и направился к двери. – Я кофе выпью, ты будешь?

– Конечно.

Сергей Иванович сам принес две чашки кофе, на столике еще стояла вазочка с печеньем, которую принесла Марина. Я отломила кусочек и только тогда поняла, что жутко проголодалась. Немудрено – прошло почти девять часов после завтрака. Запивая печенье кофе, я с аппетитом умяла почти все, которое было в вазочке, и закурила.

– Оля, – обратился ко мне Кряжимский, после того как сделал несколько глотков кофе, – а в какое место ударил преступник Катю?

– Нож торчал почти в самом центре груди, – сказала я, – наверное, прямо в сердце.

– Да-а, – протянул Кряжимский, – скорее всего это был мужчина.

– Почему вы так думаете?

– Представь, – сказал Кряжимский, – женщина, которая собирается отомстить своей сопернице, приходит к ней домой. Где она будет держать нож?

– Ну, – я представила себя в роли мстительницы, – где-нибудь у бедра…

– Вот именно, – подхватил Кряжимский, – у бедра и, заметь, лезвием вниз, примерно так, как держат нож, когда шинкуют капусту. Из такого положения можно нанести удар только в район живота, но никак не в грудь, понимаешь? Значит, удар был нанесен сверху, с замахом, очень быстро, потому что Катя даже не успела защититься. Если бы так била женщина, ее движения не были бы такими резкими, и, возможно, тогда твоя подруга успела бы как-то заслониться от удара.

– Выходит, что версию с местью нужно отбросить?

– Это только мое предположение, – сказал Сергей Иванович, – решать тебе. Кстати, – он поднял на меня вопросительный взгляд, – ты собираешься в «Немецкий дом»?

– Не знаю, – поморщилась я словно от зубной боли, – как-то не до этого.

– Я бы на твоем месте пошел, – сказал он, – во-первых, немного развеешься, прочистишь мозги, во-вторых, будет материал для газеты, а в-третьих, жизнь продолжается, даже когда нас покидают наши родные и друзья. А если ты собираешься к тому же разыскать убийцу твоей подруги, то тебе просто необходимо быть в норме.

Мудрый и хитрый Кряжимский знал: ничто не бодрит меня и ничто не улучшает мой тонус так, как работа. Работа, иногда связанная с риском, иногда с неудачами или невезением, но всегда держащая в напряжении и не позволяющая расслабляться.

– Тогда мне пора, – согласилась я, – нужно еще привести себя в порядок.

– Давай, Бойкова, – подбодрил меня Сергей Иванович и легонько похлопал по спине.

* * *

Вернувшись домой, я долго перебирала свои наряды, которых, в сущности, у меня было не так уж и много – только самые необходимые. У меня не было ни одного длинного вечернего платья, а была парочка маленьких. Эти я сразу отложила в сторону – не тот случай, да и настроение не подходящее. Джинсы – тоже в сторону. Наконец, я подошла к зеркалу и, посмотрев на свою прическу, остановилась на костюме из черной шерстяной ткани в тонкую синюю полоску с однобортным приталенным пиджаком и свободными брюками. Под пиджак я надела черную блузку. На ноги – черные кожаные полусапожки на шпильке.

Сумочку я выбрала относительно большую, которая, кроме косметики, могла вместить диктофон и на всякий случай блокнот и пару ручек. Ну вот и все. Есть мне после печенья не хотелось – в крайнем случае перекушу после официальной части на фуршете. Подкрасив губы и глаза, я посмотрела на часы – до назначенного времени оставалось еще полчаса – и, взяв с собой «Никон», вышла к машине. Мне нравилось приходить на такие мероприятия заранее и наблюдать, как приходят гости. Кто с кем. И, конечно, фотографировать. Это было одним из самых любимых моих занятий, которое приносило мне необыкновенное удовлетворение.

Я вспомнила свой первый фотоаппарат – старенький компактный «ФЭД», который я купила с рук по случаю. Его я сменила на «Зенит» с «Гелиосом» и уже много позже, когда мне удалось заработать кучу денег, я приобрела себе «Никон», у которого были почти безграничные возможности. Он позволял снимать против света и почти в полной темноте, автоматически перематывал пленку, а его объектив мог приближать объект почти в десять раз.

* * *

На стоянке возле «Немецкого дома» выстроился ряд дорогих иномарок, слегка разбавленных нашими отечественными авто. Я припарковала машину возле белого «БМВ» последней модели и, бросив взгляд в зеркало, вышла на улицу. Обычная вечерняя иллюминация, характерная для нашей провинциальной столицы Поволжья, возле «Немецкого дома» была дополнена двумя белыми шарами, освещающими мокрый асфальт и стены здания сентиментальным розовым гелием. Опорой шарам служили квадратные в плане каменные столбы. Фасад дома изнемогал под тяжелыми праздничными гирляндами.

Выходя из машины, я видела, что возле входа толкутся разодетые – кто провинциально, кто с европейским шиком – люди. Их оживленная болтовня, раскованные жесты, шумные возгласы и пожимание рук вкупе с дружеским похлопыванием по спине создавало впечатление какого-то веселого заговора расшалившихся взрослых. Попалось мне и несколько постных вытянутых физиономий ханжей от искусства, обладатели которых чувствовали себя немного не в своей тарелке, вынужденные так тесно общаться с разбогатевшей чернью. Они считали себя носителями высокой духовности, подлинными знатоками своего трудного, но благородного ремесла и не были расположены делиться его секретами как с теми, кто вообще не имел к нему никакого отношения, так и с теми, кто только начинал пробовать свои силы на музыкальном поприще.

Я продефилировала мимо парочки таких застегнутых на все пуговицы и в буквальном и в переносном смысле старых грымз, неодобрительно косящихся на молодежную компанию – студентов из Германии, не видящих ничего зазорного в том, чтобы обмениваться впечатлениями, потягивая кока-колу из банок.

Я отошла на некоторое расстояние и, не в силах больше бороться с искушением, сфотографировала этих высокопорядочных горгон от искусства. Преподавалки музыки в консерватории – определила я их социальный статус и пошла дальше. В просторном, светлом, застеленном красными коврами (давно известно, что красный цвет придает происходящему на его фоне особую торжественность) холле толпился оживленный народ.

Я поздоровалась со своими коллегами – редакторами крупных тарасовских газет и фотокорреспондентами, обменялась полезной информацией с некоторыми из них, немного пофотографировала, затем, миновав длинный фуршетный стол, заставленный вкусной снедью и разнообразными бутылками, спустилась в гардероб и оставила там свое кожаное пальто. Я почувствовала жажду. Рядом с гардеробом находился уютный маленький бар, куда я и заглянула. Бармен был идеально выбритым и вежливым парнем лет двадцати семи, одетым в безукоризненную белую рубашку и черную атласную жилетку. Я практически не пью, но в данный момент мне захотелось выпить чего-нибудь покрепче морковного сока. Меня по-прежнему преследовало кошмарное зрелище распростертого в прихожей Катькиного тела. Я испытывала ужасную тоску.

Наблюдая за гостями, фотографируя, болтая с коллегами, я старалась избавиться от того тягостного чувства, которое свило себе гнездо в моем сердце, и, чтобы не дать ему пролиться потоком слез, я заказала очень сухой (с меня было достаточно моих мокрых глаз) мартини. В баре сидела небольшая компания наших студентов, солидная пожилая пара с изборожденными морщинами лицами, поставленными голосами и отработанной дикцией преподавателей, одинокий франт лет сорока с одухотворенным ликом и жидкими, но аккуратно причесанными светлыми волосами и двое молодых мужчин, говорящих по-немецки.

Один из них был высок (я оценила его длинные ноги под столом и прямой торс над ним), статен, с приятными мелкими чертами лица, жесткими темно-русыми волосами. У него был густой сочный баритон. Он был одет в объемный синий джемпер крупной вязки и черные с изумрудным отливом джинсы. Другой был в костюме с галстуком, невысок, подтянут, с гордым орлиным профилем и темными блестящими волосами. Он то и дело прикладывался к стоящему перед ним фужеру, где подрагивала жидкость светло-соломенного цвета. На столе лежал мобильник и книга в яркой суперобложке.

Я села за соседний столик и принялась неторопливо потягивать мартини, слушая немецкую речь. Тот немец, что был в джемпере, сразу обратил на меня внимание. Его умные плутоватые глаза успевали следить за лицом собеседника и прогуливаться по моему. При других обстоятельствах его деликатное, но вполне понятное поглядывание позабавило бы меня, но сейчас я была глуха к любому проявлению внимания ко мне со стороны противоположного пола.

Прошло минут пять, я заказала второй мартини, к немцам подсела рыжеволосая в мелких кудряшках девушка. Немка, подумала я, но, приглядевшись, поняла, что ошиблась. Широкоскулое веснушчатое лицо девушки и большие карие глаза выдавали в ней славянку. А когда я услышала русскую речь, то могла поздравить себя с отличной физиогномической практикой. К моему удивлению, мужчины тоже без особого напряга перешли на русский. Они говорили с акцентом, но довольно свободно. Обсуждалась программа вечера. Девица и мужчина в костюме выражали желание как можно быстрее услышать бардовское пение их собеседника. Он отшучивался, скромничал, плел что-то про Лейпциг, про школу.

– Да ладно тебе, Харольд, – смеялась девица, – все мы знаем, как славно ты поешь…

«Спой, светик, не стыдись», – мысленно спародировала я ее.

– Да, – самодовольно улыбнулся русоволосый бард, – Германия – это не только философы или Гитлер, Германия, – он торжественно поднял руку и многозначительно посмотрел в потолок, как будто там как на экране промелькнула вся история его родины, – это страна Бетховена и Баха, Гёте и Гейне.

– Да никто про Гитлера и не говорит, – воскликнула девица.

– Есть у вас такой образ немца – ать– два, железная каска, зиг хайль, – шутливо вытянул он правую руку вперед и вверх, – нацист убивает мирного крестьянина, топчет его, сжигает его дом, угоняет скот, жрет, пьет, насилует женщин, идет дальше…

Харольд невесело и даже с какой-то злобной горечью усмехнулся.

– Да, да, – подтвердил брюнет, – я не раз столкнулся с этим.

– Сталкивался, – с масляной улыбочкой поправила его девица.

– Сталкивался, – обрадовавшись как ребенок правильно произнесенному слову, сказал брюнет.

– Вольфганг меньше меня занимался русским, – как бы в оправдание другу произнес своим сочным баритоном Харольд, – но он способнее меня. Спо-соб-не-е, правильно? – по складам произнес он.

– Совершенно правильно, – придурковато вытаращила глаза и улыбнулась рыжеволосая, – сравнительная степень прилагательных, – словно стих громко продекламировала она.

– Сегодня я буду петь песни, которые написал здесь. Мне очень нравится ваша зима. О ней я сложил три песни. В этих песнях, конечно, я вспоминаю и зимы, которые пережил в Лейпциге, пою там про заснеженный парк возле музея Баха.

– Как чудесно, – с романтическим блеском в глазах мечтательно произнесла рыжая, – а правда, что у вас с Вольфгангом абонемент в бассейн? Я ведь тоже была бы не прочь к вам присоединиться, – задорно хихикнула она.

– Прочь? – с идиотским видом переспросил Вольфганг. – Поди прочь, Ира?

– Ха-ха, а ты шутник, – весело посмотрела на брюнета Ира, – «не прочь» значит «не буду возражать», – серьезным тоном сельской учительницы сказала она.

Здесь я заметила быстрые, но красноречивые знаки, которые Харольд делает своему другу. Я поняла, что присутствие в бассейне Ирины для него крайне нежелательно. Наконец до Вольфганга дошло. Он широко улыбнулся, точно собрался обольстить Ирину, и медоточивым голосом произнес:

– Мы бы с радостью сходили, Ира, с тобой в бассейн, но скоро уезжаем. – Как, так быстро? – потемнели глаза Иры, а по лбу пробежали тревожные морщинки.

– Дела. В этот раз мы сюда приехали ненадолго. Завтра уже в Москву улетаем. Я правильно говорю? – Вольфганг посмотрел не на Иру, а на Харольда. Было непонятно, что он имеет в виду под вопросом о правильности сказанного – грамматику русского языка или заведомое вранье.

– А что, если после концерта нам где-нибудь посидеть? – настаивала Ира.

– Посидеть? – задумчиво переспросил Харольд и бросил на меня еще один долгий и красноречивый взгляд.

«Приемы обольщения интернациональны», – холодно заключила я, мартини, казалось, сделал меня еще трезвей и печальней.

– Нет, Ира, к моему глубокому огорчению, я не могу. Мне нужно дописать одну статью, – удрученно сказал Харольд, – а вот Вольфганг…

По той быстроте и безукоризненному прононсу, с которым была произнесена фраза, я догадалась, что барду не раз приходилось прибегать к ней, дабы культурно и вежливо, но довольно решительно остудить пыл очередной, едва успевшей нарисоваться поклонницы.

– Жаль, – устало выдохнула Ирина, поставив локоть на стол и подперев голову ладонью.

– Я тоже занят, – грустно сказал Вольфганг, – у меня деловая встреча.

Девицу явно интересовал Харольд, поэтому объяснения Вольфганга были излишними.

В этот момент я услышала пиликанье сотового. По инерции потянулась к сумке, но это верещал мобильный, лежавший на столе перед немцами. Харольд поднес трубку к уху и живо заговорил по-немецки. Мне удалось понять всего несколько слов и обрывки фраз.

Я поняла, что звонили Харольду из Германии, что-то требовали от него, потому что он как-то растерянно оправдывался. Потом пошла более спокойная речь. Обсуждалась, по всей видимости, какая-то сделка. Я слышала, как Харольд несколько раз произнес: «дорого» с вопросительной интонацией. После каждого повторения шли числа. Суммы назывались довольно крупные – десятки тысяч марок. Затем счет перешел на сотни тысяч. Харольд пытался что-то доказать. Так, так… Фраза, последовавшая за этим таинственным телефонным аукционом, пронеслась мимо моего сознания. Далее мне удалось расслышать, что речь идет об антиквариате. Да, о каком-то украшении. Мелькнуло определение «розовый». Камень, что ли? Потом – «золото». Дальше Харольд заговорил о каких-то фото. Потом закивал – похоже, стороны пришли к консенсусу. Я уловила еще несколько слов: «ноябрь», «наличные», «приеду», «Гамбург», «ждут».

Вот когда пожалеешь, что не знаешь иностранных языков.

А по поводу антиквариата, я вспомнила заметку, опубликованную в «Криминальном Тарасове». Речь там шла о недавнем убийстве некоего Вячеслава Козова, не последнего человека среди коллекционеров нашего города. Кроме того, что он собирал предметы старины, он реставрировал иконы, старинную мебель и часы. Из квартиры Козова были похищены самые ценные антикварные изделия. Предполагалось, что убийца был знаком с Вячеславом, потому что тот сам открыл ему дверь.

Вспомнилось мне это еще и потому, что этот Козов одно время был любовником Катерины и она не раз бывала у него дома. Их роман довольно быстро закончился, как, впрочем, и все остальные Катькины романы, но всплыл в моей памяти после того, как я прочла заметку.

Убийцу Козова так и не нашли, но поговаривали, что некоторые из похищенных вещей всплыли в Москве на рынке в Измайловском парке.

Мои приятели-коллеги уже довели до моего сведения, что нас сегодня будут угощать песнопениями немецкого барда-журналиста Михалика. После официальной части и концерта классической музыки в камерном зале «Немецкого дома» должен был выступить Михалик, а потом – фуршет и милая салонная трепотня. Так что я была подготовлена.

Пока я предавалась воспоминаниям, девица покинула немецкий столик. Затем поднялся и Вольфганг. Не успела его широкая спина исчезнуть за поворотом к лестнице, как Харольд подошел ко мне. К этому я тоже была подготовлена.

– Вы позволите? – Он склонился над моим столиком.

Я из вежливости кивнула, хотя сейчас меня совсем не прельщало общение, тем более с представителем другой страны, который к тому же явно желал знакомства с продолжением.

– Прошу прощения, – начал он, – я не совсем хорошо говорю по-русски… Меня зовут Харольд.

– Очень приятно, – соврала я и в упор посмотрела на него.

За столом воцарилось молчание.

– Вы, наверное, фотокорреспондент? – через некоторое время спросил Харольд, глядя на мой «Никон». – Очень хорошая машина, – похвалил он.

Он был довольно настойчив, этот Харольд. Он явно знал, что нравится женщинам, не комплексовал по поводу своей одежды, хотя одет был довольно просто для торжества. Но бард – он и в Африке бард, не говоря уж о Германии, решила я. Потому и выглядеть должен соответственно.

– А вы сегодня будете петь? – чтобы как-то сгладить неловкое молчание, поинтересовалась я.

– Да, – кивнул он, – немного буду петь, а вообще-то я журналист.

– О чем же вы пишете?

– О русских, о немцах, об их взаимоотношениях, обо всем. – Он сделал рукой неопределенный жест.

В это время все потянулись в зал, как будто кто-то подал сигнал.

– Вы не сказали, как вас зовут, – напомнил мне немецкий бард, поднимаясь со стула.

– Ольга, – ответила я, довольная, что наконец отделаюсь от этого прилипалы.

Не то, чтобы он был навязчивым или чересчур фамильярным, нет, просто не хотелось мне ни с кем сейчас разговаривать.

Перед началом концерта выступил немецкий консул. Зрители тепло приняли артистов из Берлина, а под занавес выступил Харольд Михалик, неплохо исполнивший несколько песен собственного сочинения. Затем всех пригласили к общению в неформальной обстановке, то бишь к фуршетному столу.

Устроившись в уголке, я без труда «доставала» своим «Никоном» всех, кто меня интересовал, решив, что их имена, если это понадобится, узнаю у своих коллег после того, как напечатаю фотографии. Было уже десять часов, когда я решила, что впечатлений и снимков для репортажа у меня уже достаточно. Я поднялась и пошла в гардероб за пальто, кивнув на прощание Валерке из «Тарасовских вестей», который налегал на халявные выпивку и закуску на пару со своим собратом по перу Женькой из «Культуры и жизни». Оба уже прилично набрались и едва держались на ногах.

«А ведь ребята могут получить под зад коленом от своих главных редакторов, если отколят здесь что-нибудь эдакое», – подумала я, надев пальто, и направилась к ним.

– Не достаточно ли вам, орлы? – потихоньку спросила я, оттесняя их от столов с выпивкой, и иронично заметила: – Что о нас могут подумать наши немецкие друзья?

Но как говорится, благими намерениями… Мои русские друзья, очевидно, не совсем правильно поняли меня, потому что Валера, который был немного трезвее своего приятеля, посчитал, что его хотят лишить законной халявы.

– Мать твою, Бойкова, – заплетающимся языком произнес он, да так громко, что его услышали в другом конце зала, – какого черта…

Он решительным жестом отстранил меня и снова ринулся к заветному столу. Женька бросился за ним. Правда, немного не рассчитал – развил слишком большую скорость – и врезался в Валерку. Валера еле удержался на ногах, замахал руками, чтобы сохранить равновесие, и едва не упал на фуршетный стол. Его подхватили сильные руки неизвестно откуда появившегося Харольда.

– У ваших друзей проблемы? – Он посмотрел на меня и понимающе улыбнулся.

– Да, – кивнула я, – есть немножко. Если бы вы им чуть-чуть помогли, я была бы вам очень признательна. Боюсь, как бы не произошел российско-германский конфликт…

Черт его знает, понял он меня или нет? Скорее всего понял, потому что, приобняв Валеру за плечи, повел его к выходу. Я же взяла под руку Женьку и направилась следом. Честь города была спасена. Но я не знала, что мне делать с этими алкашами. На ногах они еле держались. Достаточно было малейшего толчка, как они тотчас потеряли бы точку опоры, не говоря уж об ориентации в пространстве. Харольд предложил посадить эту сладкую парочку в такси и направить каждого по его адресу. Но не тут-то было: два приятеля начали сопротивляться нашим трезвым и своевременным действиям, подняли настоящую бучу, орали бог весть что, матерились на всю улицу Вольскую. На нас стали пялиться прохожие (благо их уже немного было), возмущенные вульгарным поведением моих распоясавшихся коллег. Если бы не физическая мощь Харольда, неизвестно, чем бы кончилось дело. В то время, как он пытался удержать на ногах Женьку с Валеркой, прислонив их к стене дома, я ловила машину. Наконец, скорее всего купившись на мои длинные ноги и смазливую мордашку, водитель серой «девятки» остановил машину и призывно посмотрел на меня, не обращая никакого внимания на околодомную баталию. Я двусмысленно улыбнулась и подошла поближе.

– Как насчет «Ротонды»? – плотоядно ухмыльнулся коротко остриженный бугай, сидевший за рулем.

– Не возражаю, – лукаво сощурила я глаза, – только не мешало бы для начала подбросить до дома моих друзей.

Харольд, видя, что я остановила машину, начал теснить коллег-журналистов к обочине. Он был уже рядом. Парень в машине увидел, о ком шла речь, и вопросительно уставился на меня.

– Этих? – усмехнулся он.

– Угу. – Я приняла смелую позу.

– Давай. – Он вышел из машины и поспешил на помощь Харольду.

– Вот деньги, – сунула я бугаю пятидесятирулевку, – до городского парка.

– О'кей, – не моргнув глазом, парень затолкал в машину упиравшихся Женьку и Валерку, – а ты, цыпонька?

– А как же, – я открыла дверь и, к удивлению Харольда, села на переднее сиденье, – поехали.

– Ольга, – закричал Харольд, – ты куда?

«Девятка» резко стартанула, голос Харольда повис в промозглом ночном воздухе. Я высунулась из машины и, чувствуя в душе закипающую садистскую радость, послала Харольду воздушный поцелуй.

– Останови-ка здесь, – обратилась я к парню, когда мы уже почти подъехали ко Второй Садовой, – забегу к подруге.

– Да ладно тебе, – парень недовольно насупился.

Валерка и Женька подозрительно молчали. Потом Женька как-то обиженно спросил:

– Бойкова, ты куда нас тащишь?

– Ха-ха, – рассмеялся водитель, – ну, мужики, вы даете!

– Фрицу какому-то нас спихнула, – прогнусавил Валерка.

– Не волнуйтесь, мальчики, через пару минут будете дома пить чай с баранками. А мне нужно за Ленкой сгонять, нас, – я лукаво скосила глаза на бугая, – ждет сумасшедшая ночь, правда?

– Ну, ты – огонь! – восхищенно присвистнул бугай. – Меня Жорой зовут, а тебя?

– А ее Олей, – дурашливо проблеял Валерка.

– Ну вы, двое из ларца, заткнитесь, – скомандовала я, – Жора тормозни-ка здесь.

– А может, вначале этих придурков отвезем, а потом за Ленкой?

– Да я боюсь, как бы она не слиняла или спать не легла. Я мигом. А ты пока с этими пообщайся, – пренебрежительно махнула я рукой в сторону своих коллег-журналистов.

– Ты кого это придурками назвал?! – вызывающе заорал Валерка.

– Сядь мужик, не суетись, не порть программы, – с иронией сказал Жора, останавливая «девятку» на троллейбусной остановке. – Только одна нога – здесь, другая – там, – осмелился поставить он мне условие.

– Не переживай, Жорик, – разошлась я, – нам ничто не сможет помешать!

Спиртное, что ли, забродило во мне жаждой авантюры и театрального действа, только я гордо вышла из машины и, хлопнув дверцей, с ленивой кошачьей грацией направилась во двор девятиэтажного дома, тянувшегося на целый квартал.

– А побыстрее? – фамильярно крикнул мне вдогонку парень.

– У меня каблуки высокие, – томно протянула я, еле сдерживая приступ хохота.

«Нервы совсем расшатались», – подумала я, заворачивая за угол.

Как вы уже, наверное, догадались, я не вернулась в машину, где меня ожидали Жора и два моих «приятеля», ни через пять, ни через тридцать пять минут. Более того, выйдя с другой стороны двора, я поймала машину и без проблем доехала до «Немецкого дома», рядом с которым мокла под дождем моя «Лада». Довольная хотя бы тем, что мне удалось одним ударом избавиться сразу от нескольких мужчин, я вернулась домой, и первое, что сделала, – залезла под горячий душ.

 

Глава 3

Конечно, для многих работа, карьера – это главное в жизни, и они прикладывают неимоверные усилия, чтобы достичь вершин мастерства, добиться очередного повышения, кого-то обскакать, кого-то подсидеть, а кого-то и просто оклеветать. Я не относила себя к их числу, и в принципе мне моя работа нравилась. Но, в отличие от многих других, у меня не было надобности рваться ввысь – я и так занимала самое высокое положение в своей фирме, не нужно мне было также бояться, что меня кто-то обойдет – это в принципе было невозможно, опять же по вышеизложенным причинам, мне оставалось только совершенствоваться, увеличивать тираж, добиваться того, чтобы с моей газетой считались. Несмотря на то, что практическое руководство еженедельником осуществлял Кряжимский, я и это записывала себе в заслугу: не так-то просто найти человека, способного четко и одновременно вдохновенно воплощать твои идеи в жизнь. А идеи все-таки были моими.

На следующее утро после концерта в «Немецком доме» я заехала в редакцию, чтобы подкинуть Сергею Ивановичу несколько свежих идей, в том числе и о том, как нам улучшить работу с читателями. Перед тем как идти к Кряжимскому, я зашла к Виктору – нашему фотографу и отдала ему кассету с пленкой, отщелканной вчера.

Марина, памятуя о вчерашней трагедии, в суть которой ее наверняка посвятил Сергей Иванович, встретила меня понимающе-сочувственным взглядом. Я поприветствовала ее и прошла к Кряжимскому. Мудрый Кряжимский словно и не вставал из-за своего компьютера.

– Сергей Иванович, – кивнула я ему, – когда же вы научитесь работать всеми пальцами?

– Никогда, – усмехнулся мой зам, – мне этого не нужно.

– Не уступите ли мне машину? – Я подошла к столу. – Хочу сделать отчет о вчерашней вечеринке в «Немецком доме».

Естественно, он уступил, и следующие полчаса я провела перед экраном монитора. Когда работа была закончена, я встала, сказала Сергею Ивановичу, чтобы звонил мне только в крайнем случае, и вышла на улицу. У меня была цель. И этой целью был Иван. Было уже десять, и все нормальные люди в это время были на работе, но для успокоения совести я вначале заехала к нему домой. Он жил в двухкомнатной квартире, доставшейся ему от погибших родителей, которая находилась в кирпичной девятиэтажке на улице Рабочей. Я несколько раз была у него дома и на работе, когда заказывала ему вывеску для редакции. Дома его, как я и ожидала, не оказалось и, оседлав своего железного коня на резиновом ходу, я отправилась в школу, где он арендовал подвал.

Школа располагалась в самом центре Тарасова, почти напротив торговых рядов, где «челноки» распродавали привезенное шмотье. Ворота на школьный двор оказались открытыми, и, чтобы не ставить автомобиль на стоянку и не возвращаться потом оттуда пешком, я въехала внутрь и остановилась рядом с парадным входом.

Чтобы добраться до мастерской Веретенникова, нужно было миновать дежурную, пройти почти до самого конца коридора, спуститься вниз по крутой бетонной лестнице и повернуть направо. И тогда перед вами открывался длинный подвал, вдоль одной стены которого тянулись толстые трубы отопления, а с другой стороны находились три больших прямоугольных отсека, их и занимал Веретенников на пару с помощником Трофимычем.

Трофимыч был мужиком в возрасте, работал где-то сторожем сутки через трое, а в остальное время помогал Ивану, который делился с ним гонорарами.

В подвале горел свет. В первом отсеке никого не было, и я прошла дальше. Во втором, самом большом по площади, все было завалено кусками листового железа, стальными уголками, обрезками оргстекла и полистирола самой разной толщины и размеров, лоскутами цветной самоклеящейся пленки и досками. У стены примостился сварочный агрегат, от которого в первый отсек тянулся толстый перекрученный кабель. В центре этого живописного места стоял старый письменный стол, застеленный грязным куском ватмана, на котором возвышалась литровая банка с кипятильником.

Вода в банке начинала пузыриться, и Трофимыч, сидящий у стола на табуретке, приготовился выключить кипятильник из розетки удлинителя.

– Привет, Трофимыч. – Я подошла к столу, высоко, словно цапля, поднимая ноги, чтобы невзначай не зацепить какой провод.

– Здорово, коли не шутишь, – ответил Трофимыч, вынимая кипятильник из банки и насыпая туда с ладошки чайные листья.

– А где Иван? – поинтересовалась я, надеясь, что он отошел куда-то и вскоре вернется.

– Да кто ж его знает, – пробурчал Трофимыч, накрывая банку тарелкой с отколотым краем.

– Погоди, Трофимыч, – тронула я его за рукав грязной, промасленной робы, – как это, кто его знает? Мне нужно срочно его увидеть.

– Да я бы тоже хотел его увидеть, – кашлянул он в кулак, – только вот нету его.

– А где он? – Я подозрительно посмотрела на него, пытаясь заглянуть в глаза.

– Эх, кабы знать, – вздохнул Трофимыч, снял тарелку с банки и, сунув в нее алюминиевую ложку с закрученной спиралью ручкой, начал помешивать содержимое.

Проделав эту процедуру, он снова накрыл банку тарелкой. Я терпеливо ждала, пока он закончит свое священнодействие. Когда он положил ложку на стол и, достав из полупустой пачки «Астры» сигарету, закурил, я сделала очередную попытку.

– Значит, говоришь, не знаешь, где Иван?

– Нет, – он помотал головой, – не знаю.

– А вчера ты его видел?

– Вчерась? – Трофимыч закатил глаза. – Вчерась видел.

– Когда?

– Когда-а? – тягуче переспросил он. – Вчерась он, как обычно, с утра пришел.

– А потом? – с нетерпением спросила я.

– Потом ушел, – невозмутимо ответил Трофимыч и еще раз помешал ложкой в банке.

– И больше ты его не видел?

– Нет, не видел.

– И не знаешь, что с ним и где он?

– Не знаю.

Трофимыч наклонился и достал из холщовой сумки семьсотграммовую банку с борщом и кусок хлеба. Рядом с сумкой я заметила полупрозрачный пластиковый пакет, сквозь который просвечивала бутылка дешевого портвейна, буханка хлеба и еще какой-то сверток. Затарился Трофимыч, подумала я, пока он открывал банку с борщом и засовывал в нее кипятильник.

– А ты зайди к нему домой, ежели он тебе так срочно нужен, – посоветовал Трофимыч, видимо, желая поскорее отделаться от меня, – небось пил вчера с дружками, теперь отсыпается…

– Нет его дома, – нахмурившись, сказала я, – я только что от него.

– А-а, – махнул рукой Трофимыч, – если накушался, может и не открыть. Сильнее стучать нужно.

Поняв, что дальнейшие расспросы ни к чему не приведут, я выбралась из подвала тем же путем, что и пришла, едва не грохнувшись на лестнице. Хорошо, что я была в «рабочей» одежде – куртке, джинсах и кроссовках – сумела удержаться на ногах, а не то пришлось бы мне поваляться пару недель в травматологии.

Дождя не было, но воздух был так насыщен влагой, что казалось, водяные пары вот-вот хлынут потоком на и без того черный от сырости асфальт. Я села в машину и, запустив двигатель, закурила. Дома Ваньки нет, на работе – тоже. Где он может быть? Может, и правда, вчера не дошел до Катьки, а запил где-нибудь с приятелями?

Я выехала со школьного двора и стала неторопливо двигаться в потоке машин, автоматически останавливаясь на светофорах и притормаживая на поворотах. Куда я ехала? Я и сама не знала. Просто крутила баранку, ни о чем не думая. Очнулась я только неподалеку от дома Катькиного племянника. Моя «Лада» стояла у тротуара рядом с дешевым баром, расположившимся в подвале старинного двухэтажного особняка. Под световой рекламой «Элси» была надпись помельче: «Работаем круглосуточно». «А что? Надо попробовать поискать здесь, – сказала я себе, – раз уж колеса сами меня сюда прикатили».

Бар представлял собой обыкновенный продуктовый магазинчик, где, кроме продуктов, торговали пивом и водкой в розлив. Под низким сводчатым потолком буквой Г расположился прилавок, а на свободном месте стояли два восьмиугольных столика, покрытых голубым пластиком. В центре каждого из них красовалась большая наклейка «Laky strike». Вдоль зеркальной стены тянулась стойка, у которой стояла пара мужиков, готовившихся влить в себя очередную порцию «лекарства».

Я подошла к прилавку, за которым восседала барменша – молодая и толстая, как квашня, девица не старше двадцати пяти лет. В одной руке она держала журнал «Cool», а другой опиралась о прилавок.

– Здравствуйте, – приблизилась я к ней.

Она подняла свое заспанное, заплывшее жиром лицо и молча уставилась на меня маленькими бесцветными глазками.

– У меня знакомый потерялся – Ваня Веретенников, – жалобно произнесла я, – он к вам не заходил?

– Веретено, что ли? – на весь магазин взревела квашня. – Сегодня не был.

– А вчера? – Я заискивающе заглянула в водянистые глазки.

– Чего он вдруг всем срочно понадобился?

– А что, его еще кто-то ищет?

– Да подельник, видать, его, – продавщица смотрела на меня невидящим взором, – в охотничьей шапочке.

– Это такой носатый? – забросила я удочку, недоумевая, кому еще понадобилось разыскивать Ивана.

– Не-е, – протянула барменша, – востроносенький такой крепыш, в черной кожаной куртке.

– А-а, поняла, поняла, – закивала я, – в кроссовках и в джинсах…

– Да нет же, – затрясла жиром квашня, – в серых брюках он был, а не в джинсах.

– А сам Иван-то вчера заглядывал? – с надеждой спросила я.

– Ну да, прям перед этим мужиком в тирольской шапочке, – подтвердила барменша, – хлопнул сотку и был таков.

– Когда это было, вы говорите?

– Точно не скажу. – Она посмотрела на свод потолка. – Где-то после обеда…

– Спасибо, – поблагодарила я ее и покинула это не слишком уютное заведение.

В данных обстоятельствах Катькин племянник мог бы стать для меня нитью Ариадны. Я не то чтобы блуждала по лабиринту, скорее стояла перед тупиковой стеной, чей монотонно-серый бетон тянулся на тысячи километров. Как найти человека? Не в розыск же подавать! А что, если Ваня сейчас отдыхает под крылышком какой-нибудь сердобольной гражданки и к тетке вчера вообще не заходил? Или с дружками на какой-нибудь хате зависает? А если он все-таки был вчера у Катьки? Только вот когда: до или после убийства? Реальны оба эти варианта, но если он приходил после убийства, то какого черта он не вызвал милицию? Бросил тетку родную и смылся? А что, если это он…

Фу, чушь какая-то! Да чтобы Ванька…

Я помотала головой. Так, так, так… А что это за фрукт в тирольской шапочке его ищет? Может, алкаш какой знакомый? Денег стрельнуть или долг отдать? Не знает, где Ванька живет, или, тоже, как я, найти его не может, или они привыкли в «Элси» встречаться да водку пить сообща?

Но тогда барменша должна была хотя бы визуально знать этого «тирольца».

Я выскочила из машины и сбежала по ступенькам в бар. Было такое ощущение, что время здесь, в этом теплом зеркальном низочке остановилось как на разбитых часах. Невольно вспомнился Блок:

… Живи еще хоть четверть века – Все будет так, исхода нет.

Барменша по-прежнему листала журнал, двое мужиков квасили. Правда, физиономии их были не так оживлены, как вначале их тихого праздника. Я посмотрела на их стаканы – белой прозрачной жидкости там оставалось совсем мало. Вот и причина упадка их настроения. Я стремительно приблизилась к стойке и снова обратилась к студенистой девице, та, заметив меня, оторвалась от журнала и с тупой невозмутимостью уставилась на меня.

– Извините, я забыла вас спросить, – любезным тоном произнесла я, – тот, в тирольской шапочке, который Веретенникова искал, он что, его приятель?

– А я почем знаю, – насмешливо хмыкнула девица, – я за клиентами не бегаю, из-за угла за ними не подсматриваю, у меня своих дел – во сколько.

Барменша в красноречивом жесте полосонула краем ладони по своей неохватной шее, состоящей из дрябловато покачивающихся слоев жира. Да у нее не два, а четыре подбородка, – подивилась я.

– Я не то имею в виду, – поторопилась я не потерять ее внимание, – вы сами этого типа в шапочке тут часто видите?

– В первый и последний, надеюсь, раз, – пренебрежительно усмехнулась барменша.

– А что такое, он вам не понравился или по счету не заплатил? – поинтересовалась я.

– Да на лице у него написано – алкаш чистой воды. Нам тут своих хватает… – развела она руками, похожими на окорочка, только не куриные, а свиные.

– Значит, вы его никогда прежде не видели, – решила я одновременно уточнить и подытожить.

– Угу, – недовольная тем, что ее вновь начали интервьюировать, вяло отозвалась барменша и уткнулась в журнал.

– А как он выглядел? – упорствовала я.

– Так ведь я вам уже сказала, в кожаной куртке, шапочке такой, – она поднесла руки к голове и пыталась что-то вылепить из воздуха, – среднего роста, носик такой маленький, а глаза хитрые.

– А еще какие-нибудь детали припомнить не можете? – Я вынула из кармана две десятки и зашелестела ими.

– Нет, не могу, что он, Том Круз, чтоб его внешность запоминать?

Она показала глазами на деньги и медленно покачала головой.

– Не надо, ну что вы!

– Ну тогда спасибо, – улыбнулась я.

– За что? – удивленно посмотрела она на меня своими водянистыми глазками.

– За информацию, – я беззлобно усмехнулась и пошла прочь.

В машине я выкурила еще одну сигарету. Кто же этот «тиролец» и что ему нужно от Ваньки? Может, Ванька с какой компанией снюхался, денег одолжил да не отдает? А что, если какой-нибудь школьный приятель объявился? Все может быть, только факт остается фактом – Ванька пропал, и я не имею понятия, как и где его искать. Ладно, не будем зацикливаться на его исчезновении. Попробуем, как говорил Ульянов-Ленин, пойти другим путем. Я достала из сумки Катькину записную книжку и принялась ее не торопясь и вдумчиво изучать.

Так, буква А. Абрамов Георгий Семенович. Дальше шел телефон, непонятно – домашний или рабочий. Альбина, телефон домашний. Ага, подружка. Катька как-то упоминала о ней, но лично я с ней не встречалась. Не довелось… Дальше – Анастасов Александр, два телефона.

Я перевернула на букву Б. Здесь была всего одна фамилия – Боярышников А. Слава богу, этого крутого парня я знала не просто со слов Катьки, а лично – вместе отмечали два раза подряд ее день рождения. Я перевернула на букву Г. Здесь был целый список. Напротив каждой фамилии был указан номер телефона, а то и два номера.

Таким образом я просмотрела всю записную книжку и выделила для себя несколько фамилий, с которых решила начать. Для собственного удобства я выбрала тех людей, которых знала лично или хотя бы один-два раза видела в обществе Катьки. Первым, кого я намеревалась посетить, был Катькин бойфренд, с которым, по моим сведениям, она не так давно рассталась. Олег Дебрянский работал начальником статотдела в одной из крупных торговых фирм Тарасова.

Я спросила себя: какой предположительно мотив для убийства Катьки мог быть у этого удачливого молодого человека из обеспеченной семьи? Ответ – личный. Месть? Возможно. Ревность? Не исключено. Катька сама, как она сказала, кинула этого маменькиного сынка. Только вот будет ли маменькин сынок мстить женщине, которая его бросила? Не вероятнее ли предположить, что он тут же кинулся рыдать в жилетку своей обожаемой мамочке или постарался забыть «неблагодарную» и «вероломную» возлюбленную? У него появился бы лишний повод убедиться в том, что лучше его мамы в мире женщины нет. Не исключено, что он завел себе новую подружку, поскромнее, попроще, не такую красивую, но понимающую и нежную. Хотя Катька, царство ей небесное, казалась мне воплощением смеющейся нежности, и если и кинула этого Дебрянского, то значит, было за что. Что ни говори, а женская солидарность – прежде всего. Солидарность – солидарностью, только вот Катька была прекрасным человеком. Были, конечно, и у нее свои слабости и недостатки – у кого их нет? Она ведь не Дева Мария или ангел небесный, хотя мордашку имела прямо-таки ангельскую.

Меня распирало от любви и нежности к погибшей подруге. Я опять чуть не заплакала, тормозя у очередного светофора. Вынула из сумки платок, промокнула глаза и запретила себе думать о том, какой замечательной была Катька, и о том, что… ее больше нет. Нет, я не сошла с ума, я знала, что никогда не увижу ее живой… Вот именно, что знала, холодным, почти научным знанием, насквозь рассудочным и несокрушимым… Но сердце еще бунтовало, не соглашалось, препиралось с ледяной столбнячной непреложностью случившегося.

Поэтому я провела психологический эксперимент – предположим, я решаю какую-то арифметическую задачу со многими неизвестными, среди которых было то «интересненькое», что стоило Катьке жизни. Почему я связала это самое пресловутое «интересненькое» с фактом смерти моей подруги? Потому что доверилась какому-то тайному инстинкту, редко меня подводившему.

Мне нужно было выяснить, откуда пришла Катька и что узнала. Вполне возможно, что я ошибалась, предполагая, что гибель моей подруги была результатом того, что она узнала что-то «интересненькое». Вполне возможно, что речь шла о каком-нибудь романтическом знакомстве, о новом ухажере, состоятельном и внимательном… Черт его знает. Судьба всякого следствия на первичном этапе – перерывать все возможные предположения, а зачастую и теряться в них. Это надо пройти, пережить, не пасть духом. Я планировала встретиться со всеми людьми, фамилиями которых пестрела записная книжка моей подруги – гигантский труд, могущий оказаться к тому же и неблагодарным. Но у меня не было иного выхода. Катька уже ничем не могла мне помочь… Там, где витала ее душа, категории нашей жизни не имели никакого веса, ибо тот чистый эфир – обиталище душ после земной смерти (в ад я не верю) – прозрачен и тонок, невесом…

Мне почему-то приятно было думать, что все наши понятия о добре и зле рассеиваются в этом царстве невесомости как утренний туман. А мне, мне нужно было действовать. Ведь я еще здесь, где любое, даже тщетное усилие имеет свой пусть и не немедленный, но – результат, и цель моей работы заключается в том, чтобы сделать понимание этих самых понятий о добре и зле важным и весомым в жизни каждого…

 

Глава 4

Офис компании «Ситрон», торгующей продовольствием, находился в центре, а если точнее – на улице Тяпкина, дом четыре. Предъявив свое журналистское удостоверение на вахте, не дожидаясь переполненного лифта, вяло шлявшегося с этажа на этаж, я взлетела, можно сказать, под самую крышу восьмиэтажного панельного здания, где располагался вышеупомянутый офис. Звонить Дебрянскому я не стала, ведь давно известно: лучшие встречи – случайные встречи. Случайные для того, кого вы собираетесь опросить на предмет исчезновения общей подруги. Исчезновения, именно так, я не ошиблась в выборе слова, потому что в разговоре с Олегом не хотела открывать ему всей жестокой правды. Немного актерства никогда мне не вредило, почему бы не прибегнуть к нему и сейчас.

Я прошла по этажу, следя за нумерацией, указанной на дверях, свернула пару раз направо, пересекла небольшой холл с рахитной комнатной растительностью на окнах и, миновав узкий коридор, застыла перед дверью с номером восемьсот три. Постучалась.

– Войдите, – услышала я за дверью.

Я открыла дверь и шагнула на синий ковролин приемной.

– Здравствуйте, – широко улыбнулась я смуглой глазастой брюнетке, сидевшей за компьютером, – Бойкова Ольга, вот мое удостоверение.

Я протянула секретарше мои корочки. Та с интересом прочитала, кто я и какой орган печати представляю, и подняла на меня вопросительный взгляд.

– Мне нужен господин Дебрянский, он у себя?

– Да, вы по личному? – спросила она.

– Не совсем… Мне надо срочно увидеться с Олегом, – авторитетным тоном произнесла я, – мы знакомы.

– Минутку, – брюнетка набрала трехзначный номер на внутреннем телефоне и томным голосом сказала: – Олег, к тебе тут пришли. Госпожа Бойкова из газеты «Свидетель». Что?

– Скажите, что Катина подруга, – попросила я.

– Подруга Кати, – сказала в трубку секретарша и с любопытством посмотрела на меня. Видно, ей было интересно, кто имеет непосредственное касательство к личной жизни начальника статотдела.

– Он сейчас подойдет, – повесила смуглянка трубку, – присядьте.

Она указала на ряд стульев с кожаными сиденьями. Я вежливо поблагодарила секретаршу и села. Вскоре появился Олег. Я всего один раз видела его, когда приходила к Катьке. На меня он произвел неплохое впечатление: стройный, подтянутый, улыбчивый. Ему, правда, не хватало уверенности в себе, несмотря на статус делового человека, привыкшего принимать важные и ответственные решения. Поэтому улыбка часто выходила у него какой-то несмелой, с оттенком вины, что ли. Он слегка заикался, что тоже, вне всяческого сомнения, накладывало отпечаток на его поведение. Он был довольно замкнут, на первых порах чересчур официален и сдержан. Трудно входил в контакт. При нашем знакомстве он был сначала дежурно-благожелателен, потом оттаял, стал более раскован и разговорчив. Что удивляться – Олег был и все еще оставался произведением своей горячо любимой им мамочки, дамы властной и экспансивной, как рассказывала мне Катька. Олега можно было назвать красивым, если бы не вечно напряженное выражение лица и нервное помаргивание ресниц. Большие синие глаза и черные волосы, тонкие очертания носа и рта – все это было замечательно. Но в его жестах и словах присутствовала какая-то искусственность и натянутость.

– Привет, – узнал он меня, – не ожидал тебя увидеть.

Его равнодушный тон и холодный отстраненный вид могли отбить у кого угодно желание разговаривать с ним. Но не у меня. Я знала, чего хочу, поэтому внутренне подготовилась ко всем его гримасам и несколько высокомерной манере общения.

– Я и сама не ожидала, что зайду. Обещаю не отнимать у тебя много времени.

– У меня невозможно отнять время, потому что у меня его нет, – с холодной иронией заметил он, – но тебя я готов выслушать.

«Спасибо за одолжение», – мысленно съязвила я, а вслух предложила:

– Может, отойдем куда-нибудь?

– Это что, надолго? – опасливо посмотрел на меня Олег.

– Ну что ты, – изо всех сил старалась я улыбаться, – просто не хотелось бы обсуждать это в присутствии секретарши.

Я почти шепотом произнесла последнюю реплику. Олег понимающе кивнул и открыл дверь, галантно пропуская меня вперед. Когда мы уселись на кожаный диван в холле, я спросила его:

– Ты Катьку давно видел?

На мгновение я поверила, что Катька жива, что я скоро увижусь с ней, увижусь, как только ее найду. Но я тут же вспомнила, что произошло, и это жуткое воспоминание комком слез подступило к горлу. Усилием воли я подавила желание разреветься и пристально взглянула на Олега.

– Видел на днях, – беззаботно произнес он, – а что?

– Да пропала она куда-то, я ее не могу найти. Может, уехала куда, она тебе ничего не говорила? – прикинулась я, что не в курсе завершения их любовной истории.

– Ну, это вопрос не ко мне, а к тому верзиле, с которым я ее видел.

– А я думала… – сделала я невинное выражение лица.

– Зря думала, – нервно рассмеялся Олег, – мы уже три недели как в разводе.

Последнюю реплику он произнес беспечно и отстраненно, словно речь шла не о его собственной душевной драме (Катька рассказывала мне, какие сцены этот щуплый маменькин сынок ей закатывал), а о надоевших сердечных перипетиях героев мыльной оперы.

– Странно, она мне ничего не говорила, – продолжала я врать, – и что же это за верзила – ее нынешний кавалер?

– У нее что ни день – новое увлечение, – с насмешливым пренебрежением ответил Олег, – одни романы да тряпки на уме.

Я почувствовала, что Олегу нелегко дается такая равнодушно-беспечная поза – в его голосе, несмотря на иронию и небрежность, сквозила горечь. Горечь отвергнутого любовника.

– Так ты ее видел с ним?

– Да, у Крытого рынка. Я только что сел в машину, а они мимо проходили. Она меня не заметила или сделала вид, что не заметила. Да и куда там – она была так увлечена разговором с этим дылдой, что, даже если бы мы с ней нос к носу столкнулись, не увидела бы меня, – в голосе Олега теперь звучала неприкрытая обида.

– А как он выглядел, этот ее друг? – осмелилась поинтересоваться я.

– Я его не рассматривал, – с враждебным выражением в глазах отрезал Олег.

– Ну, ты же заметил, что он высокий… – настаивала я.

– Плащ на нем был до колен, светлый. Как дурак вырядился. Шарфик красный развевался.

– Брюнет, блондин?

– Да черт его знает. Он в кепке был. Знаешь, такие с длинным козырьком и с ушами?

– А-а, – понимающе протянула я, – а что в руках у него было?

– Да ничего вроде, – рассеянно ответил Олег, видно, думал о чем-то своем.

– Так ты даже не догадываешься, что это за фрукт?

– Альбинка говорила, что она с каким-то художником связалась. Непутевый мужик, вернее парень желторотый – ни квартиры толком, ни денег. Не понимаю я вас, женщин, чего вы хотите, чего вам надо? – Олег скептически пожал плечами. – Где только она с ним познакомилась? Неужели такие лохи у нее тоже лечатся?

– Ну, может, какое-нибудь полотно продал, да и решил себе пломбу бриллиантовую поставить, – с юмором отозвалась я.

Меня всегда забавляло отношение богатых маменькиных сынков или самостоятельно разбогатевших парней к непреуспевшим в силу своей интеллигентности сверстникам. Столько высокомерного снобизма, столько чопорного пренебрежения!

– А как его зовут, этого ее нового друга, она не говорила?

– Фамилия у него такая прикольная – Гончар.

– Ясно, – я вспомнила эту фамилию.

Если память не изменяла мне, имя этого художника – Вадим. В записной книжке Катьки был указан его телефон.

– А вчера ты Катьку не видел? – после некоторой паузы спросила я Олега.

– Нет. А что, она вчера еще была, а сегодня пропала? – с издевкой спросил Олег.

– Вчера ее одна наша общая подруга видела… – нашлась я, – а сегодня, как ты правильно сказал, она пропала.

Я встала с дивана.

– Это все, о чем ты хотела меня спросить? Я посоветовал бы тебе обойти всех Катькиных поклонников. Только смотри, подошвы не стопчи, – съязвил Олег напоследок.

– Не беспокойся, – неприязненно посмотрела я на него, – не стопчу. Знаешь, Олег, а я была о тебе лучшего мнения.

Я пристально смотрела на него.

– А мне твое мнение… – с деланным равнодушием поднял он свои острые плечи и, не простившись, зашагал по коридору.

* * *

Спустившись в холл, я нашла там укромный уголок и, достав Катькину записную книжку, набрала номер Гончара. Трубку взяла женщина. Для меня это было неожиданностью, и я хотела прервать соединение, но, вспомнив о Катьке, плюнула на условности.

– Вадима можно услышать? – деловым тоном спросила я.

– А кто его спрашивает? – Голос мне показался не таким уж молодым для подружки, может, мать?

– Это по поводу заказа, – соврала я.

На том конце провода заохали, сожалея, что Вадима нет дома. Потом женщина (все-таки это была его мать) вспомнила, что сын собирался зайти к приятелю, и дала мне его адрес. К приятелю так к приятелю, решила я и отправилась к Михаилу Серову, как сообщила мне мать Вадима.

Серов жил в двухкомнатной квартире на границе Волжского и Заводского районов, неподалеку от гостиницы «Олимпийская». Подъехав туда, я оставила машину рядом с подъездом и поднялась на пятый этаж.

Дверь мне открыл худощавый краснолицый мужик в зеленом спортивном трико и майке «Адидас». Он вопросительно посмотрел на меня, поморгал маленькими глазками и кашлянул в кулак. Не ожидал такого явления!

– Вам кого? – придя в себя, с интеллигентным видом спросил он.

– Мне нужен Вадим, – ответила я, поправляя ремень «Никона». – Он здесь?

– Не-ет, – протянул хозяин.

Я уже собиралась поинтересоваться, где могу его найти, как он добавил:

– Да вы проходите, он сейчас придет.

Я шагнула в маленькую прихожую, в которой с трудом могли разминуться два человека, и дверь за мной закрылась.

– Не разувайтесь, проходите, – пригласил Михаил.

Гостиная давно требовала ремонта. Обои на стенах выцвели, краска с деревянных полов облупилась, но на столе стоял компьютер, напротив окна притулилось черное обшарпанное пианино, а в арке, отделявшей кухню и прихожую, разместился самодельный стеллаж, забитый книгами.

Рядом с компьютером на столе стояла сковорода с жареной картошкой, три граненых стакана и тарелка с соленым салом. На стуле у стола, подперев голову ладонью, грустила темноволосая черноглазая девица лет двадцати.

– Знакомьтесь, – представил нас Михаил, – это Маша, а это… – он понял, что не знает, как меня зовут, и замялся.

– …Оля, – помогла я ему.

– А это Оля, – подхватил он радостно.

Я пристроилась на коротком диванчике без спинки и положила «Никон» рядом с собой.

– А меня зовут Михаил, – сказал хозяин, устраиваясь на табурет, стоявший у стола.

– Я знаю, – улыбнулась я, – мне сказала мама Вадима.

– Так это она вам сказала, где я живу? – поинтересовался Михаил.

– Да, она очень вежливо со мной говорила, – кивнула я.

В это время в прихожей раздался настойчивый звонок.

– А вот и Вадик, – обрадованно произнес Михаил и поспешил к двери.

– Где ты с такими красотками знакомишься? – расслышала я его приглушенный голос.

– С какими красотками? – недоуменно произнес вошедший.

– Сейчас увидишь.

Из прихожей донесся звон бутылок, и в комнату вошел симпатичный парень среднего роста с копной каштановых волнистых волос. Настороженный взгляд исподлобья, впалые щеки, чувственный рот. В руках он держал пластиковый пакет, из которого и раздавалось характерное позвякивание. Увидев меня, он остановился на пороге как вкопанный.

– Здрасьте, – неуверенно произнес он.

– Я Катина подруга, – пояснила я.

Лицо его сразу прояснилось, он улыбнулся.

– А где же Катя?

Почему-то мне не захотелось врать ему, но и сказать вот так сразу, с бухты-барахты, что Кати больше нет, я не могла.

– Как раз об этом я и хотела поговорить, – выдавила я из себя.

– Ну так говорите, – он улыбнулся, – кстати, я не знаю, как вас зовут…

– Оля.

– Очень приятно, Оля. – Он поставил пакет у ножки стола. – Кажется, это про вас Катя говорила, что у нее есть подруга – Оля Бойкова – владелица и главный редактор газеты «Свидетель» и по совместительству Эркюль Пуаро и Агата Кристи в одном лице.

– Про меня, – сказала я, с трудом сдерживая слезы.

– А мы здесь немного расслабляемся. – Он вынул из пакета и поставил на стол две бутылки портвейна. – Может, присоединитесь к нам? Мы люди, так сказать, творческие, но в то же время – простые. Миша вот писатель – детективы пишет, а Маша его секретарша.

Маша шмыгнула носом, а лицо Миши стало еще краснее.

Нет, это не тот верзила, о котором мне сообщил Дебрянский, отметила я про себя. Рост не тот. Да и его одежда – джинсы в обтяжку и коричневая замшевая куртка с махрами не подходили к описанию, данному Олегом. К тому же вошедший был без головного убора. Да и зачем он нужен этому парню, когда у него такая роскошная шевелюра?

– Да, – вспомнил он, – вы же хотели поговорить о Кате…

– Может, пойдем на улицу? – предложила я.

– Можно, – Вадик пожал плечами, – как хотите.

Я попрощалась с Мишей и Машей, и мы спустились к подъезду. Я достала сигарету. Вадик поднес мне зажигалку.

– Катю убили вчера днем в ее квартире, – слезы сами собой потекли из моих глаз, а я не пыталась их сдерживать.

– То есть как, убили? Что ты такое говоришь? – наверное, от волнения перешел он на «ты».

Вадим показался мне славным парнем, который, ко всему прочему, похоже, действительно был неравнодушен к Катерине, и я ему все рассказала. Когда мой рассказ дошел до Ивана Веретенникова, он перебил меня.

– Веретено?! – выкрикнул он. – Да он и мухи не обидит!

– Я тоже так думаю, – закурив новую сигарету, ответила я. – А ты что, знаешь его?

– Мы у Кати познакомились. А потом Катя пошла на работу, во вторую смену, а он меня к себе в подвал пригласил. Посмотришь, говорит, где я работаю. Я же художник, – пояснил Вадим. – У меня было немного денег – взяли портвейна «Три семерки». Ну, одной не хватило, как всегда, я еще побежал…

– Трофимыч тоже, наверное, там был? – предположила я, намекая, что он «помог» им с портвейном.

– Трофимыч-то был, – кивнул Вадим, – да он же не пьет – язва у него.

– То есть как, не пьет? – переспросила я.

– Нет, – твердо ответил Вадим, – даже не притрагивался.

– Спасибо, Вадик, – поблагодарила я его, – я поехала.

– Ты куда? – растерянно спросил Вадим.

– К Трофимычу, – бросила я через плечо, направляясь к машине.

– Я с тобой. – Он двинулся следом.

– Как хочешь, – я пожала плечами.

– А что это ты вдруг сорвалась? – спросил Вадим, устраиваясь на переднем сиденье рядом со мной.

Я рванула с места, не дожидаясь, пока прогреется двигатель.

– Понимаешь, Вадик, – сказала я, выруливая на Чернышевскую, – когда Трофимыч мне говорил, что не знает, где Иван, я ему не поверила – уж больно он спокойно отвечал на мои расспросы, но зацепиться мне было не за что. Не могла же я взять его за грудки и потрясти как грушу.

– А сейчас что изменилось? – Вадик внимательно посмотрел на меня.

– Ты мне сказал, что Трофимыч не пьет, – ответила я.

– Ну и что? – недоумевал он.

– То, что у него в пакете лежала бутылка портвейна. Зачем она ему, спрашивается?

– Может, домой взял, жене? – предположил Вадим и сам усмехнулся нелепости такого предположения. – Думаешь, для Веретена?

– Почти уверена, – кивнула я. – Только вот не знаю, как его лучше расколоть?

– Так ты все-таки думаешь, что это Веретено?..

– О господи! Да нет, конечно, – вздохнула я. – Мне представляется это так: Ванька пришел к Катерине, когда она уже мертвая лежала в прихожей. Увидев такую картину, Ванька (а он страх как ментов боится) сразу смекнул, что менты долго разбираться не будут, а попытаются повесить «мокруху» на него, потому что у него судимость. Решив, что Катерине уже не поможешь, он бросился в бега. Но чтобы отсиживаться где-то, ему нужно как-то питаться, опять же и выпить хочется, вот он и поделился своей проблемой с Трофимычем, строго-настрого запретив ему говорить, где он прячется. А если это так, то Трофимыч не выдаст его.

– Ну, это мы посмотрим, – начал хорохориться Вадим, – заговорит как миленький.

– А вот этого не нужно, – осадила я его.

– Ну, тогда объяснить ему все, – рассуждал Вадим, размахивая руками. – Неужели не поймет?

– Может, и поймет, – сказала я. – А если нет?

– Ну, не знаю тогда, – развел руками Вадик. – А что ты собираешься делать?

– Раз у него бутылка и продукты для Ваньки с собой, – ответила я, – значит, он после работы поедет к нему. Логично?

– Вроде да, – согласился Вадим.

– Вот мы и проследим за ним, – подытожила я, – и Ваньку тепленького возьмем.

– Прямо детектив какой-то, – усмехнулся он.

 

Глава 5

У моей «Лады» тонированные стекла, и, к тому же, насколько я помню, Трофимыч вообще ее ни разу не видел, но рисковать и подъезжать близко к школе я не стала. Переулок, в котором находится школа, пересекает всего два квартала, одним своим концом упираясь в улицу Советскую, а другим – в Казачью. Я остановилась на Советской так, чтобы из машины был виден парадный вход в школу, подняла «Никон» и через его мощный объектив стала наблюдать за всеми выходящими из здания.

Было около трех пополудни, когда мы с Гончаром начали наблюдать за школой, и сколько это могло продлиться, я даже не могла себе представить. Но надеялась, что Трофимыч не будет тянуть до самого вечера.

– Вадик, – сказала я, не отрываясь от аппарата, – сходил бы ты, проверил, не сдернул ли уже наш клиент? А то просидим здесь до ночи, а окажется – зря.

– Ладно, – сразу согласился Вадим и открыл дверцу.

– Сделай вид, что ты ничего не знаешь, – напутствовала я его, – скажи, что Ванька тебе нужен по делу.

– Ладно, не маленький, – хлопнул дверкой Вадим и направился к школе.

Вот чудак, обиделся, что ли? Я продолжала наблюдать за входом и видела, как Гончар вошел в школу, проталкиваясь между учениками, выбежавшими на крыльцо после очередного урока. Прошло минут десять, и он снова появился на крыльце.

– Ну что, – спросила я, когда Вадим сел в машину, – на месте?

– На месте, – ответил он, – делает матрицы для объемных букв.

– Уходить не собирается?

– Черт его знает, – неопределенно потряс копной волос Вадим, – непонятно что-то.

– Спрашивал про Ивана?

– Говорит, не знает, не видел со вчерашнего дня, – ехидно произнес Вадим, – а бутылку-то я тоже заметил. Хотел спросить, мол, ты пить, что ли, начал, но побоялся спугнуть.

– Правильно сделал, что не спросил.

Появления Трофимыча нам пришлось ждать еще больше часа. За это время Гончар успел рассказать мне, как он познакомился с Катериной. Он сдавал в один магазинчик, торгующий всякой мелочью, свои работы – картины маслом с городскими пейзажами. Катерине понравилась одна из них, и она приобрела ее. После этого, узнав в магазине адрес Вадима, она пришла к нему и попросила, чтобы он написал старый одноэтажный дом, где жили ее родители, пока не перебрались в деревню. Дом собирались сносить, а Катерина хотела, чтобы он остался хотя бы на холсте. Вообще-то Вадим не работал по заказам, а писал для души, но, увидев Катерину, не смог ей отказать. Когда он принес ей законченную работу, она пыталась ему сунуть какие-то деньги, но он отказался. Тогда она достала бутылку коньяка, конфеты, они выпили. В тот день он остался у нее. После этого он стал к ней заходить несколько раз в неделю. Иногда встречал ее после работы.

– Ты никогда не видел с ней высокого парня? – Я описала ему дылду, про которого говорил мне Дебрянский.

– Нет, а что?

– Катьку недавно видели с ним у рынка, – ответила я. – Надо бы его разыскать, может, он что-нибудь подскажет. На-ка, понаблюдай. – Я сунула ему фотоаппарат и достала сотовый.

Набрав номер Катькиной клиники, я приложила трубку к уху.

– Добрый день, – сказала я, когда мне ответили. – Вы не подскажете, Фадейкина сегодня работает?

– Фадейкина сегодня не вышла на работу, – ответил приятный женский голос.

– А вчера у нее был рабочий день?

– Нет, вчера у нее по графику был выходной.

– И на работе она не появлялась?

– Лично я ее не видела, – не очень любезно ответила девушка.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Идет, идет, – вдруг с азартом произнес Гончар, наблюдавший за входом.

Переведя взгляд, я и невооруженным глазом увидела в дверях школы немного сутуловатую фигуру Трофимыча. В руках у него был пакет, который я заметила, когда навещала его. Он неторопливо спустился с крыльца, пересек школьный двор и вышел из ворот. Повернул налево и пошел в сторону трамвайной остановки. Это несколько осложняло ситуацию, потому что движение автомобилей в том направлении было запрещено, но я предвидела такой вариант.

– Давай за ним, – сказала я Вадику, – если он сядет на трамвай, бегом возвращайся сюда, мы успеем его нагнать до следующей остановки.

– А если пройдет дальше? – спросил Вадим, выбираясь из машины.

– Вот, позвони тогда мне по этому номеру. – Я написала на визитке номер мобильного и сунула ему в руку. – «Никон» – то оставь.

Он вернул мне аппарат и двинулся за Трофимычем, темная куртка которого уже почти затерялась среди такой же темной массы народа, поджидавшего трамвай. Я прильнула к фотоаппарату, пытаясь разыскать через видоискатель спину Трофимыча. Вот он. Кажется, остановился. Поискав Вадима, я вскоре обнаружила его прижавшимся к остановочному павильону. Он не сводил глаз с Трофимыча.

Подошедший трамвай перекрыл мне обзор. Толпа зашевелилась, словно муравьи в муравейнике. От этой остановки трамваи шли в трех направлениях, и на каком из них собирался ехать Трофимыч, было неизвестно. Поэтому-то я и послала для подстраховки Вадима.

Судя по тому, что Гончар не возвращался, Трофимыч собирался ехать на трамвае другого маршрута. Через минуту подошел следующий трамвай, когда он отправился, я увидела бегущего к машине Вадима.

– Уехал, – сказал он, переводя дух, – на «десятке».

«Десятка» была довольно коротким маршрутом и возила пассажиров в так называемый Октябрьский поселок, в народе именуемый Агафоновкой. Этот район был застроен одно-двухэтажными домами в послевоенное время. Преимущество этого поселка было в том, что он находился в пятнадцати минутах езды от центра, но в то же время являлся окраиной города, так как был расположен на склоне холма, на вершине которого темнел лес. На соседнем холме располагались правительственные дачи, и вообще, в экологическом плане это было относительно удачное место, потому что там отсутствовали вредные производства. Более того, неподалеку находился санаторий.

Но Трофимыч мог ехать и не до конца. Вот и нужно было проследить весь маршрут. Стартуя от конечной, трамвай огибал три квартала и выезжал снова на улицу Советскую, где у него и была первая остановка.

Поэтому я не торопясь двинулась прямо и остановилась, не доезжая до остановки, когда трамвай еще был далеко. Трофимыч не вышел, да мы, собственно, этого и не ждали, поэтому спокойно тронулись дальше. Начало смеркаться, и это было нам на руку, потому что позволяло двигаться следом за трамваем, почти не скрываясь.

Так мы доехали до конечной остановки, где трамвай делал кольцо. Вадим все время наблюдал за Трофимычем через объектив моего «Никона». Среди неплотной толпы граждан, сошедших на конечной «десятки», я вскоре заметила черную болоньевую куртку Трофимыча.

– Смотри, смотри, – возбужденно воскликнул Гончар, – вон он!

– Да вижу я, – успокоила я его, – не кричи.

– Пошел в гору, – продолжал комментировать Вадим.

Действительно, Трофимыч, все так же не спеша, поплелся по направлению к лесу. Я отпустила его метров на сорок и, выключив фары, тронулась следом. Склон становился все круче, и в какой-то момент колеса «Лады» начали пробуксовывать на скользком грунте.

– Выходим, – скомандовала я, сунула сотовый в карман куртки и выбралась наружу.

Было уже почти совсем темно – тучи закрывали небо – и нам пришлось прибавить шагу, чтобы не упустить Трофимыча, который, поднявшись почти до самого леса, свернул на дорогу, шедшую вдоль склона. Мы добрались до поворота и увидели, что Трофимыч стоит возле деревянной калитки. Он поднял свободную руку и, пошевелив ею, словно возился с запором, открыл калитку и исчез во дворе.

Подойдя ближе, мы увидели над деревянным забором крышу невысокого строения, одна стена которого выходила на улицу. Окна были закрыты ставнями, из-за которых пробивались узкие полосы света. Из трубы шел дым – видимо, кто-то в доме топил печку. Вадим попробовал открыть калитку, но она оказалась запертой. Передав мне «Никон», который все еще был у него в руках, он пошарил в том же месте, где и Трофимыч.

– Есть, – удовлетворенно произнес он, осторожно открывая деревянную дверь.

Вслед за Вадимом я скользнула в калитку, не забыв запереть ее за собой. Глаза уже освоились с темнотой, и я смогла различить небольшой участок двора, но, кроме навеса, под которым были сложены заготовленные на зиму дрова, там ничего примечательного не было. Пройдя мимо входной двери, я заглянула за угол. Там были два окна, но ни одно из них не светилось.

– Ну, что будем делать? – прошептал сзади Вадим.

– Подождем, – ответила я, – может, он недолго. – Конечно, я имела в виду Трофимыча.

– Думаешь, Веретено там? – не отставал Гончар.

– Да ничего я не думаю, – оборвала я его, – посмотрим.

Тут скрипнула дверь, и мы затаились, прижавшись к стене дома.

– Ну, ладно, – узнала я голос Ивана, – когда придешь?

– Зайду через пару дней, – ответил Трофимыч, – пока харча тебе хватит.

– Всем привет, – вышел из-за дома Вадим и направился к крыльцу, где происходил разговор.

Я даже не успела его задержать, и мне пришлось последовать за ним. Увидев две тени, вышедшие из-за угла, Ванька оттолкнул Трофимыча, который чуть не упал, поскользнувшись на мокрой траве, и бросился к калитке. Вадим кинулся за ним, но налетел на Трофимыча и задержался. Пока он его отстранял, Веретенников уже открыл калитку и выбежал на улицу.

– Ванька, дурень, стой, – крикнула я ему вдогонку, надеясь, что он узнает мой голос, но услышала только топот удалявшихся ног.

– Свои, Веретено! – заорал Вадим, выбегая за калитку.

Я выскочила следом, но темень была такая, что видно было только под ногами, да и то с трудом. Но это-то нас как раз и выручило. Я услышала какой-то шлепок в конце улицы, где мы сворачивали на поперечную дорогу, шум, крик, потом какой-то нудный говор, и вскоре на дороге появились два силуэта, приближавшихся к дому. Когда они подошли ближе, я увидела, что это Вадик и Иван.

– Привет, – буркнул Иван, проходя мимо меня. – Чего здесь стоять-то? Пошли в дом.

В доме было тесновато, но уютно. От печки, находившейся в центре, шло какое-то доброе тепло. Стало так хорошо и почему-то вспомнилось детство, мама и Карасев, где я жила до шестнадцати лет.

Я чуть не рассмеялась, когда рассмотрела Ивана и Вадима. Оба были вымазаны в грязи по самые уши. Даже с головы свисали ошметки земли.

– Ну и видочек у вас! – Я подняла камеру и использовала ее по прямому назначению. – Будет что вспомнить.

– Высохнет, само отвалится, – философски заметил Трофимыч.

После того как эти двое привели себя в более-менее божеский вид, Ванька выложил все, что с ним произошло со вчерашнего дня. Все было так, как я и предполагала. Придя к Катерине, он позвонил. Удивившись, что Катька не открывает, ведь он договаривался о встрече заранее, он толкнул дверь и застыл от ужаса. Ванька сразу понял, чем это может для него обернуться, и, прикрыв дверь, стрелой вылетел на улицу. Забежал в подвальчик и, чтобы хоть как-то унять мандраж, на последние деньги взял сто граммов водки. И только тогда начал думать, что ему делать.

Как в трансе, он добрался до школы и, выложив все Трофимычу, пригорюнился. Тот, как мужик основательный и жизнью ученный, посоветовал ему на время схорониться у него в доме, который они с женой использовали под дачу и бывали там только в сезон. На том и порешили. Ванька, когда они добрались сюда, немного пришел в себя и попросил Трофимыча сообщить об убийстве в милицию. Что тот и сделал. Но там ему сказали, что опергруппа уже выехала.

– Правильно, – кивнула я, – это я ее вызвала. Наверное, мы с тобой разминулись на несколько минут. Она сама меня пригласила, говорит, для тебя есть что-то интересненькое. Ты не знаешь, где она была вчера до обеда?

– Не знаю, – Ванька отрицательно покачал головой. – Я сам ей с утра звонил, а застал почти к обеду.

– Понятно, – сказала я. – А не знаком тебе такой мужичок в тирольской шапочке, черной куртке и серых брюках?

– Нет, – снова замотал головой Иван, – хотя, постой, – глаза его забегали, брови сдвинулись на переносице. – Точно такой попался мне на лестнице, когда я поднимался вчера к Катерине… Мне еще показалось, что дверь на ее этаже хлопнула…

– Между прочим, – заметила я, – этот субъект ищет тебя.

– Меня? – удивился Иван. – Но я его не знаю. Зрительная память у меня хорошая, я точно помню, что никогда его раньше не встречал.

– Похоже, это он убил Катерину, – произнесла я.

– А зачем ему я? – насторожился Иван.

– Ну как же ты не понимаешь, – вмешался Гончар. – Ты же видел его. Он-то смекнул, что ты его засек и сможешь опознать. Может быть, он даже проследил, как ты открывал дверь в квартиру Катерины.

– И он… – начало доходить до Веретенникова, – проследил меня до бара.

– Да, – сказал Вадим, – только вот потом что-то не сходится. Если он проследил тебя до бара, зачем ему выспрашивать о тебе у барменши?

– Зачем? – задумался Веретенников, а потом хлопнул себя ладонью по лбу. – Затем, что он потерял меня.

– Как потерял? – теперь уже удивился Вадим.

– Я как из бара вышел, начал в себя немного приходить. Вижу, троллейбус в сторону Крытого отходит. Ну, я рванул и в самый последний момент на подножку впрыгнул, – объяснил Иван, – вот он и отстал от меня. Только все равно непонятно, зачем я ему?

– Дурень, – Вадим постучал костяшками пальцев по лбу, – чтобы избавиться от свидетеля.

– Ох ты, черт, – присвистнул Веретенников. – Значит, он меня хочет убить?

– Дошло наконец, – вздохнул Вадим.

– Слушайте, ребята, – я приняла загадочный вид, – если этот тип ищет Ивана, то не надо ему мешать его найти.

– Почему это? – испуганно и возмущенно возопил Веретенников.

– Чтобы взять его с поличным, – сказала я, – когда он будет тебя убивать.

– Да ты что, – заорал Иван, – спятила, что ли?

– Ну, Ваня, – я погладила его по руке, – мы не дадим ему тебя убить. Мы устроим все так, что он будет думать, что ты в доме один. Он придет тебя убивать, а в это время мы будем снимать его на камеру. Тогда он ни за что не отвертится.

– Мне надо подумать, – сказал Иван.

– Думай, Ваня, – сказала я, – только думай быстрее.

– Ладно, – сказал Иван, – предположим, я согласен, что дальше? Как ты ему сообщишь, что я здесь? Ты же даже не знаешь, кто он такой и где его искать.

– А мне и не нужно этого знать, – сказала я, доставая сигарету, – он сам тебя найдет.

– Ну и как же он меня найдет?

– Он же ищет тебя? – намекнула я.

– Ну, ищет, – нетерпеливо согласился Веретенников.

– Ну вот, рано или поздно он узнает, где ты живешь, где работаешь, и выйдет на Трофимыча.

– Как это он узнает? – возразил Иван.

– Ты же в «Элси» не первый раз вчера был…

– Не первый, – согласился Иван.

– Там тебя знают. Найдет он твоих приятелей, они и скажут ему, где ты работаешь, понял?

– Понял, – сказал Иван и посмотрел на Трофимыча. – Придется тебе, Трофимыч, немного стукачом поработать. Объяснишь этому охотнику, где я обитаю.

– Это можно, – согласился Трофимыч, почесав в затылке.

– Ну, прямо детектив, – восторженно повторил Вадим свою реплику, произнесенную им часом раньше.

– Это тебе не хухры-мухры, – наставительно сказал Трофимыч, – чуть чего зазеваешься – поминай как звали. Ответственность требуется и точный расчет.

– А правда, – задумчиво посмотрел на меня Ванька, – что, если с камерой что-нибудь случится или вы просто нерасторопными окажетесь? Пока будете туда-сюда крутиться, он меня и грохнет?

В его голосе засквозила тревога.

– Да не думай ты об этом, – с беспечной интонацией сказал Вадим, – этак ведь можно тени своей испугаться и все дело провалить.

– Легко тебе рассуждать, убивать-то не тебя придут, – обиженно произнес Ванька, – умирать-то никому неохота. Посмотрел бы я на тебя, если бы к тебе этот маньяк заявился.

– Никто не спорит, что дело рискованное, но ведь и благородное, – вмешалась я, – а я уж постараюсь сделать так, чтобы все возможные неблагоприятные последствия…

– Так значит, ты не отрицаешь, что я страшно рискую? – вытаращил глаза Ванька. – А мне это надо?

– Надо, – твердо сказала я, – ты же не хочешь, чтобы убийца Катьки разгуливал на свободе?

Я пристально посмотрела на смутившегося Ивана.

– Не хочу, – ответил он, – но и умирать раньше срока не хочется.

– А это, браток, – встрял мудрый Трофимыч, – не нам судить, это там, на небесах, решено.

– Атеист я, Трофимыч, атеист, верю в одну случайность, будь она неладна! – с тайной горечью произнес Ванька.

– Да ладно вам. Главное сейчас – все распланировать, отрепетировать, – авторитетно заявила я.

– А как мы узнаем, когда он намерен Ваньку посетить, наш Джек Потрошитель? – с полуиздевательской улыбочкой решил уточнить Вадим.

– Ничего смешного нет. Это ты – в стороне, а я – в бороне, – обиженно насупился Ванька, – ты что, не слышал, он обязательно должен к Трофимычу припереться?

– Если не передумает, – вздохнул Вадик.

– Не передумает, что он, идиот? – поднял сивые брови Трофимыч. – Ему свидетели не нужны.

– Да, вы правы, – на губах Вадима опять заиграла ироническая улыбка, – убийцы – люди предусмотрительные, а чего предусмотреть не сумели, упорством да настойчивостью наверстывают.

– Оставь свои шутки, придурок, – раскипятился Ванька, – все мы смелые, когда дело нас не касается.

– Так, – решила прервать я эти несвоевременные прения и блеснуть своими организаторским и стратегическим талантами, – вот, Трофимыч, тебе моя визитка. Там телефон моего сотового указан…

– Еженедельник «Свидетель»… – принялся было читать он.

– Да не нужно тебе это, – досадуя на его порой такую несносную обстоятельность, сказала я, – на обороте смотри.

– Не нервничай, посмотрю, – с невозмутимым видом отозвался Трофимыч, – мы грамотные. Вот, вижу, – крутанул он визитку.

– Ну так вот, – нетерпеливо продолжила я, – как к тебе этот крендель заявится, немедленно мне звони, понял?

– А чего ж тут не понять? – в своей обычной рефлексивной манере ответил Трофимыч. – Позвоню, не забуду.

Он насмешливо подмигнул Ваньке.

– Я сразу приеду, – деловым тоном сказала я.

– Мы приедем, – поправил меня Вадим.

– А ты-то зачем? – недоуменно посмотрела я на него.

– Чтоб тебе не скучно было, – лукаво улыбнулся он. – Неужели ты думаешь, что я вот так брошу все на середине…

– Тебе и бросать-то ничего не придется, – с легким пренебрежением улыбнулась я, – а если и придется, то на твое счастье, нет, на ваше счастье, – обвела я гордым взором присутствующих, – у вас есть я.

– Не задавайся, – с ироничной усмешкой одернул меня Вадим, – мы все в одной упряжке, все Катерине не чужие.

– Парень прав, – одобрительно кивнул Трофимыч, – мало ли что. Я-то не знаю, смогу ли с работы сдернуть…

– Да и не надо вам с работы уходить, мы сами обо всем позаботимся, – уверенно заявила я, – значит, приезжаем мы… Скорее всего мы этого Потрошителя обгоним…

– С чего это ты взяла? Может, у него тачка крутая, – с хитрым огоньком в глазах произнес Вадим.

– Не знаю, судя по тому, как мне этого типа описывала барменша «Элси»… – я брезгливо поморщилась.

– Любка, что ль? – оживился Ванька.

– Она мне не представилась, – шутливо ответила я.

– Ну, толстая такая, мы ее прозвали мама-мафиози…

– Наверное, это она и есть. А что, еще одна барменша имеется?

– А как же, – вместо Ваньки ответил Вадим, – «Элси» – заведение солидное, – с юмором сказал он, – словно по контрасту с Любонькой служит в нем еще очаровательная худышка Машечка.

– К которой ты клинья подбивал, – неодобрительно покосился на приятеля Ванька, – и на тетку мою не посмотрел.

– Да ладно тебе, – вздохнул Вадим, – это уже в прошлом. Значит, завалящий мужик этот Джек Потрошитель, так себе…

– Перестань паясничать, – строго посмотрела я на Вадима, – не время и не место, – напомнила я ему об обстоятельствах, приведших нас на дачу Трофимыча.

– Кстати, я до последнего времени молчал… – прищурился Вадим, – но раз уж меня тут уму-разуму научить хотят, то скажу, – он многозначительно взглянул на Ивана, – что и Катька на меня не смотрела, когда с каким-то дядей Степой связалась.

– Что? – округлил глаза Ванька. – Да чтобы Катька…

– А ты парень ершистый, – неодобрительно посмотрел на Вадима Трофимыч, – ни к чему сейчас гутарить об этом, кто кому рога наставлял, надо дело делать.

– Правильно, – горячо поддержала я его, – давайте лучше еще кое-что уточним. Я себе все это так представляю: ты, Вань, будешь сидеть как сидишь. Только к окну немного развернешься, чтобы тебе этого подонка не проморгать. Это я на случай, если он нас опередит.

– А как я узнаю о том, что он тут как тут? – вопросительно посмотрел на меня Иван.

– А действительно… – призадумалась я, – выходит, нет у нас выбора – придется нам этого Потрошителя обогнать, – оптимистично резюмировала я. – Но все равно, надо бы сейчас нам все прикинуть, обсудить. Значит, сидишь ты, Ваня, вполоборота к окну. Как только этот негодяй в тирольской шапочке…

– Ну и определение, – усмехнулся Вадим.

– Помолчи, пожалуйста, – прикрикнула я на него, – соблазнитель барменш…

– Что?! – разыграл возмущение Вадик.

– Некогда мне с тобой болтать, – обрубила я канаты, – так вот, как только убийца к дому подойдет, ты сразу прячься в шкаф… Или нет, за печку… или… Нет, не пойдет, что же мы тогда заснять сможем.

– А ты что, хочешь заснять, как он на меня ножом замахнется? – испуганно завращал глазами Ванька.

– Не то чтобы замахнется, но… – я подняла глаза в потолок, – черт, не знаешь, как все расставить.

– Давай не будем заранее… – пренебрежительно сказал Вадим.

– А что, если этот маньяк действительно вас обгонит? – резонно заметил Иван.

Я молча встала, нашла свою сумку, вынула оттуда мобильник и набрала номер редакции. Трубку взяла бессменная Марина.

– Марин, мне бы Сергея Ивановича услышать.

– Минутку, – бодро отозвалась наша секретарша.

Вскоре в трубке зазвучал голос Кряжимского. Уж очень он добрым и теплым был этот голос, не в пример погоде.

– Сергей Иванович, мне нужен еще один сотовый. Не окажете услугу?

– Купить тебе новый мобильный, но зачем? – удивился Кряжимский.

– Или лучше одолжите мне на пару дней свой, хорошо?

– Нет проблем, – с готовностью сказал мой зам.

– Я потом все объясню. Если через час меня не будет, оставьте у меня на столе.

– О'кей. Как дела, есть подвижка? – поинтересовался он.

– Кое-что наклюнулось, но говорить пока особо не о чем.

Я закончила разговор и протянула сотовый недоуменно приподнявшему плечи Ивану.

– Трофимыч, как только этот хмырь объявится, позвони нам обоим – мне и Ивану. Ивану позвонишь по номеру, что на моей визитке, а мой номер, запиши-ка где-нибудь, да не потеряй!

Трофимыч прошел в другую комнату и принес обыкновенную школьную тетрадку.

– Я сюда все самое важное записываю. – Он взял со стола простой карандаш и приготовился записывать.

Я продиктовала ему телефон Кряжимского.

– Порядок, – отозвался он, когда его не очень твердая, но старательная рука вывела на листе в клеточку последнюю цифру.

– Вот так-то оно надежнее, – удовлетворенно улыбнулся Иван.

– Как только Трофимыч тебе, Вань, позвонит, мы с тобою сразу связываемся и решаем, что да как, понятно?

– А то-о! – Ванька мотнул головой.

– Ну, нам пора, – сказала я и медленно поднялась с дивана.

– Ага, – Ванька встал со стула, – операция «Ы» в действии.

– Покеда, – пожал ему руку Вадим, – утка подсадная.

– От такого же и слышу, – беззлобно парировал Ванька.

 

Глава 6

Оставив Веретенникова в доме, я, поддерживаемая двумя мужчинами – Вадимом и Трофимычем, в темноте еле добралась до брошенной на подъеме «Лады». Трофимыч почти сразу задремал на заднем сиденье, а я, задним ходом спустившись до поперечной дороги, сумела, не застряв, развернуть машину.

Я совсем не проигнорировала, как могло это показаться, оброненное Вадимом замечание относительно «измены» Катьки. Дядя Степа, как известно, отличался не только нравственным ригоризмом, социалистической закалкой, вкупе с отредактированной свыше гуманностью, но и гигантским ростом. Я тут же сопоставила упомянутого дядю с портретом (правда, весьма размытым), нарисованным Дебрянским, когда он встретил Катьку в компании разодетого, как клоун, верзилы, и решила порасспросить Вадима на предмет нового Катькиного увлечения. От кого он знает о нем? Может, сам лично знаком с этим таинственным дядей Степой? Сидя в машине я как бы исподволь вернулась к этой теме.

– Так ты – парень не промах, – подколола я Вадима, который неожиданно замкнулся в гордом молчании.

– Что ты имеешь в виду? – вяло спросил он.

– Девушкам глазки строишь… – намекнула я на его флирт с барменшей.

– Не девушкам, – ухмыльнулся он.

– Что? – не поняла я.

– Девушкам я глазки не строю, – медленно проговорил он, – только не девушкам, – сделал он акцент на отрицательной частице.

– Фу, какая пошлость, – передернула я плечами, – ты, видно, хочешь меня из себя вывести.

– Не прикидывайся гимназисткой, – голос Вадима стал жестким, – страсть как не люблю лицемерия.

– Никем я не прикидываюсь, – вспылила я, – и что это ты со мной таким резким тоном разговариваешь?!

– Потому что ты чушь какую-то услышала и пытаешься меня прощупать относительно нее, – проницательно сказал Вадим.

– Так ты был верен Катьке? – более миролюбиво спросила я.

– А вот это не твоего ума дело, – огрызнулся он.

– В данных обстоятельствах, – решила я поставить его на место, – все – моего ума дело. Не забывай, как ты в моей машине очутился…

– Могу и выйти, – с вызовом посмотрел на меня Вадим.

Его зелено-карие глаза недружелюбно блеснули.

– Выйдешь. Задерживать я тебя не собираюсь, но вначале мне хотелось бы тебя кое о чем спросить. Это касается расследования, не думай, что я хочу покопаться в твоей личной жизни.

Ну почему я всегда все порчу? Ведь планировала плавно перейти к интересующей меня теме, а вместо этого деликатного перехода и сочувственного тона – конфликтная ситуация, – мысленно покритиковала я себя.

– О господи, – раздраженно воскликнул Вадим, – ты себя слышишь?! Тон-то какой, сострадательно-прокурорский, – злобно усмехнулся он.

– Кончай ерепениться, – я заставила себя сбавить обороты, – давай поговорим как друзья.

– Слово «друг» для меня лишено смысла, – сухо заметил Вадим, – да и какие мы друзья?

– У нас общая цель – найти убийцу Катьки, – с пафосом произнесла я.

– Катьку не воскресишь, – сокрушенно покачал он головой, – да если б это и было возможно… Мы с ней расстались до того…

– То есть ты хочешь сказать, что к моменту ее смерти вы прервали ваши отношения? – неуклюже сформулировала я.

Моя неловкость тут же была замечена и выставлена, так сказать, на всеобщее обозрение.

– Ну и умора! – судорожно рассмеялся Вадим. – Нет, все вы, женщины, что ли, такие?

– Какие?

– Бестолковые, – продолжал смеяться Вадим. – Что ты из себя следователя корчишь?

– Ну хорошо, признаю, что выразилась не совсем верно. Просто я волнуюсь, у меня трудный день сегодня…

Я чуть не разревелась. Мои нервы представлялись мне оборванными проводами под большим напряжением. Вадим, надо отдать должное его чуткости, заметил, что я на грани истерики, и сменил тон.

– Не обращай на меня внимания. Эта новость меня из колеи выбила, – он запустил руку в копну волос, – злюсь, а на кого не знаю. На судьбу, наверное. На то, что так все получилось…

– Это бывает, – подтвердила я.

– Вначале – ее новый ухажер, а потом еще и это… Я думал, что, может быть, когда-нибудь… Ну, погуляет она с этим бегемотом, а потом… Суп с котом, – передразнил он самого себя, – и все-таки надеялся, думал, сама этого козла кинет и вернется. А вот и нет – корректива. Пойми, человека теряешь, взаправду теряешь, только с его смертью. С этим трудно смириться.

– Еще как, – я сочувственно посмотрела на Вадима, – она сама тебе сказала…

– Нет, ничего не говорила. Я еще и на это злюсь: хотела и со мной и с этим хлыщом крутить. Только я все узнал… – в голосе Вадима опять появилась резкость.

– Как?

– Подруга у Катьки замечательная, я имею в виду, стукачка замечательная – со всеми потрохами мне ее выдала.

– Зачем ей это? – поразилась я новому примеру женской болтливости или… зависти? – Как сказала Катька, чтобы со мной спать. А она, Катька, хотела, мол, только прозондировать того лопуха, ничего, мол, и в мыслях не держала. Но я ее вычислил – она два раза не ночевала дома. Пришел, все ей сказал, что о ней думаю. А потом вот… Если б я знал! – с горечью воскликнул Вадим.

То, что Катька хотела, как выразился Вадим, сразу с двумя, для меня не было открытием – это отвечало ее беспечному характеру. Но мне не давал покоя вопрос, какое к ней имел отношение тот непрезентабельный с виду мужчина, которого видел Иван в ее доме, и в «Элси» наводивший о нем справки.

– Ты в последнее время, насколько я поняла, довольно часто бывал у Катьки. Ничего из ряда вон не заметил?

– Катька хоть и болтливая была, но всегда секла, о чем можно болтать, а какую тему лучше не трогать. Своих подруг и знакомых представляла выборочно. С кем знакомила, а с кем прикидывалась, что сама незнакома, – невесело улыбнулся своему каламбуру Вадик.

– Так ты даже не догадываешься, чего тому мужику в тирольской шапочке от нее было нужно? – наивно спросила я.

– Если б догадывался, то непременно поделился с тобой, – насмешливо посмотрел на меня он, – я ни разу не видел этого гада.

– А нового Катькиного френда?

– Тоже. Вот Альбинка видела, если так трепалась.

Я посмотрела на часы: было без десяти восемь.

– Сейчас я ей позвоню. – Я сунула руку в карман куртки и выругалась, вспомнив, что оставила трубку Веретенникову. – Позвонила. Ладно, сейчас высадим Трофимыча и заедем к ней, адрес у меня есть. Трофимыч, – я обернулась назад, – просыпайся, приехали.

– Да я не сплю, – отозвался Трофимыч и сел ровнее, – слушаю ваши дебаты.

– Так ты подслушивал! – воскликнула я и шутливо пригрозила ему: – Ай-яй-яй, Трофимыч.

– Вживаюсь в роль, – отозвался он, – в стукачи вы меня уже записали, так что осваиваю смежную, так сказать, профессию.

– Значит, – уточнила я, останавливаясь у магазина «Магистраль», где жил Трофимыч, – ты завтра с утра в школе?

– Обязательно, – ответил он, прощаясь.

– Ты только, Трофимыч, не сразу колись, – подсказал ему Вадик, опустив стекло, – а то он тебя раскусит еще чего доброго.

– Яйца курицу не учат, – гордо ответил Трофимыч и бодро зашагал к дому.

– Ну что, поехали к другой стукачке, – сказала я, трогаясь с места, – может, и ее стукачество нам поможет.

Я достала Катькину записную книжку и нашла адрес Альбины. Пришлось разворачиваться и ехать в обратном направлении. Альбина Агеева жила почти в том же районе, откуда мы только что уехали, только немного ближе к железнодорожному вокзалу. Поднявшийся ветер разогнал нависшие над городом тучи, но светлее от этого не стало. Ночь входила в свои права.

* * *

Мы поднялись на лифте на седьмой этаж и вышли на площадке, которая была освещена каким-то тусклым больничным светом. Я посмотрела на лампочку – она была выкрашена в синий цвет и едва пропускала лучи.

Вадим быстро сориентировался и надавил на кнопку звонка. После недолгого ожидания из-за двери раздалось осторожное: «Кто?»

– Чужие, открывай, – уверенно произнес Вадим.

Видимо, Альбина узнала его по голосу, потому что дверь сразу же открылась.

– Вадик, – с приторной улыбкой появилась Альбина в ярко-красном тренировочном костюме, – какая приятная неожиданность.

Улыбка сразу же спала с ее лица, словно ее корова языком слизнула, когда она увидела позади Вадика меня.

– Ты не один… – безо всякого энтузиазма сказала она, – проходите.

– Ты не волнуйся, мы ненадолго, – успокоил ее Гончар, – нужна кое-какая информация. И познакомься с Олей, Катиной подругой.

– Очень приятно, – вымученно улыбнулась она и снова предложила пройти в гостиную.

Я просто расстегнула свою курточку, а Вадим свою снял и повесил на вешалку. Мы прошли и сели на диван, Альбина пристроилась на стуле. Воцарилось неловкое молчание. Я не знала, с чего начать, Вадим, похоже, тоже растерялся.

– Я сейчас чайку поставлю, – Альбина поднялась и направилась на кухню.

– Можно подумать, что вы едва знакомы, – укоризненно посмотрела я на Вадима. – Считай, что так оно и есть, – спокойно ответил мой спутник.

Я поняла, отчего вдруг такая грусть нахлынула на Вадима – он наверняка бывал здесь с Катериной. Вид у него был заторможенно-потерянный.

– Судя по вашей конфиденциальности, – намекнула я на непрошеную откровенность Альбины, выдавшей Катьку, – вы должны быть неплохо знакомы.

– Для того чтобы заложить подругу, – криво усмехнулся Вадим, – достаточно одного желания это сделать и определенной скрытой цели.

– А ты…

Я не договорила, потому что на пороге появилась Альбина с большим металлическим подносом, на котором стояли заварочный чайник, чашки, сахарница, печенье, конфеты и нарезанный кружочками на маленькой хрустальной розетке лимон.

– Вадик, – стараясь держаться непринужденно, обратилась Альбина к моему спутнику, – может, ты за дамами поухаживаешь?

На ее губах расцвела улыбочка. Альбина кокетливо скосила на непроницаемо печального Вадика свои продолговатые темные глаза.

– Чайник сейчас закипит, нальешь чайку? – жеманно произнесла она после краткой паузы, в течение которой, как мне показалось, зондировала его душевное состояние.

Вадик молча пожал плечами и отправился на кухню.

– Спасибо, – крикнула ему вдогонку Альбина.

Я пристально посмотрела на эту болтливую деву. У нее было гладкое, большелобое лицо с замершим на нем хитроватым выражением, прямой, но несколько крупный нос, длинный рот с тонкими губами, между передними зубами – небольшая щербинка. Выщипанные светлые брови. Жидковатые, с рыжим оттенком волосы были старательно приглажены, зачесаны назад и собраны на затылке в ничтожно маленький пучок. Альбина была стройной, но ширококостной, с плоской грудью и тяжеловатыми для ее фигуры бедрами. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, что Катьке она по внешним данным и в подметки не годилась.

«Вот он, – проницала я ее своим холодным и точным, как рентген, взглядом, – первичный, если не основной источник зависти к более красивым подругам и ревности к представителям противоположного пола. Если для некоторых «основным инстинктом» является сексуальная потребность, то для таких, как эта рыжеволосая, «основной инстинкт» – это зависть к более красивым женщинам, знакомым и незнакомым. А тут такой смазливый мальчик, как Вадим, нарисовался. Почему бы не заложить подругу и не намекнуть этому сексапильному пареньку на то, что если кто-то и не блещет внешностью, то уж положительных качеств и пресловутой душевности – хоть отбавляй».

– Мы, собственно, пришли по делу, – начала я, – странно, я слышала о вас, но Катя так и не удосужилась нас познакомить.

– А что же вы ее с собой не прихватили? – недобро усмехнулась Альбина.

– Кати больше нет, – призвав все свое мужество и выдержку и стараясь говорить ровным голосом, сказала я.

Сказала, но почувствовала, что внутри все напряглось, а потом упало на дно желудка.

– Нет?! – вытаращила на меня свои карие глаза Альбина. – Что вы хотите этим сказать?

– Вчера днем ее нашли убитой у нее в квартире. – Голос мой дрогнул, я точно канатоходец едва не сорвалась с высоко подвешенного каната в темную бездну затаившего дыхание зала.

– Господи, – как ошпаренная дернулась Альбина и вскочила с дивана, – да что вы такое говорите, как это?

– Кто-то, по нашим предположениям, мужчина среднего роста, в черной кожаной куртке и в тирольской шапочке, зарезал ее. Племянник Кати видел его.

– Видел? – оторопело переспросила потрясенная Альбина, которая теперь нервно мерила шагами комнату, держа руку у полуоткрытого рта.

– Он как раз приходил к тетке. Вошел в квартиру, а она с ножом в груди лежит. Он испугался, убежал, потом позвонил в милицию. Но дело в том, что и я в это время приходила к Катьке. Я увидела ту же картину, что и Ванька, вызвала милицию, а теперь вот занимаюсь поисками убийцы, – со скромным достоинством добавила я.

– Поисками, – замерла Альбина посреди комнаты, – я что-то не пойму?..

Я невозмутимо протянула ей свое редакционное удостоверение. Она пробежала его глазами и вернула, но взгляд ее не стал более осмысленным.

– Я провожу независимое журналистское расследование обстоятельств смерти Кати, – по-официальному сухо и четко сказала я.

Реакция Альбины была, мягко говоря, неожиданной. Она скривила свой противный рот в язвительной усмешке, в глазах сверкнула неприязнь.

– Очки зарабатываешь, – презрительно посмотрела она на меня, – на смерти подруги?

Она встала во враждебно-боевую позу – руки в бока, ноги на ширине плеч, как рекомендуют ведущие по радио гимнастику серьезные, благожелательные дяди с хорошо поставленной дикцией.

Я поняла, что в окончательно испорченном воображении Альбины теперь уже я представляю угрозу ее жизненным, а конкретнее – бабским интересам. У меня высокий социальный статус, модная прическа, неординарная внешность, хорошая фигура, да и Вадим непонятно чем со мной занимался… (возможная формулировка Альбины).

Агрессивное выражение на ее лице только приобрело дополнительный колорит неприкрытой ненависти и свирепости, когда в комнату с чайником в руках вошел меланхоличный Вадим.

– Какого черта, Вадик, – заорала она, – что ты ко мне всех в дом тащишь?

– Не понял, – Вадим с вызовом посмотрел на Альбину, – ты что, белены объелась?

– Это ты, наверное, поганок объелся, если не понимаешь, что эта, – она резко кивнула в мою сторону, – хочет рекламу для своей газеты сделать на Катькиной смерти. Для того чтобы преступников ловить, милиция, между прочим, имеется, так что…

– Подожди ты, – поставив чайник на поднос, раздраженно махнул рукой Вадим, – ты вначале выслушай, а потом бучу поднимай. А насчет милиции… Сама знаешь, не маленькая, как она работает и кто зачастую в ней служит. Или ты рассказов про дядю Степу начиталась? – иронично поддел он взбешенную Альбину.

Если бы не ее молодой возраст, я решила бы, что она переживает болезненный климактерический период. А может, жизнь вот таких девиц, страдающих низкой самооценкой, и представляет из себя сплошной вяло текущий климакс или латентную фригидность?

– Может, у нее менструация скоро? – издевательским тоном шепнул мне Вадик, когда Альбина ушла за чем-то на кухню. Наверное, чтобы просто успокоиться.

– Хватит чушь пороть, – строго посмотрела я на Вадима, поразившись, что он думает мне в унисон. – Скорее всего это известие о Катькиной смерти на нее так подействовало.

Вадим скептически пожал плечами.

– Ну, я вас слушаю, – Альбина вернулась из кухни и с надменно-чопорным видом прислонилась к косяку, – что вам угодно?

– Нам угодно для начала, – мягко пародируя ее, сказал Вадим, – чаю испить. Разрешишь, девица, разрешишь, красная? – Он мастерски состроил ей глазки.

– Перестань паясничать, клоун без места, – резко одернула его Альбина, – я вообще не с тобой разговариваю.

А вот это уже ревность повалила, отметила я про себя, характерная агрессия на отринувшего ее любовь и ласку потенциального партнера, который не стал реальным любовником, а предпочел более красивую и удачливую подругу. Уму не постижимо, как Катька с ней дружила?

– Меня интересует вчерашний день. Я звонила Катерине, и она пригласила меня к себе, сказав, что только что откуда-то пришла. Я звонила в поликлинику, там сказали, что у нее был выходной. Вот я и задаюсь вопросом, откуда она могла прийти, где она узнала «что-то интересненькое», как она выразилась.

– А я откуда знаю? Может, из города пришла, может, от какого-нибудь очередного кавалера вернулась. – Она пренебрежительно посмотрела на Вадима.

Эта шпилька была предназначена ему. Но он и бровью не повел.

– Вы ведь были очень близкими подругами. С кем она встречалась в последнее время? Вадим сообщил мне, что Катька увлеклась каким-то высоким парнем.

Альбина вопросительно, почти растерянно посмотрела на Вадика.

– Рассказал? – туповато переспросила она.

– Ну ты же тоже мне рассказала, – иронично отозвался он, скроив невозмутимую физиономию.

– Говорила я Катьке, чтоб она с тобой завязала, но она такая упрямая была… Наверное, за это и поплатилась… – с оттенком злорадства предположила Альбина.

– Ну, – Вадим комично выпятил губы и переплел пальцы рук, – мы-то знаем истинную подоплеку твоего дружеского совета.

Он хитро улыбнулся и скосил глаза на меня.

– А вот вставай и проваливай, пижон хренов! – яростно крикнула Альбина. – Ты здесь и так был лишний, а еще вон чего себе позволяешь. Больно высоко себя ценишь!

– В отличие от тебя, – съязвил Вадим и не тронулся с места.

– Пошел вон! – заверещала возмущенная до глубины души Альбина.

– Давайте все успокоимся, – предложила я, – мне эта ситуация напоминает скандальный раздел имущества умершего родственника любившими его, но сильно ревновавшими друг к другу наследниками, – добродушно пошутила я, – не будем забывать о цели нашего визита.

– Хорошо, – как-то зябко передернула плечами Альбина и с оскорбленным видом плюхнулась в накрытое толстым узорным пледом кресло, – я слушаю.

Она скрестила на груди руки и уставилась взглядом в противоположную стену, гордо выпятив подбородок.

– Я уверена, – решила довести я до логического завершения свою мирную инициативу, – все мы, собравшиеся тут, любили Катю. Да, ее не воскресишь, – торжественно продолжала я, – но кое-что сделать мы можем. А именно – найти ту сволочь, которая лишила ее жизни. Я хочу докопаться до мотивов этого убийства. Поэтому мы и пришли.

Я миролюбиво посмотрела на Альбину. О! Чего мне это стоило!

Она, по всей видимости, прониклась моей прочувствованной искренной речью. Лицо ее как-то обмякло, застывшая враждебная гримаса растаяла, уступив место вполне приличествующему такому случаю выражению. Она положила руки на колени и выжидающе посмотрела на меня.

– Она встречалась с одним иностранцем, немцем. Его зовут Харольд, фамилия Михалик. Познакомилась с ним в бассейне. Он тоже журналист, – произнесла она на одном дыхании.

Я чуть не подскочила. Вот тебе раз!

– Как долго? – изобразив равнодушие, спросила я.

– Около недели. Она была от него в восторге, – Альбина опять многозначительно покосилась на Вадима, но тот был по-прежнему невозмутим, хотя от моего взора не укрылась тонкая складка, мелькнувшая на долю секунды между его низкими бровями. Досада, ревность, боль, сожаление?

– Они встречались у него? – сделала я предположение.

Альбина замкнулась. Неужели ее болтливость имеет пределы? Или Альбина испытывала неосознанное чувство вины перед погибшей подругой?

– Да говори, чего уж, – вздохнул Вадим, – хочешь, я даже подскажу, когда это было… Двадцать пятого и двадцать седьмого. Я прав? Катька дома не ночевала.

Я с жалостью посмотрела на этого симпатичного «мазохиста».

– Позавчера она тоже должна была с ним встретиться, – после небольшой паузы продолжила Альбина, – не знаю, виделась она с ним или нет. Но дома ее не было, я ей звонила. Она обещала рассказать, как все прошло.

Я краем глаза посмотрела на Вадима. На этот раз он поморщился как от боли. В глубине его глаз я даже увидела что-то похожее на отчаяние. Или я ошибалась?

– Свидание было назначено на день или вечер?

– На вечер. Катька сказала, что все просчитала: утром у нее прием, вечером она встречается с Харольдом, а на следующий день у нее выходной. Так что и отдохнуть сможет.

Мне было тяжело смотреть на Вадима. Я заставила себя приковать свои взоры и все свое внимание к лицу Альбины, но голос его проигнорировать я не могла.

– Просчитала, – с горечью повторил он вслед за Альбиной, – да просчиталась.

Он вымученно и глухо засмеялся собственному, довольно жестоко прозвучавшему в данных обстоятельствах каламбуру. Мне стало не по себе.

– А того мужика, портрет которого я в начале разговора дала, ты не знаешь? Плотный, среднего роста, с острым носом, в черной кожаной куртке и тирольской шапочке, – напомнила я, введя дополнительные детали.

Альбина выпятила губы и пожала плечами.

– А среди клиентов у нее никого похожего на этого мужика не было?

– Да нет. Вообще-то я всех ее клиентов не знаю. С некоторыми знакома, но это в основном состоятельные мужчины, с ними Катька имела… – замялась Альбина, – …личные отношения, – нашла она подходящее выражение.

Я заметила, что она снова скосила глаза на Вадима.

– Не стесняйся, – с невеселой иронией отозвался он, – выкладывай. Спала, одним словом.

– Она тебе ничем не обязана была, – с агрессивной энергией вступилась за подругу Альбина, – что ты мог ей дать кроме…

– Что «кроме»? – неожиданно громко закричал вдруг разозлившийся Вадим.

– Кроме секса. Она мне рассказывала, что ты в постели вытворяешь, – скороговоркой произнесла Альбина и затаила дыхание.

Вадим встал и задергался в истерическом смехе.

– Значит, вот до каких границ простиралась ваша хренова доверительность?! – с горечью воскликнул он. – А ты, значит, попробовать захотела.

Он снова как умалишенный затрясся от хохота. На его глазах выступили слезы.

– Что ты мелешь, идиот! – заорала Альбина. – Ну, точно, сумасшедший!

Вадим бросил на нее свирепый взгляд и завопил:

– Дура, ты думаешь, отношения между мужчиной и женщиной только в этом заключаются?!

– А если нет, – с едкой иронией сказала моментально успокоившаяся Альбина, – тогда что же ты за Катьку переживал? А? Погуляла бы она с этим немцем да к тебе бы и вернулась.

Она неотрывно, с неприкрытой враждебностью смотрела на Вадима. Он медленно встал и, не говоря ни слова, направился к двери, бросив мне на ходу:

– Ты как хочешь, а я с этой дрянью разговаривать больше не могу. Спасибо за чай, – саркастично поблагодарил он.

– А тебя никто и не просил со мной разговаривать, и чаем я тебя поить не обязана, – опять перешла на крик Альбина.

– Подожди меня у машины, – сказала я Вадиму, когда он уже открывал дверь, – я тоже сейчас иду.

– Даю тебе не больше пяти минут, – на удивление резко отозвался он.

– Он и с вами так разговаривает, – изобразила сочувствие на лице Альбина, когда дверь за Вадимом захлопнулась, – невозможный тип, – кокетливо улыбнулась она и вздохнула, – и что Катька в нем нашла? Хотя понятно… Когда около тебя столько мужиков богатых увивается, ради разнообразия может и на бессребреников потянуть.

Она двусмысленно улыбнулась. Я проигнорировала ее замечание, дабы оградить себя от истерики, подобной нервному смеху Вадима.

– А что Катька, кроме того, что восторгалась этим немцем, еще о нем рассказывала? – поинтересовалась я.

– Ну-у, – жеманно вытянула губы Альбина, – что он из Лейпцига, но собирается переехать в Гамбург. Там у него друзья… Он ведь здорово на Катьку запал, – продолжила она доверительным тоном, сделав серьезное лицо, – планировал в свой следующий приезд встретиться с ней. Она намекнула, что он, может, и предложение ей сделает.

– Так прямо с первого раза? – недоверчиво усмехнулась я.

– Я тоже засомневалась… – таинственно посмотрела на меня Альбина.

– А может, они давно друг друга знали? Просто Катерина только недавно сообщила тебе о своем увлечении? – предположила я, хорошо отдавая себе отчет, какую бурю противоречивых чувств: обиды, раздражения, злобы, зависти, ненависти – поднимет мое предположение в ее душе. Как, Катька, выходит, что-то все-таки утаивала от меня, – взбеленится Альбина, – а я-то ей доверяла, всем с ней делилась… И так далее.

– Да нет, – подавив неуверенность, решительным тоном произнесла Альбина, – Катька все мне рассказывала.

– Ну ладно, продолжим. Что еще говорила Катерина об этом немце?

– Что антиквариатом интересуется. Серьезно интересуется. Бизнес делает. Ему ведь в Гамбург переселяться надо, а это, как сказала Катька, влетит ему в копеечку.

– Ясно, – на минуту задумалась я, – что еще?

– Все, кажется, – Альбина встала и опять начала прохаживаться по комнате, все время поглядывая на часы.

– А в чем заключается его антикварный бизнес? – решила полюбопытствовать я напоследок.

– Покупает здесь вроде какие-то вещи, а у себя там продает.

– Ну что ж, спасибо большое. Если будет что-то новое, непременно сообщу. До свидания.

– До свидания, – равнодушно отозвалась Альбина, даже не удосужившись проводить меня до прихожей и открыть дверь.

Слава богу, замок у нее несложный.

 

Глава 7

Харольд Михалик – крутилось у меня в мозгу, пока я крутила баранку, поглядывая на мрачный профиль Гончара, – этот бард-журналист, положивший на меня глаз в «Немецком доме», был любовником Катьки. Ну и что? Мало ли у нее было любовников? С ее внешностью завести себе кавалера было плевым делом. То, что Михалик начал клеить меня – просто совпадение. Чем ему еще здесь заниматься? Отправил материал в свою газетенку или – где он там работает? – и развлекайся. Что еще Альбина про него говорила? Да, занимается антиквариатом. Коллекционер? Нет, кажется, что-то было насчет перепродажи. Деньги ему, видите ли, нужны! В Гамбург он собирается. Наверняка пересылает через знакомых дипломатов.

Значит, Катерина провела ночь у него, вернулась к обеду домой, и ее почти сразу же убили. Увидела ли она это «интересненькое», о котором говорила мне, у Харольда или позже, когда уже ушла от него? Можно поставить вопрос и по-другому. Пошла ли она от Михалика сразу домой или куда-то заходила еще? Связано ли ее посещение Михалика с ее гибелью? Все эти вопросы крутились в моем мозгу, пока я не добралась до редакции.

– Подожди меня здесь, – сказала я Вадиму, выбираясь из машины, – я быстро.

Он буркнул себе что-то под нос, что должно было означать согласие.

Отперев входную дверь своими ключами, я забыла отключить сигнализацию. И чуть не умерла со страху, когда задребезжал звонок и замигала сигнальная лампа, установленная над дверью. Немного очухавшись, я вспомнила реальный случай, произошедший в Москве. Хозяин одной из частных фирм решил обезопасить свой офис и придумал довольно нетрадиционный способ защиты. К обычной сигнализации он подключил корабельный «ревун» от военного эсминца. Результат, тем более в закрытом помещении, превзошел самые смелые ожидания. Взломщик просто умер в темноте от испуга.

К счастью, я осталась жива, вспомнила, где находится кнопка, отключающая сигнализацию, и нажала ее. Звон и мигание прекратились, но ожил телефон, стоявший на Маринином столе. «Наверное, с пульта охраны», – подумала я и не ошиблась. Я назвала код и повесила трубку. Прошла к себе. «Моторола» Кряжимского лежала на столе, как мы и договаривались. Я взяла ее и сунула в карман. Кажется, все. Теперь нужно не забыть про сигнализацию. Сначала нажимаем кнопку, а потом закрываем дверь. Все. Можно идти.

Вернувшись в машину, я застала Гончара сидящим в позе зародыша. Он склонил голову на колени, а ноги поджал под себя.

– Эй, Вадик, – толкнула я его легонько, – ты где живешь-то?

– Я с мамой живу, – пробормотал он, поднимая голову.

– Я знаю, что с мамой, – сказала я, – я ведь спросила, где?

– У «Юбилейного», – коротко ответил он.

– Понятно.

Я развернулась и поехала к магазину «Юбилейный».

– Куда мы едем? – через некоторое время спросил Вадим, оглядываясь по сторонам.

– К маме, – сказала я, – ты же с мамой живешь.

– Я не хочу домой, – грустно сказал он, – высади меня где-нибудь здесь.

«Начинаются причуды маменькиных сынков», – подумала я, а вслух сказала:

– Кончай валять дурака. Куда ты собираешься?

– Не знаю, погуляю где-нибудь.

– Господи, – выдохнула я, – взрослый парень, а ведешь себя как ребенок. Ну что мне с тобой делать?

– Можно, я переночую у тебя? – Он с надеждой посмотрел на меня. – Ну, не могу я идти домой.

Что мне оставалось делать? Я не одобряла его мягкотелости, но в то же время и понимала, каково ему сейчас. Потерять любимого человека, да еще после того, как поссорился с ним. Он, может, теперь себя будет всю жизнь корить, что поругался с Катькой. Конечно, мне тоже было нелегко, это была первая большая потеря в моей жизни, но мне помогало чувство, что я что-то делаю для того, чтобы убийца понес заслуженное наказание. И потом, профессия журналиста очерствляет душу, что ли. Без этого просто не выживешь в газетном бизнесе. И все-таки этого молодого художника я не смогла вот так просто высадить из машины среди ночи. Ну куда он пойдет? Видно, опять мне сегодня быть сестрой милосердия.

– Ладно, черт с тобой, – согласилась я, – только без глупостей.

Я резко развернулась, едва не столкнувшись с собравшейся меня обгонять иномаркой, но та вовремя затормозила. Освещенный желтым светом фонаря, водитель иномарки покрутил пальцем у виска и поехал дальше. Виновато улыбнувшись, я снова надавила на газ.

Когда мы приехали домой, шел одиннадцатый час. По дороге Вадим попросил меня остановиться у мини-маркета и вскоре вышел оттуда с бутылкой портвейна.

– Не возражаешь? – произнес он, усаживаясь в машину.

– Ты что, получше ничего не мог взять? – Я скептически посмотрела на непрезентабельную бутылку.

– А что? Дешево и сердито, – грустно улыбнулся он и добавил: – Не знаю, что пьешь ты, но на лучшее у меня все равно нет денег. Я сейчас на мели.

– Не переживай, – успокоила я его, – у меня кое-что есть в домашнем баре.

Войдя в квартиру, я почувствовала, как голодна. Сегодня я только завтракала. Яичница из пары яиц – недостаточное «горючее» на весь день.

– Мамочки, как есть хочется, – сказала я, заходя на кухню.

– Хочешь, я приготовлю что-нибудь? – предложил Гончар, ставя на стол бутылку портвейна.

– Давай, – сразу согласилась я (хоть какая-то польза от тебя будет), – а я пока приму ванну. Продукты в холодильнике, – крикнула я уже у двери ванной.

Пока наполнялась ванна, я разделась, накинула на плечи халат и задумалась. Почему я не стала разыскивать Михалика прямо сейчас? И где бы ты его искала? – спросила я сама себя. Это можно сделать и завтра. Сейчас уже слишком поздно, чтобы идти к кому-то в гости и расспрашивать его о вещах довольно интимных. Как говорится, утро вечера мудренее.

Я скинула халат и забралась в горячую воду. Завтра я зайду к Харольду на работу, и мы спокойно все обсудим. Надеюсь, он не забыл меня. Мы так быстро расстались вчера. Прощание было недолгим. Думаю, он не обиделся. Я вспомнила вчерашний концерт и Харольда, его манеру держаться, говорить. Что такого могло произойти у него дома, о чем хотела сообщить мне Катерина? Что она у него увидела или узнала? Я уже почти не сомневалась, что причиной ее убийства послужило именно это. Но если это так, значит, Харольд знает убийцу – этого человека в тирольской шляпе. Тогда он тоже причастен к убийству? А может, он заказчик? Смогу ли я в этом случае что-то узнать у него? И не слишком ли это рискованно, идти к нему одной? Сколько вопросов! И ни одного ответа.

Была еще надежда на то, что этот «тиролец» выйдет на Трофимыча и попадется на мою уловку, но гарантии-то нет. Вдруг он посчитает, что незачем ему искать Веретенникова? Тогда вообще пиши пропало. Больше никаких зацепок и идей у меня не было. Если только преступник оставил на ноже или в прихожей свои отпечатки. Если они есть в милицейской картотеке, а они имеются на тех граждан, кто хотя бы раз преступил грань закона, тогда еще остаются какие-то шансы, но не у меня, а у уголовного розыска. А если этот человек профессиональный убийца? Наверняка отпечатки он уничтожил, и даже в случае его поимки доказать, что это он убил Катерину, будет невозможно.

«Ладно, – сказала я себе, – завтра разберемся».

Когда я вышла из ванной, на кухне был уже сервирован стол на две персоны, причем сделано это было с таким вкусом и так изящно, что я невольно восхитилась.

– Вадик, где ты научился этому?

– Я же художник, – скромно ответил он, проводя пятерней по своим кудрям.

– Ах, да, я и забыла, – полная радостного удивления и признательности, улыбнулась я, подсаживаясь к столу. – Тогда, корми меня, художник.

За ужином Вадим потихоньку уговорил принесенную с собой бутылку. Глазки его посоловели, а нос соответственно порозовел. Он пытался и мне налить своей бормотухи, но пить я не хотела, а потому отказалась.

– Как хочешь, – без всякой застенчивости сказал он, выливая остатки себе в хрустальный стакан, – а я выпью.

– Ну все, художник, спокойной ночи. – Я прошла в спальню, достала комплект белья из шкафа и бросила на диван в гостиной.

– Постелить, надеюсь, сможешь сам, – крикнула я в сторону кухни.

Вадим вошел в гостиную.

– Оля, – произнес он нетвердо, с каким-то виноватым видом, – а может…

– А вот ты и не угадал, дружочек, – отрезала я, – мы, кажется, договорились: без глупостей.

Я ушла в спальню и заперла за собой дверь.

* * *

Когда я открыла глаза и бросила взгляд на часы, висевшие на стене, они показывали половину восьмого. В комнате было прохладно. Я надела халат и подошла к окну. Пасмурно и уныло. Когда же кончится это межсезонье? Повернула защелку на двери и тихо ступила на мягкий ковер гостиной. Вадим спал на диване, свернувшись калачиком, так и не раздевшись. Белье лежало на том же месте, где я его вчера оставила.

– Подъем, художник, – без всякой застенчивости толкнула его я и направилась в ванную.

Приведя себя в порядок, я вышла и увидела, что Вадим хозяйничает на кухне.

– Привет. – Я достала из холодильника коробку с персиковым соком и с удовольствием выпила полный стакан.

– Доброе утро, – отозвался Гончар. – Какие планы на сегодня?

– Нанесем визит Михалику, а потом, возможно, поедем к Веретенникову.

– Почему, «возможно»?

– Это будет зависеть от того, что нам скажет господин, вернее, герр Михалик, – ответила я.

После завтрака, во время которого Вадим был немного веселее, чем вчера вечером, я достала из шкафа небольшую видеокамеру фирмы «Панасоник» и положила ее в сумку вместе с «Никоном». Так, теперь одеться. Я снова вернулась в спальню. Выбрала светло-серый жакет из кашемира и прямые свободные брюки из такого же материала. Под жакет я надела черную трикотажную маечку. Взглянула на себя в зеркало. О'кей. И на деловую встречу можно пойти и в ресторан. В ресторан я, правда, не собиралась, но как можно предположить, куда тебя занесет судьба, когда ты занимаешься журналистским расследованием. Черная фланелевая куртка с красной атласной подкладкой и черные кожаные ботинки на устойчивом каблуке завершили мой наряд.

У Вадима чуть челюсть не отвалились.

– Ну ты даешь! – восхищенно воскликнул он, когда обрел дар речи. – Прямо топ-модель!

– Бери аппаратуру, художник, – я усмехнулась, – и пошли. Время не ждет.

* * *

Днем помещения «Немецкого дома» показались мне несколько другими, чем вечером. «Наверное, это от освещения», – подумала я, пересекая вестибюль. Охранник на входе подсказал, что редакция находится на втором этаже, и я направилась к широкой лестнице. Взойдя по ней, я повернула направо и пошла по коридору, устланному мягкой серо-зеленой ковровой дорожкой. Дверь редакции оказалась высокой и массивной, впрочем, как и остальные двери. Внутри было светло и просторно, стояло с полдюжины столов с компьютерами, за которыми сидели сотрудники. Почти все в черных костюмах и белых рубашках. Девушка, работавшая за крайним столом, который стоял перпендикулярно к двери, оторвалась от компьютера и подняла на меня глаза. Я подошла к ней.

– Вы говорите по-русски? – спросила я.

– Да, конечно, – вежливо, с выражением готовности помочь улыбнулась она. – Вы кого-то ищете?

– Харольда Михалика, – ответила я.

– К сожалению, он вчера уехал, – сказала она.

– Как это уехал?

Наверно, я выглядела очень бестолковой. Ну, как люди уезжают? На машинах, автобусах, поездах… Но в тот момент я не смогла придумать ничего умнее.

– Да, – подтвердила она, – уехал.

– А-а… когда он… приедет?

– О-о, – протянула она и улыбнулась, – это будет зависеть от того, как пойдут его дела в Москве. Может быть, он завтра выйдет на работу, а может, ему придется ехать в Германию. Тогда он вернется на следующей неделе.

Исчерпывающая информация.

– Нельзя ли с ним как-нибудь связаться в Москве? – Я пыталась использовать все возможности.

– Минуточку.

Девушка поднялась и подошла к полному мужчине, сидевшему у окна. О чем-то поговорив с ним, она вернулась и протянула мне желтый квадратный листочек, на котором был записан номер телефона и название гостиницы.

– Это его телефон в гостинице, – улыбнулась она.

– Я вам очень признательна, – поблагодарила я ее.

Спустившись вниз, я села в машину и, достав «Моторолу», набрала номер, записанный на желтом листке.

– Ну что? – Гончар коснулся моего плеча.

– Харольд в Москве, – ответила я, пока проходило соединение.

Наконец в трубке раздались длинные гудки. Я представила себе, как в Москве, в номере гостиницы надрывается телефон. Ждала, что сейчас Михалик снимет трубку и я услышу его голос. Но абонент не отвечал. «Наверное, завтракает, – подумала я и убрала мобильник. – Что ж, попробуем позвонить попозже».

Я запустила еще не успевший остыть двигатель и тронулась с места. Дул сильный ветер, и в разрывах между облаками пару раз даже проглянуло солнце. Я ехала вчерашним маршрутом по направлению к Агафоновке, заскочив по пути в «Электронику» за батарейками для камеры. На этот раз с разгона мне удалось преодолеть подъем, на котором я вчера бросила машину, и, свернув налево, я остановилась у дома Трофимыча.

Днем было хорошо видно, что представляет собой это сооружение. Старый, но крепкий деревянный дом, выкрашенный темно-зеленой краской. Наличники на окнах были резными, так же, как и обрамление фронтона, и покрашены в белый цвет. Было видно, что за домом следят, и хозяин не жалеет сил, чтобы он выглядел не хуже, чем у других.

Участок двора за калиткой был засыпан и утрамбован битым красным кирпичом, который приятно хрустел под ногами. За домом простирался большой участок. На нем росли плодовые деревья, листья с которых еще только начинали опадать. Участок был перекопан и через него, в дальний конец сада к туалету вела дорожка, мощенная бетонной плиткой.

Дверь в дом оказалась запертой, и я постучала. Ванька долго не открывал, и я постучала еще раз, на этот раз громче. Наконец, за дверью раздались неуверенные шаги, и я услышала заспанный голос Веретенникова:

– Кто там?

– Чужие, открывай, – встрял Гончар.

– Чужие в такую погоду дома сидят, – шутливо отозвался Иван, открывая дверь, – плюшки трескают.

Он был завернут в одеяло, на голые ноги были надеты обрезанные по щиколотку валенки.

– Как настроение? – бодро поинтересовалась я, входя в сени.

– Какое может быть настроение у человека, ожидающего удара ножом? – недовольно пробурчал Ванька. – Я только под утро смог заснуть, а здесь вы.

– Что, и снотворное не помогло? – ехидно полюбопытствовал Вадим, показывая на пустую бутылку из-под портвейна, стоявшую под столом.

– Да пошел ты, – огрызнулся Ванька и снова лег в постель. – Чем подкалывать, лучше бы жратвы принес.

– А то, что вчера Трофимыч притащил? – выпучил на него глаза Вадим.

– Кусок колбасы да полбуханки хлеба, – с язвительной интонацией произнес Ванька. – Их вчера уже не было.

– Черт, – задумался Вадим, – у меня капуста кончилась.

Он с намеком посмотрел на меня. Нашел тоже кредитное учреждение. Но не оставлять же Веретенникова здесь голодным. Я достала сторублевку и протянула Гончару.

– На-ка, сгоняй пока под горку до магазина, купи чего-нибудь, а мы здесь камеру пристроим.

Вадим провел пятерней по своим роскошным кудрям и с неохотой взял протянутые деньги. Видно было, что ему влом тащиться на кольцо трамвая, где был ближайший магазин.

– Может, на машине… – начал было он.

– Нет, художник, – отрезала я, – время не ждет. «Охотник» может появиться здесь в любой момент. К этому времени должно быть все готово.

Молча развернувшись, Гончар поплелся к выходу.

– Картошечки бы, – трепетно пропел ему вдогонку Веретенников, – и кильки в томате.

– А еще ананасы и шампанское, – с насмешливой небрежностью бросил через плечо Вадим.

– Портвейну возьми, – Ванька посмотрел на меня жалостливым взглядом, – для храбрости.

Гончар остановился и уставился на меня.

– Ладно, черт с вами, – согласилась я, – алкаши несчастные.

После этого лицо Вадима просветлело. Он с энтузиазмом отправился в путь, не без оснований надеясь, что и ему перепадет от Ванькиного портвейна. Не дожидаясь, пока за ним хлопнет дверь, я стала ходить по комнате, прикидывая, где бы лучше разместить камеру.

– Хорошо бы еще одну камеру, – задумчиво произнесла я, – тогда бы можно было все пространство охватить. А так, кто его знает, где он тебя будет убивать?

Я не учла Ванькиного состояния, потому что после моих слов он вскочил, сбросил с себя одеяло и начал с ожесточенной поспешностью одеваться.

– Все, с меня хватит, – резко сказал он, – разбирайтесь здесь сами со своим убийцей.

– Куда это ты собрался? – строго спросила я.

– Не знаю, – бросил он, – куда-нибудь, только подальше отсюда.

– Ладно, кончай дурить, – попыталась я его успокоить. – Неужели ты думаешь, что я собираюсь рисковать твоей жизнью? Достаточно того, что мы потеряли Катю. Садись-ка, я тебе все объясню.

Кажется, мои слова возымели свое действие на Ваньку, потому что, натянув джинсы и джемпер, он перестал суетиться. Но не сел, а только повернулся ко мне.

– Я тебя слушаю.

– План у меня такой, – начала я, – нам нужно, чтобы этот «тиролец» был уверен, что ты дома и что это именно ты, а не кто-то другой.

– Ну, – насупившись, нетерпеливо произнес Веретенников.

– Я думаю, что это мы сделаем так. Мы не будем закрывать ставни на окнах, которые выходят на улицу, чтобы он убедился, что нашел тебя. А ты должен будешь периодически вставать и ходить вдоль окна, чтобы он тебя получше разглядел. Мы с Вадимом будем сидеть в машине, в конце улицы, и как только увидим, что он входит в калитку, я тебе позвоню. Нет, – поправилась я, – я тебе позвоню, как только увижу его, и буду сообщать тебе по телефону обо всех его действиях.

Ванька не перебивал и внимательно слушал меня.

– Как только он войдет во двор, – продолжила я, – ты спрячешься в дальней комнате, а на диване мы сделаем муляж и накроем его одеялом, чтобы он подумал, что ты лег спать. Он подойдет и всадит в тебя нож… То есть не в тебя, конечно, – быстро сказала я, – а в муляж. А тут и мы с Вадиком подтянемся и скрутим его. Ну как? – Я с восторгом посмотрела на Ваньку.

– Ну, это еще куда ни шло, – задумчиво проговорил он. – Только ты уверена, что мы его сможем повязать? У него ведь будет нож.

– Успокойся, я что-нибудь придумаю, – уверенно сказала я. – Давай теперь посмотрим, куда можно пристроить камеру.

– Надо, чтобы она была направлена на диван, – подсказал Ванька. – Тогда мы снимем самое главное.

Я с ним согласилась, и к тому времени, как вернулся Вадим, камера была надежно закреплена на спинке стула, который мы придвинули к стене. В стену вбили несколько гвоздей, найденных Веретенниковым где-то в кладовке у Трофимыча, и повесили на них старую одежду, так, чтобы она закрывала камеру, оставляя открытым объектив.

Вадим вошел с двумя пластиковыми пакетами и начал выкладывать их содержимое на стол. Когда он закончил, на столе выстроился аппетитный натюрморт. Над пакетом с картошкой, несколькими луковицами, двумя банками рыбных консервов, буханкой черного хлеба, сыром и «Краковской» колбасой возвышались две бутылки портвейна.

– Кто велел две бутылки? – Я посмотрела на него немигающим взглядом. – Мы что здесь, шутки шутим?

– Ладно, ладно, не кипятись, – Вадим схватил одну бутылку и вышел из комнаты.

Вернулся он с пустыми руками. – Оставим в холодильнике, чтобы было чем отпраздновать победу, – нашелся он.

– Господи, – вздохнула я, – с кем я связалась? Иван, – я развернулась к Веретенникову, – знаешь, как включать камеру?

– Знаю, – кивнул он.

– Покажи.

Он подошел к стулу, осторожно раздвинул одежду и сдвинул рычажок записи, потом вернул его в прежнее положение.

– Хорошо, – сказала я, – а с мобильником?

Я достала тот, который был у меня в кармане и набрала свой номер. «Моторола», лежащая на стуле возле дивана запиликала.

– Отвечай.

Веретенников взял мобильник, проделал с ним нехитрые операции и сказал в трубку, снисходительно глядя на меня:

– Алле.

– Не паясничай. – Я сложила телефон и сунула его в карман. – Если что-то срочное, звони мне, понял?

– Да понял, понял, – кивнул он.

– Тогда поехали, – повернулась я к Вадиму и направилась к выходу.

– Оль, – остановил он меня, – может, перекусим? Что-то есть хочется. Зря, что ли, я ноги стаптывал?

Я понимала, откуда возникло у него это внезапное чувство голода, но расслабляться было нельзя.

– Успеешь, голодный ты мой. У тебя еще все впереди.

Заверив Ивана, что ситуация под контролем, я быстро вышла из дома и села в машину. Вадим недовольно плелся сзади.

– Какие планы? – угрюмо спросил он, садясь в машину.

– Поедем куда-нибудь, перекусим, – ответила я, – а то ты умрешь еще чего доброго прямо в машине. Только Харольду позвоню.

Я во второй раз набрала московский номер, и снова ответом мне были лишь длинные гудки.

– Опять нет, – вздохнула я, убирая телефон.

На обратном пути, оставив Гончара в машине, я заглянула к Трофимычу. Он сидел у стола и колдовал над банкой с чаем.

– Как дела, Трофимыч? Все спокойно? – поинтересовалась я.

– Ждем-с, – ответил он, помешивая коричневую жидкость алюминиевой ложкой.

– Ты откуда будешь звонить, если что?

– От дежурной, – он показал большим пальцем наверх, – телефон работает, я проверял.

– Ну, – сказала я ему, – теперь вся надежда на тебя.

– Устроим в лучшем виде, не сомневайтесь, – спокойно ответил он.

– Номер-то помнишь?

Он только похлопал ладонью по тетради, которая лежала на столе рядом с банкой.

– С тобой приятно работать, Трофимыч, – улыбнулась я, – не то, что с этими обормотами.

– Какие их годы, – философски заметил Трофимыч.

 

Глава 8

Пообедав с Гончаром в небольшом уютном кафе недалеко от редакции, я отправилась на работу.

– Пойдешь со мной, художник? – спросила я у Вадима, когда мы подъехали к моему офису.

– Куда же мне еще? – Он выбрался из машины и направился следом за мной.

– Марина, – я протянула секретарше листок с телефоном Харольда, – набирай этот номер каждые двадцать минут. Как только ответят, соедини меня.

– Ты будешь у себя? – поинтересовалась она.

– Пока да, – ответила я и кивнула Гончару, – пошли.

Кряжимский, как обычно, сидел за компьютером и стучал двумя пальцами по доске.

– Оленька, здравствуй. – Он приветливо посмотрел на меня и перевел удивленный взгляд на Гончара.

– Это Вадим, – представила я его, – он художник.

Я не стала объяснять, какие отношения связывали его с Катериной.

– Сергей Иванович, – представился Кряжимский, поднимаясь из-за стола.

Вадим сделал несколько шагов вперед, и они пожали друг другу руки.

– Как успехи? – Кряжимский снова опустился в кресло и посмотрел на меня.

Я рассказала Сергею Ивановичу, чем занималась вчера и сегодня утром.

– Значит, – задумчиво произнес он, – есть вероятность, что Михалик причастен к убийству твоей подруги?

Я молча пожала плечами.

– Ты должна быть с ним очень осторожна, – предупредил он. – Если твои предположения верны – он очень опасный человек.

– Я буду осторожна, – сказала я и добавила, посмотрев на Вадима: – Мы все будем осторожны.

Мы мирно беседовали, пили кофе, Кряжимский показал мне фотографии, которые я сделала в «Немецком доме».

– Вот эти, я думаю, можно опубликовать, – отложил он три штуки.

Я добавила к ним еще одну.

– Хорошо, – согласился он.

После этого он ушел, чтобы проверить, как идет работа над очередным номером «Свидетеля». Прошел как минимум час томительного ожидания, прежде чем зазвонил сотовый у меня в кармане.

– Алло, кто это? – услышала я мужской голос.

Сначала я не поняла, что это именно тот, чьего звонка я так ждала. Потом до меня дошло, что это Трофимыч.

– Трофимыч, – закричала я в трубку, – это я. Что у тебя?

– Он был, – лаконично бросил Трофимыч.

– Ну? – Я встала и, прижимая трубку к уху, направилась к выходу.

Краем глаза я видела, что Гончар встал и пошел за мной.

– Все прошло как надо, – таинственно произнес Трофимыч.

– Да говори ты толком, – не выдержала я, садясь за руль и запуская двигатель.

– Этот «тиролец» заявился ко мне и начал выпытывать меня насчет Ваньки, – сказал он уже спокойнее. – Я сначала посопротивлялся для блезиру, мол, не знаю, мил человек, не пытай. Тогда он говорит, что он, мол, должен Ваньке деньги, а завтра уезжает надолго и ему позарез нужно Ваньку найти, чтобы деньги ему вернуть. Я говорю, оставляй, мил человек, я передам. Он говорит, не могу, должен, мол, лично в руки и сует мне полтинник. Ну я тогда и раскололся. Объяснил, значит, где Ваньку искать.

– Молодец, Трофимыч, – похвалила я его.

К концу его рассказа мы были уже на полпути к Агафоновке. Я прибавила газу.

– Надо Ваньку предупредить, – сказала я и сунула телефон Вадиму, – набери его.

Я продиктовала ему номер и выхватила трубку.

– Алло, Иван, – пытаясь совладать с предательски дрожащим голосом, сказала я, – «охотник» был у Трофимыча. Так что будь начеку.

– Понял, – неожиданно хладнокровно ответил Иван.

– Не отключайся, Ваня, будь на связи. Мы уже подъезжаем. Передаю трубку Вадиму.

Я отдала мобильник Гончару и еще увеличила скорость. Через несколько минут мы добрались до кольца «десятки». Преодолев подъем на скорости, я проехала мимо дома Трофимыча и остановилась в конце улицы. Вадим постоянно комментировал наши передвижения.

– Ваня, – я отобрала у Вадима трубку, – пока никого нет.

– Ладно, подождем, – отозвался Иван.

Он появился в другом конце улицы только через полчаса, после того, как мы заняли позицию. Он медленно продвигался в нашу сторону и остановился, пройдя дом Трофимыча на несколько метров. Я быстро достала «Никон» из сумки и прильнула к нему, передав трубку Вадиму. Понятно, почему наш «тиролец» так задержался. Он приехал на трамвае.

Я узнала его по описанию. Те же черная куртка, серые брюки и тирольская шапочка грязно-зеленого цвета. Я сделала несколько снимков. Оглядевшись по сторонам, «тиролец» вернулся к калитке. Его рука повернула вертушку, державшую дверь. Он заглянул во двор, но заходить не стал.

– Ваня, он входит во двор, – комментировал Гончар в трубку. – Нет, закрывает калитку и уходит. Куда это он? – с недоумением проговорил Вадик, вопросительно посмотрев на меня.

– Сейчас опасно, – предположила я, – наверное, придет позже.

«Тиролец» быстро шел по дороге и уже подходил к повороту.

Я включила зажигание и тронулась за ним.

– Ваня, – я взяла у Вадика трубку, – мы проследим за ним. Ты оставайся на месте.

– Ладно, – буркнул в трубку Веретенников.

– Пока отбой.

Подъехав к повороту, где дорога начинала круто спускаться вниз, я остановилась. И невооруженным глазом было видно, как человек в черной куртке торопливо спускается к остановке трамвая. Все повторилось как вчера, когда мы следили за Трофимычем, только двигались мы в другую сторону.

И все-таки мы его потеряли. Он доехал до конечной и, выйдя из вагона, быстро зашагал в сторону рынка. Сумерки уже накрыли город, на пешеходной улице, которая вела от остановки к рынку, было полно народа. Мы выскочили из машины, довели «тирольца» до входа в рынок, и там он растворился в массе таких же черных, серых, коричневых курток, плащей и пальто.

Чертыхнувшись, я пошла к машине, Вадим удрученно плелся сзади.

Через час мы сидели в машине на старом месте неподалеку от Ванькиного дома и вглядывались в темную пустоту улицы. Веретенников, как мы и договаривались, ставни закрывать не стал, и падающий из окон свет позволял хоть немного видеть пространство рядом с домом и калитку.

– Думаешь, он вернется? – неуверенным голосом спросил Вадим.

– А зачем, по-твоему, он приходил?

– Думаешь, на разведку?

– Интересно, как бы он смог найти дом в темноте?

– Да, в темноте здесь не разберешься, – согласился Вадим.

– Хоть бы один фонарь повесили…

Честно говоря, я и сама не была уверена, что мы сегодня дождемся этого «тирольца». Теперь он знает, где найти Ваньку, и может прийти в любое время. Завтра, например. Или послезавтра. Хотя, если уж он решился еще на одно убийство, то тянуть время ему резона нет.

Было уже около одиннадцати, и я набрала Ванькин номер. Он моментально взял трубку.

– Ты там не уснул? – спросила я.

– Уснешь тут, – отозвался он.

В его голосе чувствовалось напряжение и недовольство.

Вдруг какая-то тень мелькнула возле калитки, и я, передав трубку Гончару, схватила «Никон». Сомнений не было, «тиролец» вернулся. Я четко видела его острое настороженное лицо, и мне даже показалось, что я слышу его дыхание, хотя от машины до дома был не меньше пятидесяти метров.

– Скажи Ваньке, чтобы готовился, – прошептала я, прижимая к лицу фотоаппарат, – пришел.

«Тиролец» прошел мимо калитки и осторожно заглянул в окно. Видимо, убедившись, что Ванька на месте, он прокрался к калитке, открыл ее и шмыгнул во двор.

– Пусть включает камеру и прячется, – сказала я.

Вадим передавал мои команды Веретенникову.

– Пошли потихоньку.

Я выбралась из машины и, стараясь не шуметь, направилась к дому. Вадим, прижимая трубку к уху, шел следом. Дойдя до калитки, я остановилась, не уверенная в том, проник ли «тиролец» уже в дом или еще находится во дворе. Я приложила ухо к забору и услышала какую-то возню. Пытается открыть дверь, подумала я и заглянула в щель между досками забора. Сначала ничего не было видно, а потом я заметила луч фонарика, скользящего по двери. Свет в доме уже был погашен – получится ли что-нибудь снять?

Дверь в дом открылась, и злоумышленник, освещая себе путь фонариком, неслышно шагнул в дом.

У нас фонарика не было, поэтому приходилось двигаться практически на ощупь. Слух обострился до предела. Мне казалось, что шуршание битого кирпича под ногами было слышно в соседних домах. Прокравшись к входу в комнату, где была установлена камера, я заглянула внутрь. Свет фонаря был направлен на диван, на котором «спал» Ванька. На фоне светящегося пятна от фонаря выделялся только коренастый силуэт «тирольца». Было видно, что фонарь он держит в левой руке, правую же прижимает к бедру. Он шагнул к дивану, в его руке сверкнуло лезвие, и нож с треском вонзился в муляж, лежащий на диване.

– Стоять, стрелять буду, – заорала я и, поставив «Никон» в автоматический режим, нажала на спуск.

Комната озарилась всполохами фотовспышки, при свете которой преступник присел и, как затравленный зверь, оглянулся на меня. Я понимала, что меня он видеть не может, но было не по себе, когда я через объектив видела его глаза, наполненные злобой и цепенящим душу отчаянием. Это продолжалось несколько мгновений. Вадим, стоявший за моей спиной, бросился к «тирольцу», но тот уже вскочил на ноги. Вспышка сверкала как сумасшедшая, била ослепительным фонтаном из кромешной тьмы, выдергивая из нее отдельные фрагменты. Казалось, преступник движется, как в кино. Жесты его были судорожными, но точными.

Он отшвырнул Вадима, который, отлетев назад, сбил меня с ног, и все опять погрузилось в темноту. Раздался звон разбитого стекла. Загорелась лампа в комнате – это Веретенников включил свет и тоже кинулся на преступника, но тот уже вываливался через окно на улицу. Ванька метнулся к окну, но столкнулся с Вадимом, который к тому времени поднялся и тоже попытался броситься в погоню.

Время было упущено, гоняться за перепуганным крепким мужиком по темным грязным улицам было не только бесполезно, но и небезопасно, поэтому я остановила погоню.

– Все-е, – закричала я, поднимаясь с пола, – хватит! Это бесполезно, вы все равно его не догоните.

– А-а, блин, – Вадим с горячностью рубанул воздух ладонью, – упустили.

– Мы найдем его, – я подняла фотоаппарат и повесила на плечо, – у нас теперь есть его фотографии.

Сырой ночной ветер врывался в комнату сквозь разбитое окно.

– Пойду стекло поищу или кусок фанеры, надо окно заделать, – переведя дыхание, сказал Иван и вышел из комнаты.

* * *

Надо же, какая неудача! Вот к чему привела моя самонадеянность! Если уж сама не в состоянии была просчитать все возможные варианты, повороты событий, нужно было тогда милицию пригласить. Сейчас бы этот молодчик за решеткой сидел, а не скитался бы по Тарасову с ножом в кармане, думая, как бы с Ванькой разделаться. Я боялась посмотреть на сидящего рядом Ивана. У Вадима тоже, надо сказать, вид был как у побитой собаки. Ему нечем было нейтрализовать ощущение гложащей пустоты, поселившееся в его душе с известием о Катькиной смерти, к которому прибавилась теперь еще и досада на наши неумелые действия. А не слишком ли ты критична и самокритична? – спрашивала я себя.

– Судом Линча занимаешься? – прервал тягостное молчание, воцарившееся в салоне автомобиля, Вадим.

Я нашла его невеселые глаза в зеркале заднего вида и снова, как и в квартире Альбины, поразилась нашему с ним мысленному и душевному параллелизму.

– А что, заметно? – подавленно спросила я.

– Еще как, – Вадим уставился в окно, – мы ни в чем не виноваты, нельзя все предусмотреть и рассчитать с математической точностью, – попробовал он меня утешить.

– Что сейчас думать об этом, – с досадой в голосе сказал Ванька, – главное, что мы его не поймали.

– А счастье было так возможно… – с грустью произнесла я.

Ванька, как ни странно, был настроен более оптимистично, чем мы.

– Да не вешай ты носа, – по-простецки толкнул он меня локтем, – поймаем мы этого гада!

– Как? – удивленно взглянула на него я.

– Давайте меня опять к Трофимычу определим. Когда-нибудь он все равно объявится.

– Ты что, рехнулся, камикадзе! – усмехнулся Вадим. – Жить надоело?

– Вадим прав. Больше так рисковать нельзя, – твердо сказала я.

– Но ведь рисковали же! – воскликнул Ванька, подпрыгнув на сиденье.

– Тогда ситуация другая была, – начала терпеливо я ему объяснять, – мы знали наверняка, что «тиролец» к даче Трофимыча движется. А так, кто его знает, когда он теперь появится, да и появится ли вообще?

– Так что ты думаешь делать? – задал свой обычный вопрос Вадим.

Наши глаза в зеркале заднего вида, казалось, затеяли какой-то жестокий и нежный поединок.

– Теперь вся надежда на Харольда. – Я затормозила у светофора. – Буду ему звонить.

– Всю ночь? – насмешливо поинтересовался Вадим.

– И все утро, и весь завтрашний день, если потребуется, – приструнила я его, – а вас попрошу по улицам не шляться.

– Так мы куда едем? – испуганно спохватился Вадим.

– К «Юбилейному». Высажу вас и адью, – пошутила я, хотя мне, откровенно говоря, было не до шуток.

– А разве мы не к тебе? – почти с обидой воскликнул Вадим.

Ванька закрутил головой, недоуменно и растерянно глядя то на меня, то на Вадима.

– Сколько у вас комнат? – беззастенчиво спросила я.

– Две, а что? – Вадим непонимающе смотрел на меня в зеркало заднего вида.

– Места хватит, – бесцеремонно сказала я, проигнорировав вопрос Вадима и шалея от того, что одно мое невинное решение скинуть приятелей у его мамаши, может спровоцировать такую тревогу и замешательство.

Наверное, я злилась из-за того, что рухнул наш план с поимкой Катькиного убийцы, и я хотела сорваться на Вадиме, который достал меня своим «милым» паразитическим настроем. Он что же думал, что я их к себе потащу?

– Надеюсь, ты сможешь приютить Ваньку у себя, пока все не утрясется, – жестким командным тоном произнесла я, – телефон вам мой известен. Если что, позвоните. Да я вас и сама найду. Какой у тебя номер дома и квартиры?

– Еще не хватало сюда мою маму вмешивать! – с досадой воскликнул Вадим, ударив рукой по спинке моего сиденья.

– Поосторожней, – обернулась я на миг к нему, – машина ласку любит.

– А мы тоже ласку любим, – с вызовом сказал Вадим.

– Не хами, – осекла я его, – так будет лучше для всех нас, – резонно заметила я.

– Ты только о своем удобстве печешься, – продолжал лезть на рожон Вадик, – думаешь только о своей газете.

– Полегче на поворотах, – угрожающе сдвинула я брови, – а уж кто о своем удобстве думает… Чья бы корова мычала…

Я кинула в зеркало враждебный взгляд.

– Ты что, меня альфонсом считаешь? – решил выяснить отношения до конца Вадим.

– Это мое дело – кем я тебя считаю. Мне возиться с вами некогда. Завтра у меня трудный день, а сейчас мне не мешало бы как следует выспаться.

Мы как раз подъехали к «Юбилейному». Слева открывалась ночная панорама Соколовой горы. В низине, под мостом, чернела бездна, прошитая точками огней. Если бы не эти огоньки, пропасть Глебучева оврага могла бы послужить живой иллюстрацией к «Аду» Данте.

– Так какой у тебя адрес? – Я остановила машину и обернулась к Вадиму.

Он угрюмо и опустошенно пялился в ночную темень.

– Мы же не в детском саду, – по-приятельски тронула я его за руку.

– Да ладно, ты, хватит вредничать, – подхватил Ванька, – а… – махнул он рукой, – я тебе, Оль, завтра сам позвоню и скажу, где этот гражданин хмурый проживает.

– О'кей.

Ванька первым вылез из машины. Он потянулся, размял конечности и беззаботно улыбнулся мне.

– Ну, всего, – холодно попрощался со мной Вадим.

– Твое отношение к людям зависит от того, насколько они расположены идти у тебя на поводу? – решила я полюбопытствовать напоследок.

– Ты сама любишь всеми руководить и манипулировать, – Вадим открыл дверцу, – я позвоню.

– Надеюсь на твой здравый смысл. Не забывай, ты помогаешь мне в важном деле, – мне хотелось ободрить его, несмотря на нашу словесную перепалку.

Но Вадим только разочарованно усмехнулся.

– Да, да, даже тем, что спрячешь у себя Ваньку, – настаивала я, – не забывай об этом.

Он захлопнул дверцу и, приобняв Ивана за плечи, повел в сторону моста. Темные фигуры приятелей пересекли широкую полосу освещенной фонарями дороги и двумя искаженными серыми тенями побежали по черной стене дома. Я еще в течение минуты следила за удалявшимися силуэтами, казавшимися бесплотно-невесомыми, следила до тех пор, пока они окончательно не растворились в зябком ночном воздухе начала ноября.

* * *

Излишним было бы упоминать, что заснуть сразу мне не удалось. Мысли, суетливые, перескакивающие одна другую, ухмыляющиеся одна другой, манящие пальчиком и убегающие, колобродили в моем воспаленном мозгу. Я ворочалась с боку на бок, звонила в Москву, надеясь связаться с Харольдом или хотя бы выяснить, где он и что с ним. На том конце провода неизменно любезный, но сухой женский голос отвечал, что да, Харольд Михалик остановился в их гостинице, но в данное время его нет в номере и где он, никто не имеет понятия. То, что Харольда нет в номере, я и сама знала – его телефон, видно, задался целью спровоцировать у меня приступ ипохондрии.

Еще пару ночей такой телефонной атаки, и какая-нибудь злокачественная мания мне обеспечена, с горечью подумала я, в который раз нажимая на «отбой» и швыряя «Моторолу» на кровать. Ни душ, ни легкий ужин, ни фильм, который я так и не досмотрела до конца, не смогли снять моего душевного напряжения. Я считала до ста, потом до двухсот и в итоге снова набирала московский номер.

Наконец мои глаза стали слипаться. Я прикрыла веки и попробовала отчалить от берегов сегодняшнего или, вернее, уже вчерашнего дня, дабы кануть в блаженную Лету сновиденческого забвения. Мысли продолжали вращаться в моей больной голове, но вскоре я заметила, что орбиты, по которым они бегали как сумасшедшие, стали потихоньку размыкаться, наслаиваться одна на другую, путаться, теряться в какой-то мглистой бездне, подобно черной дыре, поглощавшей звуки, краски, лица – все впечатления прожитого дня.

Я уже почти спустилась на самое дно этого гигантского котлована, таящегося во чреве безбрежной ночи, как дверной звонок своим занудным треньканьем вырвал меня из спасительной тишины и мрака. Вначале я не поверила своим ушам. Но когда мелодично-иезуитский вой в прихожей повторился, я поняла, что это мне не снится, что это не труба Архангела Гавриила и мне придется все же встать и узнать, кого это нелегкая принесла в такое время в мое уютное гнездышко. С моим пробуждением все мое плохое, а лучше сказать, подавленное расположение духа в один момент вернулось ко мне, вернулось, обрамленное черным крепом вселенской тоски.

Я натянула халат и поплелась в прихожую. Треньканье повторилось снова.

– Кто? – раздраженно спросила я.

– Оля, это я, – узнала я тихий, точно он только что выплыл из обморочного забытья, голос Вадима.

Кровь бросилась мне в голову. Да что же это такое?! Опять мне роль няньки играть?

– Иди домой, – приказала я, решив, что он пьян, – завтра встретимся. Я ложусь спать, а ты как хочешь.

Я действительно вернулась в спальню и, кипя негодованием, улеглась в постель. Но Вадим, похоже, совсем спятил. Он давил на кнопку звонка без перерыва. Чертыхаясь, я снова пошла в прихожую.

– Оставь меня в покое, – громко и возмущенно произнесла я, – ты уже вырос из детсадовского возраста, и у меня тут не ночлежка.

– Ванька у меня. Спит…

– Вот и ты спать отправляйся, – резко сказала я, – и дай мне поспать. Или милицию вызвать?

Меня бесила настойчивость Вадима, его уверенность в том, что я поругаюсь-поругаюсь, а потом все равно открою, согну колени перед алтарем гуманизма и слезливой филантропии.

И что вы думаете? Все так и вышло. Только любовь к ближнему была на этот раз потеснена эгоистическим желанием избавиться от надоедливого звонка.

Я открыла дверь и впустила Вадима в квартиру. Он, похоже, не ожидал от меня такой покладистости.

– Проходи в гостиную – и спать. Белье там так и лежит.

– Угу, – Вадим привычно разулся и прошмыгнул в гостиную.

Я прошла в ванную, поглядела в зеркало. Глаза красные, темные круги, тусклый, замученный вид. Я умылась, нанесла на лицо питательный крем и хотела было уже выйти из ванной, как дорогу мне преградил полураздетый Вадим. Он смотрел на меня умоляюще и грустно.

– Дай мне пройти, – сухо сказала я, – брось свои штучки.

Вместо ответа он еще ближе подошел ко мне. Его руки обхватили меня, и, прежде чем я успела сказать что-то угрожающе-возмущенное, долгий жадный поцелуй перекрыл мне дыхание.

Я попыталась вырваться, но кольцо рук оказалось железным. «Откуда только у него силы берутся, – пронеслось в голове, – браво, даже в такую критическую минуту ты можешь позволить себе толику юмора!»

Не знаю, что со мной начало твориться, то ли я вконец изнемогла, то ли отрицательная энергия, накопившаяся во мне и прямо-таки распиравшая меня, жаждала свободно излиться вовне, дабы восстановить природное равновесие, то ли… руки и губы Вадима оказались красноречивее слов… Короче… Я позволила себя отнести на кровать и раздеть. Я была как в горячке – не задавалась вопросами о том, продолжает ли Вадим любить Катерину или уже успел влюбиться в меня, сколько это продлится и какими глазами мы будем смотреть друг на друга завтра, когда нас настигнет чувство вины, неприятное, ноющее чувство двойного «предательства» по отношению к покойной.

Было что-то святотатственное, порочное и, возможно, потому терпкое и сладостное в наших объятиях. «Нет, нет, – вскипало в моем гаснущем сознании, – мы просто два уставших, намаявшихся человека, которые жаждут найти друг в друге опору хотя бы на краткое время… Мы подавлены, мы пере…»

Волна страстных поцелуев и разгоряченно-тяжелого дыхания Вадима накрыла меня с головой, но повлекла не на дно сонной Леты, а бросила в бурлящий горный поток – разнузданный, ревущий Терек…

 

Глава 9

Проснувшись, я взглянула на часы – половина восьмого. Нагое горячее тело Вадима лежало рядом. Он спал, приоткрыв рот. Одеяло сползло почти до бедер. Я села в постели и долго терла руками глаза. Мне не верилось, что это случилось. И все-таки мне меньше всего хотелось прикидываться этакой невинной, совращенной зеленым юнцом гимназисткой. Я набросила халат и бодро зашагала на кухню. Достала сок из холодильника и налила полный стакан. Приняла душ и принялась готовить завтрак, запрещая себе думать о том, что произошло, и стараясь всецело сосредоточиться на предстоящей задаче – поиске Харольда.

Шум воды, наверное, разбудил Вадима. Он вышел на кухню в чем мать родила и, прислонившись к косяку, нимало не смущаясь, с многозначительной улыбочкой следил за моими движениями.

– Надень что-нибудь, Аполлон Бельведерский, – шутливо обратилась к нему я, – и нос не задирай.

– А с чего ты взяла, что я его задираю? Скажи лучше, что чувствуешь себя не в своей тарелке, – пристально, но со своей неизменной улыбочкой посмотрел он на меня. – Я тоже, надо признаться, едва не забил тревогу, увидев тебя рядом с собой.

– По тебе не скажешь – сияешь как бриллиант. Да и вчера проявил завидную смелость и инициативу, – усмехнулась я. – А когда это ты меня видел, ты же спал как убитый? – спохватилась я, раскладывая по тарелкам омлет с беконом.

– Пару часов назад. Я как-то вдруг проснулся, – притворился озадаченно-задумавшимся Вадим.

Тот еще артист!

– И что же ты делал пару часов назад? – против воли улыбнулась я. – Вынь-ка из холодильника помидоры с огурцами, приготовь салат, все равно стоишь без дела и одеваться не собираешься, – я обдала его насмешливым взглядом.

– Как скажешь, – Вадим полез в холодильник, достал овощи и принялся их мыть в раковине.

Мои руки еще ночью оценили его худое и гибкое тело. Теперь тем же самым занимались мои глаза. У Вадима была тонкая талия, сильные руки, мускулистая спина, упругие ягодицы. По сложению он напоминал Гермеса – бога торговли и скотоводства, вестника греческих богов, покровителя путников. Правда, если бы Гермесу посчастливилось быть немножечко посубтильнее, в точности таким, каким и был Вадим, он был бы еще проворней и резвее.

– Так что ты делал?

– Смотрел на тебя, ты была свеженькая такая и улыбалась во сне, – хихикнул он.

Я бросилась на него с кулаками. В игровом задоре, конечно. Мой невинный порыв вызвал у Вадима далеко не невинное желание снова завалиться со мной в постель. Но решительно отвергнув его «грязные», но, чего уж греха таить, такие приятные домогательства, я отослала его на кухню (во время наших ликующих догонялок в замкнутом пространстве квартиры мы очутились в спальне) и схватила сотовый. Набрала номер гостиницы, в которой остановился Харольд. И услышала размеренно-церемонный голос… Вольфганга:

– Доброе утро, Вольфганг слушает.

– Здравствуйте. Я ваша коллега, фотокорреспондент тарасовской газеты «Свидетель» Ольга Бойкова, – обстоятельно представилась я, – мне нужен Харольд.

– А-а, Оля, – обрадованно воскликнул Вольфганг, словно знал меня со школьной скамьи, – Харольд мне говорил о вас. Нехорошо, нехорошо, вы ввергали Харольда в такую печаль.

Я вспомнила, как рассталась с Михаликом и усмехнулась. Не очень вежливо, конечно, рассталась, но мне было в ту минуту не до него.

– Ввергла, – мягким тоном поправила я Вольфганга, – так его можно услышать?

– Он только что уехал в аэропорт…

– Он улетает в Германию? – нетерпеливо перебила я Вольфганга – сердце у меня упало.

– Нет, что вы. У нас еще не закончены здесь наши дела, – сбивчиво выразился Вольфганг, – он летит в Тарасов, на встречу к вам, – неуклюже пошутил он и засмеялся довольным блеющим смехом.

«Шквал остроумия», – холодно прокомментировала я про себя его замечание.

– Спасибо. До свидания. – Я так быстро нажала на «отбой», что лишила Вольфганга возможности засвидетельствовать мне свое тяжеловесное немецкое почтение.

– Я смотрю, ты не теряешься, – было первым, что я услышала после того, как закончила разговор с Вольфгангом.

Вадим стоял на пороге спальни и подозрительно смотрел на меня.

– А вот на ревность у тебя нет ни малейшего права, – отчеканила я, – у нас страна свободных женщин и мужчин.

– Кто сказал тебе такую чушь. – Он приблизился ко мне и, заключив в объятия, зарылся губами в мои волосы.

– Мне нужно идти. Давай в темпе позавтракаем – и врассыпную, – мягко отстранила я его.

– А мне нельзя будет с тобой? – умоляюще посмотрел на меня Вадим и после небольшой неловкой паузы сам же и ответил: – Вижу, что нет.

Он поплелся на кухню.

– Пойми, – сказала я, когда мы наконец приступили к утренней трапезе, – ты можешь мне помешать.

– Каким образом? – недоумевал Вадим. – Или ты собираешься разыгрывать с Харольдом тот же любовный фарс, что и со мной? – Голос его стал глухим, лицо – замкнутым. – Опять обиды? – Я готова была пройтись по его упрямой голове горячей сковородой.

Представляете такую бодро-оптимистическую рекламу «тефали»? Жена с садистско-благодушной усмешечкой гладит мужа по голове непригорающей суперсковородой, а лелейно-томный голос за кадром вещает: «Если у вас возникли острые семейные противоречия, неразрешимые проблемы с вашим партнером, наша чудо-сковорода с антипригарным покрытием может и в этом случае помочь вам». Потом жена тихонько бьет мужа сковородкой по голове и обаятельно улыбается в камеру, журчит приятная музычка с неизменным рефреном: «Тефаль, ты всегда думаешь о нас».

Я поделилась всей этой ерундой с Вадимом. У него было хорошее чувство юмора. Он рассмеялся. Наш мини-конфликт был исчерпан. «Тефаль» подумала о нас.

Одевшись, мы спустились к машине. Я посмотрела на часы. До прибытия московского рейса (расписание рейсов из Москвы и на Москву я знала как таблицу умножения) оставалось чуть меньше часа. Ну что ж, подожду в аэропорту.

Сев в машину, Вадим опять начал было кукситься и ворчать, но я быстро пресекла поток его ностальгических воспоминаний и обвинительных тирад, сдобренных мрачным юмором ревнивца.

Я высадила его у «Юбилейного», предупредив, чтобы он никуда не отпускал Ваньку, во всяком случае одного, а сама заехала в редакцию и отдала пленку, отснятую вчера вечером, Виктору. После этого вернула Кряжимскому его сотовый и отправилась в аэропорт. Мне не нужно было форсировать события, и я спокойно предалась размышлениям, вычерчивая в уме линию поведения с Харольдом.

«Прикинусь, – решила я, – сожалеющей о нашем таком скомканном и сумбурно-резком расставании. Мол, он мне тоже приглянулся, но девическая гордость и некоторая присущая мне взбалмошность, капризное своеволие, просыпающееся во мне с воспоминанием о неугомонном детстве, честолюбивая потребность поставить на своем, утереть нос, так сказать, плюс понятное и простительное тщеславие красивой женщины вызвали у меня безотчетное желание расстаться вот таким жестоким и романтическим образом…» Не проехав и пяти метров в той самой «девятке», я уже готова была рвать на себе волосы от отчаяния и досады. И опять-таки моя дьявольская необузданная гордость, прихоть разыгравшегося самолюбия, которое заставило меня бросить прекрасного тевтона на растерзание горькой печали и страстному сожалению, не позволили мне выпрыгнуть из машины прямо на ходу. Уверена, Харольд будет приятно сбит с толку этой вдохновенно-лживой болтовней.

Но при всей славянской искренности подобного покаяния я сделаю вид, что случайно оказалась около аэропорта. Провожала подругу, например. То, что скажет или уже сказал по телефону ему Вольфганг, имеет десятое значение. Он не сможет устоять перед моими горящими глазами, призывными взглядами и милой застенчивой улыбкой, которую я намеревалась припечатать к своему рту.

Настроение у меня, несмотря на вчерашнюю неудачу, было прекрасное. Я опять почувствовала себя в седле. Жар азарта бурлил в крови, мешаясь с томительно-сладкими воспоминаниями о прошедшей ночи. Угрызения совести отступили перед властолюбивой жизненной силой, зажигающей во мне пламя авантюризма. Я поняла в который раз, что главным стимулом для меня является действие. По возможности рациональное, сочла я нужным добавить, хотя невыветрившийся аромат любовной горячки, где запах возбужденных тел смешивался с пряным запахом тайны, заставлял меня сомневаться в субъективной искренности и объективной убедительности последнего замечания.

Погода тоже, казалось, праздновала стремительно-неожиданный ренессанс. По чистому, жемчужно-голубому небу разливалось нежное белое сияние. Грязь подсохла, деревья сверкали радужным глянцем отмытой, точно подновленной листвы. Оказывается, гармония – не пустая болтовня благодушных обывателей.

Аэропорт встретил меня зеркальным блеском стеклянного фасада и мозаичным полом. На всякий случай я сверилась с расписанием. Все правильно, самолет Харольда должен был приземлиться примерно через полчаса. Я выкурила пару сигарет, отведала капуччино в ресторане, купила и перелистала «Ом» и снова посмотрела на часы. Ну, теперь можно возвращаться в машину.

Я вернулась на стоянку, села за руль и приготовилась к встрече. Прибытие уже объявили. Через несколько минут я увидела, как из здания аэровокзала потянулись люди. Прилетевшие.

Мне не нужен был «Никон», чтобы вести наблюдение. Перед глазами не было никаких помех, видимость была отличная, а крупную фигуру Харольда с такого расстояния я узнаю и без увеличения.

А вот и он, радостно, словно встречала возлюбленного, прилетевшего из длительной командировки, вздрогнула я. Сердце забилось чаще. Я выехала со стоянки и сманеврировала так, чтобы складывалось впечатление, что я только что подъехала к остановке, где уже скопилась небольшая кучка людей и куда направлялся Харольд. Он шел размашистой походкой уверенного в себе человека. Его гладко выбритое лицо излучало хваленую западную благожелательность сытого и преуспевающего сына своего времени. Светлый плащ и развевающийся красный шарфик (я вспомнила описание одежды верзилы, данное Олегом Дебрянским) призваны были дополнить нездешнее обаяние этого гиганта, о вдумчивой серьезности которого можно было судить разве лишь по внимательному прищуру, являвшемуся, может быть, следствием некоторой близорукости. Он нес небольшой кейс из светло-серого пластика, на плече на длинном ремне висела пестрая продолговатая спортивная сумка.

Я эффектно затормозила и, хлопнув дверцей, с подчеркнуто-независимым видом, вышла из машины. Мой взгляд был устремлен по линии, параллельной той, на которой в ожидании автобуса замер громоздкий, точно мамонт, Харольд. Не прошло и минуты, как я поняла, что он меня увидел и узнал. Но я не спешила замечать его.

– Оля, – кинулся он ко мне под удивленно-заинтересованные взгляды столпившихся на остановке пассажиров.

– Харольд, – я сделала вид, что изумлена, – ты?!

Подобно кукольнику я потянула за невидимые нити – дала приказ своим лицевым мышцам изобразить восторженную радость, переходящую в легкое смущение.

– Мне так неудобно за наше… – хотела было я извиниться, но сияющий от счастья Михалик не дал мне излиться в потоке покаянных слов и неловких жестов.

– Я так рад, – оживленно заговорил он, – я понял, все славянки немного сумасшедшие, я ведь и сам наполовину поляк… – Он захлебнулся от волнения и застыл, восхищенно глядя на меня.

Вот уж не ожидала такой экспрессии чувств от рассудительного немца. Но ведь немецкая сентиментальность общеизвестна, и в этом смысле Харольд был образчиком контрастного сочетания немецкой основательности с присущей его народу чувствительностью и тонкой восприимчивостью. А если учесть еще и его польские корни…

– Ты летишь или прилетел? – спросила я.

– Прилетел из Москвы. А ты?

– А я вот подругу приехала встречать. Она из Самары должна прилететь, – не моргнув глазом, соврала я.

– Значит, ты будешь занята… – разочарованно произнес Харольд, задумчиво опустив голову.

– Я могу в принципе и не ждать ее. Просто сама захотела сделать ей сюрприз…

– Ты любишь сюрпризы делать? – улыбнулся Харольд.

– Обожаю, – ответила я ему ясной, как сегодняшнее небо, улыбкой, – и могу навестить прилетевшую подругу у нее дома, – намекнула я на то, что буду не против прямо сейчас заняться им.

– Ну что ты! – воодушевленный своим альтруизмом воскликнул он, решив продемонстрировать мне свою буржуазную вежливость. – Сюрприз – это так хорошо! Я буду чувствовать себя, как это сказать… предателем… – захлопал он глазами.

– Это я должна была бы чувствовать себя предательницей, – с обворожительной улыбкой сказала я, – и то в случае какой-нибудь мерзкой подлости по отношению к подруге, а в данном случае речь идет только о небольшой отсрочке нашей с ней встречи, и подобное определение сюда вообще не подходит.

– О, этот великий и могучий русский язык, – считая себя, должно быть, редким остроумцем, шутливо произнес Харольд, задрав голову.

– Я на машине, – опять намекнула я этому непробиваемому, несмотря на всю его сентиментальность, потомку беспощадных тевтонов.

– О, да, да, – с непонятным мне смыслом снова воскликнул он, – спасибо.

– Так ты едешь? – прямо спросила я, заключив, что язык намеков и взглядов больше приличествовал бы общению с галантным и утонченным французом времен Стендаля, а не с современным, так и оставшимся в подсознании восточным, немцем.

– Да, да, – торопливо задакал Харольд и пошел со мной к машине.

Я казалась себе хрупкой Дюймовочкой в компании этого мастодонта. Сиденье моей «Лады» на внушительную комплекцию Харольда отозвалось жалобным скрипом.

– Тебе на работу? – равнодушно спросила я, когда аэровокзал был уже далеко позади.

– На минуту, – Харольд по-хозяйски развалился на сиденье, – завтра у меня полный день, а сегодня, – хитро посмотрел он на меня, – можно немного расслабляться… – Расслабиться, – сдерживая раздражение, поправила его я, – у меня сегодня тоже выходной…

– Может, нам поехать ко мне? Мы могли бы вместе отдохнуть… – неуклюже выразился Михалик.

– Я не против, – решила взять я быка за рога, – вино у тебя есть?

– И вино, и музыка, и свечи… – с таинственным видом поднял он к губам указательный палец и лукаво скосил на меня свои холодные серые глаза.

– Ну, для свечей сейчас рановато… – усмехнулась я.

– Может быть, вечером, а?

– Нет, не думаю, – я томно посмотрела на него, рискуя наехать на вылетевшего на красный свет пешехода, – утреннее свидание – это так необычно… В этом есть своя романтика, своя тайна… Мистерия пробуждающегося дня, тихий плеск нежности в розовой купели зари… Ну, – трезвым тоном добавила я, – зарю мы уже проехали, а так…

– Ты поэтесса? – восхищенно глазел на меня Харольд.

– Почти, – улыбнулась я уголками рта.

Я надела темные очки и прибавила скорость.

– Так где ты живешь? – поинтересовалась я.

– Улица Шевченко, девять.

 

Глава 10

В квартире Харольда было уютно и чисто. Обстановка не блистала особыми изысками, но общее впечатление было приятным. Трогательную старомодность придавали ей бронзовые подсвечники, рояль, белая накрахмаленная скатерть на столе. Над тахтой висела акустическая гитара. Портрет Баха на завешенной скромным ковриком стене вносил, казалось, в эту небольшую комнату веяние космического торжества и величия, мощное дыхание гения, творчество которого способно обнять и высказать всю безграничную вселенную смысла. Несколько фотографий с видами Лейпцига создавали атмосферу тихой интимности, окрашенной в ностальгические тона.

– Жаль, жаль, жаль, – повторил Харольд, разглаживая ладонями скатерть на столе, когда после совместного краткого экскурса в его жизнь мы пили с ним чай, – жаль, что сейчас не вечер. Мы бы зажгли свечи…

Он встал, снял со стены гитару и с меланхоличным видом щипнул струны.

– Я спою тебе песню одного немецкого барда. Это грустная история о расставании.

Харольд запел своим глуховатым задушевным баритоном. Я погрузилась в молчаливое созерцание фото, висящих на стене. Пение Харольда озвучивало городские пейзажи Лейпцига, рождая какое-то сладкое щемящее чувство тоски по несбыточному, по уходящему времени, по рассеянным мгновениям счастья, минутам вслушивания в замирающий трепет бездонной тишины, притаившейся за кулисами слившихся в одно натужное жужжание шумов города.

– Прекрасно, – оценила я его искусство барда, когда последние аккорды, повиснув под потолком, растаяли как дымок моей сигареты.

– А вот посмотри, – с детской радостью вскочил Харольд и подошел к какой-то занавешенной скатертями пирамиде, на которой возвышался большой «Панасоник».

Я вначале подумала, что именно телевизор вызывает такой восторг у Харольда. Но тут же усомнилась – западные люди пресыщены всяческой домашней техникой, их трудно чем-либо удивить. Это наши граждане сходят с ума по всем этим «Сони-тринитронам», «Индезитам» и «Мулинексам». Действительно, восторженный порыв Харольда не имел никакого отношения к телевизору. Он ворошил руками завесу из скатертей, но так и не решился приоткрыть ее.

– Знаешь, что это такое? – возбужденно спросил он.

– Понятия не имею, – пожала я плечами и застенчиво улыбнулась.

– Два старых, ободранных кресла. А я сделал из них подставку под телевизор. Мы, немцы, всегда стараемся превратить дом, в котором живем, в уютное гнездо…

– Гнездышко, – говорят у нас, – в эту минуту я готова была счесть всех немцев или глупыми детьми, или идиотами.

– А вот вы, – погрозил он пальцем в пространство, – эти кожаные девушки…

– Кожаные девушки? – удивилась я этому выражению.

– Да, в черных кожаных пальто и куртках. Они стоят у институтов, плюют семечки прямо на тротуар, а рядом – кожаные мальчики. У девушек юбки открывают все…

– Мини, что ли? – решила я уточнить.

– Мини. У нас так только проститутки ходят. В Лейпциге если увидишь женщину с накрашенными яркой помадой губами, в каких-нибудь красных сапогах, в мини, с красной или желтой сумочкой, знай, это – русская.

– Понятно, – вздохнула я.

Мне порядком надоело слушать о том, какие мы, русские, необразованные, невоспитанные, а зачастую и просто смешные люди.

– Если тебе так не нравятся здешние обычаи и порядки, то, как наши женщины одеваются и ведут себя, что же ты сюда приехал – чтобы язык выучить? – предположила я.

– И язык тоже. Мне музыкальность вашего народа нравится. Вот придешь на прием к немецкому врачу, он все хорошо сделает, попрощается с тобой, и все. А к русскому придешь, ему и спеть можно, он даже сам просит. Я вот с коленом своим, у меня мениск больной, к врачу здесь обращался. А в кабинете еще двое мужчин сидели, такие… кожаные, с большими золотыми цепями и крестами… Так вот и они мне хлопать стали. Еще, говорят, чего-нибудь спой. Лица у них тупые такие, серьезные, злые, можно сказать, а музыку чувствуют, даже слезы на глазах у них выступают…

– Интересно, – без особого энтузиазма прокомментировала я этот небольшой рассказец, – а это что?

Я встала и подошла к низкому книжному шкафу. На нем помимо прочих безделушек стояла старинная фарфоровая ваза. Рядом – статуэтки, воспроизводящие священных животных древних египтян.

– Я очень люблю старинные вещи, в них есть душа, история… – вдохновенно сказал Харольд, – сколько рук прикасалось к ним!

– Ты разбираешься в антиквариате? – решила я назвать вещи своими именами, то есть перейти на трезвый жаргон деловых людей, главное для которых – определить рыночную стоимость предмета.

– Разбираюсь, – пробормотал Харольд.

– А всякие женские штучки?

Он в недоумении поднял свои светлые брови.

– Украшения, – конкретизировала я, – забавно было бы примерить, я страсть как люблю это.

– А-а. Понимаю, но у меня этого нет, – вяло отозвался Харольд.

– Ну что ж, настал час отведать пельменей, – весело сказала я.

Я решила не теряться, смело идти вперед.

– Да, да, пельмени, – повторил Харольд, – айн момент, – он поспешил на кухню, – Оля, садись, – шутливо крикнул он из кухни, – сейчас официант Харольд обслужит тебя.

Пока он хлопотал на кухне, я решила ознакомиться с содержанием книжного шкафа. Вдруг найду что-нибудь, относящееся к Катерине. Я прошлась по корешкам книг: «Гранатовый браслет» Куприна на немецком языке, двухтомник сочинений Лермонтова на русском, Гёте, Шиллер, Байрон в немецком переводе, Ахматова, Цветаева, Пастернак на русском, Музиль, Томас Манн, Белль…

Я сунула руку за книжный ряд. Пустота. Тогда я решила посмотреть, что в ящиках. Но они были на замке. Так, уже интересно. Если кто-то что-то держит на замке, это значит, он не хочет, чтобы кто-нибудь ненароком увидел содержимое ящика.

– А вот и пельмени, – Харольд торжественно внес ослепительно сияющую кастрюлю, от которой шел душистый пар. – Битте, фройляйн. – Он ловко поставил кастрюлю на металлическую подставку. Еще не все. – Он снова понесся на кухню.

Вскоре он появился с глубокими тарелками, ложками и половником. Сев, Харольд разлил по тарелкам бульон, осторожно выложил аппетитные сочные пельмешки.

– А хлеб? – спросила я.

– Да, я совсем забыл. – Он снова отправился на кухню.

Я достала из кармана пиджака бумажный пакетик с четырьмя размельченными таблетками бисакодила и, развернув, быстро высыпала его содержимое в тарелку Харольда. Я успела сунуть пустой пакетик в карман, до того как появился Харольд с хлебницей в руках.

Мы приступили к трапезе. Пельмени были замечательными. Потом снова было чаепитие. Я пила чай вприкуску с бананом, а Харольд – с бутербродами с «Рамой» и корейкой.

Вина, обещанного им, я так и не дождалась. Не знаю, было ли это желанием сохранить трезвость сознания, а может, он считал, что алкоголь губительно действует на потенцию? Скорее всего он рассчитывал на более близкое общение, но я все время помнила, для чего я сюда пришла, и думала только о том, как бы мне проверить ящики, которые были заперты на ключ.

Бисакодил, если кто не знает, употребляют люди, которые… Как бы это сказать?.. Которые испытывают затруднения с естественной эвакуацией переваренной пищи из кишечника. Начинает действовать, как утверждается в инструкции, через тридцать-сорок минут после приема. Ну, прием состоялся, оставалось ждать результата.

Мы еще не закончили с чаем, когда раздался телефонный звонок, и Харольд, извинившись, снял трубку.

Звонивший, как я поняла, о чем-то узнавал, Харольд ответил, что все в порядке, как договаривались. Видимо, дальше абонент предложил встретиться.

– Что, прямо сейчас? – недовольно спросил Харольд, покосился на меня и добавил: – Ну, хорошо, приходите. Да, с собой.

– Оля, – с ноткой сожаления в голосе сказал он мне, когда положил трубку, – ко мне сейчас должен прийти один человек…

– Я это поняла.

– Это деловая беседа…

– Мне что, уйти? – спросила я.

– Нет, нет, – торопливо ответил он, – просто мне придется на несколько минут оставить тебя одну, пока мы будем разговаривать. Может быть, на десять минут.

– Нет проблем, Харольд, – успокоила я его, – ты у себя дома.

– Да, конечно, но я не предполагал, что он…

– Не нужно оправдываться, – улыбнулась я, – я найду чем заняться.

– Я включу телевизор, – сказал он.

– Очень хорошо, – кивнула я.

Минут пять мы сидели молча, уставившись в экран, а потом раздался звонок в дверь.

– Это, наверное, Гера, – Михалик встал и направился в прихожую.

Я слышала, как он открывает дверь, как гость раздевается.

– Проходите, – пригласил его Харольд.

Когда невысокий коренастый мужчина вошел в комнату, я чуть не свалилась со стула. Он был в пестром джемпере и черных джинсах и без головного убора, но у меня не было никаких сомнений, что это тот самый человек, который вчера пытался убить Веретенникова и два дня назад убил Катерину. В левой руке он держал потрепанный кожаный портфель, а кисть правой была перебинтована, наверное, порезался о стекло, когда разбивал его.

«Вот это влипла», – подумала я, но тут же поняла, что «тиролец» не мог меня видеть вчера вечером, когда удирал от нас. Он был ослеплен вспышками света, а у меня лицо было закрыто «Никоном».

– Познакомьтесь, – представил нас Харольд, – Гера, Ольга.

– Очень приятно, – сощурил Гера и без того маленькие глазки и прошел за Харольдом в смежную комнату.

Значит, Катерина что-то увидела у Харольда, и он приказал Гере убить ее. Нет, что-то не вяжется образ Харольда с убийством. Читает такие книги, поет, слушает классическую музыку… Если человек слушает классическую музыку, возразила я себе, то это не значит, что он не способен на убийство.

Что же делать? Что делать? Пока они не догадываются, что я все знаю, мне бояться нечего, успокаивала я себя. А если узнают? Я заставила себя не думать об этом. Из-за закрытой двери раздавались их приглушенные голоса. Обговаривают план очередного убийства? Я потихоньку поднялась со стула и подкралась к двери.

– Но мы же договорились на тридцати пяти, – возмущенно проговорил Михалик.

– Теперь оно стоит сорок, – отрезал Гера.

Обсуждают стоимость услуг, предположила я.

– Но у меня нет таких денег, – неуверенно произнес хозяин.

– Тогда сделка не состоится.

Я услышала звук отодвигаемого стула и хотела отпрянуть от двери, но Харольд остановил своего гостя.

– Ладно, погодите, я еще посмотрю.

Потом несколько слов Михалик произнес на немецком, и в комнате воцарилось молчание.

Интересно, на что он там смотрит?

– Хорошо, Гера, я покупаю эту вещь, – наконец произнес Харольд, – вот деньги.

– Вы не забыли о моем условии? – произнес визитер.

– Нет, нет, – торопливо ответил Харольд, – никто не узнает, откуда у меня эта вещица и вообще, ее скоро не будет в России.

– Отлично.

Послышался шелест пересчитываемых купюр. Щелкнул замок портфеля. Я на цыпочках отскочила на свое место и уставилась в телевизор.

– До свидания, – дежурно улыбнулся мне Гера по пути в прихожую.

Я молча кивнула и перевела взгляд на Михалика, лицо которого почему-то побледнело. Он безо всяких церемоний попрощался с гостем, захлопнул за ним дверь и вышел было в комнату, но, сделав несколько шагов ко мне, остановился, как бы решая какой-то трудный вопрос. Я предполагала, что его беспокоит, и через пару секунд моя догадка подтвердилась.

– Извини, – жалобно произнес Михалик, держась за живот, – что-то с желудком, – и бросился к туалету.

Я выждала с минуту и, убедившись, что бисакодил заработал, встала и прошла в спальню. На столе я сразу заметила большую плоскую коробку синего цвета. Она была раскрыта и внутри отделана светло-голубым атласом, на котором тускло-розовым цветом поблескивало старинное колье из монет.

Значит, Харольд просто покупатель, поняла я, а вовсе не убийца. Что же такого увидела Катерина, что заставило Геру пойти на убийство? Может быть, это связано как раз с какими-то антикварными штучками? Предположим, что Гера принес Харольду, а, по всей видимости, он снабжает его антиквариатом, какую-то вещь. Ну, принес и принес… Что дальше-то? Возможно, Катерина увидела эту вещь и… И что, Бойкова, что? – подхлестывала я себя. Сама по себе торговля антиквариатом не настолько серьезная провинность, чтобы из-за этого убивать человека. Если только эта вещь не попала продавцу незаконно, например, в результате кражи или… убийства.

Я стояла и как завороженная смотрела на колье, которое словно магнит притягивало мой взгляд. Падавший из окна свет, соприкоснувшись с поверхностью монет, заставлял их тускло мерцать и переливаться, вспыхивать таинственными искорками. Отражаясь от выпуклостей орнамента, он рассыпался на мириады розовых лучей… Казалось, где-то вдали я слышу мелодичный перезвон, который приближается и проникает в меня вместе с отраженными лучами…

– Что ты здесь делаешь, Оля?

Я вздрогнула и обернулась. Харольд недовольно смотрел на меня, всем своим видом показывая, что он не ожидал от меня такого поступка. Не дождавшись ответа, он подошел к столу и, закрыв синюю коробку, спрятал ее в ящик стола, который запер на ключ.

– Харольд, – я повернулась и посмотрела на него, – ты хорошо знаешь этого Геру?

– Почему ты спрашиваешь? – холодно спросил он.

– Потому что он – убийца.

– Это что, такая шутка? – Лицо Михалика словно онемело, заняло оборонительную позицию.

Он вышел в гостиную и сел перед телевизором.

– Я не шучу, Харольд. – Я взяла пульт, и изображение погасло. – Он убил Катю Фадейкину, надеюсь, тебе знакомо это имя.

Он наконец-то начал понимать, что я говорю серьезно, а не пытаюсь запудрить ему мозги.

– Я подозревала, что и ты с ним заодно, – подвинув стул, я опустилась на него почти напротив Харольда.

– Я-а?! – Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но не нашелся и промолчал.

– Сейчас я так не думаю, – успокоила я его, – но ты должен мне кое-что объяснить.

– Но почему он ее убил? – растерянно спросил Михалик.

– Она что-то увидела у тебя, – сказала я, – что-то такое, о чем она знала. В тот день, когда она была у тебя последний раз, Гера тоже приходил?

– Приходил, – подтвердил Михалик.

– Он что-то тебе приносил?

– Какое это имеет отношение?..

– Мне кажется, самое непосредственное. Так что он тебе приносил? – Я смотрела ему прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд.

– Вот это колье из орихалка. – Он кивнул в сторону спальни и нервно закашлялся.

– Катя видела его? Колье, я имею в виду?

– Когда Гера пришел, она была… в спальне… – он замялся.

– Не стесняйся, я знаю, что она приходила к тебе не чай пить, – жестко сказала я.

– Мы с Герой сидели здесь, – продолжил Михалик, – он принес колье второй раз, я хотел получше рассмотреть его. Катя неожиданно вышла из комнаты и увидела…

– Она что-то сказала?

– Да, – кивнул он, – что-то вроде, какая занятная штучка…

– И все?

– Кажется…

– Подумай хорошенько, постарайся вспомнить. Это очень важно.

– Кажется, она сказала, что эта вещь знакома ей… Да, она так сказала.

– Знакома… Значит, она ее у кого-то видела.

Я ненадолго задумалась. Харольд выпил из чашки остывший чай.

– Ты знаешь, откуда у него это колье? – упрямо спросила я.

– Он мне не сказал.

– Понятно… – протянула я.

Мысли потихоньку начали выстраиваться в логическую цепочку.

– У Кати был приятель – Слава Козов, – начала я объяснять скорее себе, чем Харольду, который внимательно слушал меня, – его убили около месяца назад и украли самые ценные экспонаты его коллекции. Я не уверена, что среди похищенных вещей было и это колье, но все говорит именно об этом. Катя видела это колье у Козова, когда была у него дома. Увидев его здесь, она узнала эту красивую вещь и, на свою беду, сказала об этом вслух. Гера понял, что он в опасности, дождался, пока Катя выйдет от тебя, и проследил ее до дома. Тянуть ему было нельзя, и он через несколько минут позвонил ей. Когда она открыла (она думала, что это ее племянник), он убил ее.

– Постой, постой, – Харольд поднял руку. – Ты хочешь сказать, что Гера и Козова тоже убил?

– Да я тебе об этом и толкую, – удивилась я его непонятливости. – Ты знаешь, где живет этот Гера?

– Нет, – Харольд отрицательно покачал головой.

– Его телефон?

– Не знаю, – он был растерян.

– Фамилию хотя бы?

– Тоже – нет.

– Как же ты с ним связывался? – разозлилась я.

– Он сам мне звонил, когда у него было что-нибудь интересное для меня.

– Погоди, – выдохнула я, – скажи мне тогда, как ты с ним познакомился?

– А-а, – он радостно всплеснул руками, – у вас в городе есть такой маленький магазинчик, называется «Букинист». Это недалеко отсюда. Там, рядом с этим магазинчиком, собираются люди, которые продают и покупают антиквариат. Вот там я с ним и познакомился. После этого он стал приносить мне разные вещи, которые я у него покупал, но я не знал, что он убийца.

– Это колье, – спросила я, – оно золотое?

– Это орихалк, – сказал Харольд, – сплав золота с алюминием. Поэтому такой оттенок – розовый. Говорят, такой металл использовали в Атлантиде.

– Да-а, – вздохнула я, – попал ты в историю.

– Ты думаешь, у меня могут быть неприятности? – встревожился Харольд.

– Не знаю, – пожала я плечами, достала мобильник и визитку Сорокина. – Принеси колье, мне нужно сфотографировать его.

– Фотографии у меня есть, – угрюмо пробормотал Михалик и поплелся в спальню.

– Александр Петрович, это Бойкова вас беспокоит, – сказала я, когда капитан взял трубку. – Мне нужно срочно с вами увидеться. У меня есть для вас информация.

Наверно, капитан вспомнил мою фамилию, потому что не стал расспрашивать, кто я и откуда. Мы договорились встретиться через полчаса у него в кабинете. Я взяла фотографии колье, которые вынес Харольд, попрощалась с ним и спустилась к машине. По дороге к капитану я заскочила в редакцию и взяла фотографии, которые уже напечатал Витя. Получились отличные кадры – хоть на выставку посылай.

* * *

В кабинете у Сорокина было сумрачно и неуютно. Старая полированная мебель, серые, с маслянистыми пятнами обои, стол, заваленный бумагами, на котором стояла механическая пишущая машинка, и вдобавок – решетки на окнах… Атмосфера этой узкой комнаты была гнетущей и удручающе вневременной еще и благодаря чудовищному, но показательному для органов анахронизму – двум огромным портретам вождя мировой революции. Портреты висели друг против друга, так что независимо от того, с какой стороны ты сидел, холодный испытующий взгляд гениального картавого человечка пронзал твою душу ледяной иглой тотального недоверия, обволакивая его на всякий случай во влажный блеск ехидной приглядки.

– Здравствуйте. – Я сделала шаг к столу, за которым сидел капитан, и остановилась.

– Здравствуйте, – невозмутимо посмотрел на меня Сорокин и провел рукой по волосам, – присаживайтесь.

– Скажите, Александр Петрович, – начала я, стараясь не встречаться глазами с проницательным до неприличия взглядом Ильича, – могу я узнать, как продвигается расследование убийства Екатерины Фадейкиной?

– Смотря что, – уклончиво ответил Сорокин, поигрывая карандашом.

– Я бы хотела узнать, нашли ли ее убийцу?

– Прошло всего два дня, – чеканно произнес он, давая мне понять, что я слишком многого хочу.

– Но у вас есть подозреваемые? – настойчиво спросила я.

– Мы работаем, – опять уклонился от прямого ответа капитан, – я не все могу вам рассказывать, как представителю прессы.

– Я пришла к вам не как представитель прессы, а как частное лицо. Обещаю, что все, что вы мне скажете, не выйдет за стены этого кабинета.

– Вы, кажется, говорили о какой-то информации. – Его лицо не выражало никаких эмоций, но в глубине глаз таилась живая заинтересованность.

– Я предприняла собственное расследование, – сказала я, решив, что буду держаться с ним начеку.

– Я читал некоторые ваши статейки, – капитан Сорокин вдохнул через нос, с силой втягивая воздух. – То, чем вы занимаетесь, это дилетантизм чистейшей воды. Когда-нибудь вы поплатитесь за свою самонадеянность. Не спорю, вам везет, но это не может продолжаться бесконечно, наверное, вы и сами это понимаете. Сунувшись в очередную авантюру, вы свернете себе шею, или, что скорее всего, вам просто помогут это сделать.

Выдав эту тираду, капитан положил ногу на ногу и со скрытой усмешкой посмотрел на меня. Какого черта он так со мной разговаривает? Во мне так все и закипело.

– Я пришла к вам, – не выдержала я, – не для того, чтобы выслушивать предположения человека, гадающего на кофейной гуще, вместо того, чтобы ловить преступников.

– Полегче, госпожа Бойкова, – мышцы на шее у него напряглись, а в глазах заиграли злые искорки, – если у вас есть что сказать – выкладывайте, если же нет – освободите кабинет, мне надо работать.

Наверняка он сдерживался из последних сил, и то только потому, что разговаривал с журналистом. Надо отдать ему должное, он даже не повысил на меня голос. Но я уже выговорилась и как-то сразу успокоилась.

– Я знаю, кто убил Фадейкину, – заявила я и проследила за его реакцией.

Злые искорки в его глазах погасли и в них загорелся неподдельный интерес.

– И кто же? – почти ласково спросил он.

– Тот же, кто убил Вячеслава Козова.

– У вас есть доказательства?

Я положила перед ним фотографии колье из орихалка.

– Я предполагаю, что это колье было похищено у Козова, после того, как его убили.

– Кажется, в списке похищенного есть какое-то «украшение из розового металла», – он достал из стола список, напечатанный на машинке, – точно, есть. Но скорее всего это подделка.

– За эту подделку, как вы говорите, товарищ капитан, отдали сорок тысяч марок. – Я не могла отказать себе в удовольствии еще разок подковырнуть Сорокина. Но он даже не обратил внимания на мою иронию.

– Что вы от меня хотите? – тоном побежденного, но до конца не сдавшегося спросил капитан.

– Ответьте мне на один вопрос. Преступник оставил отпечатки на ноже?

– И очень хорошие. Я ответил на ваш вопрос?

– Да.

– Тогда теперь ваша очередь, – капитан приготовился слушать.

– Его зовут Гера.

– Фамилия?

– Не знаю.

– Адрес?

– Не знаю.

– Слушайте, Ольга Юрьевна, что вы мне голову морочите?

Кажется, нервы у капитана начали сдавать. Во избежание каких-либо недоразумений, я не стала тянуть дальше.

– У меня есть его фотография, и я знаю, где он может быть.

– Что же мы тогда сидим? – Сорокин поднял на меня глаза, в которых загорелся охотничий азарт. Он уже забыл о моей вызывающей резкости.

– Поехали.

* * *

– Вот он, – показала я Сорокину, сидевшему рядом с водителем, – коренастый мужик в черной куртке.

«Уазик» остановился прямо напротив собравшихся у «Букиниста». Капитан и бойцы не спеша начали выходить из машины. Тут Гера посмотрел в сторону милицейской машины, наши глаза на какое-то мгновение встретились, и я поняла, что он догадался, зачем мы здесь. Он бросил свой потрепаный портфель и метнулся в сторону кинотеатра, но оттуда уже выворачивала еще одна милицейская машина. Сделав несколько огромных прыжков в сторону, он оказался на проезжей части и едва не попал под колеса черной «Волги», которая с леденящим душу визгом тормозов остановилась в нескольких сантиметрах от него. Перекатившись через ее капот, Гера очутился с другой ее стороны, и, может быть, ему удалось бы благополучно пересечь дорогу, если бы не двигавшийся за «Волгой» троллейбус. Он начал тормозить, потом, видя, что не успеет, решил объехать «Волгу», и Гера влетел прямо ему под колеса. Раздался глухой удар, скрежет металла – троллейбус все-таки зацепил «Волгу» боком – и все стихло.

Я подошла к лежащему на асфальте телу и сразу поняла, что помощь ему уже не требуется.

* * *

Выслушав мой немного сбивчивый от волнения рассказ, Кряжимский принялся с сосредоточенным видом гладить рукой подбородок.

– Да, ну и приключение, – помотал он головой, – чего только не бывает. Статья получится «горячая». А фотографии – «Криминальному Тарасову» с нами не тягаться, – лукаво посмотрел он на меня и причмокнул, что означало у него высшее удовольствие.

Мне стало как-то не по себе. Погони и агонии, если выражаться метафорически, были уже позади. Вся эта чехарда с поисками убийцы отвлекла меня от жестокой непреложной реальности – смерти моей подруги. Но факт оставался фактом. Катьки больше нет. В моем сердце опять заныла тоскливая пустота. Обычная, «рабочая» реакция Кряжимского почему-то показалась мне до невозможности нелепой, если не циничной.

Так что же, папарацци действительно должны быть непрошибаемыми циниками, чтобы от номера к номеру сохранять трезвое сознание, бодрость и вкус к жизни? Чтобы чья-то трагическая гибель или беззащитность, или подлость не могли обескуражить? Чтобы не утратить упрямой веры хирурга, который, несмотря на неудачную операцию, снова и снова берет в руки скальпель, в очередной раз пытаясь потягаться со смертью?

В какой-то момент мне показалось, что профессия журналиста имеет несколько сторонний, наблюдательный характер. В этом смысле название еженедельника «Свидетель» как нельзя лучше отражало эту незапятнанную, перстом указующую сторонность. Вгорячах я была готова уподобить трусости и малодушному чистоплюйству дистанцию, отделяющую журналиста от происходящего.

Но если нет чистых и неподкупных глаз рядом, если совесть людей зачастую отказывается быть такими глазами, то, слава богу, есть еще такой энергичный, немного чокнутый народ, как папарацци. Я говорю о непродажных и отзывчивых, о смелых и мужественных, о светлых идеалистах и отважных практиках…

Я взяла выходной. Вышла из редакции, села в машину и направилась к Волге. Мне нужно было сообщить приятелям – Вадиму и Веретену, что их труд не прошел даром и что теперь Иван может спокойно влиться в поток спешащих с работы и на работу прохожих. Или в разлившуюся реку бездельников поневоле – безработных. Главное, что он мог теперь не опасаться за свою жизнь. Хотя делать это нам приходится почти всегда. Просто мы вытесняем этот страх, а порой и сознательно рискуем, чтобы урвать причитающуюся нам в минуты высшего вдохновения и дерзости толику бессмертия. Не путать дерзость с хулиганством!

Запиликал сотовый. Я прижала трубку к уху и узнала голос Вадима. И мне стало не так одиноко – еще чье-то сердце в этих каменных джунглях было прострелено пулей, отлитой из свинца недавней утраты. И для этого сердца мой голос смог стать спасительным канатом над бездной одиночества.