Дети судьбы

Арчер Джеффри

Америка, конец 1940-х годов. Двое близнецов тайно разлучены при рождении. Один остается у своих родителей — учительницы и страхового агента, а его единоутробный брат оказывается сыном миллионера и его великосветской жены. Они вырастают, не зная о существовании друг друга. Один геройски служит во Вьетнаме и становится преуспевающим банкиром. Другой занимается адвокатской практикой и политикой, и его избирают сенатором. Один — консерватор, другой — демократ. Все — другое, но судьба постоянно толкает их навстречу друг другу, и через полвека они наконец встречаются, чтобы узнать правду…

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

БЫТИЕ

 

1

Сьюзен шлёпнула мороженое на голову Майкла Картрайта. Это была их первая встреча. Во всяком случае, так утверждал шафер Майкла, когда двадцать один год спустя они поженились.

В то время им обоим было по три года, и когда Майкл заплакал, мать Сьюзен решила выяснить, в чём дело. Сьюзен несколько раз повторила, что он сам на это напросился, и отделалась тем, что её всего лишь отшлёпали. Не лучшее начало для любовного романа.

Следующая их встреча, как утверждал шафер, произошла, когда они оба поступили в начальную школу. Сьюзен уверенно объявила, что Майкл — плакса и, более того, ябеда. Майкл сказал другим мальчикам, что он отдаст своё печенье любому, кто дёрнет Сьюзен Иллингуорт за косичку. Мало кто захотел сделать это во второй раз.

По окончании первого класса Сьюзен и Майкл совместно получили приз года. Классная руководительница решила, что это — лучший способ предотвратить ещё один инцидент с мороженым. Сьюзен рассказала подругам, что мама Майкла делает за него домашние задания, а Майкл ответил, что, по крайней мере, его домашнее задание написано его собственным почерком.

Соперничество Майкла и Сьюзен продолжалось, пока они не окончили среднюю школу и не поступили в разные университеты: Майкл — в Коннектикутский государственный, Сьюзен — в Джорджтаун с кий. Следующие четыре года они старательно избегали друг друга. Как ни парадоксально, затем их пути пересеклись в доме Сьюзен, когда её родители сделали своей дочери сюрприз — устроили вечеринку по случаю окончания университета. Удивительнее всего было не то, что Майкл принял приглашение, а то, что он вообще пришёл.

Сьюзен не сразу узнала своего бывшего противника — отчасти потому, что он вырос на четыре дюйма и теперь был выше неё. Она предложила ему бокал вина, и Майкл заметил:

— По крайней мере, в этот раз вы не вылили вино мне на голову.

Тут-то она и поняла, кто такой этот красивый юноша.

— Боже, я, небось, тогда вела себя ужасно, — сказала Сьюзен, надеясь, что Майкл начнёт это отрицать.

— Да, ужасно, — сказал он, — но я, наверно, это заслужил.

— Да, заслужил, — ответила Сьюзен, кусая губы.

Затем они стали болтать, как старые друзья, и Сьюзен даже удивилась, что ей стало досадно, когда её подруга по университету подошла к ним и стала флиртовать с Майклом. В этот вечер они больше друг с другом не разговаривали.

На следующий день Майкл позвонил и пригласил Сьюзен пойти с ним в кино на фильм «Адамово ребро» со Спенсером Трейси и Кэтрин Хепбёрн. Сьюзен уже видела эту картину, но почему-то приняла приглашение и сама удивилась, насколько долго примеряла разные платья перед этим первым свиданием.

Ей ужасно понравился фильм, и она гадала, обнимет ли Майкл её за плечи, когда Спенсер Трейси поцелует Кэтрин Хепбёрн. Он не обнял. Но когда они вышли из кинотеатра и переходили улицу, он взял её за руку и не отпускал, пока они не дошли до кафе. Здесь-то у них и произошла первая ссора — точнее, первое расхождение во взглядах. Майкл признался, что в ноябре он будет голосовать за Томаса Дьюи, а Сьюзен твёрдо считала, что Гарри Трумэн должен оставаться в Белом доме. Когда официант поставил перед Сьюзен мороженое и Сьюзен уставилась на него, Майкл сказал:

— Даже не думай об этом.

Сьюзен не удивилась, когда он позвонил на следующий день, хотя она больше часа сидела около телефона, делая вид, что читает.

В это утро Майкл за завтраком признался своей матери, что влюбился с первого взгляда. Мать заметила:

— Но ведь ты же знаешь Сьюзен много лет.

— Нет, — ответил Майкл. — Я вчера встретил её впервые.

И его и её родители были рады, но не удивлены, когда год спустя Майкл и Сьюзен обручились: в конце концов, после той вечеринки они виделись почти каждый день. После университета оба сразу устроились на работу: Майкл — стажёром в страховую компанию «Хартфорд Лайф Иншурэнс», а Сьюзен — учительницей истории в среднюю школу имени Джефферсона, — и решили пожениться во время летних каникул.

Вскоре после свадьбы Сьюзен забеременела, и Майкл не мог скрыть своей радости от того, что станет отцом, а когда на шестом месяце доктор Гринвуд сказал им, что у них будет двойня, он стал вдвое счастливее.

— По крайней мере, это решит хотя бы одну проблему.

— Какую? — спросила Сьюзен.

— Один может быть республиканцем, а другой — демократом.

— Насколько это будет зависеть от меня, такому не бывать, — сказала Сьюзен, поглаживая свой живот.

Сьюзен продолжала преподавать до восьмого месяца, который удачно совпал с пасхальными каникулами. Она прибыла в родильный дом с небольшим чемоданчиком на двадцать восьмой день девятого месяца. Майкл ушёл с работы раньше времени и, приехав в больницу, сообщил Сьюзен, что его повысили в должности, и он теперь будет сотрудником, ведающим счетами клиентов.

— Что это значит? — спросила Сьюзен.

— Это — замысловатое название коммивояжёра, — ответил Майкл. — Но мне прибавят зарплату, а это — не лишнее, раз нам придётся кормить ещё два рта.

Когда Сьюзен положили в родильную палату, доктор Гринвуд предложил Майклу подождать снаружи, потому что при родах близнецов могут быть осложнения.

Майкл ходил взад и вперёд по длинному коридору. Когда он доходил до портрета Джозии Престона, висевшего на стене, то поворачивал обратно. В первый раз он не остановился, чтобы прочесть длинную биографию основателя больницы, помещённую под портретом. Но к тому времени, как доктор вышел из палаты в коридор, Майкл знал эту биографию наизусть.

Доктор Гринвуд медленно подошёл и снял марлевую маску. Майкл попытался угадать выражение его лица. Профессия Майкла требовала умения определить, что волнует потенциального клиента, которому предлагают страхование жизни. Однако в данном случае лицо доктора ничего не выражало. Подойдя ближе, он сказал:

— Поздравляю, мистер Картрайт: у вас два здоровых сына.

Сьюзен родила двух мальчиков: Натаниэля — в 4 часа 37 минут и Питера — в 4 часа 43 минуты. В течение следующего часа родители поочередно ласкали их, пока доктор Гринвуд не намекнул, что и матери и младенцам пора отдохнуть.

— Кормить двух детей — достаточно утомительно; на ночь я положу их в палату усиленного ухода, — добавил он. — Не беспокойтесь, с близнецами мы всегда это делаем.

Майкл проводил своих сыновей до палаты усиленного ухода, где ему опять предложили подождать в коридоре. Счастливый отец прижался носом к стеклу, отделявшему коридор от рядов колыбелек; он смотрел на спящих младенцев, и ему хотелось сказать всем проходящим мимо: «Оба они — мои». Он улыбнулся медсестре, стоявшей около колыбелек: она прикрепила ярлычки с именами к их крошечным ручкам.

Майкл не знал, сколько времени он простоял у двери, но когда он наконец вошёл в палату жены, то обрадовался, что она спит. Он нежно поцеловал её в лоб.

— Дорогая, я зайду к тебе завтра перед работой, — прошептал он, хотя она не могла его слышать.

В лифте он встретил доктора Гринвуда, который уже переоделся в спортивный пиджак и серые брюки.

— Хотел бы я, чтобы все роды проходили так же благополучно, как у вас, — сказал он гордому отцу, когда лифт остановился на первом этаже. — Всё же я сегодня вечером загляну в больницу, мистер Картрайт, чтобы посмотреть, как себя чувствует ваша жена и близнецы. Но не думаю, что будут какие-нибудь осложнения.

— Спасибо, доктор, — сказал Майкл. — Спасибо.

Доктор Гринвуд улыбнулся и пошёл к выходу, но тут в больницу вошла элегантная дама; она была явно на последнем месяце. Это была миссис Рут Давенпорт. Доктор быстро подошёл к ней.

Майкл обернулся и увидел, что тёплая улыбка доктора Гринвуда сменилась озабоченным выражением. Майкл мысленно пожелал доктору, чтобы его новая подопечная родила так же легко, как Сьюзен. Он пошёл к своей машине, думая о том, что ему делать дальше, и всё ещё широко улыбаясь.

Первое, что он должен сделать, — это позвонить своим родителям.

 

2

Рут Давенпорт уже примирилась с тем, что это — её последний шанс. Доктор Гринвуд по профессиональным соображениям не говорил этого, но после двух выкидышей в течение двух лет он не мог порекомендовать своей пациентке пойти на риск новой беременности.

С другой стороны, её муж, Роберт Давенпорт, не был связан профессиональной этикой, и когда узнал, что его жена в третий раз забеременела, то предъявил ультиматум: «На этот раз чрезмерно не усердствуй»; это был эвфемизм, означавший: «Не делай ничего, что могло бы помешать рождению сына». Роберт Давенпорт почему-то был уверен, что его первенец будет мальчиком. Он также знал, что его жене будет трудно, если не невозможно, «не усердствовать». Ведь она была дочерью Джозии Престона, и часто говорили, что если бы Рут родилась мальчиком, то не её муж, а она в конце концов сменила бы своего отца на посту президента фармацевтической компании «Престон Фармасьютикалс». Но Рут пришлось довольствоваться утешительным призом, когда она унаследовала от своего отца пост председателя больничного треста «Сент-Патрик Хоспитал Траст», с которым семья Престонов была связана в течение четырех поколений.

Хотя некоторые старые члены треста сначала сомневались, что Рут Давенпорт слеплена из того же теста, что и её отец, всего через несколько недель они признали, что она унаследовала не только энергию и рвение своего отца, но и его знания и здравый смысл.

Рут вышла замуж, когда ей было тридцать три года. До этого, конечно, у неё не было недостатка в поклонниках, многие из которых делали всё возможное, чтобы выказать беспримерную преданность наследнице престоновских миллионов. Джозии Престону не пришлось объяснять своей дочери, что такое охотники за приданым, просто потому, что она ни в одного из них не влюбилась. Рут даже начала сомневаться в том, что она вообще на такое способна. Пока не встретила Роберта.

Роберт Давенпорт пришёл в «Престон Фармасьютикалс» с факультета бизнеса Гарвардского университета — отец Рут называл это «ускоренным курсом». В двадцать семь лет Роберт стал вице-президентом, а в тридцать три — самым молодым заместителем председателя компании в её истории, побив рекорд, некогда поставленный самим Джозией Престоном. Тогда-то Рут и влюбилась в человека, которого не прельщали и не повергали в трепет ни фамилия Престона, ни престоновские миллионы. Когда Рут предположила, что она, возможно, должна стать миссис Престон-Давенпорт, Роберт просто спросил:

— Когда я смогу встретить этого парня по фамилии Престон-Давенпорт, который надеется помешать мне стать вашим мужем?

Рут забеременела через несколько недель после свадьбы, и её выкидыш был единственным чёрным пятном в безоблачном существовании молодой четы. Однако даже это превратилось всего лишь в мимолётную тучку на голубом небе, когда через одиннадцать месяцев Рут снова забеременела.

Она председательствовала на собрании больничного треста, когда начались схватки, так что пришлось лишь подняться на лифте на два этажа, чтобы доктор Гринвуд произвёл необходимое обследование. Однако даже его знания, опыт медсестёр и новейшее медицинское оборудование не смогли спасти преждевременно родившегося ребёнка. Кеннет Гринвуд не мог не припомнить, как молодым врачом он столкнулся с той же проблемой, когда родилась сама Рут и целую неделю весь персонал больницы не верил, что она сможет выжить. А теперь, тридцать пять лет спустя, её семье предстояло пережить ту же травму.

Доктор Гринвуд решил в частном порядке поговорить с мистером Давенпортом и предложить ему обдумать вопрос об усыновлении какого-нибудь ребёнка. Роберт неохотно согласился и сказал, что обсудит это со своей женой, когда она оправится.

Прошёл ещё год, и Рут наконец согласилась посетить общество усыновления. Но тут произошло одно из тех совпадений, которые устраивает судьба и которые писателям придумывать запрещено: Рут снова забеременела — как раз в тот день, когда собиралась пойти в приют для подкидышей. На этот раз Роберт был твёрдо намерен бросить вызов судьбе, которая мешала его ребёнку появиться на свет.

Рут последовала совету мужа и ушла с поста председателя больничного треста. Она даже согласилась нанять медсестру на полный рабочий день, чтобы, как сказал Роберт, было кому присматривать за ней. Мистер Давенпорт побеседовал с несколькими претендентками и выбрал из них нескольких, обладавших, как он считал, высокой квалификацией. Его окончательный выбор зависел от того, имеет ли эта медсестра достаточную силу воли, чтобы заставить Рут подчиняться его совету «не усердствовать» и воздержаться от привычки организовывать всё, с чем она сталкивается.

После третьего раунда собеседований Роберт остановился на некой мисс Хезер Никол, которая была старшей медсестрой в родильном отделении больницы «Сент-Патрик». Ему понравился её серьёзный подход к делу и тот факт, что она была не замужем, а внешность её не обещала, что в обозримом будущем это положение изменится. Однако решающим обстоятельством было то, что мисс Никол уже успешно приняла роды у тысячи с лишним женщин.

Роберт с удовлетворением наблюдал, как быстро мисс Никол освоилась в доме, и с течением времени совершенно уверился, что в третий раз всё обойдётся хорошо. Когда без всяких осложнений прошёл пятый, шестой и наконец седьмой месяц беременности Рут, Роберт даже занялся проблемой поиска подходящего имени для новорождённого. Рут выразила лишь одно желание: чтобы, если родится мальчик, его назвали Флетчер Эндрью; но мечтала она только об одном — родить здорового ребёнка.

Роберт был в Нью-Йорке на какой-то медицинской конференции, когда мисс Никол позвонила и, вызвав его из конференц-зала, сообщила, что у его жены начались схватки. Он сказал, что немедленно вернётся поездом и прямо с вокзала на такси приедет в «Сент-Патрик».

Доктор Гринвуд уходил из больницы, успешно приняв роды у миссис Картрайт, когда увидел, что в больницу входит Рут Давенпорт в сопровождении мисс Никол. Он вернулся и встретил их у лифта.

Поместив роженицу в отдельную палату, доктор Гринвуд поспешно собрал лучшую акушерскую группу родильного отделения. Будь миссис Давенпорт обычной роженицей, он и мисс Никол могли бы принять ребёнка без всякой посторонней помощи. Однако, осмотрев Рут, он решил, что для того, чтобы она родила без осложнений, ей потребуется сделать кесарево сечение. Он поднял глаза к потолку и мысленно взмолился, чтобы всё обошлось благополучно, сознавая, что это для неё — последний шанс.

Роды заняли чуть больше сорока минут. Взглянув на голову ребёнка, мисс Никол издала вздох облегчения, но только после того как доктор перерезал пуповину, она сказала:

— Аллилуйя!

Рут, которая всё ещё была под наркозом, не могла видеть довольную улыбку на лице доктора Гринвуда. Он быстро вышел из операционной и сказал ожидавшему в коридоре отцу:

— У вас мальчик.

Пока Рут мирно спала, мисс Никол отнесла Флетчера Эндрью в палату особого ухода, где ему предстояло провести несколько часов вместе с несколькими другими младенцами. Положив ребёнка в колыбельку, она оставила его на попечении другой медсестры и вернулась в комнату Рут, где села в удобное кресло, стоявшее в углу, и начала бороться со сном.

Глубокой ночью мисс Никол вдруг проснулась, услышав, как Рут сказала:

— Могу я увидеть своего сына?

— Конечно, миссис Давенпорт, — ответила мисс Никол, поднимаясь с кресла. — Сейчас я его принесу. Я вернусь через несколько минут.

Идя по коридору, мисс Никол взглянула на часы. Была половина пятого. Она спустилась на пятый этаж и пошла к палате особого ухода. Она тихо открыла дверь, чтобы не разбудить никого из спящих младенцев. Войдя в палату, освещённую небольшой флюоресцентной лампочкой, она увидела медсестру, дремавшую в углу. Мисс Никол не стала её будить: может быть, это были для неё лишь несколько минут сна во время долгой восьмичасовой смены.

Мисс Никол на цыпочках прошла между двух рядов колыбелек, лишь на минуту остановившись, чтобы взглянуть на двух близнецов, спавших в колыбельке рядом с Флетчером Эндрью Давенпортом.

Нагнувшись, чтобы поднять ребёнка, она похолодела. Если вы приняли роды у тысячи с лишним женщин, вы можете с одного взгляда определить смерть. Достаточно было увидеть бледность кожи и пустоту в глазах младенца, чтобы даже не измерять пульс.

Мгновенные решения, принятые другими людьми, могут порой изменить нашу жизнь.

 

3

Когда доктора Гринвуда разбудили глубокой ночью, чтобы сообщить ему, что один из только что родившихся младенцев умер, он сразу понял, о каком младенце идёт речь. Он также понял, что ему нужно немедленно вернуться в больницу.

Кеннет Гринвуд всегда хотел стать врачом. Проведя всего несколько недель на медицинском факультете, он уже знал, в какой области медицины хочет специализироваться. Каждый день он благодарил Бога за то, что ему позволено следовать своему призванию. Но иногда ему приходилось говорить матери, что она потеряла своего ребёнка. Это всегда бывало нелегко, но сказать это Рут Давенпорт в третий раз…

В пять часов утра на дорогах было так мало машин, что уже через двадцать минут доктор Гринвуд смог припарковаться около больницы. Он быстро прошёл через приёмную и вошёл в лифт до того, как кто-нибудь из персонала больницы успел ему что-то сказать.

— Кто ей сообщит? — спросила медсестра, которая ожидала у лифта на пятом этаже.

— Я сам скажу, — ответил доктор Гринвуд. — Я много лет был другом их семьи.

Медсестра удивлённо взглянула на него.

— Наверно, мы должны благодарить Бога, что другой младенец выжил, — сказала она.

— Другой младенец? — повторил доктор Гринвуд. — Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что Натаниэль совершенно здоров. Это Питер умер.

Доктор Гринвуд с минуту помолчал, пытаясь осмыслить услышанное.

— А как мальчик Давенпортов? — спросил он.

— Насколько я знаю, здоров, — ответила медсестра. — Почему вы спрашиваете?

— Он родился перед тем, как я уехал домой, — сказал он, надеясь, что медсестра не уловила нерешительности у него в голосе.

Доктор Гринвуд медленно прошёл между рядов колыбелек, где одни младенцы мирно спали, а другие — громко ревели, как бы пытаясь доказать, что у них есть лёгкие. Он остановился, дойдя до двойной колыбельки, в которой несколько часов назад оставил близнецов. Натаниэль мирно спал, а его брат лежал неподвижно. Доктор взглянул на табличку в изголовье соседней колыбельки — «Давенпорт, Флетчер Эндрью». Этот младенец тоже мирно спал.

— Конечно, я не могла убрать тельце, пока доктор, который принимал роды…

— Вы можете не напоминать мне о больничных правилах, — необычно резко прервал её доктор Гринвуд. — В какое время вы заступили на смену?

— В двенадцать часов ночи.

— И с тех пор вы всё время были здесь?

— Да, сэр.

— Кто-нибудь входил в палату?

— Нет, доктор, — ответила медсестра. Она решила не упоминать, что примерно час назад она сквозь дрёму слышала, что дверь как будто открылась, — особенно сейчас, когда доктор был явно в дурном настроении. Доктор Гринвуд взглянул на двойную колыбельку, у изголовья которой значилось «Картрайт, Натаниэль и Питер». Он знал, в чём состоит его обязанность.

— Уберите ребёнка в морг, — сказал он негромко. — Я сейчас же напишу отчёт, но матери я до утра ничего не скажу. Нет смысла будить её так рано.

— Да, сэр, — покорно сказала медсестра.

Доктор Гринвуд вышел из палаты, медленно прошёл по коридору и остановился перед дверью палаты, в которой спала миссис Картрайт. Он неслышно открыл дверь и убедился, что пациентка крепко спит. Поднявшись на шестой этаж, он дошёл до палаты миссис Давенпорт и сделал то же самое. Рут тоже спала. Он оглядел комнату, увидел, что мисс Никол спит в углу в кресле; ему показалось, что она на секунду открыла глаза, но он решил её не тревожить и тихо вышел. Он прошёл по коридору и спустился вниз по пожарной лестнице, выходившей на автомобильную стоянку. Он не хотел, чтобы дежурный в приёмной видел, как он вышел из больницы. Ему нужно было подумать.

Через двадцать минут доктор Гринвуд снова лежал в постели, но уснуть он не мог.

Когда в семь часов зазвонил будильник, он всё ещё не спал. Теперь он точно знал, что ему следует делать, но опасался, что последствия его действий будут ощущаться ещё много лет.

* * *

Доктору Гринвуду потребовалось гораздо больше времени, чтобы во второй раз в это утро добраться до больницы, — и не только потому, что движение на дорогах было более оживлённым. Его пугала мысль о том, как сказать Рут Давенпорт, что её ребёнок ночью умер, и он надеялся, что это можно будет сделать без скандала. Он знал, что ему нужно пройти прямо в палату Рут и с ходу объяснить, что случилось, иначе он никогда на это не решится.

— С добрым утром, доктор Гринвуд, — сказала медсестра в приёмной, но он не ответил.

Выйдя из лифта на шестом этаже, он направился к палате миссис Давенпорт, но по мере приближения его шаг всё замедлялся. Перед дверью он остановился, надеясь, что Рут ещё спит. Открыв дверь, он увидел, что Роберт Давенпорт сидит у постели жены. Рут держала на руках младенца. Мисс Никол в палате не было.

Роберт кинулся навстречу доктору Гринвуду.

— Кеннет, — сказал он, тряся его руку, — мы у вас навеки в долгу!

— Вы мне ничего не должны, — тихо ответил доктор Гринвуд.

— Конечно, должны! — воскликнул Роберт и добавил, повернувшись к жене: — Рут, сказать ему, что мы решили?

— Почему нет? Тогда у всех нас будет что отпраздновать, — ответила она, целуя ребёнка в лобик.

— Но сначала мне нужно вам сказать… — начал доктор.

— Никаких «но», — сказал Роберт, — потому что я хочу, чтобы вы первым узнали: я попрошу совет престоновского фонда финансировать строительство нового родильного отделения; вы ведь всегда мечтали, что оно будет построено до того, как уйдёте на пенсию.

— Но… — повторил доктор Гринвуд.

— Кажется, мы согласились, что никаких «но». В конце концов, планы этого строительства составлялись уже несколько лет, — сказал Роберт, взглянув на своего сына. — Так что я не вижу причин, почему мы не можем начать строительство сейчас же. Конечно, если вы не…

Доктор промолчал.

Когда мисс Никол увидела, что доктор Гринвуд выходит из палаты миссис Давенпорт, у неё ёкнуло сердце. Неся в руках младенца, он направился к лифту, чтобы пойти в палату особого ухода. Когда они прошли друг мимо друга по коридору, их глаза встретились, и хотя он ничего не сказал, у неё не было сомнения: он знает, что она сделала.

Минувшей ночью, отнеся младенца обратно в палату особого ухода, она вернулась к миссис Давенпорт и села в углу, думая о том, разоблачат её или нет. Когда доктор Гринвуд заглянул в палату, она пыталась сделать вид, что спит. Она ожидала, что он вызовет её из палаты и скажет ей, что знает правду. Но он вышел так же тихо, как вошёл, и она не знала, что и думать.

Хезер Никол продолжала идти, не отводя глаз от пожарной лестницы в конце коридора. Проходя мимо палаты миссис Давенпорт, она постаралась не убыстрять шаг. Ей оставалось до пожарной лестницы два или три ярда, когда она услышала голос, который сразу же узнала:

— Мисс Никол?

Она застыла на месте, всё ещё устремив взгляд на пожарную лестницу, думая, как ей поступить. Повернувшись, она взглянула на мистера Давенпорта.

— Мне кажется, нам нужно поговорить с глазу на глаз, — сказал он.

Мистер Давенпорт отступил в нишу на другой стороне коридора, полагая, что мисс Никол последует за ним. Она думала, что упадёт: ноги ей не повиновались, и она тяжело опустилась на стул перед мистером Давенпортом. Она не могла понять по его лицу, знает ли он о её проступке. Но по лицу мистера Давенпорта никогда ничего нельзя было понять: такой уж он был человек, и это невозможно было изменить, даже когда дело касалось его личной жизни. Мисс Никол боялась взглянуть ему в глаза, она смотрела куда-то через его левое плечо и видела, как дверь лифта закрылась за доктором Гринвудом.

— Я думаю, вы знаете, о чём я хочу вас попросить, — сказал мистер Давенпорт.

— Да, — сказала мисс Никол, думая о том, возьмёт ли её кто-нибудь когда-нибудь на работу; а может статься, ей грозит тюрьма.

Когда через десять минут доктор Гринвуд снова появился в коридоре, мисс Никол уже точно знала, где она будет работать.

— Когда вы обдумаете это, мисс Никол, позвоните мне в контору, и я поговорю со своим адвокатом.

— Я уже всё обдумала, — сказала мисс Никол, на этот раз глядя мистеру Давенпорту прямо в глаза. — Я буду счастлива остаться в вашей семье няней.

 

4

Сьюзен держала Ната на руках, не зная, как скрыть свою боль. Её утомили друзья и родственники, которые твердили, что она должна благодарить Бога за то, что один из её близнецов выжил. Как они не понимали, что Питер умер, что она потеряла сына? Майкл надеялся, что Сьюзен оправится, когда вернётся домой. Но этого не случилось. Она без конца говорила о другом своём сыне и держала на ночном столике фотографию обоих младенцев.

Мисс Никол увидела эту фотографию в газете «Хартфорд Курант». Она облегчённо вздохнула, заметив, что хотя оба мальчика унаследовали квадратную челюсть своего отца, у Эндрью Флетчера — светлые курчавые волосы, а у Ната — прямые и тёмные. Но окончательно спас положение Джозия Престон, который всё время твердил, что его внук унаследовал его нос и высокий лоб — в традициях семьи Престонов. Мисс Никол постоянно повторяла эти утверждения раболепным родственникам и льстивым подчинённым, неизменно предваряя это словами: «Как часто замечает мистер Престон…»

Через две недели после своего возвращения домой Рут была снова назначена председателем больничного треста и немедленно занялась выполнением обещания своего мужа построить новое родильное отделение больницы «Сент-Патрик».

Тем временем мисс Никол бралась за любую работу, даже самую чёрную, чтобы позволить Рут возобновить свою деятельность. Она стала для ребёнка няней, ментором, стражем и гувернанткой. Но не проходило дня, чтобы она не боялась, что обман в конце концов раскроется.

Первая опасность возникла, когда позвонила миссис Картрайт и сказала, что устраивает вечеринку по случаю первого дня рождения своего сына, и поскольку Флетчер Эндрью родился в тот же самый день, она хотела бы его пригласить.

— Большое спасибо, — ответила мисс Никол, — но мы тоже устраиваем вечеринку по случаю дня рождения Эндрью, и как жаль, что на ней не будет Натаниэля.

— Пожалуйста, передайте миссис Давенпорт мои наилучшие пожелания и поблагодарите её за то, что нас пригласили на открытие нового родильного отделения в будущем месяце.

Это приглашение мисс Никол не могла отменить.

Как только миссис Давенпорт вечером вернулась домой, мисс Никол предложила ей устроить вечеринку по случаю первого дня рождения Эндрью. Рут решила, что это — отличная идея, и была только рада предоставить мисс Никол всю организацию вечеринки — в том числе и составление списка приглашённых. Но одно дело — организовать вечеринку, а совсем другое — постараться, чтобы её работодатель и миссис Картрайт не встретились на открытии нового родильного отделения.

Фактически познакомил двух женщин доктор Гринвуд, когда повёл гостей осматривать новое отделение. Он не мог поверить, что никто не заметил, насколько дети похожи друг на друга. Мисс Никол отвернулась, когда он на неё взглянул. Она быстро надела детский чепчик на голову Флетчера Эндрью, отчего он стал больше похож на девочку, — ещё до того, как Рут заметила:

— Становится холодно, как бы Эндрью не простудился.

— Когда вы выйдете на пенсию, вы останетесь в Хартфорде, доктор Гринвуд? — спросила миссис Картрайт.

— Нет, мы с женой собираемся жить в нашем семейном доме в Огайо, — ответил доктор, — но, конечно, время от времени мы будем наведываться в Хартфорд.

Мисс Никол издала бы вздох облегчения, если б в это момент доктор не взглянул прямо на неё. Однако, узнав, что доктор Гринвуд не будет жить в Хартфорде, мисс Никол почувствовала большую уверенность, что её тайна не будет раскрыта.

С тех пор, когда бы Эндрью ни приглашали принять участие в каком-нибудь мероприятии, вступить в какую-нибудь группу, заняться каким-нибудь видом спорта или просто отправиться на какой-нибудь летний праздник, первой заботой мисс Никол всегда было обеспечить, чтобы её воспитанник не встретился с кем-либо из семьи Картрайтов. Она добивалась этого с неизменным успехом, не возбуждая никаких подозрений у мистера или миссис Давенпорт.

* * *

В то утро, когда семья Давенпортов получила по почте два письма, мисс Никол окончательно уверилась, что больше ей нечего опасаться. Первое было адресовано мистеру Давенпорту: оно извещало, что Эндрью зачислен в Хочкисскую школу — старейшую частную школу штата Коннектикут. Второе, отправленное из Огайо, вскрыла Рут.

— Как грустно! — заметила она. — Такой милый человек!

— Кто это? — спросил Роберт, оторвавшись от чтения медицинского журнала.

— Доктор Гринвуд. Его жена пишет, что он скончался в минувшую пятницу; ему было семьдесят четыре года.

— Да, он был очень милый человек, — повторил Роберт слова жены. — Наверно, тебе следовало бы поехать на похороны.

— Конечно, я поеду, — сказала Рут. — И Хезер могла бы поехать вместе со мной. В конце концов, она же с ним работала.

— Конечно, — отозвалась мисс Никол, надеясь, что выглядит достаточно удручённой.

* * *

Огорчённая Сьюзен перечитала письмо во второй раз. Она вспомнила, как близко к сердцу доктор Гринвуд принял смерть Питера, как будто он сам был каким-то образом за это ответственен. Наверно, подумала она, ей следует поехать на похороны. Она уже была готова поделиться этой новостью с Майклом, как он вдруг воскликнул:

— Молодец Нат!

— В чём дело? — спросила Сьюзен, удивлённая столь буйным восторгом мужа.

— Нат получил направление-стипендию в школу имени Тафта, — сказал Майкл, размахивая письмом.

Сьюзен не разделяла радости своего мужа от того, что Нату в таком юном возрасте предстоит отправиться в школу-интернат, где учатся дети родителей из совсем другого мира. Как может четырнадцатилетний ребёнок понять, почему его семья не в состоянии позволить себе многое из того, что его школьные товарищи воспринимают как должное? Она давно думала, что Нат должен поступить в среднюю школу имени Джефферсона, которую окончил его отец. Если ей пристало в этой школе преподавать, почему её ребёнку не пристало в ней учиться?

Нат сидел на кровати, перечитывая свою любимую книжку, когда услышал радостное восклицание отца. Он дошёл до той главы, где кит снова ускользал. Мальчик нехотя спрыгнул с кровати и просунул голову в дверь гостиной, чтобы узнать, из-за чего шум. Его родители оживлённо обсуждали (они никогда не ссорились, если не считать старого инцидента с мороженым), в какую школу сыну следует поступить. Нат услышал, как его отец сказал:

— Такая удача бывает раз в жизни. Нат будет учиться с детьми, которые в конечном итоге станут лидерами в самых разных сферах, и это повлияет на всю его жизнь.

— А если он поступит в школу имени Джефферсона, он будет учиться с детьми, для которых он может стать лидером и повлиять на их жизнь.

— Но он получил стипендию, так что нам не нужно будет ничего платить.

— И нам не нужно будет платить, если он поступит в школу имени Джефферсона.

— Но мы должны думать о будущем Ната. После школы имени Тафта он сможет поступить в Гарвард или в Йель.

— Но из школы имени Джефферсона некоторые ученики тоже поступили в Гарвард или в Йель.

— Если бы мне пришлось взять страховку на то, из какой школы больше вероятности…

— Я готова пойти на этот риск.

— А я — нет, — сказал Майкл. — Как-никак, я каждый день по должности занимаюсь оценкой риска.

Нат слушал, как его отец и мать продолжают спорить, ни разу не повышая голоса и не выходя из себя.

— Я бы предпочла, чтобы мой сын кончил эгалитарную школу, а не патрицианскую, — пылко возразила Сьюзен.

— Почему эти понятия — взаимоисключающие? — спросил Майкл.

Нат ушёл в свою комнату, не дожидаясь, что ответит мать. Она всегда говорила, что он должен немедленно посмотреть в словаре значение любого слова, которого раньше не слышал; в конце концов, ведь именно лексикограф из Коннектикута составил лучший в мире словарь. Найдя эти непонятные слова в словаре Уэбстера, Нат решил, что его мать — в большей степени эгалитаристка, чем его отец, но что оба они — не патриции. Он не был уверен, что хочет быть патрицием.

Дочитав главу, Нат снова вышел из своей комнаты. Атмосфера уже не казалась такой накалённой, так что он решился подойти к родителям.

— Может быть, предоставим решение Нату? — сказала Сьюзен.

— Я уже решил, — сказал Нат и сел между родителями. — Ведь вы сами меня учили, что, прежде чем принять решение, нужно выслушать обе стороны.

Пока Нат разворачивал вечернюю газету, родители молчали, поняв, что он подслушал их разговор.

— Ну, и что же ты решил? — спросила Сьюзен.

— Я предпочёл бы поступить в школу имени Тафта, а не Джефферсона, — быстро ответил Нат.

— А можно узнать, почему ты так решил? — спросил Майкл.

Нат, понимая, какие у него заинтересованные слушатели, не торопился отвечать.

— «Моби Дик», — наконец объявил он, разглядывая спортивную страницу.

Он ждал, кто из родителей первым его переспросит.

— «Моби Дик»? — повторили они в один голос.

— Да, — ответил он. — В конце концов, все добрые люди Коннектикута считали, что великий кит — это патриций моря.

 

5

— Каждый вершок — ученик Хочкиса, — сказала мисс Никол, оглядывая Эндрью в зеркале. Белая рубашка, синий пиджак и коричневые вельветовые брюки. Мисс Никол поправила на нём белый галстук с синими полосками и сняла пылинку с рубашки.

— Каждый вершок, — повторила она.

Эндрью хотел сказать, что ростом он всего пять футов и три дюйма, но тут в комнату вошёл его отец. Эндрью поправил часы — подарок деда с материнской стороны, всё ещё увольнявшего людей за опоздания на работу.

— Я уже положил твои чемоданы в машину, — сказал отец, тронув сына за плечо.

Это замечание напомнило Эндрью, что он уезжает из дома.

— До дня благодарения — меньше трёх месяцев, — добавил отец.

Три месяца — это четверть года — весьма значительный кусок твоей жизни, если тебе всего четырнадцать лет.

Эндрью вышел во двор, не оглядываясь на дом, который он любил и который он не увидит четверть года. Дойдя до машины, он открыл дверцу для матери. Затем пожал руку мисс Никол, как если бы они были старые друзья, и сказал, что будет рад её увидеть в день благодарения. Ему показалось, что она плакала. Он отвернулся, помахал рукой экономке и повару и сел в машину.

Когда они ехали по улицам Фармингтона, он смотрел на знакомые дома, которые до сих пор считал центром вселенной.

— Пиши домой каждую неделю, — сказала ему мать.

Он не ответил, потому что мисс Никол уже повторяла это по два раза в день в течение последнего месяца.

— И если тебе понадобятся дополнительные деньги, позвони мне, — добавил отец.

Отец явно не читал брошюру о правилах школы. Эндрью не стал напоминать ему, что ученикам Хочкиса позволялось в течение первого года иметь лишь десять долларов в семестр. Это было написано на седьмой странице, и мисс Никол подчеркнула это правило красным карандашом.

Во время короткой поездки никто не сказал больше ни слова. Отец остановил машину перед вокзалом и вышел. Эндрью оставался сидеть, пока мать не открыла дверцу с его стороны. Тогда он быстро вышел, не желая показать, насколько нервничает. Мать попыталась взять его за руку, но он быстро обежал машину, чтобы помочь отцу достать вещи из багажника.

К ним подошёл носильщик в синей фуражке. Погрузив чемоданы на тележку, он повёз её на перрон и остановился около восьмого вагона. Пока носильщик погружал чемоданы в вагон, Эндрью обернулся, чтобы попрощаться с отцом. Он настоял на том, чтобы с ним в поезде в Лейквилл ехал только один из родителей, и, так как его отец когда-то окончил школу имени Тафта, с ним поехала мать. Теперь он жалел о своей настойчивости.

— Счастливого пути! — сказал отец, пожимая ему руку. («Какие глупости родители говорят на вокзале», — подумал Эндрью; гораздо важнее было сказать, чтобы он хорошо учился.) — И не забывай писать!

Эндрью сел в поезд вместе с матерью, и, когда поезд тронулся, он даже не взглянул в окно на отца, полагая, что так будет выглядеть более взрослым.

— Хочешь позавтракать? — спросила мать, когда носильщик поставил его чемоданы на верхнюю полку.

— Да, пожалуйста, — ответил Эндрью, приободрившись впервые за утро.

Другой человек в железнодорожной форме провёл их к их столику в вагоне-ресторане. Эндрью просмотрел меню и спросил мать:

— А что, если я закажу полный завтрак?

— Заказывай, что хочешь, — ответила она, как бы читая его мысли.

Эндрью улыбнулся, когда подошёл официант.

— Яичницу из двух яиц с сосисками и беконом, и тост, — сказал Эндрью.

— А для вас, мадам? — спросил официант.

— Только кофе с тостом, спасибо.

— Первый школьный день вашего сына? — спросил официант.

Миссис Давенпорт улыбнулась и кивнула.

— Откуда он знает? — удивился Эндрью.

Эндрью нервно проглотил завтрак, не зная, придётся ли ему снова сегодня есть. В брошюре не было упоминания об обеде, и дед сказал ему, что учеников Хочкиса кормят только один раз в день. Мать всё время повторяла, что, когда он ест, он должен класть нож и вилку на стол.

— Нож и вилка — это не самолёты, им незачем оставаться в воздухе дольше, чем необходимо, — говорила она. Он не знал, что она нервничает не меньше его.

Когда мимо их стола проходил мальчик, одетый так же, как он, Эндрью отворачивался к окну, надеясь, что его не заметят, потому что ни у кого из них не было такой новой формы, как у него. Когда поезд подошёл к станции, его мать допивала третью чашку кофе.

— Приехали, — объявила она, хотя это и так было ясно.

Эндрью посмотрел на надпись «Лейквилл»; несколько мальчиков выпрыгнули из поезда, пожимая друг другу руки и обмениваясь приветствиями:

— Ну, как прошли твои каникулы?

— Рад снова тебя видеть!

Эндрью взглянул на мать и мысленно пожелал ей раствориться в клубах дыма. Мать была ещё одним свидетельством того, что он — новичок.

Два высоких мальчика в синих двубортных пиджаках и серых брюках начали направлять учеников к ожидавшему их автобусу. Эндрью молился, чтобы родителей в автобус не пускали, иначе все поймут, что он — новенький.

— Фамилия? — спросил один из мальчиков, когда Эндрью вышел из поезда.

— Давенпорт, сэр, — ответил Эндрью, оглядывая мальчика. Станет ли он когда-нибудь таким же высоким?

Мальчик улыбнулся.

— Не называй меня «сэр». Я — не учитель, я — только старший проктор.

Эндрью опустил голову. Он произнёс первое слово — и сразу же остался в дураках.

— Твой багаж уже в автобусе, Флетчер?

«Флетчер?» — подумал Эндрью. Конечно, ведь его полное имя — Флетчер Эндрью Давенпорт; он не поправил высокого мальчика, боясь сделать ещё одну ошибку.

— Да, — ответил он.

Мальчик обратился к матери Эндрью.

— Благодарю вас, миссис Давенпорт, — сказал он, сверившись со своим списком. — Желаю вам приятной поездки обратно в Фармингтон. С Флетчером всё будет в порядке.

Эндрью протянул руку, стремясь предотвратить материнские объятия. Если бы только матери могли читать мысли своих детей! Он содрогнулся, когда она его обняла. Но где ему было понять, что она чувствовала? Когда она его наконец отпустила, он быстро юркнул в толпу детей, садившихся в автобус. Он заметил мальчика ещё ниже ростом, который сидел один и смотрел в окно, и быстро сел рядом.

— Меня зовут Флетчер, — сказал он, называя имя, которым окрестил его проктор. — А тебя?

— Джеймс, — ответил мальчик, — но друзья зовут меня Джимми.

— Ты — новенький? — спросил Флетчер.

— Да, — сказал Джимми, не отрывая глаз от окна.

— Я тоже, — сказал Флетчер.

Джимми вынул платок и сделал вид, что сморкается; потом он наконец повернулся к своему новому товарищу.

— Откуда ты? — спросил он.

— Из Фармингтона.

— Где это?

— Около Хартфорда.

— Мой отец работает в Хартфорде, — сказал Джимми, — он — государственный служащий. А твой отец что делает?

— Он продает лекарства, — ответил Флетчер.

— Ты любишь футбол? — спросил Джимми.

— Да, — ответил Флетчер — не потому, что он любил футбол, а потому, что знал, что Хочкинс был победителем футбольных чемпионатов в последние четыре года, — миссис Никол это тоже подчеркнула в брошюре школьных правил.

Дальнейший разговор состоял из серии вопросов, на которые каждый из них редко знал, что ответить. Это было странное начало того, что впоследствии стало дружбой на всю жизнь.

 

6

— Без сучка без задоринки, — сказал мистер Картрайт, оглядывая сына в зеркале. Он поправил на сыне синий галстук и снял волосинку с его пиджака.

— Безукоризненно, — сказал он.

Пять долларов за пару вельветовых брюк — это всё, о чём Натаниэль думал, хотя его отец настаивал, что они полностью стоят этих денег.

— Сьюзен, поторопись, а то мы опоздаем, — позвал отец, глядя на лестницу.

Но до того как Сьюзен наконец появилась, чтобы пожелать сыну удачи в его первый школьный день, Майкл успел положить чемодан сына в машину и вывести машину из гаража на дорожку. Она обняла сына, и он подумал, что, слава Богу, этого не видел никто из учеников школы имени Тафта. Он надеялся, что его мать уже преодолела своё разочарование из-за того, что он не выбрал среднюю школу имени Джефферсона, потому что он уже и сам об этом сожалел. В конце концов, поступи он в школу имени Джефферсона, он мог бы каждый вечер бывать дома.

Натаниэль сел в машину рядом с отцом и взглянул на часы на щитке управления. Было почти семь часов.

— Поехали, папа, — сказал он, опасаясь опоздать в школу в первый же день.

Когда они выбрались на шоссе, Майкл выехал на левую полосу и довёл скорость до шестидесяти пяти миль в час — на пять миль выше разрешённой, — посчитав, что вряд ли в такой ранний час его остановит полиция. Хотя Натаниэль был уже раньше в школе на собеседовании, он всё ещё боялся того момента, когда отец проведёт свой старый «студебеккер» через огромные чугунные ворота и медленно поедет по подъездной дорожке длиной в целую милю. Он почувствовал облегчение, увидев, что за ними пристроились ещё две или три машины, хотя и не знал, едут в них новички или нет. Отец повёл машину следом за «кадиллаками» и «бьюиками» на стоянку, не зная, где ему следует припарковать машину: он, как-никак, был отец-новичок. Натаниэль выпрыгнул из машины ещё до того, как отец дёрнул ручной тормоз. Но тут мальчик замешкался. Нужно ли ему идти следом за учениками, направлявшимися в Тафт-холл, или новичкам полагалось пойти в какое-то другое место?

Его отец, не колеблясь, пошёл вместе с другими учениками и остановился, когда высокий самоуверенный молодой человек свысока взглянул на Натаниэля и спросил:

— Ты — новый ученик?

Натаниэль ничего не ответил, так что ответить пришлось его отцу:

— Да.

Молодой человек пристально взглянул на него и спросил:

— Фамилия?

— Картрайт, сэр, — ответил Натаниэль.

— Ах да, начинающий. Ты зачислен в класс мистера Хаскинса, значит, ты — толковый парень. Только такие учатся у мистера Хаскинса.

Натаниэль опустил голову, а его отец улыбнулся.

— Значит, пойдёшь в Тафт-холл, — сказал молодой человек. — Можешь сесть, где хочешь, на трёх передних рядах слева. Когда пробьёт девять часов, перестань разговаривать и молчи, пока директор и остальные учителя не выйдут из холла.

— А потом что мне делать? — спросил Натаниэль, пытаясь скрыть свой страх.

— Тебе всё скажет твой классный руководитель, — сказал молодой человек и обратился к Майклу. — С Натом всё будет в порядке, мистер Картрайт. Желаю вам приятного возвращения домой, сэр.

В этот момент Натаниэль решил, что в дальнейшем его всегда будут звать Нат, хотя и понимал, что мать будет этим недовольна.

Войдя в Тафт-холл, Нат опустил голову и быстро пошёл по длинному проходу, надеясь, что никто его не заметит. Он увидел пустое место в конце второго ряда и сел туда. Он взглянул на ученика, который сидел слева от него, опустив голову на руки. То ли он молился, то ли был ещё более напуган, чем Нат.

— Меня зовут Нат, — сказал он.

— Меня — Том, — ответил мальчик, не поднимая головы.

— Ну, и что будет теперь?

— Не знаю. Но пусть уж хоть что-нибудь начнётся, — сказал Том; тут часы пробили девять, и все замолчали.

Нат смотрел, как по проходу проследовала цепочка учителей — никаких учительниц. Они поднялись на сцену и заняли свои места. Два места остались свободными. Они начали тихо переговариваться между собой. Ученики молчали.

— Чего мы ждём? — прошептал Нат, и, как бы в ответ на его вопрос, все встали — в том числе учителя, сидевшие на сцене. Нат не решился оглянуться, когда услышал шаги двух людей, шедших по проходу. Через несколько секунд школьный священник и директор школы прошли мимо него, поднялись и сели на два свободных места. Все остались стоять; священник выступил вперёд, чтобы провести короткую службу, включавшую молитву, и в конце концов все спели «Боевой гимн Республики».

Затем священник вернулся на своё место и вперёд выступил директор школы Александер Инглфилд. Он с минуту помолчал, оглядывая учеников. Затем протянул вперёд руки ладонями вниз, и все сели. Триста восемьдесят пар глаз смотрели на человека ростом в шесть футов два дюйма, с густыми пушистыми бровями и квадратной челюстью. Это была внушительная фигура, и Нат надеялся никогда с ним больше не встретиться.

Директор обратился к ученикам с пятнадцатиминутной речью. Он рассказал длинную историю школы, отличавшейся академическими и спортивными успехами, и напомнил девиз школы:

— Non ut sibi ministretur sed ut ministret, — сказал он.

— Что это значит? — прошептал Нат.

— Не чтобы тебе служили, но самому служить, — так же шёпотом ответил Том.

В завершение директор объявил, что есть две вещи, которые даже прогульщик не должен пропускать: экзамен и футбольный матч против команды Хочкисской школы — и, как бы подчёркивая, что из этих двух вещей важнее, обещал, что если команда Тафта победит команду Хочкиса на ежегодном футбольном матче, ученикам будут предоставлены дневные каникулы. Это объявление было встречено всеобщим восторженным криком, хотя каждый мальчик дальше третьего ряда знал, что за последние четыре года подобной победы ни разу не было.

Когда восторженные возгласы утихли, директор ушёл со сцены, сопровождаемый священником и учителями. Как только они вышли, гул разговоров возобновился, и старшие ученики стали выходить из зала; только мальчики в первых трёх рядах молча оставались сидеть, потому что не знали, что им делать.

Им недолго пришлось ждать: вскоре перед ними появился какой-то пожилой учитель — вообще-то ему был всего пятьдесят один год, но Нату он казался пожилым, потому что выглядел гораздо старше, чем его отец. Это был невысокий человек, приземистый, с полукругом седых волос на почти лысой голове. Говоря, он держался руками за края своего пиджака, подражая директору.

— Меня зовут Хаскинс, — сказал он. — Я — руководитель младшего класса. Мы начнём с ориентировочного обзора школы, который закончится в первую перемену в десять тридцать. А в одиннадцать часов вы приметесь за учёбу. Ваш первый урок — американская история. — Нат нахмурился, потому что история никогда не была его любимым предметом. — Затем будет обеденный перерыв. Не очень надейтесь наесться до отвала. — Мистер Хаскинс криво ухмыльнулся; несколько мальчиков засмеялись. — Но такова одна из древних традиций Тафта, о чём каждый из тех, кто следует по стопам своего отца, наверняка был уже предупреждён. — Один или два мальчика, в их числе Том, улыбнулись.

Когда начался ориентировочный обзор школы, Нат ни на шаг не отставал от Тома, который, кажется, заранее знал всё, что Хаскинс собирается сказать. Нат быстро узнал, что не только отец Тома, но и его дед были когда-то выпускниками школы имени Тафта.

К тому времени, как обзор окончился, они успели увидеть всё, от озера до медпункта. Нат и Том уже были лучшими друзьями. Когда через двадцать минут они вошли в класс, то сразу сели рядом.

Часы пробили одиннадцать, и в класс вошёл мистер Хаскинс. За ним шёл какой-то мальчик, весь излучающий самоуверенность. Мистер Хаскинс следил за новым учеником, когда тот садился на одно из оставшихся свободных мест.

— Фамилия?

— Ралф Эллиот.

— Пока вы учитесь в Тафте, это последний раз, когда вы опаздываете в мой класс, — сказал мистер Хаскинс. — Вам ясно, Эллиот?

— Да, — мальчик помедлил, прежде чем добавить: — сэр.

Мистер Хаскинс оглядел класс.

— Наш первый урок, как я уже говорил, будет посвящён американской истории, что более чем уместно, если вспомнить, что нашу школу основал брат бывшего президента Соединённых Штатов.

Учитывая, что портрет Уильяма Хоуарда Тафта висел в актовом зале, а бюст его брата стоял во дворе, самому нелюбознательному ученику нетрудно было сообразить, о ком идёт речь.

— Кто был первым президентом Соединённых Штатов? — спросил мистер Хаскинс.

Все подняли руки. Мистер Хаскинс кивнул одному из учеников в первом ряду.

— Джордж Вашингтон, сэр.

— А вторым?

Рук уже было меньше, и на этот раз мистер Хаскинс выбрал Тома.

— Джон Адамс, сэр.

— Правильно. А третьим?

Только два ученика подняли руки: Нат и опоздавший мальчик. Хаскинс указал на Ната.

— Томас Джефферсон, с 1801-го до 1809 года, сэр.

Хаскинс кивнул, удостоив правильный ответ улыбкой.

— Ну а четвёртым?

— Джеймс Мэдисон, с 1809-го до 1817 года.

— А пятым, Картрайт?

— Джеймс Монро, с 1817-го до 1825 года.

— А шестым, Эллиот?

— Джон Куинси Адамс, с 1825-го до 1829 года.

— А седьмым, Картрайт?

Нат подумал.

— Я не помню, сэр.

— Вы не помните, Картрайт, или вы просто не знаете? — Хаскинс помедлил. — Это разные вещи, — добавил он. Затем снова обратился к Эллиоту.

— Кажется, Уильям Генри Гаррисон, сэр.

— Нет, он был девятым президентом, Эллиот, с 1841 года; но так как он умер от пневмонии через месяц после инаугурации, мы не потратим на него слишком много времени, — сказал Хаскинс. — Пусть каждый из вас к завтрашнему утру выяснит фамилию седьмого президента. А теперь вернёмся к отцам-основателям Соединённых Штатов. Можете записывать за мной, потому что к уроку на следующей неделе каждый из вас должен будет написать сочинение на три страницы на эту тему.

Нат написал три страницы уже к концу урока, тогда как у Тома получилось меньше страницы. Когда после урока они выходили из класса, Эллиот прошмыгнул перед ними.

— Он, кажется, серьёзный соперник, — заметил Том.

Нат не ответил.

Он не знал, что Эллиоту предстоит быть его серьёзным соперником всю жизнь.

 

7

Ежегодный футбольный матч между Хочкисом и Тафтом был спортивной кульминацией семестра. Поскольку обе команды провели сезон без поражений, мало что обсуждалось так горячо.

Флетчер тоже был очень возбуждён и в своём еженедельном письме к матери перечислил всех членов своей команды, хотя и понимал, что эти фамилии для неё — пустой звук.

Матч должен был состояться в последнюю субботу октября, и после финального свистка всем школьникам предстояло получить свободный уикенд плюс ещё один свободный день, если их команда победит.

В понедельник перед матчем класс Флетчера держал первый из экзаменов семестра, но перед этим директор школы объявил:

— Жизнь состоит из серии зачётов и экзаменов, и поэтому у нас экзамены проводятся в конце каждого семестра.

Вечером во вторник Флетчер позвонил матери сказать, что, по его мнению, он сдал экзамен неплохо.

В среду он сказал Джимми, что он в этом не уверен.

В четверг он просмотрел все свои заметки и усомнился: получит ли вообще проходной балл.

В пятницу утром оценки были вывешены на доске объявлений, и в списке подготовительного класса фамилия Флетчера Давенпорта была первой. Он сразу же побежал к ближайшему телефону и позвонил матери. Рут не могла скрыть радости, узнав об успехе своего сына, но не сказала ему, что отнюдь не удивлена.

— Тебе нужно это отпраздновать, — сказала она.

В субботу утром на общем собрании школы священник вознёс молитвы за непобедимую футбольную команду, которая играла только во славу Господа. Затем Господу было сообщено имя каждого игрока, дабы Святой Дух благословил каждого. Директор школы явно не сомневался, какую команду Господь поддержит в субботу.

В Хочкисе всё распределялось по старшинству, даже места учеников на стадионе. Во время первого семестра ученикам подготовительного класса отводились места в последних рядах стадиона.

Поскольку игра с Тафтом пришлась на уикенд перед отъездом домой, родители Джимми пригласили Флетчера на пикник.

— А какой у тебя отец? — спросил Джимми перед матчем.

— Он — в порядке, — ответил Флетчер. — Но я должен тебя предупредить, что он когда-то окончил школу Тафта, и он — республиканец. А твой отец какой? Я ещё ни разу в жизни не видел сенатора.

— Он — политик до мозга костей; по крайней мере, так его называют газеты, — сказал Джимми. — Но я не очень понимаю, что это значит.

Утром перед матчем никто не мог сосредоточиться на уроке химии, хотя мистер Бэйли хотел торжественно продемонстрировать воздействие кислоты на цинк — конечно, не помогло и то, что Джимми отключил газ, и мистер Бэйли даже не смог зажечь горелку Бунзена.

В двенадцать часов прозвенел звонок, и триста восемьдесят орущих мальчиков высыпали во двор, крича:

— Хочкис, Хочкис победит!

Флетчер пробежал всю дорогу до места сбора, чтобы быстрей встретиться со своими родителями.

— Как ты поживаешь, Эндрью, дорогой? — спросила мать, выходя из машины.

— Флетчер, Флетчер, в Хочкисе я Флетчер, — прошептал он, надеясь, что никто из мальчиков не слышал слова «дорогой». Он пожал руку отцу и добавил: — Мы должны сразу же бежать на стадион, потому что нас пригласили к сенатору Гейтсу и миссис Гейтс на ленч.

Отец Флетчера поднял брови.

— Насколько я помню, сенатор Гейтс — демократ, — сказал он с некоторым презрением.

— И бывший капитан футбольной команды Хочкиса, — сказал Флетчер. — Я — в одном классе с его сыном Джимми, и он — мой лучший друг, так что лучше бы мама сидела рядом с сенатором, а ты, папа, если хочешь, можешь сидеть на другом конце стадиона вместе с учениками Тафта.

— Нет, пожалуй, я как-нибудь выдержу соседство с сенатором. Будет приятно находиться рядом с ним, когда Тафт выиграет матч.

Был ясный осенний день, и все трое пошли по ковру из опавших листьев прямо к стадиону. Рут попыталась взять Флетчера за руку, но тот упорно держался на некотором расстоянии, чтобы этого не допустить. Ещё не дойдя до стадиона, они услышали крики зрителей, собравшихся на матч.

Флетчер увидел Джимми, который стоял рядом с олдс-мобилем, на заднем откидном борту которого красовались роскошные закуски. Высокий элегантный мужчина выступил вперёд.

— Здравствуйте, меня зовут Гарри Гейтс.

Сенатор протянул руку, приветствуя родителей Флетчера.

Отец Флетчера пожал руку сенатора.

— Здравствуйте, сенатор. Меня зовут Роберт Давенпорт, а это — моя жена Рут.

— Зовите меня Гарри. Это — Марта, моя жена. Я зову её «моя первая жена», чтобы она знала своё место.

Миссис Гейтс выступила вперёд, чтобы приветствовать их обоих.

— Хотите выпить? — спросила Марта, даже не улыбнувшись шутке, которую она слышала уже много раз.

— Нужно торопиться, — сказал сенатор, взглянув на часы. — Мы должны подкрепиться перед началом матча. Разрешите мне поухаживать за вами, Рут, а ваш муж пусть сам о себе позаботится. Я могу учуять республиканца за сто шагов.

— Дело обстоит ещё хуже, — сказала Рут.

— Только не говорите мне, что он — выпускник Тафта. Я собираюсь внести законопроект, по которому учёба в Тафте будет караться смертной казнью. Флетчер, подойдите и побеседуйте со мной, потому что я буду игнорировать вашего отца.

Флетчер был польщён этим приглашением и сразу начал расспрашивать сенатора о работе коннектикутского законодательного собрания.

— Эндрью, — сказала Рут.

— Флетчер, мама.

— Флетчер, не думаешь ли ты, что сенатору может быть приятно поговорить о чём-нибудь другом, кроме политики?

— Нет, всё в порядке, Рут, — заверил её Гарри. — Избиратели редко задают такие серьёзные вопросы, и я надеюсь, что мышление вашего сына повлияет и на Джимми.

После того как закуски были убраны, вся группа двинулась к стадиону, усевшись на свои места всего за несколько минут до начала матча. Места были такие, о которых ученики подготовительного класса и мечтать не могли, но ведь сенатор Гейтс не пропустил ни одного матча со школой имени Тафта с тех пор, как окончил свою школу. Когда стрелка часов приблизилась к двум, Флетчер не мог сдержать своего возбуждения. Он взглянул на противоположную трибуну, где сидели болельщики Тафта, — и влюбился.

* * *

Глаза Ната были прикованы к лицу над буквой «А».

— Нат — лучший ученик в нашем классе, — сказал Том отцу Ната. Майкл улыбнулся.

— Только не забудь, — добавил Нат, — что я побил Ралфа Эллиота всего на один балл.

— Интересно, это не сын Макса Эллиота? — спросил отец Ната, словно про себя.

— Кто такой Макс Эллиот?

— В нашем деле он — то, что называют «недопустимым риском».

— Почему? — спросил Нат, но его отец не стал распространяться на эту тему и был рад, что его сына отвлекли девушки из группы поддержки, исполнявшие ритуальный боевой танец. Нат остановил взгляд на второй девушке слева, которая, казалось, улыбалась ему, хотя он понимал, что для неё он был только пылинкой в заднем ряду трибуны.

— Если я не ошибаюсь, ты вырос, — сказал отец Ната, заметив, что его брюки на дюйм не достают до ботинок. Он задумался о том, как часто ему придётся покупать сыну новую одежду.

— Но школьная еда тут, во всяком случае, ни при чем, — ответил Том — все ещё самый низкорослый ученик своего класса. Его взгляд остановился на группе танцующих девушек.

— В которую из них ты влюбился? — спросил Том, ущипнув Ната за руку.

— Что?

— Ты же слышал, что я сказал.

Нат повернулся, чтобы отец не смог услышать его ответа.

— Во вторую слева, с буквой «А» на свитере.

— Диана Колтер, — сказал Том, довольный, что он знает что-то, неизвестное его другу.

— Откуда ты знаешь, как её зовут?

— Потому что она — сестра Дана Колтера.

— Но он — самый уродливый игрок в команде, — сказал Нат. — У него — уши, как цветная капуста, и сломанный нос.

— И Диана была бы такая же, если бы играла в команде каждую неделю последние пять лет, — заметил Том.

— Что ты ещё о ней знаешь?

— Ага, значит, это серьёзно, — сделал вывод Том; настал черёд Ната ущипнуть своего друга. — Что, решил прибегнуть к физическому насилию? Это не в традициях Тафта. Бей противника силой своих доводов, а не силой своих кулаков, как сказал, если не ошибаюсь, Оливер Уэнделл Холмс.

— Ладно, перестань бубнить и отвечай на вопрос, — сказал Нат.

— Честно, я больше ничего о ней не знаю. Знаю только, что она учится в Уэстовере и играет правой крайней в их хоккейной команде.

— О чём вы там шепчетесь? — спросил отец Ната.

— О Дане Колтере, — не моргнув глазом, ответил Том. — Он — наш полузащитник. Я рассказывал Нату, что он каждое утро съедает яичницу из восьми яиц.

— Откуда ты знаешь? — спросила мать Ната.

— Потому что одно из этих яиц — всегда моё, — сказал Том жалобным тоном.

Родители Ната рассмеялись, а Нат продолжал смотреть на букву «А» в слове «ТАФТ». Он впервые в жизни по-настоящему заметил девушку. Его отвлёк неожиданный рёв, когда все болельщики на его стороне стадиона поднялись, чтобы приветствовать команду Тафта, вышедшую на поле. Через несколько секунд на другой стороне поля появилась команда Хочкиса, и их болельщики восторженно поднялись на ноги.

* * *

Флетчер тоже стоял, неотрывно глядя на болельщицу с буквой «А» на свитере. Он чувствовал себя неловко из-за того, что первая девушка, в которую он влюбился, болела за школу имени Тафта.

— Похоже, вы не обращаете внимания на нашу команду, — прошептал сенатор на ухо Флетчеру.

— О нет, сэр, — ответил Флетчер, немедленно повернувшись к игрокам Хочкиса, которые начали разминку.

Оба капитана подбежали к судье, который ожидал их на пятидесятиярдовой черте. Капитан Хочкиса подбросил вверх монетку; она сверкнула на солнце и упала в грязь. Увидев профиль Вашингтона, игроки Тафта стали хлопать друг друга по спине.

— Ему нужно было заказать орла, — сказал Флетчер.

* * *

Нат продолжал смотреть на Диану и думал, как он может с ней встретиться. Дан Колтер был богом. Как может новичок надеяться взобраться на Олимп?

— Хорошая пробежка, — крикнул Том.

— Чья? — спросил Нат.

— Колтера, конечно.

— Колтера?

— Не говори мне, что ты всё ещё видишь только его сестру.

— Да нет.

— Тогда ты сможешь мне сказать, сколько ярдов мы выгадали. Нет, я так и знал, ты даже не смотришь на поле. Я думаю, пора избавить тебя от страданий.

— Что ты имеешь в виду?

— Придётся мне устроить тебе свидание.

— Ты можешь это сделать?

— Конечно; её отец — местный торговец машинами, и мы всегда покупаем наши машины у него, так что тебе просто нужно приехать к нам на каникулы.

Том не расслышал, принял ли его друг приглашение: его ответ был заглушён рёвом болельщиков Тафта, потому что их команда перехватила инициативу.

Когда свисток судьи возвестил об окончании первой четверти, Нат издал самый громкий вопль, забыв, что его команда проигрывает. Он остался стоять, надеясь, что девушка с кудрявыми волосами и чарующей улыбкой его заметит. Но где там: она возбуждённо прыгала и вдохновляла болельщиков Тафта кричать ещё громче.

Свисток, возвещавший начало второй четверти, прозвучал слишком быстро, и девушка с буквой «А» исчезла: её заслонили тридцать мускулистых громил. Нат нехотя сел на своё место и сделал вид, что сосредоточился на игре.

* * *

— Могу я на минуту одолжить ваш бинокль, сэр? — спросил Флетчер отца Джимми в перерыве после первого тайма.

— Конечно, мой мальчик, — сказал сенатор, передавая ему бинокль. — Верните мне его, когда начнётся игра.

Флетчер не уловил намёка в словах сенатора, направив бинокль на девушку с буквой «А» на свитере.

— Которая из них вас так заинтересовала? — прошептал сенатор.

— Я просто смотрю на игроков Тафта, сэр.

— Их, кажется, ещё нет на поле, — сказал сенатор; Флетчер покраснел. — «T», «А», «Ф» или «T»? — спросил отец Джимми.

— «А», сэр, — признался Флетчер.

Сенатор взял у Флетчера бинокль, навёл его на вторую девушку слева и подождал, пока она повернулась лицом.

— Я одобряю ваш выбор, молодой человек, но что вы собираетесь делать?

— Не знаю, сэр, — беспомощно сказал Флетчер. — Честно говоря, я даже не знаю, как её зовут.

— Диана Колтер.

— Откуда вы знаете? — изумился Флетчер; может быть, сенаторы вообще знают всё на свете?

— Изучение материала, мой мальчик. Вас этому в Хочкисе ещё не учили? — Флетчер удивлённо посмотрел на сенатора. — Всё, что вам нужной вы можете найти на одиннадцатой странице программы, — добавил сенатор, передавая Флетчеру открытую брошюру. На одиннадцатой странице были перечислены капитаны групп поддержки каждой команды.

— Диана Колтер, — повторил Флетчер, глядя на фотографию.

Она была на год моложе Флетчера — в тринадцать лет женщины ещё не боятся назвать свой возраст, — и она ещё играла на скрипке в школьном оркестре. Как жаль, что он не послушался матери и не стал учиться играть на рояле!

* * *

С трудом выигрывая ярд за ярдом, команда Тафта наконец пересекла черту и стала лидировать. Диана Колтер, как ей было положено по должности, стала энергично поощрять болельщиков.

— Да, крепко тебя прихватило. Придётся мне вас познакомить, — сказал Том.

— Ты действительно её знаешь?

— Конечно, — ответил Том. — Мы ходили на одни и те же вечеринки с двухлетнего возраста.

— Интересно, есть ли у неё ухажёр, — сказал Нат.

— Откуда мне знать? Приезжай и проведи с нами хотя бы неделю на каникулах, а остальное — моё дело.

— Ты правда это сделаешь?

— Это тебе будет кое-чего стоить.

— Что ты имеешь в виду?

— Постарайся сделать все каникулярные задания, прежде чем к нам явиться, — тогда мне не придётся дважды проверять все факты.

— Идёт! — сказал Нат.

* * *

Свисток возвестил начало третьей четверти, и после серии блестящих пассов команда Хочкиса приблизилась к штрафной площадке и снова стала лидировать — и так продолжалось до конца четверти.

— Эй, Тафт, эй, Тафт, ты вернулся в свой ландшафт, — фальшиво пропел сенатор, когда команды взяли тайм-аут.

— Ещё одна четверть впереди, — напомнил Флетчер сенатору, когда тот передавал ему бинокль.

— Вы, наконец, решили, за какую команду вы болеете, молодой человек, или вы всё ещё увлечены тафтовской Матой Хари.

Флетчер выглядел озадаченным: как только он вернётся в школу, он должен выяснить, кто такая эта Мата Хари.

— Она, наверно, местная, — продолжал сенатор. — Если так, то моему штату потребуется не больше двух минут, чтобы выяснить всё, что вы о ней хотите знать.

— Даже её адрес и номер телефона? — спросил Флетчер.

— Даже есть ли у неё кавалер, — ответил сенатор.

— Не злоупотребляете ли вы своим служебным положением? — спросил Флетчер.

— Чёрт возьми, конечно! — ответил сенатор Гейтс. — Но любой политик это сделает, чтобы обеспечить себе два лишних голоса на будущих выборах.

— Но это не поможет мне встретиться с ней, если я останусь в Фармингтоне.

— Эту проблему можно решить, если вы приедете к нам и проведете у нас несколько дней после Рождества, а затем я устрою для неё и её родителей приглашение на какое-нибудь мероприятие в Капитолий.

— И вы для меня это сделаете?

— Конечно, но со временем вам придётся кое-что узнать о том, что рука руку моет. Если вы собираетесь иметь дело с политическими деятелями.

— Что вы имеете в виду? — спросил Флетчер. — Я сделаю всё что угодно.

— Никогда этого не говорите, мой мальчик, потому что тогда вы заранее ослабляете свои возможности получить выгоду от сделки. Однако за такую услугу я потребую от вас только одного — сделать всё возможное, чтобы Джимми не остался в самом низу списка учеников своего класса. Тогда вы выполните свою долю сделки.

— Будет сделано, сенатор, — сказал Флетчер, и они пожали друг другу руки.

— Рад это слышать, — сказал сенатор, — потому что Джимми, кажется, готов повсюду следовать за вами как за лидером.

Впервые в жизни Флетчеру намекнули, что он может быть лидером. Раньше это ему даже не приходило в голову. Он обдумывал слова сенатора и даже не заметил, что команда Тафта победила, пока не появилась Диана и не начала исполнять ритуал, напоминавший церемонию триумфа. Значит, в этом году у них не будет лишнего свободного дня.

* * *

На другой стороне стадиона Нат и Том стояли перед раздевалкой среди болельщиков команды Тафта. Все они — за одним исключением — ждали возможности приветствовать своих героев. Когда появилась Диана, Нат ткнул Тома под ребро. Том быстро выступил вперёд.

— Привет, Диана, — сказал он и, не дожидаясь ответа, добавил: — Я хочу познакомить тебя с моим другом Натом. Вообще-то, он хотел познакомиться с тобой.

Нат покраснел — и не только потому, что Диана в жизни показалась ему ещё красивее, чем на фотографии.

— Нат живёт в Кромвеле, — добавил Том, — но после Рождества он на несколько дней приедет к нам, так что вы сможете ближе познакомиться.

Нат был уверен только в одном: Тому не следует рассчитывать на карьеру в дипломатическом корпусе.

 

8

Нат сидел за столом, пытаясь сосредоточиться на Великом Кризисе. Он осилил примерно полстраницы, но мысли его блуждали далеко. Он снова и снова вспоминал короткую встречу с Дианой. Эта встреча была действительно короткой: едва Диана успела открыть рот, как его отец напомнил, что им пора ехать.

Нат вырезал фотографию Дианы из футбольного буклета и всюду носил её с собой. Он жалел, что не взял по крайней мере трёх буклетов, потому что маленькая фотография быстро истрепалась. Наутро после матча он позвонил Тому домой под предлогом необходимости обсудить крах на Уолл-стрит и затем, как бы невзначай, спросил:

— Не сказала ли Диана чего-нибудь обо мне после того, как я ушёл?

— Она сказала, что ты — очень приятный парень.

— Больше ничего?

— Что ещё она могла сказать? Вы провели вместе всего несколько минут перед тем, как твой отец тебя утащил.

— Я ей понравился?

— Она сказала, что ты — очень приятный парень, и, если я правильно помню, она сказала что-то про Джеймса Дина.

— Врёшь — не было этого.

— Да, ты прав, не было.

— Подлюга!

— Да, подлюга, но подлюга с номером телефона.

— У тебя есть её номер телефона? — недоверчиво спросил Нат.

— Да.

— Давай его.

— Ты закончил сочинение о Великом Кризисе?

— Ещё нет, но я закончу его к уикенду, так что подожди, я возьму карандаш.

Нат записал номер на обороте фотографии.

— Как, по-твоему, она удивится, если я ей позвоню?

— По-моему, она удивится, если ты ей не позвонишь.

* * *

— Привет! Это звонит Нат Картрайт. Ты, наверно, меня не помнишь?

— Нет, не помню. Кто ты такой?

— Мы познакомились после матча Хочкиса с Тафтом, и ты сравнила меня с Джеймсом Дином.

Нат посмотрел в зеркало. Он никогда раньше не задумывался о том, как выглядит. Правда ли он похож на Джеймса Дина?

Потребовалось ещё несколько дней и несколько репетиций, чтобы Нат осмелился набрать этот номер. Закончив своё сочинение о Великом Кризисе, он приготовил список вопросов, которые варьировались в зависимости от того, кто подойдёт к телефону. Если трубку возьмёт Дианин отец, он скажет: «Доброе утро, сэр. Меня зовут Нат Картрайт. Можно мне поговорить с вашей дочерью?» Если трубку возьмёт её мать, он скажет: «Доброе утро, миссис Колтер. Меня зовут Нат Картрайт. Могу я поговорить с вашей дочерью?» Если трубку возьмёт сама Диана, он приготовил десять вопросов в логическом порядке. Он положил перед собой на столик три листка бумаги, сделал глубокий вдох и осторожно набрал номер. Телефон был занят. Может быть, она говорит с другим мальчиком? Брала ли она его за руку, может быть, даже целовала его? Встречалась ли она с ним регулярно? Через пятнадцать минут он позвонил снова. Снова занято. Может быть, другой ухажёр вклинился между ними? На этот раз он ждал только десять минут, прежде чем ещё раз позвонить. Когда он услышал длинные гудки, сердце его сжалось, и он уже был готов повесить трубку. Он взглянул на список вопросов. Гудки прекратились: кто-то поднял трубку.

— Алло! — сказал низкий голос. Он понял, что это Дан Колтер.

Он уронил трубку. Конечно же, боги не отвечают на телефонные звонки, и, во всяком случае, он не подготовил вопросов для Дианиного брата. Он поднял трубку с пола и положил её на рычаг.

Перед тем как позвонить в четвёртый раз, Нат перечитал своё сочинение. Наконец-то ответил девичий голос.

— Диана?

— Нет, это её сестра Тришия, — ответил голос, звучавший старше, чем Дианин. — Дианы нет дома, она вернётся примерно через час. Кто это говорит?

— Нат, — ответил он. — Скажите ей, что я позвоню примерно через час.

— Хорошо, — ответил голос.

— Спасибо, — сказал Нат и положил трубку. Он не приготовил списка вопросов для старшей сестры.

В течение следующего часа Нат раз шестьдесят посмотрел на часы, но он всё-таки дал Диане пятнадцать минут форы, прежде чем снова позвонить. Он прочёл в журнале «Подросток», что если вам нравится девушка, не нужно ею слишком живо интересоваться, это её отпугнёт. Трубку наконец подняли.

— Алло! — сказал более молодой голос.

Нат взглянул на вопросник.

— Алло, могу я попросить Диану?

— Привет, Нат! Тришия мне сказала, что ты звонил. Как дела?

Вопрос «Как дела?» не значился в его сценарии.

— У меня всё в порядке. А как ты?

— У меня тоже всё в порядке, — ответила Диана. Последовало долгое молчание, пока Нат искал подходящий вопрос.

— На следующей неделе я еду в Симсбери провести несколько дней у Тома, — прочёл он монотонным голосом.

— Отлично, — ответила Диана. — Авось, мы как-нибудь пересечёмся.

У него в сценарии не было предусмотрено никакого «пересечения». Он попытался разом перечесть все свои вопросы.

— Ты слушаешь, Нат? — спросила Диана.

— Да. Есть надежда тебя встретить, пока я буду в Симсбери? — вопрос номер девять.

— Да, конечно, — сказала Диана. — Буду очень рада.

— До свидания, — сказал Нат, глядя на вопрос номер десять.

Вечером Нат попытался подробно припомнить весь разговор, даже записал его дословно. Он три раза подчеркнул фразы «Да, конечно» и «Буду очень рада». Поскольку до визита к Тому оставалось ещё четыре дня, он терзался сомнением — не позвонить ли Диане ещё раз, просто для того, чтобы точнее условиться о встрече. Он снова взял журнал «Подросток» в поисках совета, — в прошлом этот журнал всегда помогал ему решить очередную проблему. Но на этот раз никакой помощи он не дождался; журнал только посоветовал, идя на первое свидание, одеться неформально, вести себя непринуждённо и, если представится случай, упомянуть о своих прежних встречах с другими девушками. Нат никогда раньше не встречался с другими девушками, и, хуже того, у него не было никакой неформальной одежды, кроме клетчатой рубашки, которую он положил глубоко в нижний ящик комода, как только её купил. Нат пересчитал наличные, которые сберёг из своих карманных денег (он их заработал, разнося газеты), — семь долларов двадцать центов — и стал гадать, хватит ли этого, чтобы купить новую рубашку и пару простых брюк. О, если бы у него был старший брат!

За несколько часов до того, как отец отвёз его в Симсбери, он внёс последние поправки в своё сочинение о Великом Кризисе.

Когда они ехали на север, Нат спрашивал себя, почему он не позвонил Диане и не назначил ей время и место встречи. Ведь она могла уехать или решить навестить подругу, или даже друга. Не будут ли родители Тома возражать, если сразу по приезде он попросит разрешения позвонить по телефону?

* * *

— О Боже! — воскликнул Нат, когда отец повернул машину на длинную подъездную дорожку и поехал вдоль участка, на котором паслось множество лошадей. В другое время отец упрекнул бы его за богохульство, но сейчас и он был потрясен. Дорожка тянулась добрую милю, и наконец они въехали во двор, в конце которого стоял роскошный колониальный дом с колоннами, окружённый вечнозелёными растениями.

— О Боже! — снова сказал Нат. На этот раз отец упрекнул его.

— Извини, папа, но Том никогда не упоминал, что он живёт во дворце.

— Почему он должен был об этом упоминать? Ведь это — всё, что он когда-либо знал. Кстати, он — твой лучший друг не потому, что живёт в таком доме, и если бы он считал необходимым произвести на тебя впечатление, то давно бы уже об этом сказал. Ты знаешь, чем занимается его отец? Он зарабатывает явно не продажей страховых полисов.

— Кажется, он — банкир.

— Да, конечно, Том Рассел; «Банк Рассела», — сказал Майкл, подруливая к подъезду.

Том ожидал их у входа.

— Добрый день, сэр, как поживаете? — спросил он, открывая дверцу со стороны водителя.

— Спасибо, Том, хорошо, — ответил Майкл Картрайт, пока его сын выходил из машины, держа в руке маленький потёртый чемоданчик с инициалами «М. К.» над замком.

— Не хотите ли с нами выпить, сэр?

— Я бы с удовольствием, — сказал отец Ната, — но моя жена ждёт меня к ужину, так что мне нужно ехать.

Когда его отец уехал обратно в Кромвель, Нат увидел, что на верхней ступеньке лестницы стоит дворецкий. Он предложил взять у Ната чемоданчик, но Нат понёс его сам. По роскошной полукруглой лестнице их повели на второй этаж, где Нату показали его спальню. У родителей Ната была только одна спальня для гостей; а в этом доме она служила бы чуланчиком. Когда дворецкий ушёл, Том сказал:

— Как распакуешь вещи, спускайся вниз познакомиться с моей мамой. Мы будем на кухне.

Нат сел на край кровати, с болью понимая, что он никогда не сможет пригласить Тома погостить у себя.

За три минуты Нат распаковал чемоданчик, в котором были только две рубашки, пара запасных брюк и галстук. Он осмотрел ванную комнату и попрыгал на кровати. Матрац так чудесно пружинил! Прождав ещё две минуты, он вышел из комнаты и сошёл вниз по широкой лестнице, думая о том, как ему найти кухню. Внизу у лестницы ждал дворецкий, который повел Ната подлинному коридору. Нат пытался бросать взгляд во все комнаты по дороге.

— Привет! — сказал Том. — Твоя спальня в порядке?

— В полном порядке, — ответил Нат, понимая, что в словах его друга нет никакого сарказма.

— Мама, это Нат. Он — самый умный мальчик у нас в классе — чертовски умный!

— Том, пожалуйста, не ругайся, — сказала миссис Рассел. — Здравствуй, Нат. Приятно с тобой познакомиться.

— Добрый вечер, миссис Рассел, мне тоже приятно. Какой у вас прекрасный дом!

— Спасибо, Нат, мы рады, что ты проведёшь у нас несколько дней. Хочешь кока-колы?

— Да, пожалуйста.

Горничная в переднике и наколке подошла к холодильнику, достала кока-колу и добавила лёд.

— Спасибо, — повторил Нат, глядя на горничную, которая вернулась к раковине и продолжала чистить картошку. Он подумал о своей матери. Она тоже чистит картошку, но только после целого дня работы в школе.

— Хочешь, я покажу тебе участок? — спросил Том.

— Давай, — ответил Нат. — Но сначала можно я позвоню по телефону?

— Нет нужды, Диана уже звонила.

— Уже звонила?

— Да, она позвонила сегодня утром и спросила, когда ты приедешь. Она попросила меня не говорить тебе о её звонке, так что, наверно, она тобой интересуется.

— Лучше я сейчас же ей позвоню.

— Нет, это — худшее, что ты можешь сделать.

— Но я обещал позвонить.

— Знаю, но лучше мы сначала обойдём участок.

* * *

Когда мать Флетчера довезла его до дома Гейтсов в восточном Хартфорде, дверь открыл Джимми.

— Не забудь всегда обращаться к мистеру Гейтсу «сенатор» или «сэр».

— Да, мама.

— И старайся не задавать слишком много вопросов.

— Конечно, мама.

— Помни, что разговор двух людей состоит из пятидесяти процентов говорения и пятидесяти процентов слушания.

— Да, мама.

— Здравствуйте, миссис Давенпорт, как поживаете? — спросил Джимми, открывая дверь.

— Очень хорошо, Джимми, спасибо. А ты?

— Отлично. Сейчас папа и мама — на каком-то мероприятии, но хотите, я приготовлю для вас чашку чая?

— Нет, спасибо. Мне нужно вернуться на заседание больничного треста, но не забудьте передать родителям мои наилучшие пожелания.

Джимми понёс один из двух чемоданов Флетчера наверх в свободную комнату.

— Моя комната будет рядом, — сказал он. — Это значит, что у нас будет общая ванная комната.

Флетчер поставил второй чемодан на кровать и начал разглядывать картины на стенах — гравюры, изображающие Гражданскую войну, — на случай, если в гости к сенатору приедет южанин, который забыл, кто победил в этой войне. Глядя на эти гравюры, Джимми вспомнил, что нужно спросить Флетчера, закончил ли он своё сочинение о президенте Линкольне.

— Да, ты нашёл номер телефона Дианы?

— Я сделал лучше. Я узнал, в какое кафе Диана ходит почти каждый день. Так что мы можем туда зайти, как бы невзначай, часов в пять. А если её там не будет, папа пригласил её родителей на приём в Капитолий на завтрашний вечер.

— Но они могут не прийти.

— Я уже просмотрел список гостей. Они согласились.

Флетчер неожиданно вспомнил об услуге, которую он обещал оказать сенатору.

— Ты полностью сделал своё домашнее задание?

— Ещё даже не начал, — признался Джимми.

— Джимми, если в конце семестра ты не получишь проходного балла, тебя оставят на испытательный срок, и тогда я ничем не смогу тебе помочь.

— Знаю, но ещё я знаю, какую сделку ты заключил с моим отцом.

— Да, и я хочу выполнить то, что обещал, так что мы начинаем работать завтра с утра. Мы будем заниматься по два часа каждое утро.

— Слушаюсь, сэр, — сказал Джимми, становясь по стойке «смирно». — Но прежде чем думать о завтрашнем дне, тебе, наверно, нужно переодеться.

У Флетчера было полдюжины рубашек и две пары запасных брюк, но он понятия не имел, как ему одеться на своё первое свидание. Он хотел уже было попросить совета у своего друга, когда Джимми сказал:

— Когда распакуешь свои вещи, спустись вниз в гостиную. Ванная — в конце коридора.

Флетчер быстро переоделся в рубашку и брюки, купленные накануне в местном магазине готовой одежды, который порекомендовал его отец. Он осмотрел себя в зеркале. Он понятия не имел, как выглядит, потому что раньше никогда не интересовался одеждой. Он слышал, как диск-жокей сказал по радио: «Веди себя естественно, выгляди элегантно», — но он не понимал, что это значит. Когда Флетчер спускался вниз, он услышал в гостиной голоса, один из которых не узнал.

— Мама, ты помнишь Флетчера? — спросил Джимми, когда его друг вошёл в комнату.

— Конечно, помню. Мой муж без устали говорит всем и каждому, какой у вас был интересный разговор во время матча Тафт — Хочкис.

— Очень мило с его стороны, что он это запомнил.

— И, насколько я знаю, он будет рад снова с тобой встретиться.

— Очень мило с его стороны, — снова сказал Флетчер.

— А это — моя крошка-сестричка Энни, — сказал Джимми.

Энни покраснела, потому что она терпеть не могла, когда Джимми называл её «крошкой-сестричкой». Флетчер не отрывал от неё глаз с той минуты, как вошёл в комнату.

 

9

— Добрый вечер, миссис Колтер, очень приятно познакомиться с вами и с вашим мужем. А это, должно быть, ваша дочь Диана, если я правильно помню.

Мистер и миссис Колтер были взволнованы, и не только потому, что никогда раньше не встречали сенатора, но ещё и потому, что были убеждёнными республиканцами.

— Теперь, Диана, — продолжил сенатор, — я хочу тебя кое с кем познакомить.

Гейтс оглядел комнату, разыскивая глазами Флетчера, который только что стоял рядом с ним.

— Странно, он только что был здесь. Но не уходите, не познакомившись с ним, иначе я не выполню свою часть сделки, — сказал сенатор, ничего не объясняя.

— Куда делся Флетчер? — спросил Гарри Гейтс сына, когда Колтеры отошли к другим гостям.

— Если ты увидишь Энни, ты неподалёку найдёшь и Флетчера, потому что он ни на шаг не отходил от неё с тех пор, как приехал в Хартфорд. Я собираюсь купить для него поводок и назвать его Флетч.

— Правда? — спросил сенатор. — Надеюсь, он не думает, что это освобождает его от нашей сделки?

— Нет, — сказал Джимми. — Сегодня утром мы два часа штудировали «Ромео и Джульетту», и, по-моему, он воображает, что он — Ромео.

— Вот как? — улыбнулся сенатор. — А какая роль предназначается тебе?

— По-моему, я — Меркуцио.

— Нет, — сказал Гарри Гейтс. — Ты будешь Меркуцио, только если он начнёт ухаживать за Дианой.

— Не понимаю.

— Спроси Флетчера, он тебе объяснит.

* * *

Дверь открыла Тришия. Она была одета для игры в теннис.

— Диана дома? — спросил Нат.

— Нет, она поехала с родителями на приём в Капитолий. Вернётся примерно через час. Кстати, я — Тришия. Ты говорил со мной по телефону. Я как раз хотела выпить кока-колы. Хочешь?

— Твой брат дома?

— Нет, он — на тренировке.

— Тогда да, пожалуй.

Тришия провела Ната в кухню и указала ему на табуретку на другом конце стола. Нат сел и молчал, пока Тришия открывала дверцу холодильника. Когда она нагнулась, чтобы достать две бутылки кока-колы, её короткая юбка задралась, и Нат не мог оторвать глаз от белых теннисных трусиков.

— Когда, по-твоему, они вернутся? — спросил он, пока она кидала в стакан кубики льда.

— Понятия не имею; так что пока тебе придётся довольствоваться моим обществом.

Нат стал потягивать кока-колу, не зная, что сказать, ведь он и Диана собирались пойти в кино на «Убить пересмешника».

* * *

— Не знаю, что ты в ней увидел, — сказал Джимми.

— У неё есть всё, чего нет у тебя, — сказал Флетчер, улыбаясь. — Она умна, красива, и с ней весело.

— Ты уверен, что говоришь о моей сестре?

— Да.

— Кстати, только что появилась Диана Колтер вместе со своими родителями. Папа интересуется, ты всё ещё хочешь с ней встретиться?

— Не особенно, так что можешь оставить её себе.

— Нет, спасибо, — сказал Джимми, — мне не нужны объедки с твоего стола. Кстати, я рассказал папе про «Ромео и Джульетту» и сказал, что вижу себя в роли Меркуцио.

— Только если я начну встречаться с сестрой Дана Колтера, но она больше меня не интересует.

— Я всё ещё не понимаю.

— Я тебе объясню это завтра утром, — сказал Флетчер, когда появилась Энни, неся с собой две бутылочки «Доктора Пеппера». Энни бросила на брата неодобрительный взгляд, и он тотчас же испарился.

Некоторое время оба они молчали, затем Энни спросила:

— Хочешь, я покажу тебе помещение Сената?

— Конечно, это будет здорово, — ответил Флетчер.

Она повернулась и направилась к двери, Флетчер последовал за ней.

— Ты видишь то, что я вижу? — спросил Гарри Гейтс у своей жены, когда Флетчер и его дочь вышли из комнаты.

— Конечно, — ответила Марта Гейтс. — Но я бы не слишком беспокоилась об этом, мне кажется, что ни он, ни она не способны соблазнить друг друга.

— Когда я был в его возрасте, я всё время пытался это сделать, и ты, я уверен, это помнишь.

— Типичный политик! Это — ещё одна история, которую ты с годами пытаешься приукрасить. Потому что я чётко помню, что это я тебя соблазнила.

* * *

Нат потягивал кока-колу, когда ощутил чужую руку у себя на бедре. Он покраснел, но не попытался отстраниться. Тришия ему улыбнулась:

— Можешь положить руку на мою ногу.

Нат подумал, что, по её мнению, с его стороны будет грубо, если он этого не сделает, поэтому протянул руку под столом и положил ей на бедро.

— Правильно, — подбодрила его она, потягивая кока-колу. — Это — более по-дружески.

Нат ничего не ответил; её рука потянулась наверх по его тщательно отутюженным брюкам.

— Следуй моему примеру, — сказала она.

Он повёл рукой ещё выше, но остановился, достигнув края юбки. Она же не останавливалась, пока не добралась до его промежности.

— Ты от меня отстал, — заметила Тришия, расстёгивая верхнюю пуговицу его брюк. — Не сверху, а снизу под юбкой, — добавила она без всякой усмешки в голосе.

Он скользнул рукой ей под юбку, а она продолжала расстёгивать его брюки. Он снова помедлил, дотянувшись рукой до её трусиков. Насколько он помнил, журнал «Подросток» не давал никакого совета, что делать дальше.

* * *

— Это — зал заседаний Сената, — сказала Энни, оглядывая с галереи расположенные полукругом синие кожаные кресла.

— Очень впечатляюще, — оценил Флетчер.

— Папа говорит, что когда-нибудь и ты будешь здесь заседать, а может быть, пойдешь ещё выше.

Флетчер ничего не ответил, потому что он не знал, какие экзамены следует сдать, чтобы стать политическим деятелем.

— Я слышала, он сказал маме, что никогда не встречал более блестящего юноши.

— Знаешь, что говорят о политиках? — спросил Флетчер.

— Знаю, но я всегда могу сказать, когда папа не говорит серьёзно, потому что в таких случаях он улыбается, а в этот раз он не улыбался.

— Где сидит твой отец? — поинтересовался Флетчер, пытаясь сменить тему.

— Как лидер большинства, он сидит третьим слева в первом ряду, — показала Энни пальцем. — Но лучше бы я тебе этого не говорила, потому что он хочет сам показать тебе Капитолий.

Флетчер дотронулся было до её руки.

— Прости, — сказал он и быстро убрал руку, подумав, что допустил вольность.

— Не будь дураком! — воскликнула она и взяла его за руку.

— Может быть, нам следует вернуться на вечеринку? — спросил Флетчер. — Иначе они могут начать волноваться, куда мы запропастились.

— Наверно, да, — ответила она, но он не сдвинулся с места. — Флетчер, ты когда-нибудь целовал девушку? — тихо спросила она.

— Нет, ни разу, — ответил он, покраснев.

— А хочешь?

— Да, — признался он.

— Хочешь поцеловать меня?

Он кивнул. Энни закрыла глаза и поджала губы. Он проверил, закрыты ли двери, наклонился и нежно поцеловал её. После этого она открыла глаза.

— Ты знаешь, что такое поцелуй по-французски?

— Нет.

— Я тоже не знаю, — призналась Энни. — Если узнаешь, скажешь мне?

— Скажу, — пообещал Флетчер.

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ИСХОД

 

10

— Ты будешь выставлять свою кандидатуру на пост председателя ученического совета? — спросил Джимми.

— Я ещё не решил.

— Все считают, что будешь.

— Это — только одна из моих проблем.

— Мой папа — за.

— А моя мама — против.

— Почему? — спросил Джимми.

— Она считает, что весь последний год я должен готовиться к поступлению в Йельский университет.

— Но если ты станешь председателем ученического совета, это тебе только поможет. Это мне придётся бороться за место в Йеле.

— Я уверен, что твой отец найдёт, к кому обратиться за помощью, — сказал Флетчер с улыбкой.

— А что думает Энни? — спросил Джимми, игнорируя замечание своего друга.

— Она согласится со всем, что бы я ни решил.

— Значит, всё зависит от меня?

— Что ты имеешь в виду?

— Если ты хочешь выиграть, возьми меня руководить своей кампанией.

— Это уж наверняка уменьшит мои шансы на победу, — сказал Флетчер; Джимми запустил в него подушкой. — Если ты действительно хочешь, чтобы я победил, — добавил Флетчер, поймав подушку, — ты должен руководить кампанией моего наиболее вероятного противника.

Тут появился отец Джимми.

— Флетчер, можете уделить мне несколько минут?

— Конечно, сэр.

— Давайте поговорим у меня в кабинете.

Флетчер встал и следом за сенатором вышел из комнаты. Выходя, он взглянул на Джимми, но тот только пожал плечами. Флетчер подумал: «Может, я сделал что-то не так?»

— Флетчер, мне нужна ваша помощь.

— Всё что угодно, сэр. Я никогда не смогу отплатить за всё, что вы для меня сделали.

— Вы более чем выполнили наш уговор, — сказал сенатор. — За последние три года Джимми выбрался на первые места в классе. Он не сделал бы этого без вашей постоянной помощи.

— Спасибо за комплимент, сэр, но…

— Это — не комплимент, это — правда. Но теперь я хочу, чтобы у Джимми был реальный шанс попасть в Йель.

— Но как я могу помочь, если я даже сам не уверен, что мне удастся туда попасть.

Сенатор проигнорировал его замечание:

— Политика «рука руку моет».

— Не понимаю, сэр.

— Если вы станете председателем ученического совета (а я уверен, что вы им станете), вам нужно будет выбрать себе заместителя председателя. — Флетчер кивнул. — А это может решить дело в пользу Джимми, когда приёмная комиссия Йеля будет определять, кто попадёт туда хоть на одно из последних мест.

— Значит, решено: я выставлю свою кандидатуру.

— Спасибо, Флетчер, но, пожалуйста, не рассказывайте Джимми о нашей беседе.

* * *

На следующее утро, едва проснувшись, Флетчер пошёл к Джимми.

— Надеюсь, у тебя была серьёзная причина меня разбудить, — пробурчал Джимми, — потому что мне снилась Дейзи Холлингсуорт.

— Пусть она тебе и дальше снится, — сказал Флетчер. — В неё влюблена вся футбольная команда.

— Так почему ты меня разбудил?

— Я решил выставить свою кандидатуру на пост председателя ученического совета, и мне не нужно, чтобы руководитель моей кампании всё утро валялся в постели.

— Связано ли это с тем, о чём с тобой говорил мой отец?

— Косвенно. — Флетчер помолчал. — Ну, так кто, по-твоему, будет моим главным соперником?

— Стив Роджерс, — не задумываясь, выпалил Джимми.

— Почему Стив?

— Он блистает в трёх видах спорта, поэтому все его сторонники будут агитировать: дескать, он — свой в доску, не то что аскетический учёный муж. Понимаешь, вроде как Кеннеди против Стивенсона.

— Я и понятия не имел, что ты знаешь слово «аскетический».

— Хватит шутить, Флетчер! — воскликнул Джимми, скатываясь с постели. — Если ты хочешь побить Роджерса, то должен быть готовым ко всему. Против тебя используют все средства. Я думаю, тебе нужно начать с того, чтобы за завтраком встретиться с папой; он свои кампании всегда начинает со встреч за завтраком.

* * *

— Кто-нибудь выставит свою кандидатуру против твоей? — спросила Диана Колтер.

— Никто, кого я не мог бы победить.

— Как насчёт Ната Картрайта?

— У него тоже ничего не выйдет, если все поверят, что он — любимчик директора и будет всё делать по его указке. Во всяком случае, мои сторонники твердят это всем и каждому.

— И не забудем, как он поступил с моей сестрой.

— Мне казалось, что это ты его отшила. Я даже не знал, что он знаком с Тришией.

— Он не был с ней знаком, но всё-таки стал к ней клеиться, когда пришёл к нам, чтобы повидаться со мной.

— Кто-нибудь ещё об этом знает?

— Да, мой брат Дан. Он застал их на кухне, когда Нат залез ей под юбку. Тришия пожаловалась, что никак не могла его отшить.

— Правда? И ты думаешь, что твой брат поддержит мою кандидатуру?

— Да, но вряд ли он что-нибудь может сделать, пока он в Принстоне.

— Нет, сможет, — сказал Эллиот. — Начать с того, что…

* * *

— Кто мой главный противник? — спросил Нат.

— Ралф Эллиот, кто же ещё? — ответил Том. — Он начал свою кампанию ещё в последнем семестре.

— Но это — против правил.

— Вряд ли Эллиот очень считается с правилами, и так как он знает, что ты — популярнее него, нам нужно приготовиться к очень грязной кампании.

— Но это мне не по нутру…

— Значит, мы должны взять пример с Кеннеди.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты должен начать свою кампанию, вызвав Эллиота на публичные дебаты.

— Он ни за что не согласится.

— Тогда ты победишь в любом случае. Если он согласится, ты снимешь с него стружку. Если он не согласится, ты сыграешь на том, что он струсил.

— Но как его вызвать?

— Пошли ему письмо, а копию этого письма я вывешу на доску объявлений.

— Но ты не имеешь права вывешивать что-либо на доску объявлений без разрешения директора.

— К тому времени, как эту копию снимут, большинство её прочтёт, а тем, кто не прочтёт, расскажут те, кто прочёл.

— И тогда мне не разрешат выставить свою кандидатуру.

— Нет, потому что директору кажется, что Эллиот может выиграть.

* * *

— Я свою первую избирательную кампанию проиграл, — сказал сенатор Гейтс, выслушав Флетчера, — так что ваша задача — избежать моих ошибок. Прежде всего, кто руководит вашей кампанией?

— Конечно, Джимми.

— Никаких «конечно»: выбирайте только тех, кто, по-вашему, лучше всех справится с делом, даже если вы с ним — не близкие друзья.

— Я уверен, что он справится с делом.

— Хорошо. Итак, Джимми, ты не принесёшь пользы кандидату, — Флетчер впервые подумал о себе как о «кандидате», — если ты не будешь всегда честен и откровенен с Флетчером, как бы неприятны ни были твои новости. — Джимми кивнул. — Кто твой главный соперник?

— Стив Роджерс.

— Что мы о нём знаем?

— Приятный парень, но в голове — пустота, — сказал Джимми.

— Красивая мордашка, — добавил Флетчер.

— И, насколько я помню, забил несколько голов в прошлом сезоне, — добавил сенатор. — Итак, мы знаем, кто будет нашим противником. Во-первых, вы должны подобрать свою группу — шесть, максимум восемь человек. Им нужно лишь два качества: энергия и преданность, ну, и ещё — голова на плечах. Долго будет длиться кампания?

— Чуть больше недели. Занятия начинаются в девять часов в понедельник, а голосование будет проведено во вторник через неделю.

— Не считайте неделями, считайте часами, — сказал сенатор. — Потому что каждый час — на учёте.

Джимми начал делать заметки.

— Кому разрешено голосовать? — задал сенатор следующий вопрос.

— Всем ученикам.

— Значит, поговорите с учениками младших классов не меньше, чем со своими одноклассниками. Им будет лестно, что вы дорожите их мнением. И, Джимми, составь список голосующих, чтобы побеседовать с каждым до дня выборов. И не забудьте, новые ученики будут голосовать за последнего кандидата, который с ними поговорит.

— Всего триста восемьдесят учеников, — сказал Джимми, разворачивая на полу лист бумаги. — Тех, кого мы знаем, я пометил красным карандашом, тех, кто, как мы знаем, за Флетчера, — синим, новеньких — жёлтым, а неизвестных никак не пометил.

— И не забудьте младших братьев, — сказал сенатор.

— Младших братьев? — спросил Флетчер.

— Я пометил их зелёным карандашом. Каждый брат одного из наших сторонников, учащийся в одном из младших классов, будет назначен нашим представителем. Их дело — завоёвывать нам сторонников из своего класса и сообщать своим старшим братьям.

Флетчер с восхищением посмотрел на Джимми.

— Я не уверен, что тебе не следует самому выставить свою кандидатуру, — сказал он. — Ты просто создан быть председателем ученического совета.

— Нет, я создан быть руководителем кампании, — сказал Джимми, — а председателем должен быть ты.

Хотя сенатор и согласился с суждением сына, вслух он своего мнения не высказал.

* * *

В половине седьмого утра первого дня семестра Нат и Том стояли одни на автомобильной стоянке. Первой въехала машина директора школы.

— Доброе утро, Картрайт, — рявкнул он, вылезая из машины. — По вашему чрезмерному энтузиазму в такой ранний час я могу предположить, что вы добиваетесь избрания председателем ученического совета.

— Да, сэр.

— Отлично! Кто ваш главный соперник?

— Ралф Эллиот.

Директор нахмурился.

— Значит, борьба пойдёт не на шутку. Эллиот будет бороться не на жизнь, а на смерть.

— Верно, — признал Том.

Директор направился к своему кабинету, оставив Ната и Тома встречать следующую машину. Из машины вышел новый ученик, который убежал, как только Нат направился к нему, а третья машина была полна сторонников Эллиота, которые быстро рассыпались по стоянке; они явно уже провели генеральную репетицию.

— Чёрт! — сказал Том. — Первое собрание нашей группы назначено на десятичасовую перемену. Эллиот явно дал указания своей группе уже во время каникул.

— Не волнуйся, — сказал Нат. — Просто хватай наших ребят, как только они выйдут из машин, и сразу же отправляй их трудиться.

К тому времени, как подошла последняя машина, Нат уже ответил на добрую сотню вопросов и пожал руки трём с лишним сотням учеников, но выяснил только одно: Эллиот обещал им за их голоса всё что угодно.

— Не стоит ли нам дать знать всем и каждому, какой подонок этот Эллиот?

— Что ты имеешь в виду?

— Что он вымогает у новых учеников их карманные деньги.

— Этому нет доказательств.

— Но есть куча жалоб.

— Если их так много, ребята должны сами знать, где поставить крестик на бюллетене, — сказал Нат. — Во всяком случае, я не хочу вести свою кампанию таким образом. Я предпочитаю, чтобы голосующие сами решили, какому кандидату они доверяют.

— Оригинальная идея! — воскликнул Том.

— По крайней мере, директор явно не хочет, чтобы выбрали Эллиота.

— Вряд ли нам следует кому-нибудь об этом говорить, — сказал Том. — Это может кое-кого склонить в пользу Эллиота.

— Как, по-твоему, идёт дело? — спросил Флетчер, прогуливаясь с Джимми около озера.

— Не знаю, — ответил Джимми. — Скажи спасибо, что голосование состоится не в субботу вечером.

— Почему? — спросил Флетчер.

— Потому что в субботу днём мы играем с Кентом, и если Стив Роджерс забьёт решающий гол, ты можешь проститься с надеждой на победу. Беда в том, что игра будет на нашем стадионе. Родись ты на год раньше или на год позже, матч был бы на чужом поле, и он почти не повлиял бы на выборы. Но сейчас на стадионе будут все голосующие, так что моли Бога, чтобы мы проиграли или, хотя бы, чтобы Стив Роджерс играл плохо.

В субботу в два часа дня Флетчер сидел на стадионе, ожидая, что четыре четверти матча будут самым длинным часом в его жизни. Но даже он не мог предвидеть, чем всё кончится.

* * *

— Чёрт возьми, как он ухитрился этого добиться? — проворчал Нат.

— По-моему, взятками и подкупом, — сказал Том. — Эллиот всегда был приличным игроком, но не таким, чтобы войти в школьную команду.

— Ты думаешь, они рискнут вывести его на поле?

— Почему нет? Сент-Джордж всегда был слабой командой, так что они могут на несколько минут пустить Эллиота на поле, если решат, что на результат это не повлияет. Потом Эллиот проведёт остальную часть игры, бегая взад-вперёд по боковой линии и приветствуя зрителей, а нам придётся на него глазеть.

— Значит, наши ребята должны занять свои места перед стадионом за несколько минут до конца матча. И до субботы никому не показывай наши новые плакаты. Тогда у Эллиота не будет времени подготовить свои собственные.

— Ты быстро учишься, — сказал Том.

— Когда твой противник — Эллиот, у тебя нет выбора.

* * *

— Не знаю, как это повлияет на результаты голосования, — сказал Джимми, когда они оба бежали к выходу, чтобы быть вместе со своей группой. — По крайней мере, Стив Роджерс не сможет пожать руку всем, кто будет выходить со стадиона.

— Интересно, долго он пробудет в больнице? — спросил Флетчер.

— Нам хватит трёх дней, — со смешком сказал Джимми.

Флетчер засмеялся.

Он был доволен, что его группа уже разошлась по всем выходам из стадиона, и несколько мальчиков подошли к нему, чтобы сказать, что они проголосуют за него, но у противников всё ещё были примерно равные шансы. Он ни на шаг не отходил от главного выхода, продолжая пожимать руки всем ученикам от четырнадцати до девятнадцати лет, в том числе, как он подозревал, многим болельщикам гостевой команды. Флетчер и Джимми не ушли, пока не уверились, что на стадионе остались одни уборщики.

Когда они возвращались домой, Джимми признался, что никто не мог предсказать, что матч окончится ничьей или что Роджерса повезут в больницу ещё до конца первой четверти.

— Если бы голосование проводилось сегодня, он бы победил просто благодаря общему сочувствию. Если никто не увидит его до девяти часов во вторник, считай, что ты победил.

— Разве способности не играют никакой роли?

— Конечно, нет, балда, — сказал Джимми. — Это — политика.

* * *

Когда Нат прибыл на игру, повсюду можно было увидеть его плакаты, и Эллиот мог только обвинить Ната в нечестной игре. Нат и Том не могли скрыть улыбок, когда уселись на свои места. Их улыбки стали ещё шире, когда Сент-Джордж уже в первой четверти открыл счёт. Нату не хотелось, чтобы Тафт проиграл, но, с другой стороны, ни один тренер не мог рискнуть ввести Эллиота в игру, пока Сент-Джордж ведёт в счёте. И такое продолжалось до последней четверти.

Выходя со стадиона, Нат пожимал руки направо и налево, но он знал, что победа Тафта над Сент-Джорджем ему не помогла, даже если Эллиот мог лишь бегать взад и вперёд вдоль площадки, пока последние болельщики не ушли со стадиона.

— Ещё слава Богу, что его не ввели в игру, — сказал Том.

* * *

В это утро Флетчера пригласили прочесть отрывок из Библии в часовне, что ясно показало, за кого голосовал бы директор. Во время обеденной перемены Флетчер и Джимми посетили все общежития, чтобы узнать, что ученики думают о еде.

— Это явно обеспечит вам голоса, — заверил их сенатор, — даже если вы ничего не можете улучшить.

В этот вечер они легли спать, смертельно усталые. Джимми поставил будильник на половину шестого. Флетчер застонал.

— Ловкий ход, — заметил Джимми, когда утром они стояли перед входом, ожидая, пока все ученики разойдутся по своим классам.

— Блестящий, — признал Флетчер.

— Боюсь, что так, — сказал Джимми. — Не то, чтобы я жаловался, потому что я в подобных обстоятельствах посоветовал бы тебе сделать то же самое.

Они не отрывали глаз от Стива Роджерса, который стоял у входа на костылях, позволяя мальчикам оставлять свои автографы на гипсе его сломанной ноги.

— Ловкий ход, — повторил Джимми. — Голосование из сочувствия приобретает новый смысл. Может быть, стоит задать вопрос: хотите ли вы, чтобы председателем ученического совета был калека?

— Один из величайших президентов нашей страны был калекой, — напомнил Флетчер.

— Значит, тебе остаётся только одно, — ответил Джимми. — Проведи следующие сутки в инвалидном кресле.

* * *

В последний уикенд группа Ната пыталась сохранять уверенный вид, хотя они понимали, что шансы соперников примерно равны. Оба кандидата не переставали улыбаться до самого вечера в понедельник, когда школьные часы пробили шесть.

— Пойдём ко мне, — сказал Том, — и почитаем самые печальные рассказы.

— Печальные рассказы, — согласился Нат.

Вся группа втиснулась в тесную комнатку Тома и начала обмениваться рассказами о том, что они делали во время кампании. Они смеялись шуткам, которые не были смешны, и нетерпеливо ждали результатов.

Послышался громкий стук в дверь.

— Войдите, — сказал Том.

Все встали, увидев, кто стоит в дверях.

— Добрый вечер, мистер Андерсон, — сказал Нат.

— Добрый вечер, Картрайт, — официальным тоном ответил завуч. — Как глава избирательной комиссии по выборам председателя ученического совета, я должен уведомить вас, что ввиду почти полного равенства результатов голосования я распоряжусь провести пересчёт голосов. Объявление результатов отложено до восьми часов.

— Благодарю вас, сэр, — всё, что сообразил сказать Нат.

Когда пробило восемь часов, все сидели на своих местах в актовом зале. Все встали, когда в зал вошёл завуч. Нат попытался по выражению лица декана угадать, каков результат, но тот был бесстрастен, как японец.

Мистер Андерсон подошёл к краю сцены и жестом пригласил всех сесть.

— Я должен вам сказать, что это были самые спорные результаты за всю семидесятипятилетнюю историю нашей школы. — Нат чувствовал, что у него потеют ладони, хотя он пытался сохранять спокойствие. — Вот результаты голосования: за Ната Картрайта — 178 голосов, за Ралфа Эллиота — 191 голос.

Половина учеников вскочила на ноги и бурно завопила, тогда как другая половина осталась молча сидеть. Нат поднялся с места, подошёл к Эллиоту и протянул ему руку.

Новый председатель отвернулся.

* * *

Хотя все знали, что результаты не будут объявлены раньше девяти часов, актовый зал был полон задолго до прихода директора.

Флетчер сидел в заднем ряду, склонив голову; Джимми уставился в одну точку.

— Мне нужно было по утрам вставать раньше, — сказал Флетчер.

— Мне нужно было сломать тебе ногу, — отозвался Джимми.

По проходу прошёл директор в сопровождении священника, как бы показывая, что в выборах председателя школьного совета Хочкиса участвовал Сам Господь Бог. Директор вышел на сцену и прокашлялся.

— Результаты голосования по выборам председателя школьного совета следующие, — сказал мистер Флеминг. — За Флетчера Давенпорта — 207 голосов, за Стива Роджерса — 173 голоса. Таким образом, я объявляю Флетчера Давенпорта председателем школьного совета.

Флетчер сразу же подошёл к Стиву и пожал ему руку. Стив тепло улыбнулся, как будто даже с облегчением. Флетчер обернулся и увидел, что у двери стоит Гарри Гейтс. Сенатор почтительно поклонился новому председателю.

— Первая победа на выборах никогда не забывается, — сказал он.

Оба они не обращали никакого внимания на Джимми, который, не в силах сдержать своей радости, прыгал на месте.

— Я думаю, вы знакомы с моим вице-председателем, сэр, — ответил Флетчер.

 

11

Мать Ната, кажется, была одной из немногих, кого не разочаровало поражение её сына. Она считала, что это даст ему возможность больше сосредоточиться на учёбе. Если бы Сьюзен Картрайт могла подсчитать, сколько Нат занимается, она бы перестала волноваться. Даже Тому трудно было оторвать Ната от книг больше, чем на несколько минут, если не считать ежедневной пятимильной пробежки. Даже когда он установил школьный стайерский рекорд, то позволил себе лишь два свободных часа, чтобы отпраздновать свою победу.

Сочельник, Рождество, Новый год не составляли исключения. Нат сидел у себя в комнате, зарывшись в книги. Его мать надеялась, что во время длинного уикенда в гостях у Тома он позволит себе передышку. Так и случилось. Нат сократил свои часы занятий до двух часов утром и ещё до двух часов днём. Том был благодарен Нату за то, что тот требовал от него такого же расписания, хотя и отклонил приглашение совершать с ним ежедневную пробежку. Ната забавляло, что он мог пробежать свои пять миль, ни на шаг не выбегая за пределы томова участка.

— Что, твоя новая возлюбленная? — спросил Нат за завтраком, когда его друг вскрыл только что полученное письмо.

— Твои бы слова да Богу в уши, — ответил Том. — Нет, это — от мистера Томпсона: он спрашивает, хочу ли я, чтобы мою кандидатуру рассмотрели на какую-нибудь роль в «Двенадцатой ночи».

— Ну, и ты хочешь?

— Нет, это — скорей по твоей части, чем по моей. Я по натуре режиссёр, а не исполнитель.

— Я бы записался на прослушивание, если бы был уверен, что меня примут в Йель, но я ещё даже не закончил своего выпускного сочинения.

— Я своего ещё даже не начинал, — признался Том.

— Какую тему ты выбрал? — спросил Нат.

— «Защита нижнего течения Миссисипи во время Гражданской войны», — ответил Том. — А ты?

— «Кларенс Дарроу и его влияние на профсоюзное движение».

— Да, я тоже обдумывал эту тему, но не был уверен, что сумею написать об этом пять тысяч слов. Ты, конечно, уже написал добрых десять тысяч.

— Нет, но я почти закончил первый набросок, и окончательный вариант будет готов к нашему возвращению в школу.

— Йель установил срок до февраля, так что тебе нужно подумать об участии в школьном спектакле. По крайней мере, пусть тебя прослушают. В конце концов, ты не обязан играть главную роль.

Намазывая хлеб маслом, Нат обдумал совет своего друга. Том, конечно, был прав, но Нат боялся, что это отвлечёт его от работы, которую он делал для поступления в Йельский университет. Он взглянул в окно на обширное поместье семьи Тома и подумал, как хорошо иметь родителей, которым не нужно беспокоиться о плате за обучение, о карманных деньгах и о том, найдёт ли их сын работу на время летних каникул.

* * *

— Вы хотите выбрать какую-то определенную роль, Нат? — спросил мистер Томпсон, оглядывая мальчика, у которого брюки всегда казались слишком короткими, ростом в шесть футов и два дюйма, с копной чёрных волос.

— Антонио или, возможно, Орсино, — ответил Нат.

— Вы прямо созданы для Орсино, — сказал мистер Томпсон. — Но я имел в виду на эту роль вашего друга Тома Рассела.

— Ну, на роль Мальволио я едва ли подойду, — сказал Нат со смешком.

— Нет, мой первый кандидат на роль Мальволио — Эллиот. — Мистер Томпсон, как и многие другие в Тафте, хотел, чтобы председателем ученического совета стал Нат. — Но, к сожалению, он не хочет играть в спектакле, так что, по правде говоря, вы, по-моему, больше всего подходите на роль Себастьяна.

Нат хотел возразить, хотя когда он впервые прочитал пьесу, он не мог не признать, что это — роль трудная и интересная. Однако она — очень длинная, и, чтобы её выучить, понадобится масса времени, не говоря уже о репетициях. Мистер Томпсон почувствовал, почему Нат колеблется.

— Я думаю, Нат, вас нужно подкупить.

— Подкупить, сэр?

— Да, мой мальчик. Видите ли, председатель приёмной комиссии в Йеле — мой старый друг. Мы вместе изучали древние языки в Принстоне, и каждый год он приезжает ко мне на какой-нибудь уикенд. В этом году я мог бы устроить, чтобы он приехал в те дни, когда пойдёт спектакль. Разумеется, если вы будете играть Себастьяна. — Нат промолчал. — О, я вижу, подкуп на вас, с вашими высокими моральными принципами, не действует; придётся мне опуститься до полной коррупции.

— Коррупции, сэр?

— Да, Нат, коррупции. Заметьте, в пьесе — три женские роли: прекрасная Оливия, ваш двойник Виола и склочная Мария, и все они влюблены в Себастьяна. — Нат всё ещё молчал. — И, — продолжал мистер Томпсон, выбрасывая последний козырь, — моя коллега в школе мисс Портер предложила мне в субботу взять туда с собой мальчика читать мужские роли во время прослушивания. О, я вижу, вы наконец заинтересовались.

* * *

— Ты веришь, что можно всю жизнь любить только одного человека? — спросила Энни.

— Если повезёт и найдёшь человека, который тебе действительно подходит, то почему нет? — ответил Флетчер.

— Боюсь, что когда ты осенью поступишь в Йель, тебя будет окружать множество умных и красивых женщин, и я по сравнению с ними поблекну.

— Ничего подобного, — сказал Флетчер; он сел рядом с ней на диван и обнял её за плечи. — Они быстро узнают, что я люблю кого-то другого, и когда ты поступишь в Вассар, они поймут, почему.

— Но это будет ещё через год, — сказала Энни, — и к тому времени…

— Шшш… Ты не заметила, что любой мужчина, с которым ты встречаешься, сразу же начинает ревновать тебя ко мне?

— Нет, не заметила, — честно ответила она.

Флетчер взглянул на девушку, в которую он влюбился, ещё когда у неё были ортодонтические скобы на зубах и плоская грудь. Но даже тогда он не мог не восхищаться её улыбкой, её чёрными волосами, унаследованными от ирландской бабушки, и голубыми глазами — напоминанием о шведских предках. А теперь, четыре года спустя, время добавило ей стройную фигуру и ноги, которые заставили Флетчера благодарить новую моду на мини-юбки.

— Ты знаешь, что половина девушек нашего класса — уже не девственницы? — спросила она.

— Да, Джимми мне говорил.

— А уж он-то знает. — Энни помедлила. — В будущем месяце мне стукнет семнадцать, а ты ни разу не предложил…

— Я думал об этом много раз, честное слово, — сказал Флетчер, и она подвинулась к нему, так что его рука коснулась её груди. — Но когда это случится, я хочу, чтобы это принесло радость нам обоим и чтобы не было никаких сожалений.

Энни положила руку ему на бедро.

— У меня никаких сожалений не будет, — сказала она.

— Когда должны вернуться твои родители?

— Примерно в полночь. Они поехали на одну из этих бесконечных церемоний, которые так любят политики.

Энни начала расстёгивать блузку. Флетчер не шевелился. Расстегнув последнюю пуговицу, она сбросила блузку на пол.

— Твоя очередь, — сказала она.

Флетчер быстро расстегнул рубашку и отбросил её в сторону. Энни встала, повернувшись к нему лицом, изумлённая своей внезапной властью над ним. Она медленно спустила «молнию» на юбке, подражая Джули Кристи в фильме «Дорогая». Как и мисс Кристи, она не заботилась о нижней юбке.

— Твоя очередь, — снова сказала она.

«О Боже! — подумал Флетчер. — Я боюсь снять брюки!» Он сбросил ботинки и носки.

— Ты жульничаешь! — возмутилась Энни.

Она сняла туфли ещё тогда, когда Флетчер не знал, что она имеет в виду. Он медленно снял брюки, и Энни рассмеялась. Флетчер скосил глаза вниз и покраснел.

— Приятно знать, что это из-за меня, — сказала Энни.

* * *

— Можете ли вы сосредоточиться на тексте, Нат? — спросил мистер Томпсон, не стараясь скрыть сарказм. — Начните со слов «Но вот она сама сюда идёт».

Даже одетая в школьную форму, Ребекка выделялась среди остальных девушек, которым мистер Томпсон устраивал пробу. Высокая, стройная, со светлыми волосами, спадавшими на плечи, она излучала уверенность в себе, которая завораживала Ната, и он немедленно среагировал на её улыбку. Когда она улыбнулась ему в ответ, он отвернулся, смущённый тем, что, возможно, смутил её. Он знал только её имя.

— Что значит имя? — спросил он.

— Это не из той пьесы, Нат. Ещё раз!

Ребекка Армитэдж ждала, пока Нат, запинаясь, произнёс:

— «Но вот она сама сюда идёт».

Ребекка удивилась, потому что раньше, когда она стояла в стороне и слушала его, он говорил очень уверенно. Она взглянула на свой текст и прочла:

— «Прошу, не осуждай мою поспешность. Но если ты в своём решенье твёрд, Святой отец нас отведёт в часовню: Там под священной кровлей перед ним Ты поклянёшься соблюдать мне верность, Чтоб наконец нашла успокоенье Ревнивая, тревожная душа. Помолвку нашу сохранит он в тайне, Пока ты сам не скажешь, что пора Нам обвенчаться, как пристало мне И сану моему. Ведь ты согласен?» [16]

Нат молчал.

— Нат, ваша реплика, — подсказал мистер Томпсон. — Дайте Ребекке возможность произнести ещё несколько строк. Я признаю, что восхищённый взгляд весьма эффективен и может сойти за актёрскую игру, но ведь мы репетируем не пантомиму. Один или два зрителя, может быть, даже захотят услышать знакомые им строки мистера Шекспира.

— Да, сэр; простите, сэр, — сказал Нат и вернулся к тексту:

— «Да, я готов произнести обет И быть вам верным до скончанья лет».
— «Идёмте, отче. Небеса так ясны, Как будто нас благословить согласны»,

— произнесла Ребекка.

— Благодарю вас, мисс Армитэдж, это — всё.

— Но она чудесно играла, — сказал Нат.

— О, вы можете произнести целую строчку, не запинаясь, — сказал мистер Томпсон. — На последней стадии подготовки это меня утешает, но я не знал, что вы хотели не только играть главную роль, но быть и режиссёром. Однако, Нат, мне кажется, что я уже решил, кто будет играть Оливию.

Нат проводил глазами Ребекку, которая быстро сошла со сцены.

— А как насчёт Виолы? — спросил он.

— Если я правильно понимаю сюжет пьесы, Нат, Виола — это ваша сестра-близнец; а к сожалению — или к счастью — Ребекка совершенно не похожа на вас.

— Тогда Мария, она превосходно сыграет Марию.

— Наверняка, но Ребекка — слишком высокого роста, чтобы играть Марию.

— А вы не подумали, что Фесте можно превратить в женщину?

— Нет, честно говоря, Нат, я об этом не подумал — отчасти потому, что у меня нет времени заново переписывать всю шекспировскую пьесу.

Нат не заметил, что Ребекка спряталась за колонну, пытаясь скрыть своё смущение, пока он упорно продолжал нести чепуху.

— А как насчёт служанки в доме Оливии?

— Что насчёт её?

— Ребекка может быть превосходной служанкой.

— Я уверен, что может, но она не может играть Оливию и одновременно быть её служанкой. Кто-то в публике может заметить… — Нат открыл рот, но ничего не сказал. — А, наконец-то молчание, а то я было думал, что вы за одну ночь хотите переписать пьесу заново, чтобы Оливия участвовала ещё в нескольких сценах с Себастьяном, о чём мистер Шекспир даже не подумал. — Нат услышал смешок из-за колонны. — Хотите ещё кого-нибудь предложить на роль служанки, Нат, или я могу продолжать распределять роли в пьесе?

— Простите, сэр, — сказал Нат. — Простите.

Мистер Томпсон вспрыгнул на сцену, улыбнулся Нату и прошептал:

— Если вы собирались изображать неприступного, то из этого ничего не вышло. Вы показали, что доступны, как проститутка в казино Лас-Вегаса. Я уверен, вам интересно будет узнать, что в будущем году мы будем ставить «Укрощение строптивой», и это вам подошло бы куда больше. Родись вы на год позже, ваша жизнь была бы совсем другой. Однако желаю удачи с мисс Армитэдж.

* * *

— Этого ученика следует исключить, — сказал мистер Флеминг.

— Но, сэр, — сказал Флетчер, — Пирсону всего пятнадцать лет, и он сразу же извинился перед миссис Эплъярд.

— Я ничего другого и не ожидал, — сказал священник, который до того ни разу не высказал своего мнения.

— И во всяком случае, — сказал директор, поднимаясь из-за своего стола, — вы можете себе представить, как это повлияет на школьную дисциплину, если станет известно, что кому-то сошло с рук оскорбление жены учителя?

— Значит, слова «проклятая женщина» решат всё будущее мальчика?

— Это — следствие дурных манер, — сказал директор. — И, по крайней мере, мы будем уверены, что он усвоил этот урок.

— Но что он усвоит? — спросил Флетчер. — Что никогда в жизни нельзя выругаться?

— Почему вы так яростно защищаете этого мальчика?

— Это совет, который вы нам дали в своей первой лекции, сэр: вы сказали, что не встать на защиту несправедливо обиженного — это трусость.

Мистер Флеминг посмотрел на священника, который ничего не сказал. Он хорошо помнил эту свою лекцию. Он повторял её каждому новому начальному классу.

— Можно мне задать вам дерзкий вопрос? — спросил Флетчер, поворачиваясь к священнику.

— Конечно, — несколько боязливо сказал доктор Уэйд.

— Не хотелось ли вам когда-нибудь обругать миссис Эплъярд? Мне, например, несколько раз хотелось.

— Не в этом дело, Флетчер. Вы проявили сдержанность, а Пирсон — нет, и за это он должен быть наказан.

— Если этим наказанием будет исключение, сэр, то мне придётся уйти с поста председателя ученического совета, потому что Библия учит нас, что помышление так же греховно, как деяние.

Мистер Флеминг и священник посмотрели на него с изумлением.

— Но почему, Флетчер? Вы же понимаете, что, если вы уйдёте с этого поста, уменьшатся ваши шансы попасть в Йель?

— Человек, который позволяет влиять на себя при помощи таких аргументов, недостоин попасть в Йель.

Мистер Флеминг и священник были так поражены, что некоторое время не могли произнести ни слова.

— Не слишком ли это крайняя позиция? — наконец спросил священник.

— Нет, доктор Уэйд. Я не могу стоять и смотреть, как ученика приносят в жертву женщине, которую пропесочил раздражённый юноша.

— И вы уйдёте с поста председателя совета, чтобы доказать свою правоту?

— Не сделать этого, сэр, было бы похоже на то, что ваше поколение одобряло во времена Маккарти.

Последовало долгое молчание. В конце концов священник негромко спросил:

— Мальчик лично извинился перед миссис Эплъярд?

— Да, сэр, — ответил Флетчер.

— В этом случае, может быть, достаточным наказанием будет испытательный срок до конца семестра, — предложил директор, глядя на священника.

— Наряду с лишением всех привилегий, в том числе отпуска на уикенды, — добавил доктор Уэйд.

— По-вашему, это будет справедливым компромиссом, Флетчер? — спросил директор.

Настала очередь Флетчера промолчать, и священник добавил:

— Компромисс, Флетчер, — это нечто, к чему вам придётся привыкнуть, если вы хотите достичь успеха в политике.

Флетчер, помолчав, сказал:

— Принимаю ваше решение, доктор Уэйд, — и, обратившись к директору, добавил: — Спасибо за вашу снисходительность, сэр.

— Спасибо, Флетчер, — сказал мистер Флеминг.

Председатель ученического совета встал и вышел из кабинета директора.

— Мудрость, смелость и убеждённость достаточно редко встречаются в зрелых людях, — тихо заметил директор, когда Флетчер ушёл, — но в юноше…

* * *

— Так каково ваше объяснение, мистер Картрайт? — спросил председатель экзаменационной комиссии Йельского университета.

— У меня нет объяснения, — признался Нат. — Возможно, это совпадение.

— Ну и совпадение! — воскликнул декан по академическим вопросам. — Большая часть вашей работы о Кларенсе Дарроу слово в слово совпадает с работой другого учащегося из вашего класса.

— А как он это объясняет?

— Поскольку он представил свою работу за неделю до вас, и притом в рукописном виде, в то время как ваша работа напечатана на машинке, мы не сочли нужным спросить, как он это объясняет.

— Кстати, не зовут ли его Ралф Эллиот? — спросил Нат.

Никто из членов комиссии не ответил.

— Как ему это удалось? — спросил Том, когда Нат вечером вернулся в Тафт.

— Он, должно быть, списал это слово в слово, когда я был на репетиции «Двенадцатой ночи».

— Но он должен был вынести текст из твоей комнаты.

— Это было не очень трудно. Если моя работа не лежала на столе, он мог её найти в папке под названием «Йель».

— Но он всё-таки чертовски рисковал, войдя в твою комнату, когда тебя там не было.

— Но ведь он председатель ученического совета. Не забудь, он ведь командует в общежитии: никто не спрашивает, куда он входит и откуда выходит. У него было достаточно времени скопировать мой текст и вернуть его мне в комнату в тот же вечер.

— Ну, и что решила комиссия?

— Благодаря нашему директору, который обеими руками был за меня, Йель решил отсрочить мой приём на год.

— Так что Эллиоту опять всё сошло с рук?

— Нет, — твёрдо сказал Нат. — Директор, должно быть, сообразил, как было дело, потому что Йель не допустил и Эллиота.

— Но это всего лишь откладывает проблему на год, — сказал Том.

— К счастью, нет, — впервые улыбнувшись, уточнил Нат. — Мистер Томпсон тоже решил вмешаться и позвонил в приёмную комиссию, — тогда Йель не разрешил Эллиоту снова подавать через год.

— Добрый старый Томп! — воскликнул Том. — Ну и что ты собираешься делать в этом году? Поступить в Корпус Мира?

— Нет, я проведу этот год в Коннектикутском университете.

— Почему в нём?

— Потому что туда поступает Ребекка.

 

12

Президент Йельского университета смотрел в зал — на тысячу студентов первого курса. Через год некоторые из них решат, что учиться здесь — слишком трудно, и перейдут в другие университеты, а многие просто отсеются. Флетчер Давенпорт и Джимми Гейтс сидели в зале и внимательно слушали президента Уотермена.

— Пока вы в Йеле, не тратьте зря ни минуты своего времени, или вы до конца своей жизни будете сожалеть, что не воспользовались всеми преимуществами, которые вам предоставляет этот университет. Дурак выходит из Йеля только с дипломом, а умный человек — со знаниями, которые помогут ему справиться со всеми трудностями жизни. Не бойтесь новых задач, и если вы не сумеете их выполнить, не стоит этого стыдиться. Вы большему научитесь на своих ошибках, чем на своих триумфах. Ничего не бойтесь. Оспаривайте любое решение, и пусть о вас не скажут: «Он прошёл весь путь, не оставив на нём своего следа».

Закончив свою продолжавшуюся около часа речь, президент Йельского университета сел. Все встали и устроили ему овацию. Трент Уотермен, не одобрявший такие проявления восторга, поднялся и ушёл со сцены.

— Я думал, ты не встанешь, чтобы аплодировать, — сказал Флетчер своему другу, когда они выходили из зала. — Я помню, ты сказал: «Только потому, что все другие десять лет это делали, я не обязан делать то же самое».

— Признаюсь, я был неправ, — ответил Джимми. — Эта речь была ещё более впечатляющей, чем рассказывал мой отец.

— Я уверен, что твоё одобрение не пройдёт незамеченным для мистера Уотермена, — сказал Флетчер, когда Джимми вдруг заметил впереди себя молодую женщину, несущую груду книг.

— Не упускай возможности, — шепнул Джимми Флетчеру.

Флетчер подумал: «Что делать — помешать Джимми попасть в дурацкое положение или дать ему возможность на собственном опыте убедиться, что он в него попал?»

— Привет! Меня зовут Джимми Гейтс. Могу я помочь с вашими книгами?

— Что вы имеете в виду, мистер Гейтс? Нести эти книги или читать их мне? — ответила женщина, не замедляя шагов.

— Я имел в виду: нести ваши книги, а дальше мы увидим, что из этого получится.

— Мистер Гейтс, у меня есть два правила, которые я никогда не нарушаю: не встречаться с первокурсниками и не встречаться с рыжими парнями.

— А вы не думаете, что пора нарушить оба правила? — спросил Джимми. — В конце концов, президент университета только что посоветовал нам не бояться новых задач.

— Джимми, — прервал его Флетчер, — я думаю…

— Ах да. Это — мой друг Флетчер Давенпорт, он — очень умный, и он может помочь вам читать книги.

— Едва ли, Джимми.

— К тому же, он очень скромен, как вы видите.

— Вы-то, кажется, скромностью не страдаете, мистер Гейтс.

— Конечно, нет, — сказал Джимми. — Кстати, как вас зовут?

— Джоанна Палмер.

— Вы, Джоанна, — явно не первокурсница, — сказал Джимми.

— Нет, не первокурсница.

— Значит, вы — как раз тот человек, который может оказать мне помощь.

— Что вы имеете в виду? — спросила мисс Палмер, когда они поднимались по лестнице по направлению к Садлер-Холлу.

— Почему бы вам не пригласить меня сегодня на ужин? А за ужином вы расскажете мне всё, что я должен знать о Йельском университете, — изрёк Джимми, когда оба они остановились перед входом в лекционную аудиторию. — Эй! — воскликнул он, обращаясь к Флетчеру. — Кажется, нам сюда?

— Да, и я хотел тебя предупредить…

— О чём? — спросил Джимми, открывая дверь, чтобы пропустить мисс Палмер, и проходя следом в надежде, что он сможет сесть рядом с ней.

— Я извиняюсь за моего друга, мисс Палмер, — прошептал Флетчер, — но уверяю вас: у него — золотое сердце.

— И вдобавок, кажется, — нахальство, — ответила Джоанна. — Кстати, не говорите ему об этом, но мне ужасно польстило, что он подумал, будто я первокурсница.

Джоанна Палмер положила книги на длинный стол во главе аудитории и повернулась лицом к расположенным ярусами рядам, заполненным студентами.

— Французская революция — это поворотный момент в современной европейской истории, — начала она, обращаясь к восхищённым слушателям. — Хотя Америка к тому времени уже избавилась от монарха, — она сделала паузу, — правда, без того, чтобы отрубать ему голову…

Студенты рассмеялись, а Джоанна обвела взглядом аудиторию и задержала его на Джимми Гейтсе. Тот подмигнул в ответ.

* * *

Взявшись за руки, они пошли через кампус на свою первую лекцию. Они подружились во время репетиции «Укрощения строптивой» и переспали — оба впервые — во время весенних каникул. Когда Нат сообщил своей девушке, что поступает не в Йель, а в Коннектикутский университет, Ребекка почувствовала себя виноватой в том, что этому обрадовалась.

Родителям Ната Ребекка понравилась с первого знакомства, и своё разочарование из-за того, что Нат сразу же не поступил в Йель, они компенсировали тем, что их сын, кажется, впервые в жизни был спокоен и счастлив.

Первая лекция в Бакли-холле была по американской литературе. Её читал профессор Хайман. Ещё раньше, во время летних каникул, Нат и Ребекка прочли все книги из списка обязательной литературы — Генри Джеймса, Стейнбека, Хемингуэя, Фицджеральда и Сола Беллоу — и затем в подробностях обсудили «Вашингтон-сквер», «Гроздья гнева», «По ком звонит колокол», «Великого Гэтсби» и «Герзага». Так что когда утром во вторник они заняли свои места, чтобы прослушать лекцию профессора Хаймана, то чувствовали себя хорошо подготовленными. Но как только профессор Хайман произнёс свои первые фразы, они сразу поняли, что были всего лишь читателями. Они и понятия не имели о том, какое влияние на творчество этих авторов оказали их происхождение, воспитание, образование, религия и обстоятельства их жизни, и им в голову не приходило, что даром рассказчика могут обладать выходцы из любого слоя населения, любого вероисповедания, любой расы.

— Возьмите, например, Скотта Фицджеральда, — продолжал профессор. — В его рассказе «Берениса коротко стрижёт волосы»…

Нат оторвался от своих заметок и увидел перед собой затылок. Он почувствовал, что к горлу подступила тошнота. Он перестал слушать рассуждения профессора Хаймана о Фицджеральде и некоторое время тупо смотрел на этот затылок, пока его обладатель не обернулся к своему соседу. Оправдались худшие ожидания Ната. Ралф Эллиот был не только студентом того же университета, но и выбрал тот же лекционный курс. Как будто почувствовав, что на него смотрят, Эллиот неожиданно обернулся. Ната он не удостоил вниманием, но в упор уставился на Ребекку. Нат взглянул на неё, но она была слишком занята конспектированием рассуждений профессора об алкоголизме Фицджеральда во время его пребывания в Голливуде, чтобы заметить, что Эллиот проявляет к ней явный интерес.

Нат подождал, пока Эллиот вышел из аудитории, после чего собрал свои книги и поднялся с места.

— Кто это обернулся и пялился на тебя в аудитории? — спросила Ребекка, когда они шли в столовую.

— Его зовут Ралф Эллиот, — ответил Нат. — Мы с ним вместе учились в Тафте, и мне показалось, что он смотрел не на меня, а на тебя.

— Он очень симпатичный, — сказала Ребекка с ухмылкой. — Он немного напоминает мне Джея Гэтсби. Не про него ли мистер Томпсон говорил, что он очень подходит для роли Мальволио?

— «Вылитый Мальволио» — по-моему, Томп так сказал.

За обедом Ребекка расспрашивала Ната об Эллиоте, но он сказал, что мало что о нём знает, и всё время пытался переменить тему.

Эллиот не был на послеобеденной лекции о влиянии Испании на её колонии, и вечером, когда Нат провожал Ребекку до её комнаты, он почти забыл о своём старом сопернике.

Женское общежитие было в южном кампусе, и староста первого курса предупредил Ната, что мужчинам не разрешается туда заходить после наступления темноты.

— Тот, кто составлял эти правила, — сказал Нат, устраиваясь рядом с Ребеккой на её односпальной кровати, — должно быть, думал, что студенты могут любить друг друга только в темноте.

Ребекка рассмеялась.

— Значит, во время весеннего семестра тебе не нужно будет возвращаться в свою комнату аж до девяти часов.

— Возможно, правила позволят мне оставаться с тобой после летнего семестра, — сказал Нат, не объясняя, что он имеет в виду.

Во время первого семестра Нат с удовлетворением обнаружил, что он очень редко сталкивается с Ралфом Эллиотом. Тот не занимался бегом на длинные дистанции, не интересовался театром и музыкой, поэтому Нат очень удивился, когда в последнее воскресенье семестра увидел, что Эллиот разговаривает с Ребеккой около часовни. Как только Нат к ним приблизился, Эллиот поспешно отошёл.

— Чего он хотел? — запальчиво спросил Нат.

— Просто обменяться мыслями о том, как улучшить работу студенческого совета. Он баллотируется как представитель первого курса и хотел знать, выставишь ли ты свою кандидатуру.

— Нет, — твёрдо ответил Нат.

— Почему ты так его ненавидишь? — спросила Ребекка. — Только потому, что он побил тебя на этих глупых школьных выборах?

Нат увидел, что вдали Эллиот беседует с группой студентов: он так же неискренне улыбался и, должно быть, как и раньше, сыпал неискренними обещаниями.

— Не думаешь ли ты, что он мог измениться? — спросила Ребекка.

Нат не ответил.

* * *

— Так, — сказал Джимми. — Первые выборы, на которых ты можешь выставить свою кандидатуру, — это выборы представителя первого курса совета Йельского колледжа.

— Я бы хотел избежать каких-либо выборов, пока я на первом курсе, — ответил Флетчер. — Мне надо серьёзно заниматься.

— Ты не можешь этим рисковать, — заявил Джимми.

— Почему нет? — спросил Флетчер.

— Потому что, согласно статистике, тот, кого на первом курсе выбирают в совет колледжа, почти наверняка через три года становится председателем студенческого совета.

— А может быть, я и не хочу быть председателем студенческого совета.

— Может быть, Мерилин Монро не хотела получить премию «Оскар», — сказал Джимми, вынимая из портфеля какую-то брошюру.

— Что это?

— Справочник первокурсника — их отпечатано больше тысячи.

— Я вижу, ты снова становишься руководителем избирательной кампании, даже не спросив кандидата.

— Приходится, потому что я не могу сидеть и ждать, пока ты примешь решение. Я проделал кое-какое исследование и установил, что у тебя нет или почти нет никаких шансов даже выставить свою кандидатуру в совет колледжа, если на шестой неделе ты не выступишь в дебатах первокурсников.

— Почему? — спросил Флетчер.

— Потому что это — единственный случай, когда все студенты первого курса собираются вместе в одной комнате и получают шанс выслушать перспективных кандидатов.

— Ну, и как же тебя выбирают выступающим?

— Это зависит от того, выступаешь ты за или против выдвинутого тезиса.

— Ну а каков же сам тезис?

— Рад слышать, что ты наконец-то заинтересовался, потому что в этом — наша следующая проблема.

Джимми вынул из кармана листок, на котором было напечатано: «Тезис: Америка должна уйти из Вьетнама».

— Я не вижу никакой проблемы, — сказал Флетчер. — Я охотно выступлю против этого тезиса.

— В том-то и проблема, — сказал Джимми, — потому что всякий, кто — против этого тезиса, считается ужасным ретроградом, даже если выглядит, как Кеннеди, и говорит, как Черчилль.

— Но если я выступлю убедительно, они могут решить, что я — как раз тот человек, который достоин быть их представителем в совете.

— Как бы убедительно ты ни выступил, Флетчер, всё равно это будет самоубийство, потому что почти все в университете — против войны во Вьетнаме. Так что почему бы не предоставить возможность выступить против этого тезиса какому-нибудь психу, который вообще не хочет, чтобы его выбрали в совет?

— Я — как раз такой псих, — ответил Флетчер, — и мне кажется…

— Мне наплевать, что тебе кажется, — прервал его Джимми. — Я думаю только о том, как сделать так, чтобы тебя выбрали.

— Джимми, ты когда-нибудь слышал о нормах нравственного поведения?

— Откуда мне? — ответил Джимми. — Мой отец — политический деятель, а моя мать занимается продажей недвижимости.

— Несмотря на твой прагматизм, я не могу заставить себя выступить в защиту такого тезиса.

— Тогда ты будешь всю жизнь заниматься бесконечной научной работой рука об руку с моей сестрой.

— Меня это устраивает, — сказал Флетчер. — Особенно учитывая, что ты, кажется, неспособен иметь серьёзные отношения с какой-либо женщиной дольше двадцати четырёх часов.

— Джоанна Пал мер думает иначе, — сказал Джимми.

Флетчер засмеялся.

— А как насчёт другой твоей подруги — Одри Хепбёрн? Я что-то в последнее время не видел её в кампусе.

— Я тоже, — ответил Джимми. — Но завоюю ли я сердце мисс Палмер — это только вопрос времени.

— Разве что во сне, Джимми.

— Придёт время — и ты ещё передо мной извинишься, о ты, маловерный, и я предрекаю, что это произойдёт ещё до того, как ты себе на погибель выступишь в дебатах студентов первого курса.

— Ты не заставишь меня изменить мнение, Джимми, потому что если я приму участие в дебатах, то только для того, чтобы выступить против твоего тезиса.

— Ты хочешь затруднить мне жизнь, Флетчер. Но одно несомненно: организаторы будут рады приветствовать твоё участие в дебатах.

— Почему? — спросил Флетчер.

— Потому что пока ещё они не смогли найти никого, кто хотел бы выступить против вывода американских войск из Вьетнама.

* * *

— Ты уверена? — спокойно спросил Нат.

— Конечно, — ответила Ребекка.

— Тогда нам нужно как можно скорее пожениться, — сказал Нат.

— Почему? — спросила Ребекка. — Сейчас — шестидесятые годы — век «битлов», наркотиков и свободной любви, так почему я не могу сделать аборт?

— Ты этого хочешь?

— Я не знаю, чего я хочу. Я узнала об этом только сегодня утром. Мне нужно ещё немного подумать.

Нат взял её за руку.

— Я бы женился на тебе хоть сегодня, если ты согласишься.

— Знаю, — ответила Ребекка, сжимая ему руку. — Но мы должны подумать о том, как это решение повлияет на всю нашу дальнейшую жизнь. Не нужно пороть горячку.

— Но у меня — моральная ответственность за тебя и нашего ребёнка.

— А мне нужно думать о своём будущем, — сказала Ребекка.

— Может быть, нам нужно сообщить об этом нашим родителям — и посмотреть, что они скажут.

— Ни в коем случае, — сказала Ребекка. — Твоя мать скажет, что нам нужно пожениться сегодня же, а мой отец придёт в кампус с ружьем под мышкой. Обещай мне никому не говорить, что я беременна, особенно нашим родителям.

— Но почему?

— Потому что есть ещё одна проблема.

* * *

— Ну, как продвигается твоя речь?

— Я только что закончил первый набросок, — сказал Флетчер. — Ты будешь рад услышать, что она, по-видимому, сделает меня самым знаменитым студентом в колледже.

— Тебе нравится затруднять мою задачу.

— Моя конечная цель — сделать её невыполнимой, — признался Флетчер. — Кстати, кто выступает против нас?

— Некто по имени Том Рассел.

— Что ты о нём знаешь?

— Он учился в Тафте. Я вчера видел его у Мори, и могу тебе сказать, что он — умный, и все его любят. Я не видел никого, кому бы он не нравился.

— Есть что-нибудь в нашу пользу?

— Да, он признался, что ему не очень хочется принимать участие в дебатах. Он скорее хотел бы поддержать другого кандидата, если такой появится. Считает себя скорее организатором кампании, чем лидером.

— Тогда, может быть, нам стоит пригласить Тома в нашу группу, — сказал Флетчер. — Я всё ещё ищу руководителя кампании.

— Смешнее всего, что эту работу он предложил мне.

— Правда? — спросил Флетчер.

— Да, — ответил Джимми.

— Значит, его нужно воспринимать всерьёз, не так ли? — Флетчер помедлил. — Может быть, мы сегодня вечером посмотрим мою речь, и тогда ты мне скажешь, что…

— Сегодня вечером не могу, — сказал Джимми. — Джоанна пригласила меня к себе на ужин.

— Ах да, вспомнил. Я сегодня вечером тоже не могу. Жаклин Кеннеди попросила меня пойти с ней в «Метрополитен-опера».

— Да, раз уж ты об этом упомянул, Джоанна спрашивала, не придёте ли вы с Энни к нам в будущий четверг. Я ей сказал, что моя сестра собирается приехать в Нью-Хейвен на дебаты.

— Ты это серьёзно?

— Да, и если вы согласны, пожалуйста, скажи Энни, что вам не надо долго засиживаться, потому что мы с Джоанной часов в десять ложимся в кровать.

* * *

Найдя засунутую ему под дверь записку от Ребекки, Нат бегом побежал по кампусу, волнуясь, откуда такая срочность.

Когда Нат вошёл к ней в комнату и хотел её поцеловать, она отвернулась и без объяснений закрыла дверь на ключ. Нат сел на стул у окна, а Ребекка устроилась на краю кровати.

— Нат, я должна тебе сказать кое-что, что я не решалась сказать уже несколько дней.

Нат кивнул, видя, что Ребекке трудно даются слова. Последовало молчание, которое показалось Нату бесконечным.

— Нат, я знаю: ты будешь меня за это ненавидеть.

— Я неспособен тебя ненавидеть, — сказал Нат, глядя ей в глаза.

Она встретила его взгляд и опустила голову.

— Я не уверена, что это — твой ребёнок.

Нат ухватился руками за края стула.

— Как это возможно? — после долгого молчания спросил он.

— В прошлый уикенд, когда ты уехал в Пенсильванию на встречу стайеров, я пошла на вечеринку и, боюсь, слишком много там выпила. — Она помолчала. — Туда пришёл Ралф Эллиот, а что было потом, я не помню, только утром я проснулась рядом с ним.

— Ты сообщила ему, что беременна?

— Нет, — ответила Ребекка. — Какой смысл? Он с тех пор со мной почти не разговаривал.

— Я убью этого мерзавца! — воскликнул Нат, поднимаясь со стула.

— Едва ли это поможет делу, — спокойно возразила Ребекка.

— Это ничего не меняет, — сказал Нат, обняв её, — потому что я всё равно хочу на тебе жениться. Во всяком случае, больше шансов, что это всё-таки — мой ребёнок.

— Но ты никогда не будешь в этом уверен.

— Это меня не беспокоит.

— Но меня беспокоит, — сказала Ребекка, — потому что есть кое-что ещё, о чём ты не знаешь.

* * *

Как только Флетчер вошёл в заполненный до отказа Вулси-холл, то пожалел, что не последовал совету Джимми. Он занял своё место напротив Тома Рассела, который приветствовал его тёплой улыбкой, и тысяча студентов начала скандировать:

— Эй, эй, Эл-Бе-Джей, сколько ты нынче убил парней?

Флетчер взглянул на своего оппонента, который поднялся с места, чтобы начать дебаты. Ещё до того, как Том успел открыть рот, присутствующие восторженно его приветствовали. К удивлению Флетчера, Рассел явно нервничал не меньше его самого: на лбу появились капельки пота.

Как только Том начал говорить, все затихли, но едва он произнёс два слова, как в зале послышался возмущённый гул.

— Линдон Джонсон… — Том помолчал. — Линдон Джонсон говорит нам, что долг Америки — разбить Северный Вьетнам, чтобы спасти мир от ползучего коммунизма. Я же говорю, что долг президента — не допустить гибели ни одного американца в борьбе с нелепой доктриной, которая со временем сама себя дискредитирует.

Снова начались восторженные крики, и с минуту Том не мог говорить. Его речь так часто прерывалась криками одобрения, что к положенному времени он успел закончить чуть больше половины подготовленной им речи.

Крики восторга сменились шиканьем, как только Флетчер поднялся со своего места. Он уже раньше решил, что это будет его последняя публичная речь в жизни. Он подождал тишины, которая так и не наступила, и когда кто-то крикнул: «Валяй, говори!» — он, запинаясь, произнёс свои первые слова.

— Греки, римляне и англичане — все они в своё время приняли на себя ответственность за руководство миром, — начал Флетчер.

— Это не значит, что и мы должны это делать, — крикнул кто-то с задней скамьи.

— И когда после Второй мировой войны распалась Британская империя, — продолжал Флетчер, — ответственность за руководство миром перешла к Соединённым Штатам Америки — величайшей нации на Земле. — В зале послышались робкие хлопки. — Конечно, мы можем скромно заявить, что мы недостойны такой ответственности и отказаться от неё, а с другой стороны, мы можем предложить мировое лидерство миллионам людей на Земле, которые восхищаются нашей концепцией свободы и хотят подражать нашему образу жизни. Мы также можем уйти со сцены и отдать эти миллионы под ярмо коммунизма, чтобы он захватил весь свободный мир; или мы можем поддержать тех, кто хочет воспринять идеалы демократии. Только история может рассудить, правильное ли решение мы приняли, и история не должна обвинить нас в том, что мы поступили неправильно.

Джимми был удивлён тем, что Флетчера очень редко перебивали, и тем, что когда двадцать минут спустя Флетчер закончил свою речь и сел на место, раздались уважительные аплодисменты. По окончании дебатов все признали, что Флетчер, по сути дела, победил в споре, хотя тезис, который отстаивал Том, был одобрен с преимуществом более чем в двести голосов.

Во всяком случае, когда были объявлены результаты голосования, Джимми выглядел довольным и сказал, что это — просто чудо.

— Тоже мне чудо! — воскликнул Флетчер. — Ты не заметил, что мы проиграли со счётом в двести двадцать восемь голосов?

— Но я ожидал, что против нас будет подано подавляющее большинство голосов, поэтому я и считаю, что двести двадцать восемь голосов — это чудо. У нас есть пять дней, чтобы изменить мнение ста четырнадцати голосовавших, потому что большинство первокурсников считает, что ты — явно достоин быть их представителем в студенческом совете, — сказал Джимми, когда они с Флетчером выходили из Вулси-холла, а несколько человек шепнули Флетчеру: «Молодчина!» или «Желаю удачи!»

— Мне кажется, Том Рассел хорошо говорил, — сказал Флетчер. — И, что ещё важнее, он выражает мнение большинства.

— Нет, он лишь подготовил тебе победу на выборах.

— Не говори «гоп», — возразил Флетчер. — Том может ещё захотеть сам сделаться председателем совета.

— Ни за что, если сработает то, что я ему готовлю.

— Могу я узнать, что ты имеешь в виду? — спросил Флетчер.

— Один из членов нашей группы присутствовал при каждой его речи. Во время кампании он дал сорок три обещания, большинство из которых он не сможет выполнить. После того как ему об этом будут напоминать по двадцать раз в день, я не думаю, что его имя появится в списке кандидатов на пост председателя совета.

— Джимми, ты читал книгу Макиавелли «Государь»?

— Нет, а что? Нужно её прочесть?

— Нет, не беспокойся, она тебя ничему новому не научит. Где ты сегодня обедаешь? — спросил он, когда к ним подошла Энни; она обняла Флетчера.

— Молодец, — похвалила она. — Ты произнёс блестящую речь.

— Только плохо, что две сотни людей с тобой не согласны, — посетовал Флетчер.

— Это верно, но большинство из них решили, как они будут голосовать, ещё до того, как вошли в зал.

— Вот и я пытаюсь ему это втолковать. — Джимми повернулся к Флетчеру. — Моя крошка-сестрёнка права, и, более того…

— Джимми, может быть, ты забыл, что мне скоро будет восемнадцать лет, — Энни сердито взглянула на брата.

— Нет, не забыл, и некоторые мои друзья говорят, что ты довольно красива, хотя я сам этого не замечаю.

Флетчер засмеялся.

— Ну, так ты пойдёшь с нами обедать к Дино?

— Нет, ты явно забыл, что мы с Джоанной пригласили вас на обед.

— Я не забыла, — сказала Энни. — И я жду не дождусь увидеть женщину, которая связала моего брата по рукам и ногам больше, чем на неделю.

— После того как я её встретил, я и не взглянул ни на какую другую женщину.

* * *

— Но я всё-таки хочу на тебе жениться, — сказал Нат, обнимая её.

— Даже если ты не уверен, чей это будет ребёнок?

— Да, и тем больше причин нам пожениться: тогда ты никогда не будешь во мне сомневаться.

— Я в тебе ни минуты не сомневалась, — сказала Ребекка. — Ты — добрый и порядочный человек, но подумал ли ты, что я, возможно, недостаточно тебя люблю, чтобы провести с тобой весь остаток моей жизни? — Нат отпустил её и взглянул ей в глаза. — Я спросила Ралфа, что бы он сделал, если бы оказалось, что это — его ребёнок, и он согласился со мной, что я должна сделать аборт. — Ребекка положила ладонь на щёку Ната. — Немногие из нас готовы жить с Себастьяном, и я определённо — не Оливия.

Она отняла руку и, не сказав больше ни слова, быстро вышла из комнаты.

Нат лёг на её кровать, не замечая, что темнеет. Он думал о том, как он любит Ребекку и как ненавидит Эллиота. В конце концов он заснул и проснулся только, когда зазвонил телефон.

Он услышал знакомый голос и поздравил своего друга.

 

13

Нат получил три письма. На одном из них адрес был написан рукой его матери. На втором был штамп Нью-Хейвена: Нат решил, что оно — от Тома. Третье, в светло-коричневом конверте, по-видимому, содержало чек с его ежемесячной стипендией, которую он должен был сразу же положить на свой счёт, так как его деньги подходили к концу.

Нат пошёл в ресторанчик напротив и взял чашку кукурузных хлопьев. Заняв свободное место в углу, вскрыл конверт с письмом от матери. Он винил себя в том, что не писал ей уже по крайней мере две недели. До рождественских каникул оставалось всего несколько дней, так что он надеялся, что она не будет в обиде, если он не ответит сразу. После того как порвал с Ребеккой, он долго разговаривал с матерью по телефону. Он не упомянул, что Ребекка забеременела, и не объяснил, почему с ней расстался.

«Мой дорогой Натаниэль», — писала она; она никогда не называла его Натом. Нат считал, что если бы кто-нибудь прочёл письмо его матери, он узнал бы о ней всё. Аккуратная, прилежная, знающая, любящая, но каким-то образом оставляющая впечатление, что всегда чуть-чуть опаздывает на назначенную встречу. Она всегда заканчивала письмо словами: «Я должна спешить, с любовью — мама». Единственной новостью, которую она сочла нужным сообщить, было то, что отца повысили в должности: он стал региональным менеджером — то есть ему больше не нужно будет проводить бесконечные часы за рулём, он станет работать в самом Хартфорде. Она писала:

«Папа очень обрадован этим повышением и увеличением зарплаты: значит, мы можем позволить себе купить вторую машину. Однако ему уже не хватает личного общения с клиентами».

Нат взял ещё одну порцию кукурузных хлопьев и открыл второе письмо — из Нью-Хейвена. Послание Тома было напечатано на машинке, и в нём было несколько грамматических ошибок — возможно, вызванных возбуждением по поводу его победы на выборах. В свойственном ему обезоруживающем тоне он сообщал, что победил только потому, что его соперник произнёс страстную речь, защищая американское участие во вьетнамской войне, что помешало ему, когда дело дошло до голосования. Нату понравилось имя Флетчер Давенпорт, и он подумал, что мог бы быть его соперником, если бы поступил в Йель. Он продолжал читать: «Грустно узнать, что ты порвал с Ребеккой. По-твоему, это непоправимо?» Нат поднял глаза к потолку и подумал, что, возможно, на этот вопрос он не ответит, хотя и понимал, что его старый друг не будет очень удивлён, узнав, что тут замешан Ралф Эллиот.

В конце концов Нат занялся письмом в светло-коричневом конверте. Он решил положить чек в банк перед первой лекцией (в отличие от многих своих сокурсников, он не мог себе позволить не пополнять свой скудный счёт до последнего момента). Нат вскрыл конверт и с удивлением увидел, что в нём нет никакого чека, а лишь официальное письмо. Он развернул листок бумаги и с изумлением прочёл:

Нат положил письмо перед собой на стол и стал обдумывать его последствия. Он понимал, что вызов на военную службу — это лотерея, и вот выпал его номер. Будет ли честно — ходатайствовать об освобождении от воинской повинности на том основании, что он — студент, или ему следует, как в 1942 году сделал его отец, пойти в армию и служить своей стране? Его отец провёл два года в Европе с 80-й дивизией и вернулся домой с «пурпурным сердцем». Больше двадцати пяти лет спустя он всё ещё был уверен, что Америка должна воевать во Вьетнаме.

Касается ли это только необразованных американцев, у которых нет большого выбора?

Нат сразу же позвонил домой и не был удивлён, когда его родители, что бывало очень редко, не согласились друг с другом. Его мать не сомневалась, что Нату следует получить диплом, а потом уже обдумать своё положение; война, даст Бог, к тому времени кончится. Ведь именно это президент Джонсон обещал во время своей предвыборной кампании. А его отец считал, что хотя это, конечно, большое невезение, долг его сына — пойти в армию. Если каждый решит сжечь свою повестку, в стране воцарится анархия. Таково было его последнее слово.

Затем Нат позвонил Тому в Йель, чтобы узнать, получил ли и он повестку.

— Да, получил, — сказал Том.

— Ну, и что? Ты её сжёг?

— Нет, так далеко я не зашёл, хотя некоторые наши студенты это сделали.

— То есть ты собираешься пойти в армию?

— Нет, у меня нет твоих моральных устоев. Я собираюсь пойти законным путём. Мой отец нашёл в Вашингтоне юриста, который специализируется на освобождениях от призыва на военную службу, и он уверен, что сможет получить для меня отсрочку — по крайней мере, до тех пор, пока я не окончу университет.

— А как тот парень, который выступал против тебя на дебатах и призывал Америку к ответственности за судьбу тех, кто хочет «воспринять идеалы демократии»?

— Понятия не имею, — ответил Том. — Но если он получит повестку, то ты, наверно, встретишься с ним на фронте.

* * *

Время шло, а Флетчер не получал светло-коричневого конверта, и он уже начал думать, что ему повезло и он выиграл в эту лотерею. Ведь он уже решил, что сделает, если получит такой конверт.

Когда Джимми получил повестку, то сразу же посоветовался со своим отцом, который порекомендовал ему подать заявление об освобождении от воинской повинности на время учёбы в университете, но ясно обещать, что через три года он пересмотрит своё решение. Он также напомнил Джимми, что через три года в Соединённых Штатах, возможно, будет уже новый президент и совсем новое законодательство, и вполне возможно, что американцы к тому времени уже не будут воевать во Вьетнаме. Джимми последовал совету отца и, обсуждая с Флетчером связанные с этим моральные проблемы, высказался без обиняков.

— У меня нет никакого намерения рисковать своей жизнью, воюя против банды вьетконговцев, которые в конце концов воспримут капитализм, даже если в ближайшем будущем не отступят перед нашей военной мощью.

Энни была согласна с братом и радовалась, что Флетчер не получил повестки. Она не сомневалась в его действиях, если бы он её получил.

* * *

5 января 1967 года Нат явился в местный совет по призыву на военную службу. После тщательного медицинского осмотра с ним поговорил майор Уиллис. Майор остался доволен: физическое развитие Ната Картрайта было оценено на 92 % — после того как он провёл всё утро среди молодых людей, у каждого из которых было сто разных причин, почему они по состоянию здоровья не могли служить в армии. Во второй половине дня Нат сдал классификационный тест и получил 97 %.

Следующим вечером вместе с пятьюдесятью другими призывниками Нат сел в автобус, направлявшийся в Нью-Джерси. Во время медленного продвижения из одного штата в другой Нат съел свой обед фабричного изготовления в упаковке, после чего крепко заснул.

Автобус прибыл в Форт Дикс рано утром. Будущие солдаты высыпали из автобуса, их распределили по подготовленным казармам и дали пару часов поспать.

На следующее утро Нат поднялся в пять часов — по сигналу побудки; его всего обмерили и выдали военную форму. Затем всем пятидесяти новобранцам было приказано написать письма родителям и сдать гражданскую одежду, получив за это квитанцию.

Потом с Натом беседовал специалист 4-го класса Джексон, который, просмотрев поступившие в его распоряжение бумаги, задал Нату только один вопрос:

— Вы понимаете, Картрайт, что вы имели право ходатайствовать об освобождении от воинской повинности?

— Да, сэр, — ответил Нат.

Специалист Джексон поднял брови.

— И, посоветовавшись с кем-то, вы решили не ходатайствовать об этом?

— Мне не был нужен ничей совет, сэр.

— Хорошо. Значит, когда вы закончите основной курс боевой подготовки, рядовой Картрайт, я уверен, вы захотите подать заявление о поступлении в офицерское училище. — Он помолчал. — В него попадают примерно двое из пятидесяти, так что не очень на это надейтесь. Кстати, — добавил он, — не называйте меня «сэр». «Специалист 4-го класса» — этого вполне достаточно.

После того как много лет бегал по пересечённой местности, Нат считал себя находящимся в хорошей спортивной форме и вполне подготовленным, но скоро обнаружил, что в армии слово «подготовка» имеет совсем другое значение, не полностью объяснённое в словаре Уэбстера. Что же до слова «основной», то здесь было основным всё: пища, одежда, отопление и особенно кровать, на которой бойцу приходилось спать. Нат мог только предположить, что матрасы для своих бойцов армия импортировала из Северного Вьетнама, чтобы американский солдат мог испытывать те же неудобства, что и его неприятель.

Следующие восемь недель Нат каждое утро просыпался в пять часов, принимал холодный душ — слово «горячий» вообще отсутствовало в армейском лексиконе — одевался, завтракал, аккуратно складывал своё обмундирование на краю кровати и в шесть утра становился на плацу по стойке «смирно» вместе со всеми другими солдатами 2-го взвода роты «Альфа».

Первым человеком, который к нему обращался, был сержант Ал Куамо. Он всегда выглядел таким нарядным, что, по предположению Ната, должен был вставать в четыре часа утра, чтобы так наутюжить свою форму. И если Нат пытался в течение следующих четырнадцати часов поговорить с кем-нибудь другим, Куамо неизменно интересовался, с кем и о чём. Сержант был такого же роста, как Нат, но на этом сходство между ними заканчивалось. Нату ни разу не удалось простоять перед сержантом достаточно долго, чтобы сосчитать все его медали.

— Я — ваша мать, ваш отец и ваш лучший друг, — кричал сержант во всю мочь. — Вы меня слышите?

— Да, сэр! — орали в ответ тридцать шесть новобранцев из 2-го взвода. — Вы — наша мать, наш отец и наш лучший друг!

Перед тем как попасть во 2-й взвод, большинство солдат ходатайствовало об освобождении от воинской повинности. Многие из них считали, что Нат — сумасшедший доброволец, и только через несколько недель они изменили своё отношение к этому парню. Задолго до того как закончился курс боевой подготовки, Нат сделался для взвода юрисконсультом, писцом, советчиком и доверенным лицом. Пару новобранцев он даже научил читать. Он решил не сообщать своей матери, чему они взамен его обучили. Куомо сделал его старостой взвода.

К концу двухмесячного курса боевой подготовки Нат был первым во всём, где требовалось умение грамотно писать. Он также удивил своих товарищей, обогнав их всех во время марш-бросков по пересечённой местности; и хотя раньше он ни разу не держал в руках оружия, когда дело дошло до стрельбы из пулемёта М-60 и из гранатомёта М-70, он даже перещеголял парней из Куинса, которые лучше стреляли из ручного оружия.

Сержанту Куомо не потребовалось шести недель, чтобы изменить своё мнение о шансах Ната попасть в офицерское училище. В отличие от большинства остальных «тюфяков», которых отправляли во Вьетнам, Нат оказался прирождённым лидером.

— Имей в виду, — предупредил Ната Куомо, — необстрелянный младший лейтенант точно так же может схлопотать пулю в задницу, как и рядовой салага, потому что вьетконговец не видит между ними никакой разницы.

Сержант Куомо оказался совершенно прав, сочтя Ната достойным офицерского чина, потому что для поступления в офицерское училище Форт-Беннинг были отобраны всего лишь двое новобранцев. Вторым был студент колледжа из 3-го взвода по имени Дик Тайлер.

* * *

В первые три недели в Форт-Беннинге главным предметом обучения были прыжки с парашютом. Сначала рекруты прыгали с тридцатипятифутовой стены, а затем — с жуткой трёхсотфутовой башни. Из двухсот солдат, которые начали курс обучения, до следующей стадии дошли меньше ста. Нат был одним из десяти, кого в конце концов удостоили чести надевать белый шлем во время прыжков. После следующих пятнадцати прыжков к его груди прикрепили серебряные крылышки парашютиста.

Когда Нат поехал домой в недельный отпуск, мать с трудом узнала своего ребёнка, который простился с ней тремя месяцами ранее. Перед ней был мужчина на дюйм выше и на стоун легче, с короткой стрижкой, которая напомнила Майклу Картрайту о его службе в Италии.

После этого короткого отдыха Нат вернулся в Форт-Беннинг, надел ботинки для парашютистов, взял на плечо свой вещмешок и, перейдя через дорогу, начал учиться ремеслу пехотного офицера. Хотя, как и раньше, по утрам он вставал рано, но теперь проводил гораздо больше времени в классе, изучая военную историю, чтение карты, тактику и стратегию командования вместе с другими семьюдесятью будущими офицерами, которых готовили к отправке во Вьетнам. Статистические данные, о которых им никто не говорил, заключались в том, что более чем половине из них предстояло вернуться на родину в похоронных мешках.

* * *

— Джоанне грозит дисциплинарное расследование, — сказал Джимми, садясь на кровать Флетчера. — Хотя это я, а не она, должен вызвать гнев комиссии по вопросам морали, — добавил он.

Флетчер попытался успокоить своего друга, которого ещё никогда не видел таким разъярённым.

— Почему они не понимают, что влюбиться — не преступление?

— Я думаю, ты должен понимать, что их больше беспокоят последствия обратной ситуации, чем то, что случилось.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Джимми, глядя в потолок.

— Просто что администрация на самом деле озабочена тем, что преподаватели-мужчины соблазняют молодых впечатлительных студенток.

— Но разве они не могут различить, что это — всерьёз? — спросил Джимми. — Слепому видно, что я обожаю Джоанну, а она — меня.

— Возможно, они посмотрели бы на это сквозь пальцы, если бы вы оба так не демонстрировали свои чувства на людях.

— По-моему, ты должен уважать Джоанну за то, что она отказывается лицемерить в таком деле.

— Я её и уважаю, но своей прямотой она вынуждает администрацию действовать согласно университетским правилам.

— Значит, нужно изменить правила, — сказал Джимми. — Как преподавательница, Джоанна считает, что никому не следует скрывать свои искренние чувства. Она хочет быть уверена, что следующее поколение не столкнётся с такими неприятностями.

— Джимми, я с тобой не спорю. Но, зная Джоанну, я уверен, что она серьёзно обдумала эти правила и имеет твёрдое мнение относительно пункта № 17-б.

— Конечно, она имеет, но Джоанна не собирается со мной обручиться ради того, чтобы ублаготворить администрацию. Ты знаешь, что студенты приветствуют её в начале и в конце каждой её лекции.

— Так когда будет заседать комиссия по вопросам морали?

— На будущей неделе в десять часов. Газетчики будут рады до смерти. Только жаль, что папино переизбрание этой осенью.

— Я бы о твоём отце не беспокоился, — сказал Флетчер. — Бьюсь об заклад, что он уже нашёл способ, как обратить дело в свою пользу.

* * *

Нат никогда не ожидал, что встретится со своим командиром, и этого не случилось бы, если бы его мать не поставила свою машину на месте, зарезервированном для полковника. Когда отец Ната увидел знак «Командный состав», он сказал, что нужно сразу же дать задний ход, но она дала задний ход слишком быстро и столкнулась с джипом полковника Тремлетта, как раз когда он заворачивал на стоянку.

— О мой Бог! — воскликнул Нат, выпрыгивая из машины.

— Я бы так далеко не заходил, — сказал Тремлетт. — «Полковника» вполне достаточно.

Нат стал по стойке «смирно» и отдал честь, а его отец стал исподтишка рассматривать медали полковника.

— Мы, должно быть, служили вместе, — сказал он, глядя на красно-зелёную планку на груди у полковника.

Полковник, рассматривавший вмятину на крыле, поднял глаза.

— Я служил в 80-й дивизии в Италии, — объяснил отец Ната.

— Надеюсь, вы водили свой шерман лучше, чем водите машину, — сказал полковник и пожал руку Майклу Картрайту. Майкл не объяснил, что за рулём была его жена. Тремлетт посмотрел на Ната.

— Картрайт, не так ли?

— Да, сэр, — ответил Нат, удивлённый, что полковник знает его фамилию.

— Ваш сын, кажется, будет первым в своём классе, когда на будущей неделе окончит училище, — сказал Тремлетт отцу Ната и, помолчав, добавил, ничего не объясняя: — Возможно, у меня будет для него назначение. Явитесь ко мне завтра в восемь часов утра. — Полковник улыбнулся матери Ната и снова пожал руку его отцу, а затем снова обратился к Нату: — И если, когда я сегодня вечером буду выезжать со стоянки, я увижу эту вмятину, Картрайт, можете забыть о следующем отпуске.

Нат снова отдал честь, а полковник подмигнул его матери.

Нат провёл полдня, ползая на коленях перед машиной полковника с молотком в руке и банкой зелёной краски.

На следующее утро он явился к полковнику без четверти восемь и, к собственному удивлению, был немедленно допущен к командиру. Тремлетт указал ему на стул по другую сторону письменного стола.

— Итак, вы хорошо себя показали, Нат, — сказал полковник. — Ну, что вы хотели бы делать теперь?

Нат посмотрел на полковника Тремлетта, у которого на груди было пять полосок орденских планок. Он воевал в Италии и в Корее, а сейчас только что вернулся из Вьетнама. Его называли терьером, потому что он так близко подбирался к врагам, что мог кусать их за лодыжки. Нат немедленно ответил:

— Я ожидаю, что меня направят во Вьетнам, сэр.

— Вам нет необходимости служить в азиатском секторе, — сказал командир. — Вы доказали свой патриотизм, и есть несколько других назначений, которые я могу вам порекомендовать, — от Берлина до Вашингтона — чтобы, когда вы закончите свои два года службы, вы могли вернуться в университет.

— Так ведь цель призыва в армию — именно отправка во Вьетнам, не так ли?

— Но ведь очень редко посылают во Вьетнам подготовленного офицера, особенно вашего калибра, — сказал полковник. — Что, если я попрошу вас закончить свою службу у меня в штабе, и вы мне поможете здесь, в академии, набирать новобранцев?

— Чтобы они поехали во Вьетнам и дали себя убить? — Нат уставился на полковника. Он сразу же пожалел, что зашёл слишком далеко.

— Знаете, кто в последний раз сидел здесь и говорил мне, что хочет поехать во Вьетнам?

— Нет, сэр.

— Мой сын Даниэль, — ответил Тремлетт, взглянув на фотографию у себя на столе, которую Нат не мог видеть. — Его убили через одиннадцать дней.

* * *

«ПРЕПОДАВАТЕЛЬНИЦА СОБЛАЗНЯЕТ СЫНА СЕНАТОРА», — кричал заголовок на первой странице газеты «Нью-Хейвен Реджистер».

— Это просто оскорбление, — сказал Джимми.

— Что ты имеешь в виду?

— Это я её соблазнил.

Отсмеявшись, Флетчер продолжал читать дальше:

«Комиссия Йельского университета по вопросам морали расторгла контракт с Джоанной Палмер, читающей курс европейской истории, после того как она призналась, что у неё был роман со студентом первого курса Джеймсом Гейтсом. Мистер Гейтс — сын сенатора Гарри Гейтса. Вчера, у себя в доме в восточном Хартфорде…»

Флетчер оторвал глаза от газеты.

— Ну, и как твой отец это воспринял?

— Он говорит, что победит на выборах подавляющим большинством голосов, — ответил Джимми. — Все женские организации горой стоят за Джоанну, а все мужчины считают, что я — самый стильный парень после Дастина Хофмана в «Выпускнике». К тому же, папа уверен, что у комиссии по вопросам морали не будет другого выхода, как отменить своё решение задолго до конца семестра.

— А что, если она не отменит? Сможет Джоанна найти другую работу?

— С этим всё будет в порядке, — ответил Джимми. — С тех пор как комиссия объявила о своём решении, телефон звонит, не переставая. Ей предложили работу в Рэдклиффе, где она училась, и в Колумбийском университете, где она защитила диссертацию, — и это было ещё до того, как опрос, проведённый программой «Сегодня», показал, что 82 % телезрителей — за то, чтобы восстановить её на работе.

— Ну, и что она собирается делать?

— Апеллировать, и пари держу, что комиссия не сможет наплевать на общественное мнение.

— А ты что будешь делать?

— Я-то хочу на ней жениться, но она об этом и слышать не хочет, пока не узнает результатов апелляции. Она отказывается даже обручиться, потому что это может настроить комиссию в её пользу. Она хочет, чтобы её признали правой на основании обстоятельств дела, а не под влиянием общественного мнения.

— Могу сказать, ты связался с замечательной женщиной.

— Согласен. Но если бы ты знал её, как я её знаю…

 

14

Ещё до того как Нат прибыл в Сайгон, на двери его крошечного кабинета в штабе командования по оказанию военной помощи Южному Вьетнаму появилась надпись: «Лейтенант Нат Картрайт», сделанная по трафарету. Нату сразу стало ясно, что всё время службы он будет занят кабинетной работой и даже не узнает, где проходит линия фронта. По прибытии он не был отправлен на фронт, но ему поручили работать в отделе службы обеспечения боеготовности. Распоряжение полковника Тремлетта явно прибыло в Сайгон гораздо раньше него.

В ежедневной декларации Нат был назван квартирмейстером: это позволяло вышестоящим начальникам заваливать его бумагами, а подчинённым — без особой спешки выполнять его распоряжения. Но все они как будто были замешаны в своего рода заговоре, заключавшемся в том, чтобы заставить Ната проводить свои рабочие часы, заполняя бланки по поставке боевым частям чего угодно — от печёных бобов до вертолётов. Каждую неделю в Сайгон по воздуху прибывало семьсот двадцать две тонны товаров, и обязанность Ната заключалась в том, чтобы всё это доставлялось на линию фронта. Каждый месяц он отправлял примерно девять тысяч наименований. На фронт поступало всё, за исключением его самого. Он даже переспал с секретаршей своего командира, но ничего не добился, кроме того, что высоко оценил её опыт ведения рукопашного боя без оружия.

Каждый вечер Нат уходил с работы всё позже и позже и даже стал сомневаться, за границей ли он. Если ты получаешь сэндвич «большой мак» и кока-колу на обед, а «кентуккийского жареного цыплёнка» с пивом «будвайзер» на ужин, а по вечерам в офицерской казарме смотришь по телевизору новости программы «Эй-Би-Си», где доказательство, что ты не уехал из Соединённых Штатов?

Нат сделал несколько хитроумных попыток попасть на фронт, но очень скоро понял, что везде ощущалось влияние полковника Тремлетта; все его ходатайства возвращались к нему на стол со штампом: «Отказано; подать повторное прошение через месяц».

Когда бы Нат ни просился на приём к старшему офицеру, чтобы обсудить свою проблему, он ни разу не дошёл выше штабного майора. Каждый раз его пытались убедить, что он делает важное и полезное дело. Папка с его делом была самой тонкой во всём Сайгоне.

Нат начал понимать, что его принципиальная позиция совершенно бессмысленна. Через месяц его друг Том пойдёт на второй курс в Йеле, а чем он мог похвастаться, кроме как короткой стрижкой и доскональным знанием того, сколько скрепок требуется армии во Вьетнаме каждый месяц?

Всё это изменилось в тот день, когда Нат сидел в своём кабинете, готовя приём партии новобранцев, которая должна была прибыть в следующий понедельник.

Весь день до вечера он занимался жилищем, обмундированием и путевыми документами. На нескольких из них был штамп «Срочно»; а командир всегда требовал подробного отчёта о квалификации каждого нового набора ещё до того, как те приземлятся в Сайгоне. Нат не заметил, сколько времени заняла эта работа, и когда он заполнил последний бланк, то решил оставить бумаги на столе адъютанта, прежде чем пойти перекусить в офицерской столовой.

Когда он проходил через отдел боевого состава, то испытал приступ раздражения: всё его обучение в Форт-Диксе и в Форт-Беннинге пошло псу под хвост. Хотя было уже восемь часов вечера, в комнате всё ещё сидело несколько офицеров (иных из них он узнал), которые говорили по телефону или вносили последние изменения диспозиции в большую оперативную карту Северного Вьетнама.

Возвращаясь от адъютанта, Нат снова заглянул в комнату боевого состава посмотреть, нет ли там кого-нибудь, кто свободен от работы и может составить ему компанию за ужином. Там он случайно услышал донесения о продвижении войск 2-го батальона 503-го парашютно-десантного полка. Нат, наверно, ушёл бы и поужинал один, если бы это не был его собственный полк. 2-й батальон подвергался ожесточённому миномётному обстрелу со стороны Вьетконга и засел на противоположном берегу реки Дьинь, защищаясь от наступления противника. Красный телефон на столе перед Натом непрерывно звонил. Нат не двинулся с места.

— Не стойте, как столб, лейтенант, поднимите трубку и узнайте, чего они хотят, — приказал офицер по оперативным вопросам. Нат немедленно выполнил приказ.

— SOS, говорит капитан Тайлер, вы меня слышите?

— Слышу, капитан. Я — лейтенант Картрайт. Чем я могу вам помочь, сэр?

— Мой взвод попал в засаду в пункте Виктор Чарли у реки Дьинь, координаты — SE42 NNE71. Мне нужно звено вертолётов с полным медицинским оборудованием. У меня было девяносто шесть солдат, но трое убиты, восемь ранены.

— Как я могу связаться со службой экстренной помощи? — спросил Нат.

— Свяжитесь с базой Дрозд на аэродроме Эйзенхауэра. Позвоните по белому телефону и дайте дежурному офицеру полученные координаты.

Нат схватил трубку белого телефона, и ему ответил чей-то заспанный голос.

— Говорит лейтенант Картрайт. К нам поступил призыв о помощи. Два взвода попали в засаду на севере у реки Дьинь, координаты — SE42 NNE71. Их окружили, им нужна экстренная помощь.

— Скажите им, что мы поднимемся в воздух через пять минут, — ответил голос, теперь уже полностью проснувшийся.

— Могу я полететь с вами? — спросил Нат, ожидая немедленного отказа.

— У вас есть разрешение летать на вертолёте?

— Есть, — солгал Нат.

— Опыт прыжков с парашютом?

— Обучался в Форт-Беннинге, — ответил Нат. — Шестнадцать прыжков с шестисот метров с S-123, и в любом случае, это — мой полк.

— Что ж, если вы успеете к нам вовремя, лейтенант, будьте моим гостем.

Нат повесил трубку белого телефона и вернулся к красному.

— Звено вертолётов вылетает к вам, капитан, — сказал он.

Нат выскочил из комнаты личного состава и помчался на стоянку. Дежурный капрал дремал за рулём джипа. Нат уселся рядом с ним, нажал ладонью на клаксон и крикнул:

— На базу Дрозд за пять минут.

— Но до неё — четыре мили, — сказал водитель.

— Ну, так двигайтесь, капрал, — крикнул Нат.

Капрал включил мотор и выехал со стоянки, включив дальний свет и держа одну руку на клаксоне, а другую — на руле.

— Быстрее, быстрее! — повторял Нат; все, кто ещё был на сайгонской улице после комендантского часа, а заодно несколько кур прянули в разные стороны. Через три минуты Нат увидел впереди на аэродроме дюжину вертолётов. У одного из них уже вращались лопасти.

— Дайте газ! — крикнул Нат.

— Да я уже нажал до отказа, — заметил капрал. Нат снова посчитал: теперь лопасти вращались у семи вертолётов.

— Чёрт! — воскликнул он, когда первый из них взмыл в воздух.

Джип резко затормозил у ворот, и часовой попросил показать ему удостоверение.

— Я через минуту должен быть на одном из этих вертолётов, — закричал Нат, предъявляя своё удостоверение. — Нельзя ли побыстрее?

— Я выполняю свою работу, — сказал часовой, проверяя бумаги Ната и капрала.

Едва часовой вернул им бумаги, Нат указал на один из вертолётов, лопасти которого ещё не вращались, и капрал направил джип прямо к нему. Джип остановился перед открытой дверью, как раз когда лопасти начали вращаться.

Пилот взглянул на Ната и ухмыльнулся.

— Вы поспели в последний момент, лейтенант, — сказал он. — Залезайте.

Нат ещё не успел застегнуть ремень безопасности, а вертолёт уже был в воздухе.

— Хотите сначала услышать плохие новости или хорошие? — спросил пилот.

— Испытайте меня.

— Правила при любой экстренной операции — одни и те же. Кто последним сел в вертолёт, первым выскакивает из него на вражеской территории.

— А хорошие новости?

* * *

— Ты выйдешь за меня замуж? — спросил Джимми.

Джоанна повернулась и посмотрела на человека, который принёс ей за последний год больше счастья, чем она могла желать.

— Если ты задашь мне тот же вопрос, когда окончишь университет, салага-первокурсник, я отвечу: «да», но теперь мой ответ всё ещё «нет».

— Но почему? Что изменится через год или два?

— Ты будешь старше и, возможно, чуть-чуть умнее, — с улыбкой ответила Джоанна. — Мне двадцать пять, а тебе ещё нет двадцати.

— Какая разница, если мы хотим прожить всю жизнь вместе?

— Разница такая, что ты, возможно, не будешь чувствовать то же самое, когда мне будет пятьдесят, а тебе — сорок пять.

— Ты всё путаешь, — сказал Джимми. — В пятьдесят ты будешь в самом расцвете, а я буду потасканный старый хрен. Так что лучше хватай меня, пока я ещё на что-то способен.

Джоанна засмеялась.

— Не забудь, салага: то, что мы испытали за последние недели, может повлиять на твоё суждение.

— Нет, я думаю, что этот опыт только укрепил наши чувства.

— Возможно, — сказала Джоанна. — Но в долгосрочной перспективе никогда нельзя принимать необратимых решений в результате хороших или плохих новостей, потому что, возможно, один из нас вовсе не будет чувствовать то, что он чувствует теперь.

— Ты сейчас чувствуешь иначе? — тихо спросил Джимми.

— Нет, — твёрдо ответила Джоанна. — Но мои родители женаты почти тридцать лет, а мои дедушка и бабушка недавно отпраздновали свою золотую свадьбу, так что я хочу выйти замуж на всю жизнь.

— Это — лишняя причина пожениться как можно скорее, — сказал Джимми. — Ведь мне и так нужно будет дожить до семидесяти лет, если мы хотим отпраздновать нашу золотую свадьбу.

— Бьюсь об заклад, — засмеялась она, — что твой друг Флетчер со мной согласился бы.

— Возможно, ты права, но ты выходишь замуж не за Флетчера. Во всяком случае, я уверен, что он и моя сестра будут вместе по крайней мере лет пятьдесят.

— Салага, я не могла бы любить тебя больше, даже если бы хотела, но помни, что будущей осенью я буду в Колумбийском университете, а ты всё ещё останешься в Йеле.

— Но ты можешь передумать и не идти работать в Колумбийский университет.

— Нет; комиссия по вопросам морали отменила своё решение только под влиянием общественного мнения. Если бы ты видел, какой у них был вид, когда они отменяли своё решение, ты бы понял, что они ждут не дождутся, чтобы меня тут не было. Мы доказали свою правоту, салага, так что, по-моему, для всех будет лучше, если я уйду.

— Не для всех, — ответил Джимми.

— Потому что если я не буду мозолить им глаза, им будет легче изменить правила, — сказала Джоанна, не ответив на его замечание. — Лет через двадцать студенты даже не поверят, что такое нелепое правило могло существовать.

— Значит, мне придётся купить сезонный билет в Нью-Йорк, потому что я не собираюсь выпускать тебя из виду.

— Я буду встречать тебя на вокзале, салага, но пока меня здесь не будет, я надеюсь, ты будешь встречаться с другими женщинами. Тогда, если после окончания университета ты будешь настроен так же, как сейчас, я охотно скажу тебе «да», — добавила она; в этот момент зазвонил будильник.

— Чёрт! — воскликнул Джимми, выпрыгивая из кровати. — Можно мне первым пойти под душ? У меня в девять часов — лекция, а я даже не знаю, на какую тему.

— «Наполеон и его влияние на американскую юриспруденцию», — сказала Джоанна.

— Мне кажется, ты нам говорила, что на американскую юриспруденцию больше повлияло римское и английское право, чем право любой другой страны.

— Полбалла тебе прибавят, салага, но тебе всё же следует пойти на девятичасовую лекцию, чтобы узнать, при чём тут наполеоновский кодекс. Кстати, ты можешь сделать для меня две вещи?

— Только две? — спросил Джимми, включая душ.

— Можешь ты перестать смотреть на меня, как потерявшаяся собачка, когда я читаю лекцию?

— Нет, — ответил Джимми, высовывая голову из ванной и глядя на Джоанну, пока она снимала ночную рубашку. — Какая вторая вещь?

— Можешь ты проявлять какой-то интерес к тому, что я говорю, и хоть иногда что-то конспектировать?

— Зачем мне конспектировать, если ты же будешь ставить мне отметку?

— Потому что тебе не понравится та отметка, которую я тебе поставила за твою последнюю работу, — ответила Джоанна, становясь рядом с ним под душ.

— О, а я-то надеялся, что получу отметку «А» за мой последний шедевр, — сказал Джимми, начиная намыливать её грудь.

— Ты помнишь, что ты написал о том, кто оказал самое сильное влияние на Наполеона?

— Жозефина, — не раздумывая, сказал Джимми.

— Это, может быть, правильный ответ, но в своём реферате ты написал не это.

Джимми вышел из душа и начал обтираться полотенцем.

— Что же я написал? — спросил он, поворачиваясь к ней.

— Джоанна.

* * *

Через несколько минут все двенадцать вертолётов летели в боевом порядке V. Нат надел наушники и стал слушать, что говорит капитан.

— Мы вылетаем из нашего воздушного пространства через четыре минуты, и я предполагаю оказание первой медицинской помощи в двадцать один ноль-ноль.

Нат взглянул в окно на звёзды, которые нельзя увидеть на американском континенте. Он чувствовал, как в нём нарастает возбуждение по мере приближения к вражескому воздушному пространству. Наконец-то он примет участие в войне. Его удивляло, что он не ощущал никакого страха. Наверно, это придёт позднее.

— Мы подлетаем к неприятельской территории, — сказал пилот. — Вы меня слышите на земле?

— Слышу, Дрозд один, каково ваше расположение? — ответил чей-то голос сквозь треск на линии.

Нат узнал южный акцент капитана Дика Тайлера.

— Мы примерно в пятидесяти милях южнее вас.

— Понял. Встретимся через пятнадцать минут.

— Вас понял. Вы увидите нас лишь в последний момент, потому что мы выключили внешние огни.

— Понял, — ответил тот же голос.

— Вы обозначили место возможной посадки?

— Здесь маленький кусочек защищённой земли как раз подо мной, — ответил Тайлер, — но на нём может приземлиться за один раз лишь один вертолёт. Идёт дождь, и тут грязь, так что посадка будет чертовски трудная.

— Какова ваша нынешняя позиция?

— Всё на тех же координатах к северу от реки Дьинь. Я почти уверен, что вьетконговцы начали переправу.

— Сколько у вас людей?

— Семьдесят восемь. — Нат знал, что полный состав двух взводов — девяносто шесть. — А сколько убитых? — Пилот спрашивал так тихо, как если бы он хотел узнать, сколько яиц капитан хочет на завтрак.

— Восемнадцать.

— Ладно. Будьте готовы погружать по шесть человек и два трупа в каждый вертолёт и готовьтесь садиться в вертолёт, как только нас увидите.

— Будем готовы, — сказал капитан. — Какое время сейчас на ваших часах?

— Двадцать тридцать три, — ответил лейтенант.

— Тогда в двадцать сорок восемь я запущу красную ракету.

— Двадцать сорок восемь, — повторил лейтенант. — Вас понял. Отбой.

На Ната произвело впечатление то, как спокоен был лейтенант, учитывая, что он, второй пилот и оба стрелка хвостовой пушечной установки могли погибнуть через двадцать минут. Но, как не раз повторял ему полковник Тремлетт, спокойные люди спасают больше жизней, чем храбрецы. Следующие пятнадцать минут все молчали. Нат думал о том, правильно ли он поступил: он ведь тоже может погибнуть через двадцать минут.

Пока соблюдалось радиомолчание, Нат пережил самые долгие пятнадцать минут в своей жизни, глядя вниз на джунгли, освещённые полумесяцем луны. Он посмотрел на стрелков. Оба они прильнули к своим пушечным установкам, держа пальцы на спусковом крючке, готовые к любому повороту событий. Нат смотрел в боковое окно, когда вдруг в небо взвилась красная сигнальная ракета. Он подумал, что в этот момент он мог бы пить кофе в офицерской кантине.

— Я — Дрозд Один: приказ звену, — сказал пилот, нарушив радиомолчание. — Не включайте нижние огни, пока не будете в тридцати секундах от приземления, и помните: я приземляюсь первым.

Зелёная змейка трассирующих выстрелов сверкнула перед кабиной пилота, и стрелки сразу же открыли ответный огонь.

— Вьетконг нас засёк, — коротко сказал пилот. Он наклонил вертолёт направо, и Нат впервые увидел противника вблизи. В нескольких сотнях ярдов вьетконговцы поднимались на холм — как раз там, где вертолёты собирались сесть.

* * *

Флетчер ещё раз перечитан статью в «Вашингтон Пост». Она рассказывала о поразившем воображение американцев героическом эпизоде войны, о которой никто не хотел ничего знать. Группа из семидесяти восьми пехотинцев, окружённая в северовьетнамских джунглях превосходящими силами Вьетконга, была спасена подразделением вертолётов, которые под неприятельским огнём пролетели над опасной территорией, не имея возможности приземлиться. Флетчер рассмотрел подробную диаграмму на противоположной странице. Пилот вертолёта Чак Филипс первым опустился вниз и спас полдюжины окружённых солдат. Пока шла спасательная операция, он висел в нескольких футах над землёй. Он не заметил, что другой офицер, лейтенант Картрайт, спрыгнул на землю из вертолёта как раз перед тем, как вертолёт Филипса взмыл вверх, чтобы освободить место для другого вертолёта.

Среди тел, погружённых в третий вертолёт, был труп офицера Дика Тайлера. Лейтенант Картрайт сразу принял командование и возглавил контратаку, одновременно организуя спасение остальных солдат. Он позже всех оставил поле боя и сел на последний спасательный вертолёт. Все двенадцать вертолётов вылетели обратно в Сайгон, но на аэродроме Эйзенхауэра приземлились лишь одиннадцать.

Бригадный генерал Хейворд немедленно отправил поисковую воздушную экспедицию, и те же одиннадцать пилотов и экипажи их вертолётов добровольно вызвались отправиться на розыски невернувшегося вертолёта; но, несмотря на несколько повторных вылетов на неприятельскую территорию, они не смогли его обнаружить. Позднее Хейворд охарактеризовал лейтенанта Ната Картрайта — срочнослужащего, ушедшего в армию с первого курса Коннектикутского университета, — как американца, который, выражаясь словами президента Линкольна, «показал пример крайней преданности своей родине». «Живого или мёртвого, мы его найдём», — поклялся Хейворд.

Прочтя краткую биографию Ната Картрайта, Флетчер узнал, что тот родился с ним в один и тот же день, в одном и том же городе и в одной и той же больнице. После этого он просмотрел все газеты в поисках заметки о Картрайте.

* * *

Нат выпрыгнул из первого вертолёта, когда тот висел в нескольких футах над землёй. Он помог капитану Тайлеру погрузить группу солдат на этот вертолёт, в то время как вокруг свистели пули.

— Примите командование здесь, — сказал Тайлер, — пока я вернусь и соберу своих солдат. Я буду отправлять их на посадку группами по шесть человек.

— Идите, — крикнул Нат, когда первый вертолёт качнулся на левый борт перед подъёмом.

Когда второй вертолёт опустился, несмотря на постоянный огонь, Нат спокойно отправил на него следующую группу. Он взглянул вниз и увидел, что капитан Тайлер ведёт арьергардный бой, в то же время приказывая следующей группе бежать к Нату. Когда Нат обернулся, над крошечной площадкой болотистой почвы висел уже третий вертолёт и на него взбирались штаб-сержант и пятеро солдат.

— Чёрт! — воскликнул штаб-сержант, оглянувшись, — капитана ранило.

Нат обернулся и увидел, что Тайлер лежит лицом в грязь, а два солдата его поднимают. Они быстро понесли его к ожидавшему вертолёту.

— Примите командование, сержант, — крикнул Нат и кинулся вниз по склону. Он схватил автомат капитана и начал стрелять по наступавшим вьетконговцам. Он сумел отобрать ещё шесть человек, которые побежали вверх по склону к четвёртому вертолёту. Он пробыл на склоне около двадцати минут, пытаясь отразить атаку наступавших вьетконговцев, а его группа поддержки постепенно редела, так как он посылал всё новые группы наверх к снижавшимся вертолётам.

Последние шесть человек на склоне не отступили, пока не увидели, что над землёй повис двенадцатый вертолёт. Когда Нат наконец побежал вверх по склону, ему в ногу попала пуля. Он знал, что должен почувствовать боль, но продолжал бежать вверх, как никогда не бегал раньше. Когда он добежал до открытой двери вертолёта, на бегу отстреливаясь, то услышал голос штаб-сержанта:

— Мать вашу за ногу, сэр, сюда, скорее!

Когда штаб-сержант втянул его наверх, вертолёт, взмывая в воздух, накренился на правый борт, и Ната швырнуло на пол.

— Вы в порядке? — спросил пилот.

— Кажется, да, — ответил Нат, обнаружив, что он лежит поперёк тела какого-то рядового солдата.

— Типично для войны: не знаешь, мёртвый он или живой. Ну, если повезёт и Бог пошлёт хвостовой ветер, мы вернёмся как раз к завтраку.

Нат взглянул на труп лежащего под ним солдата, который всего минуту назад стоял с ним рядом. Его семья теперь сможет его по-человечески похоронить, вместо того чтобы получить известие, что он был беспощадно убит в беспощадной стране.

— Чёрт побери! — вдруг выругался пилот.

— Что случилось?

— Мы быстро теряем топливо: подлюги прострелили мой бензобак.

— Я думал, у этого вертолёта — два бензобака, — сказал Нат.

— Да. А на каком бензобаке, по-вашему, я летел с базы? — спросил пилот.

Пилот постучал пальцем по бензиномеру, затем проверил свой прибор для измерения пролёта. Мигающий красный огонёк показывал, что меньше, чем через тридцать миль, вертолёт будет вынужден сесть. Он обернулся к Нату, который всё ещё лежал на трупе.

— Придётся искать, где можно приземлиться.

Нат взглянул на открытую дверь, но увидел внизу только бесконечные густые джунгли. Пилот погасил все огни, ища свободное место среди деревьев, и Нат почувствовал, что вертолёт весь дрожит.

— Снижаемся, — сказал пилот так же спокойно, как и во время всей операции. — Пожалуй, завтрак придётся отложить.

— Вон там, справа, — закричал Нат, увидев прогалину в лесу.

— Вижу, — ответил пилот, пытаясь направить вертолёт на прогалину, но трёхтонный левиафан плохо слушался управления. — Садимся, хотим мы того или нет.

Нат подумал о своей матери и выругал себя за то, что не ответил на её последнее письмо, а затем о своём отце, который, он знал, будет им гордиться; он подумал о Томе и о его триумфе — избрании в студенческий совет Йельского университета (может быть, со временем он станет его председателем?). И о Ребекке, которую всё ещё любил и, наверно, всегда будет любить; он вдруг почувствовал, как он ещё молод: в конце концов, ему всего девятнадцать лет. Позднее он узнал, что пилот этого вертолёта был всего на год старше его.

Когда лопасти вертолёта перестали вращаться и вертолёт начал падать прямо на деревья, штаб-сержант сказал:

— На случай, если мы больше не увидимся, сэр, меня зовут Спек Форман; для меня было честью познакомиться с вами.

Они пожали друг другу руки, как теннисисты по окончании сета.

* * *

Флетчер взглянул на фотографию Ната на первой странице газеты «Нью-Йорк Таймс» под заголовком «Американский герой». Это был человек, который записался в армию, как только получил повестку, хотя у него было по крайней мере три причины просить отсрочку. Он был повышен до чина лейтенанта и стал офицером в отделе снабжения, но принял командование операцией по спасению окружённого подразделения на северовьетнамской стороне реки Дьинь. Никто, кажется, не мог объяснить, почему офицер из отдела снабжения оказался в вертолёте во время операции на линии фронта.

Флетчер знал, что всю свою жизнь он будет думать, какое решение он принял бы, если бы получил призывную повестку; на этот вопрос мог ответить только тот, кто оказался в подобной ситуации. Но даже Джимми признал, что лейтенант Картрайт, должно быть, — замечательный человек.

— Если бы это произошло за неделю до голосования, ты бы побил Тома Рассела: всё это — вопрос выбора времени, — сказал он.

— Нет, не побил бы, — ответил Флетчер.

— Почему?

— Это-то — самое невероятное, — ответил Флетчер. — Оказывается, Том Рассел — лучший друг этого самого Картрайта.

* * *

Эскадрилья из одиннадцати вертолётов несколько раз вылетала на поиски пропавших солдат, но через неделю они обнаружили только остатки вертолёта, который, похоже, взорвался в тот момент, когда опустился на деревья. Были обнаружены три трупа, в том числе труп лейтенанта авиации Карла Моулда, но тщательные поиски вокруг этого места не обнаружили следов лейтенанта Картрайта или штаб-сержанта Спека Формана.

Генри Киссинджер, советник президента по национальной безопасности, обратился к американцам с призывом оплакать и почтить людей, которые были примером мужества для каждого солдата на фронте.

— Он не должен был сказать «оплакать», — заметил Флетчер.

— Почему? — спросил Джимми.

— Потому что Картрайт всё ещё жив.

— Почему ты так в этом уверен?

— Не знаю, почему, — ответил Флетчер, — но говорю тебе: он всё ещё жив.

* * *

Нат не помнил, как его выбросило из вертолёта. Когда он в конце концов очнулся, лицо обжигало слепящее солнце. Он лежал, размышляя, где он, пока память не вернулась к недавним драматическим событиям.

Несколько мгновений человек, который даже не был уверен в существовании Бога, молился. Потом он поднял правую руку. Она поднялась, как положено руке, и тогда он пошевелил всеми пятью пальцами. Он опустил правую руку и поднял левую. Она тоже повиновалась приказанию его мозга, и он опять пошевелил пальцами. Он опустил левую руку и подождал. Он поднял правую ногу и пошевелил её пальцами. Затем он поднял другую ногу и тут — почувствовал боль.

Он повертел головой и положил обе ладони на землю. Затем снова помолился и попытался приподняться на ладонях. Подождав несколько мгновений в надежде, что деревья перестанут вращаться, он попытался встать. Встав на ноги, он поставил одну ногу перед другой, как сделал бы ребёнок, и, поняв, что не падает, подвинул другую ногу в том же направлении. Да, да, да, благодарю тебя, да — и тут он снова почувствовал боль, как будто проходило воздействие наркоза.

Он опустился на колени и ощупал икру своей левой ноги, где пуля пронзила её навылет. По ране ползали муравьи, словно не понимая, что этот человек всё ещё жив. Нат постепенно удалил их по одному и затем перевязал ногу рукавом рубашки. Он поднял голову и увидел, что солнце исчезает за холмами. У него оставалось совсем мало времени, чтобы выяснить, остался ли в живых кто-нибудь из вертолёта.

Нат встал и проделал полный круг, остановившись, когда заметил над лесом дымок. Он заковылял в ту сторону и увидел обгоревшее тело молодого пилота, имени которого он не знал. Его стошнило. По погонам он понял, что это — лейтенант. Он похоронит его позже, но сейчас, пока светло, ему нужно спешить. В этот момент он услышал стон.

— Где вы? — прокричал Нат.

Стон стал громче. Нат обернулся и увидел штаб-сержанта Формана, застрявшего на дереве в нескольких футах над обгоревшим вертолётом. Когда он дотронулся до сержанта, тот застонал ещё громче.

— Вы меня слышите? — спросил Нат.

Нат опустил сержанта на землю; тот открыл и закрыл глаза. Нат сказал:

— Не волнуйтесь, я доставлю вас домой.

Он достал из-за пояса сержанта компас и взглянул на солнце, и тут заметил среди сучьев какой-то тёмный предмет. Находка обрадовала бы его, если бы он мог придумать, как до неё добраться. Он доковылял до основания дерева и, подпрыгнув на одной ноге, схватил сук, надеясь, что тёмный предмет упадёт, но предмет только сдвинулся на дюйм. Нат потянул сук сильнее, и потом ещё раз, и неожиданно предмет, ломая ветки, свалился вниз.

Нат с минуту отдохнул, потом медленно поднял сержанта и положил его на носилки. Затем сел на землю и смотрел, как солнце исчезает за деревьями, выполнив свой дневной долг в этой стране.

Нат вспомнил, что он где-то читал, как мать поддерживала жизнь своего ребёнка после автомобильной аварии, всю ночь разговаривая с ним. Нат всю ночь разговаривал с сержантом.

* * *

Не веря своим глазам, Флетчер прочёл, как с помощью местных крестьян лейтенант Нат Картрайт семнадцать дней волок носилки с сержантом от одной деревни до другой, волок двести одиннадцать миль, пока не добрался до окрестностей Сайгона, где обоих сразу же отправили в местный полевой госпиталь.

Через три дня штаб-сержант Форман умер, так и не узнав фамилии лейтенанта, который спас его и которого теперь пытались спасти врачи.

Флетчер читал о лейтенанте Картрайте все новости, какие мог найти, и был уверен, что Картрайт выживет.

Через неделю Ната перевезли в лагерь Дзама в Японии, где сделали операцию по сохранению ноги. В следующем месяце его отправили в медицинский центр имени Уолтера Рида в Вашингтоне для полного выздоровления.

Затем Флетчер увидел фотографию Ната Картрайта на первой странице газеты «Нью-Йорк Таймс». Нату пожимал руку президент Никсон в Розарии при Белом доме. Нат получил орден Почёта.

 

15

Майкл и Сьюзен Картрайты были в полном восторге, когда их пригласили в Белый дом присутствовать в Розарии при награждении их единственного сына орденом Почёта. Президент Никсон внимательно выслушал лекцию Майкла Картрайта о том, с какими проблемами сталкиваются американцы, которые дожили до девяноста лет и не имеют должной страховки.

— В будущем столетии американцы будут проводить столько же времени на пенсии, сколько они провели на работе, — повторил его слова президент на следующее утро на заседании кабинета.

В поезде на обратном пути в Кромвель Сьюзен спросила у Ната, каковы его планы на будущее.

— Не знаю, это от меня не зависит, — ответил Нат. — Я получил приказ явиться в понедельник в Форт-Беннинг, там я узнаю, что мне прикажет полковник Тремлетт.

— Ещё один пропащий год! — вздохнула мать.

— Становление характера, — сказал отец, который всё ещё весь светился после беседы с президентом.

— С этим у Ната уже, по-моему, всё в порядке, — отозвалась мать.

Нат улыбнулся, глядя в окно на коннектикутский пейзаж. Когда он семнадцать дней и ночей тащил носилки, спал урывками и очень мало ел, он думал о том, увидит ли когда-нибудь свою родину. Он подумал, что его мать права. Заполнять бланки, отдавать честь и обучать кого-то, кто должен занять его место, — это вправду пропащий год. Большие начальники дали ему понять, что во Вьетнам он снова не поедет, так как нет нужды рисковать жизнью одного из немногих признанных американских героев.

Вечером за ужином, несколько раз изложив подробности своей беседы с президентом, отец попросил Ната рассказать о Вьетнаме.

Нат больше часа описывал город Сайгон, страну и её народ, очень редко упоминая о своей работе снабженца.

— Вьетнамцы трудолюбивы и очень дружелюбны, — рассказывал он. — И, кажется, они искренне рады, что мы там, но никто — ни на Севере, ни на Юге — не думает, что мы останемся там навсегда. Боюсь, история расценит весь этот эпизод как бессмысленный, и когда война окончится, у вьетнамцев она быстро исчезнет из памяти. — Он повернулся к отцу. — У твоей войны, по крайней мере, была цель.

Мать кивнула, и Нат удивился, что отец немедленно не выдвинул противоположного довода.

— У тебя есть какие-нибудь особые, собственные впечатления? — спросила Сьюзен, надеясь, что сын поговорит о своём опыте фронтовой жизни.

— Да. Неравенство людей.

— Но мы делаем всё возможное, чтобы помочь народу Южного Вьетнама, — сказал Майкл.

— Я говорю не о вьетнамцах, папа, — ответил Нат. — Я говорю о тех, кого Кеннеди называл «мои сограждане американцы».

— Сограждане американцы? — повторила мать.

— Да, потому что я всё время думаю о том, как мы обращаемся с необеспеченными меньшинствами, особенно с неграми. Их на фронте очень много только по той причине, что у них нет средств нанять себе ловкого адвоката, который подскажет им, как избежать призыва.

— Но твой лучший друг…

— Знаю, — сказал Нат. — И я рад, что Том не пошёл в армию, потому что он мог бы кончить так, как кончил Дик Тайлер.

— Ну, и ты жалеешь о своём решении? — тихо спросила мать.

— Нет, — сказал Нат, подумав. — Но я часто вспоминаю сержанта Спека Формана, у которого в Алабаме — жена и трое детей, и всё думаю: какой цели послужила его смерть?

* * *

На следующее утро Нат встал рано, чтобы поспеть на первый поезд в Форт-Беннинг. Когда поезд подошёл к станции, Нат взглянул на часы и увидел, что до назначенного приёма у полковника Тремлетта ему остаётся ещё час. Поэтому он решил пройти пешком две мили до военной академии. По пути ему то и дело приходилось козырять военным, младшим по званию, которые отдавали ему честь, и это всё время напоминало ему, что он — в гарнизонном городе. Некоторые встречные, заметив у него на груди орден Почёта, даже улыбались ему, как они могли бы улыбаться известному футболисту.

Он подошёл к двери кабинета полковника Тремлетта за пятнадцать минут до назначенного времени.

— Доброе утро, капитан Картрайт. Полковник велел мне сразу же провести вас к нему, — сказал ему личный адъютант полковника, который был ещё моложе Ната.

Нат прошёл в кабинет полковника, встал по стойке «смирно» и отдал честь. Полковник поднялся, обошёл вокруг стола и обнял Ната. Личный адъютант не сумел скрыть своего изумления, потому что думал, что таким образом приветствуют своих только французские офицеры. Тремлетт пригласил Ната сесть, а сам вернулся к столу, открыл толстую папку и стал изучать её содержание.

— У вас есть какие-нибудь планы на следующий год, Нат?

— Нет, сэр, но поскольку мне не разрешено снова поехать во Вьетнам, я буду рад принять ваше прежнее предложение и остаться в академии, чтобы помогать вам производить новый набор.

— Это место уже занято, — сказал Тремлетт, — к тому же, теперь я не уверен, что в долгосрочной перспективе это — правильная идея.

— Вы имеете в виду что-нибудь конкретное?

— Раз уж вы об этом заговорили, то да, — сказал полковник. — Когда я узнал, что вы приезжаете, я посоветовался с юрисконсультами академии. Вообще-то я презираю юристов — они умеют сражаться только в зале суда, — но должен признаться, на этот раз один из них сделал очень дельное предложение. Правила и инструкции можно интерпретировать по-разному, иначе чем юристы будут зарабатывать свой хлеб? Год тому назад вы, не раздумывая, пошли в армию и, будучи произведены в офицеры, отправились во Вьетнам, где, слава Богу, доказали, что я был неправ.

Нат хотел сказать: «Ближе к делу, полковник», — но сдержался.

— Кстати, Нат, я забыл вас спросить: хотите кофе?

— Нет, спасибо, сэр, — ответил Нат, стараясь скрыть своё нетерпение.

Полковник улыбнулся и сказал:

— А я, пожалуй, выпью чашечку. — Он поднял телефонную трубку. — Соорудите мне кофе, Дан, и, пожалуй, несколько пончиков. — Взглянув на Ната, он добавил: — Вы уверены, что не передумали?

— Вам доставляет удовольствие меня мучить? — спросил Нат с улыбкой.

— Честно говоря, да, — ответил полковник. — Видите ли, мне пришлось несколько недель уговаривать моих начальников в Вашингтоне согласиться на моё предложение, так что, надеюсь, вы простите мне, если я растяну это удовольствие.

Нат криво улыбнулся и поудобнее устроился в кресле.

— Перед вами открыто несколько путей, и большинство из них, по-моему, — пустая трата времени. Вы, например, можете ходатайствовать о демобилизации на основании полученного вами ранения. Если мы пойдём по этому пути, вам дадут небольшую пенсию и вы выйдете на гражданку через полгода — после того как вы поработали снабженцем, мне не нужно вам объяснять, сколько времени занимают бюрократические процедуры. Вы можете, конечно, закончить свою службу, работая в академии, но зачем мне калека в моём штабе? — спросил полковник с ухмылкой, когда в комнату вошёл личный адъютант с подносом, на котором стоял кофейник и две чашки. — С другой стороны, вы могли бы принять какое-нибудь другое назначение в более благоприятном месте — например, в Гонолулу, но я думаю, вам не стоит ехать в такую даль, чтобы найти себе девушку. Однако, что бы я вам ни предложил, вам всё равно придётся ещё целый год щёлкать каблуками. Так я задам вам вопрос: что вы собирались делать после того, как закончите свои два года службы?

— Я собирался вернуться в университет и продолжать заниматься.

— Я так и думал, — сказал полковник, — и именно это вы и сделаете.

— Но следующий семестр начинается на будущей неделе, и вы сами сказали, что бюрократическая процедура…

— Если вы не подпишете обязательства служить ещё шесть лет: тогда бюрократическая процедура будет сведена к минимуму.

— Записаться ещё на шесть лет? — спросил Нат, не веря своим ушам. — Но я надеялся уйти из армии, а не остаться в ней.

— И вы уйдёте, — сказал полковник, — но только если вы запишетесь ещё на шесть лет. Видите ли, Нат, с вашими данными, — добавил он и начал расхаживать по кабинету, — вы можете сразу же подать ходатайство о прохождении любого курса высшего образования, и, более того, армия за это заплатит.

— Но у меня уже есть стипендия, — напомнил Нат.

— Нам это известно, всё это здесь записано, — полковник взглянул на открытую папку у себя на столе. — Но университет не даёт вам при этом капитанского жалованья.

— Мне будут платить за то, что я буду учиться в университете?

— Да, вы получите полное капитанское жалованье плюс специальную добавку за службу в зарубежной стране.

— В зарубежной стране? Но я подаю заявление не во Вьетнамский университет, я хочу вернуться в Коннектикут, а затем поступить в Йель.

— Так и будет, потому что в правилах сказано, что если, и только если вы служили за границей в военном секторе, я цитирую, — полковник перевернул страницу в папке, — тогда подача заявления о продолжении обучения обеспечивает подавшему заявление тот же статус, что и его последнее назначение. Знаете, я, кажется, полюбил юристов, потому что, поверите ли, они придумали нечто получше. — Полковник отхлебнул кофе; Нат молчал. — Вы не только получите капитанское жалованье, — продолжал полковник, — но из-за вашего ранения через шесть лет вы будете демобилизованы и сможете рассчитывать на капитанскую пенсию.

— Как они провели всё это через Конгресс? — спросил Нат.

— Думаю, там не сообразили, что кто-нибудь будет соответствовать всем четырём категориям одновременно.

— Но должна же быть и какая-то обратная сторона, — предположил Нат.

— Да, — хмуро согласился полковник. — Потому что даже Конгресс должен думать о последствиях своих решений. — Нат предпочёл его не прерывать. — Во-первых, вам положено раз в год являться в Форт-Беннинг на двухнедельную интенсивную боевую подготовку, чтобы не потерять боевых навыков.

— Я буду только рад это делать.

— Во-вторых, через шесть лет вы останетесь в списке кадрового состава до того дня, когда вам исполнится сорок пять лет, и в случае новой войны вы можете быть призваны на военную службу.

— Это всё? — спросил Нат, не веря своим ушам.

— Это всё, — подтвердил полковник.

— Ну, так что я теперь должен сделать?

— Подписать шесть документов, которые подготовили юристы, и на следующей неделе вы будете в Коннектикутском университете. Кстати, я уже говорил с проректором, и они будут рады видеть вас в университете в понедельник. Он просил меня уведомить вас, что первая лекция начинается в девять часов. По-моему, поздновато, — добавил полковник.

— Вы даже знали, как я отреагирую? — удивился Нат.

— Признаюсь, я думал, что вы предпочтёте приносить мне кофе весь следующий год. Кстати, вы уверены, что вам не хочется кофе? — спросил полковник, наливая себе вторую чашку.

* * *

— Хотите ли вы, чтобы эта женщина стала вашей законной женой? — спросил епископ Коннектикутский.

— Хочу, — ответил Джимми.

— Хотите ли вы, чтобы этот мужчина стал вашим законным мужем?

— Хочу, — сказала Джоанна.

— Хотите ли вы, чтобы эта женщина стала вашей законной женой? — повторил епископ.

— Хочу, — подтвердил Флетчер.

— Хотите ли вы, чтобы этот мужчина стал вашим законным мужем?

— Хочу, — сказала Энни.

Двойная свадьба — редкое явление в Хартфорде, и епископ признал, что в его практике это — первый случай.

Сенатор Гейтс стоял во главе свадебной процессии, улыбаясь каждому новому гостю. Он знал почти всех. В конце концов, в один и тот же день сочетались браком двое его детей!

— Кто бы мог подумать, что Джимми женится на такой умной девушке? — произнёс Гейтс.

— А почему бы и нет? — спросила Марта. — Тебе это тоже удалось. И благодаря Джоанне он сумел получить диплом с отличием.

— Мы разрежем торт, как только все сядут, — объявил метрдотель. — И для фотографий женихи и невесты должны стоять перед тортом, а их родители — сзади.

Рут Давенпорт задумчиво смотрела на свою невестку.

— Я иногда думаю, что оба они ещё слишком молоды, — сказала она.

— Ей — двадцать лет, — напомнил сенатор. — Мы с Мартой тоже поженились, когда ей было двадцать.

— Но Энни ещё не окончила колледж.

— Какая разница? Они не расставались последние шесть лет, — ответил сенатор и устремился навстречу следующему гостю.

— Мне иногда хотелось бы… — начала Рут.

— Чего тебе хотелось бы? — спросил Роберт, стоявший рядом с женой.

Рут повернулась, чтобы сенатор её не услышал.

— Я очень люблю Энни, но иногда мне хотелось бы… — Рут замялась, — чтобы оба они побольше пообщались с другими молодыми людьми и девушками.

— Флетчер встречал многих девушек, но он просто не хотел за ними ухаживать, — ответил Роберт, позволяя снова наполнить свой бокал шампанским. — Кстати, вспомни, сколько времени я ходил с тобой по магазинам, прежде чем ты купила платье, которое тебе первым попалось на глаза.

— Это не помешало мне обдумать, не выйти ли мне замуж за кого-нибудь из других молодых людей, прежде чем я остановилась на тебе, — заметила Рут.

— Да, но они-то хотели жениться не на тебе, а на твоих деньгах.

— Роберт Давенпорт, я должна вам сказать…

— Рут, ты забыла, сколько раз я делал тебе предложение, прежде чем ты согласилась? Я даже пытался сделать так, чтобы ты забеременела.

— Ты мне никогда об этом не говорил, — повернулась Рут к мужу.

— Ты явно забыла, сколько времени заняло, чтобы ты наконец родила Флетчера.

— Будем надеяться, что у Энни не будет этой проблемы, — Рут оглянулась на свою невестку.

— С какой стати? — сказал Роберт. — Ведь не Флетчер же будет рожать. И бьюсь об заклад, что Флетчер, как и я, никогда в жизни не взглянет на другую женщину.

— А ты никогда не глядел на других женщин с тех пор, как мы поженились? — спросила Рут, после того как пожала руки двум новым гостям.

— Нет, — ответил Роберт, выпив ещё глоток шампанского. — Я спал с несколькими, но никогда на них не глядел.

— Роберт, сколько ты выпил?

— Я не считал, — признался Роберт, и тут к ним подошёл Джимми.

— Над чем вы оба смеётесь, мистер Давенпорт?

— Я рассказываю Рут о моих амурных победах, но она мне не верит. Джимми, а что ты собираешься делать, когда окончишь колледж?

— Я вместе с Флетчером пойду на юридический факультет. Учиться там будет тяжеловато, но если Флетчер будет мне помогать днём, а Джоанна — ночью, то, авось, я справлюсь. Вы должны очень гордиться сыном.

— Magna cum laude и председатель совета колледжа, — сказал Роберт, протягивая свой пустой бокал проходящему мимо официанту.

— Ты пьян, — Рут старалась не улыбаться.

— Моя дорогая, ты, как всегда, права, но это не мешает мне очень гордиться своим единственным сыном.

— Но он никогда не стал бы председателем, если бы не помощь Джимми, — твёрдо заявила Рут.

— С вашей стороны очень любезно, что вы так говорите, но вспомните, что Флетчер победил с разгромным счётом.

— Но только после того, как ты уговорил Тома… Как бишь его фамилия? Ну, этого Тома, как бы его ни звали, снять свою кандидатуру и призвать своих сторонников голосовать за Флетчера.

— Возможно, это помогло, но именно Флетчер был инициатором перемен, которые повлияют на целое поколение йельских студентов, — сказал Джимми, когда к ним подошла Энни. — Привет, крошка-сестрёнка.

— Когда я стану президентом компании «Дженерал Моторс», ты всё ещё будешь меня так называть, зануда?

— Конечно, — сказал Джимми, — и, более того, я перестану ездить на «кадиллаке».

Энни замахнулась на него, но тут метрдотель объявил, что пора разрезать торт.

Рут обняла свою невестку.

— Не обращай внимания на своего брата, — сказала она. — Когда окончишь колледж, ты ему покажешь, где его место.

— Я не своему брату пытаюсь что-то доказать, — заявила Энни. — Это ваш сын всегда задавал тон.

— Значит, ты должна и его обогнать, — заметила Рут.

— Я не уверена, что я этого хочу, — ответила Энни. — Знаете, он говорит, что когда получит диплом юриста, то пойдёт в политику.

— Это не должно помешать тебе делать собственную карьеру.

— Конечно, но я не настолько горда, чтобы не поступиться своими интересами, если это поможет ему достичь своих целей.

— Но ты имеешь право на свою карьеру.

— Зачем? — спросила Энни. — Только потому, что это вдруг стало модно? Я — не как Джоанна. — Она взглянула на свою золовку. — Я знаю, чего я хочу, и я сделаю всё, чтобы этого добиться.

— Ну, и чего ты хочешь?

— Всю жизнь помогать человеку, которого я люблю, воспитывать его детей, радоваться его успехам, а в семидесятые годы это может оказаться куда труднее, чем окончить колледж Вассар magna cum laude, — Энни взяла серебряный ножик с ручкой из слоновой кости. — Я подозреваю, что в двадцать первом веке золотых свадеб будет гораздо меньше, чем было в двадцатом.

— Ты счастливчик, Флетчер, — заключила его мать; Энни воткнула нож в нижний слой торта.

— Я это знал ещё до того, как она сняла с зубов эти уродливые пластинки, — сказал Флетчер.

Энни передала нож Джоанне.

— Загадай желание, — прошептал Джимми.

— Я уже загадала, салага, — ответила Джоанна. — И, более того, оно уже исполнилось.

— А, ты имеешь в виду, что тебе удалось выйти за меня замуж?

— Боже мой, конечно, нет; кое-что важнее этого.

— Что может быть важнее этого?

— То, что у нас будет ребёнок.

Джимми крепко обнял жену.

— Когда ты об этом узнала?

— Точно не знаю, но я перестала принимать пилюли, как только убедилась, что ты окончишь колледж.

— Замечательно! Пойдём, расскажем об этом гостям.

— Скажи только слово, и я воткну этот нож в тебя, а не в торт. Я всегда знала, что нельзя выходить замуж за рыжего первокурсника.

— Пари держу: ребёнок будет рыжим.

— Не будь так в этом уверен, салага, потому что если ты кому-нибудь об этом скажешь, я тут же добавлю, что не уверена, чей это ребёнок.

— Леди и джентльмены! — громко воскликнул Джимми, а его жена подняла нож. — Я должен сделать одно объявление. — Все затихли. — У нас с Джоанной будет ребёнок.

Несколько секунд все молчали, а потом раздался грохот аплодисментов.

— Тебе не жить, салага! — провозгласила Джоанна, вонзая нож в торт.

— Я это понял в ту минуту, как встретил вас, миссис Гейтс, но думаю, что у нас должно быть по крайней мере трое детей, а тогда уже можно меня убивать.

— Итак, сенатор, вы скоро станете дедом, — обратилась к нему Рут. — Поздравляю. Я жду не дождусь, когда стану бабушкой, хотя подозреваю, что Энни родит ребёнка не очень скоро.

— Бьюсь об заклад, она об этом и думать не будет, пока не окончит колледж, — сказал Гарри Гейтс, — особенно когда они узнают, какие у меня планы для Флетчера.

— Но, может быть, Флетчер не согласится с вашими планами? — спросила Рут.

— Согласится…

— А по-вашему, он ещё не догадался о ваших планах?

— Он мог догадаться о них уже в тот день, когда впервые встретился со мной на матче Хочкиса против Тафта десять лет назад. Я уже тогда понял, что он способен подняться куда выше, чем я.

Сенатор обнял Рут.

— Однако есть одна трудность, которую, как я надеюсь, вы поможете мне преодолеть.

— Что это за трудность? — спросила Рут.

— По-моему, Флетчер ещё не решил, кто он — республиканец или демократ, а я знаю, что ваш муж…

— Правда, чудесно, что Джоанна ожидает ребёнка? — спросил Флетчер у своей тёщи.

— Конечно, — сказала Марта. — Гарри уже подсчитывает, сколько лишних голосов он получит, став дедом.

— А почему он так думает? — спросил Флетчер.

— Пенсионеры составляют всё большую часть населения, так что шансы Гарри повысятся по крайней мере на один процент, когда они увидят фотографию, на которой он катит детскую коляску.

— А если у нас с Энни будет ребёнок, они повысятся ещё на один процент?

— Нет, нет, — сказала Марта, — здесь играет роль фактор времени. Нужно помнить, что Гарри будет снова переизбираться через два года.

— Так вы думаете, что мы должны планировать рождение нашего первого ребёнка так, чтобы оно совпало с датой следующих перевыборов Гарри?

— Вы даже не представляете себе, сколько политиков так и поступают, — ответила Марта.

— Поздравляю, Джоанна! — сказал сенатор, обнимая свою сноху.

— Ваш сын когда-нибудь научится хранить тайны? — спросила Джоанна, вынимая нож из торта.

— Нет, если они радуют его друзей, — ответил сенатор, — но если он будет думать, что это повредит кому-то, кого он любит, он будет хранить тайну до конца своих дней.

 

16

Профессор Карл Абрахамс вошёл в лекционную аудиторию, когда часы пробили девять. Профессор читал восемь лекций в семестр, и, по слухам, за тридцать семь лет он не пропустил ни одной из них. Многие другие слухи про Карла Абрахамса не могли быть подтверждены, так что он отметал их как показания с чужих слов и потому недопустимые в зале суда.

Однако слухи эти упорно ходили и, таким образом, стали частью местного фольклора. В его язвительном остроумии сомнений не было, в этом убеждался любой студент, имевший неосторожность бросить ему перчатку. А вот действительно ли три президента приглашали его стать членом Верховного суда США — об этом знали только эти три президента. Однако было известно, что, когда его об этом спрашивали, Абрахамс отвечал, что его лучшей услугой стране была подготовка нового поколения юристов и воспитание достойных, честных адвокатов, а не бесконечное разгребание путаницы, навороченной плохими адвокатами.

Газета «Вашингтон Пост» в его краткой биографии отмечала, что Абрахамс воспитал двух членов нынешнего Верховного суда, более двадцати федеральных судей и нескольких деканов ведущих юридических факультетов.

Когда Флетчер и Джимми прослушали первую из восьми лекций профессора Абрахамса, у них не осталось никаких иллюзий относительно того, как много работы им предстоит. У Флетчера, однако, было ощущение, что на последнем курсе колледжа он и так просиживал за книгами достаточно много времени, часто за полночь. Профессору Абрахамсу потребовалось около недели, чтобы познакомить его с теми часами, когда он обычно спал.

Профессор постоянно напоминал своим студентам первого курса, что не все из них услышат его прощальную речь по случаю окончания ими университета. Флетчер стал проводить за учёбой столько часов, что Энни редко видела его до того, как закрывалась библиотека. Джимми иногда уходил из библиотеки чуть раньше, чтобы побыть с Джоанной, но обычно с грудой книг под мышкой. Флетчер сказал Энни, что он никогда не видел, чтобы её брат столько работал.

— И ему станет ещё труднее, когда родится ребёнок, — сказала Энни как-то вечером, заехав за мужем, чтобы отвезти его домой из библиотеки.

— Джоанна наверняка запланировала родить своего ребёнка во время каникул, чтобы выйти на работу в первый же день нового семестра.

— Я не хочу, чтобы наш ребёнок рос так, — сказала Энни. — Я собираюсь воспитывать детей дома и посвящать им всё своё время. Я хочу, чтобы у них был отец, который возвращается с работы не поздно и успевает им что-нибудь почитать.

— Меня это устраивает, — ответил Флетчер. — Но если ты передумаешь и решишь стать президентом корпорации «Дженерал Моторс», я с удовольствием буду менять пелёнки.

* * *

Больше всего поразило Ната по возвращении в университет то, насколько инфантильными показались ему его бывшие сокурсники. У него было достаточно зачётов, чтобы пойти на второй курс, но студенты, с которыми он общался перед уходом в армию, всё ещё обсуждали последние поп-группы или модных кинозвёзд, а он даже никогда не слышал о «Дорз». Только на первой лекции он осознал, как изменилась его жизнь после пребывания во Вьетнаме.

Он также понял, что его однокашники не воспринимают его как своего — в частности, потому что некоторые профессора относились к нему с чем-то вроде благоговения. Нат наслаждался общим уважением, но быстро обнаружил, что у этой монеты есть и обратная сторона. Во время рождественских каникул он обсудил это с Томом, который объяснил, почему некоторые сокурсники его опасаются: они уверены, что он убил по крайней мере сотню вьетконговцев.

— По крайней мере сотню? — переспросил Нат.

— А другие читали, как наши солдаты обращались с вьетнамскими бабами, — сказал Том.

— Мне бы такую удачу! Если бы не Молли, я бы жил монахом.

— Я бы посоветовал тебе их не разочаровывать, — сказал Том. — Потому что пари держу: мужчины тебе завидуют, а женщины заинтригованы. Последнее, что тебе нужно, — это чтобы они увидели, что ты — нормальный, законопослушный гражданин.

— Иногда мне хочется, чтобы они помнили, что мне всего девятнадцать лет, — ответил Нат.

— Беда в том, — сказал Том, — что капитанское звание и орден Почёта как-то не вяжутся с девятнадцатью годами, и, боюсь, твоя хромота им всё время об этом напоминает.

Нат последовал совету друга и решил тратить всю энергию на занятия, на тренировки в гимнастическом зале и на бег по пересечённой местности. Врачи предупредили его, что пройдёт не меньше года, пока он будет способен снова бегать, — если вообще когда-нибудь будет способен. Выслушав это пессимистическое пророчество, Нат стал тратить не меньше часа в день на тренировки в гимнастическом зале: он взбирался по канату, поднимал тяжести и иногда играл в пинг-понг. К концу первого семестра он уже мог медленно бегать по треку — хотя ему требовался час двадцать минут, чтобы пробежать шесть миль. Он просмотрел данные своих прежних тренировок и увидел, что его рекорд на первом курсе был тридцать четыре минуты восемнадцать секунд. Он обещал себе, что побьёт этот рекорд к концу второго курса.

Другой проблемой, с которой столкнулся Нат, была реакция девушек, которым он пытался назначить свидание. Они либо были готовы тут же лечь с ним в постель, либо просто отказывали ему с порога. Том предупредил его, что затащить его в постель, наверно, лестно многим студенткам, и Нат очень скоро обнаружил, что этим хвастались даже некоторые девушки, которых он в глаза не видел.

— Хорошая репутация имеет свои отрицательные стороны, — пожаловался Нат.

— Я бы поменялся с тобой местами, честное слово, — ответил Том.

Единственным исключением была Ребекка, которая, как только Нат вернулся в университет, ясно дала ему понять, что не прочь сделать вторую попытку. Нат настороженно отнёсся к её стремлению раздуть былое пламя и решил, что если уж возобновлять с ней отношения, то медленно и постепенно. Однако у Ребекки были совсем другие планы.

После их второго свидания она пригласила его к себе на кофе и, едва закрыв за собой дверь, сразу же попыталась раздеть. Нат вырвался под сомнительным предлогом, что ему на следующий день предстоит стайерский забег. Но отшить Ребекку этой лживой отговоркой ему не удалось. Через несколько минут она снова появилась в комнате с двумя чашками кофе, переодетая в шёлковый халат, под которым ничего или почти ничего не было. Тут Нат неожиданно понял, что от его былых чувств ничего не осталось, и, быстро выпив кофе, повторил, что ему нужно рано лечь спать.

— Раньше забег тебя не удерживал, — язвительно сказала Ребекка.

— Раньше у меня были две здоровые ноги, — ответил Нат.

— Может быть, я для тебя теперь недостаточно хороша, — сказала Ребекка. — Ведь все считают тебя большим героем.

— Ничего подобного. Просто…

— Просто Ралф Эллиот был с самого начала прав относительно тебя, — заметила Ребекка.

— Что ты имеешь в виду? — резко спросил Нат.

— Что ты ему не чета. — Ребекка помедлила. — В постели и не в постели.

Нат хотел ответить грубостью, но решил, что не стоит. Он ушёл, не сказав больше ни слова. Поздно ночью, лежа без сна, он понял, что Ребекка — так же, как многое другое, — больше не является частью его жизни.

Одним из удивительных открытий, которые сделал Нат, вернувшись в университет, было то, что многие студенты убеждали его баллотироваться против Ралфа Эллиота на пост президента студенческого сената. Но Нат ясно дал всем понять, что он не хочет никуда баллотироваться, потому что ему нужно наверстать время, потерянное в армии.

Вернувшись домой по окончании второго курса, Нат с удовлетворением сказал отцу, что пробегает шесть миль меньше чем за час и что стал одним из шести лучших бегунов курса.

* * *

Летом Нат и Том поехали в Европу. Одним из многих преимуществ капитанского жалованья было то, что Нат мог сопровождать своего лучшего друга, зная, что сможет оплачивать все свои расходы.

Прежде всего они побывали в Лондоне, где увидели, как по Уайт-холлу маршируют гвардейцы. У Ната не осталось сомнений, что во Вьетнаме они были бы очень внушительной силой. В Париже Нат и Том гуляли по Елисейским Полям и жалели, что им всё время приходится заглядывать в разговорник, увидев красивую женщину. Затем они отправились в Рим, где в маленьких кафе обнаружили, каким на самом деле должен быть вкус макарон, и поклялись, что никогда больше не будут есть в «Макдоналдсе».

Но только когда они добрались до Венеции, Нат влюбился, и за день стал неразборчив в любви на все вкусы — от обнажённых женщин до девственниц. Он начал с Леонардо да Винчи, затем были Беллини, затем Луини. Эти любовные переживания были так остры, что Том согласился провести ещё несколько дней в Италии и добавить в их маршрут Флоренцию. Новые любовные страсти возникали на каждом углу: Микеланджело, Караваджо, Каналетто, Тинторетто. Практически каждый, чья фамилия заканчивалась на «о», мог рассчитывать на место в гареме Ната.

* * *

Профессор Карл Абрахамс занял место на кафедре, готовясь читать пятую лекцию семестра, и оглядел полукруг поднимавшихся амфитеатром сидений.

Он начал лекцию и, не заглядывая ни в книгу, ни в тетрадь, ни даже в какие-либо заметки, ознакомил студентов с вехой в юриспруденции — делом «Картер против „Амалгамейтед Стил“».

— Мистер Картер, — начал профессор, — в 1923 году потерял руку в результате несчастного случая на производстве и был уволен, не получив ни цента компенсации. Он не смог найти никакой другой работы, так как ни одна сталелитейная компания не желала нанимать однорукого человека. Когда его не взяли даже швейцаром в местный отель, он понял, что ему уже никогда не удастся устроиться на работу. Тогда ещё не было закона о промышленной компенсации — он был принят только в 1927 году, — так что мистер Картер предпринял неслыханный по тем временам шаг, — он подал в суд на своего бывшего работодателя. У него не было средств нанять адвоката — тут, кстати, с годами ничего не изменилось, — однако молодой студент юридического факультета, который считал, что мистер Картер должен получить какую-то компенсацию, добровольно согласился вести его дело в суде. Он выиграл дело, и суд присудил Картеру компенсацию в сто долларов — как вы понимаете, не слишком большая сумма денег за такое увечье. Однако действия двух этих людей привели к изменению закона. Будем надеяться, что кто-то из вас в будущем также сможет добиться изменения закона, столкнувшись с подобной несправедливостью. Между прочим, молодого юриста звали Тео Рамплеири. Его чуть не исключили с юридического факультета за то, что он потратил слишком много времени на защиту Картера. Позднее, много позднее он стал членом Верховного суда Соединённых Штатов.

Профессор нахмурился и продолжал:

— В прошлом году компания «Дженерал Моторс» заплатила некоему мистеру Камерону пять миллионов долларов за то, что тот потерял ногу. Компания проиграла дело, хотя она могла доказать, что причиной несчастного случая на производстве была халатность самого мистера Камерона.

Абрахамс подробно изложил суть дела и в конце концов добавил:

— Как уверял нас мистер Чарлз Диккенс, закон — это часто осёл и, что ещё важнее, закон часто неразборчив и несовершенен. У меня не вызывает уважения защитник или обвинитель, который только ищет способа обойти закон, особенно когда он знает, какую цель преследовали Сенат и Конгресс, принимая этот закон. Некоторые из вас забудут эти слова через несколько дней после того, как поступят на работу в какую-нибудь известную фирму; главный интерес будет заключаться лишь в том, чтобы выиграть дело любой ценой. Но будут и другие — те, кто не забудут слова Линкольна: «Да победит справедливость!» — Флетчер оторвался от своих заметок и внимательно посмотрел на профессора. — К тому времени, как мы встретимся в следующий раз, я надеюсь, вы проштудируете пять судебных процессов, которые слушались после процесса «Картер против „Амалгамейтед Стил“» — вплоть до процесса «Деметри против Деметри»: все они привели к изменению закона. Вы можете работать попарно, но одна пара не должна консультироваться с другой. — Часы пробили одиннадцать. — Всего хорошего, леди и джентльмены!

Флетчер и Джимми работали вместе, просматривая один процесс за другим, и к концу недели они нашли лишь три процесса, которые имели отношение к делу. Джоанна порылась в памяти и вспомнила четвёртый процесс, который слушался в Огайо, когда она была ребёнком. Она отказалась дать им ещё какие-нибудь сведения.

— А как насчёт «люби, чти и повинуйся»? — спросил Джимми.

— Я никогда не обещала повиноваться тебе, салага, — сказала Джоанна, — и, кстати, если Элизабет ночью проснётся, твоя очередь — менять пелёнки.

— «Самнер против Самнера», — торжествующе произнёс Джимми, ложась в постель после полуночи.

— Неплохо, салага, но к десяти часам утра в понедельник тебе придётся найти пятое дело, если ты хочешь заслужить одобрительную улыбку Абрахамса.

— Я думаю, нам нужно сделать гораздо больше, чтобы вызвать улыбку у этой гранитной глыбы, — сказал Джимми.

* * *

Когда Нат поднялся на холм, он увидел, что она бежит впереди него. Нат подумал, что обгонит её на спуске. Когда он миновал отметку на полпути, то посмотрел на часы. Семнадцать минут и девять секунд. Нат был уверен, что побьёт свой личный рекорд и снова будет в команде во время её первого сезонного сбора.

Он был ещё полон сил, когда перевалил через гребень холма, и тут же громко выругался. Эта дура побежала не по той трассе. Наверно, первокурсница. Он стал ей кричать, но она его не услышала. Он снова выругался и бросился за ней следом. Когда он бежал вниз по склону, она обернулась и удивилась.

— Вы бежите по неправильной трассе, — прокричал Нат, готовясь повернуть обратно и бежать дальше, но ему захотелось как следует рассмотреть эту девушку. Он быстро подбежал к ней.

— Спасибо, — сказала она, — я только второй раз на трассе и не запомнила, куда бежать после того, как поднимусь на гребень холма.

Нат улыбнулся.

— Вам нужно бежать по узкой тропке, широкая ведёт в лес.

— Спасибо, — повторила она и побежала назад вверх по склону.

Нат побежал следом, догнал её и продолжал бежать рядом, пока они не взбежали на холм. Когда он увидел, что она побежала по правильной трассе, он помахал ей рукой на прощание.

— До свидания, — крикнул он, но, если она и ответила, Нат её не услышал.

Когда он пересёк финишную линию, то снова посмотрел на часы. Сорок три минуты и пятьдесят одна секунда. Он снова выругался, вспоминая, сколько времени потерял, направляя эту разиню на правильный путь. Но неважно — он стал ждать, пока она подбежит к финишу.

Девушка появилась на вершине холма, медленно приближаясь к финишу.

— Вы добежали, — с улыбкой сказал Нат, когда она подбежала к нему.

Она не улыбнулась в ответ.

— Меня зовут Нат Картрайт, — сказал он.

— Знаю, — ответила она.

— Разве мы с вами уже встречались?

— Нет, — ответила она. — Но мне известна ваша репутация.

И она побежала к женской раздевалке, ничего не объясняя.

* * *

— Кто сумел найти все пять процессов, встаньте!

Флетчер и Джимми с торжеством поднялись, но ликовать было рано: вместе с ними встали добрых семьдесят процентов курса.

— Четыре? — спросил профессор, стараясь, чтобы вопрос не звучал презрительно.

Большинство оставшихся поднялись, и примерно десять процентов остались сидеть. Флетчер подумал: «Интересно, сколько из них закончат курс?»

— Садитесь, — сказал профессор Абрахамс. — Начнём с процесса «„Максуэлл Ривер Газ“ против „Пеннстоуна“». Как был изменен закон после этого судебного дела?

Он указал на студента в третьем ряду.

— В 1932 году закон обязал компании нести ответственность за то, чтобы всё оборудование соответствовало правилам техники безопасности и чтобы все рабочие и служащие знали, что делать в чрезвычайных ситуациях.

Профессор указал на следующего студента.

— И компании были обязаны вывесить все письменные инструкции там, где каждый мог бы их прочесть.

— Когда эту статью изменили?

Профессор указал на ещё одного студента.

— После процесса «Рейнолдс против „Мак-Дермот Тимбер“».

— Правильно. — Палец профессора передвинулся дальше. — А почему?

— Рейнолдс потерял три пальца, перепиливая бревно, но его защитник доказал, что он не умеет читать, а устно ему не объяснили, как управлять механизмом.

— Какова была основа нового закона? — Палец профессора продолжал путешествие.

— Промышленный акт 1934 года, когда работодателя обязали устно и письменно инструктировать весь штат, как использовать любое оборудование.

— Когда потребовались новые поправки? — Профессор ткнул пальцем ещё в одного студента.

— Процесс «Раш против правительства».

— Правильно, но почему правительство всё-таки выиграло дело, хотя было неправо? — Профессор выбрал ещё одного студента.

— Я не знаю, сэр.

Профессор с презрительной гримасой поднял палец вверх, в поисках студента, который знает.

— Правительство сумело защитить свою позицию, так как доказало, что Раш подписал соглашение, согласно которому… — Палец профессора снова сдвинулся.

— … он получил полный инструктаж, как требовалось по закону. — Палец сдвинулся дальше.

— Он также имел опыт работы свыше положенного трёхлетнего периода. — Палец продолжал двигаться.

— Но затем правительство доказало, что оно не было компанией в полном смысле слова, так как законопроект был плохо сформулирован политиками.

— Не обвиняйте политиков, — сказал профессор Абрахамс. — Законопроекты готовят юристы, так что ответственность лежит на них. В данном случае политики не несли ответственности; значит, когда суд признал, что правительство не является субъектом своих собственных законов, что именно вынудило законодателей снова изменить закон? — Профессор ткнул пальцем в ещё одного напуганного студента.

— «Деметри против Деметри», — ответил студент.

— Чем этот закон отличается от прежних? — Профессор указал на Флетчера.

— Это был первый случай, когда один член семьи подал в суд на другого за халатность в то время, когда они всё ещё были мужем и женой и каждый из них держал половину акций данной компании.

— Почему этот иск был проигран? — Палец профессора всё ещё указывал на Флетчера.

— Потому что миссис Деметри отказалась давать показания против своего мужа.

Профессор указал на Джимми.

— Почему она отказалась давать показания?

— Потому что была дурой.

— Почему вы так думаете? — спросил профессор.

— Потому что в предыдущую ночь её муж, возможно, спал с ней, или избил её, а может, и то и другое, так что она поддалась на его уговоры.

Студенты рассмеялись.

— Вы были свидетелем того, что он с ней спал или её бил? — спросил Абрахамс, вызвав ещё больший смех.

— Нет, сэр, но я уверен, что именно в этом было дело.

— Вы, возможно, правы, мистер Гейтс, но вы не можете доказать, что происходило в ту ночь у них в спальне, если у вас нет надёжного свидетеля. Если бы вы сделали такое скоропалительное заявление в суде, представитель противоположной стороны заявил бы возражение, судья это возражение поддержал бы, а присяжные сочли бы вас дураком, мистер Гейтс. И, что гораздо важнее, вы бы подвели своего клиента. Никогда не полагайтесь на то, что могло случиться, как бы это ни было вероятно, если вы не можете этого доказать. Если не можете, то молчите.

— Но… — начал Флетчер. Некоторые студенты опустили глаза, другие затаили дыхание, а остальные уставились на Флетчера, не веря своим ушам.

— Ваша фамилия?

— Давенпорт, сэр.

— Без сомнения, вы можете объяснить, что вы имеете в виду под словом «но», мистер Давенпорт?

— Защитник миссис Деметри сказал своей клиентке, что если она выиграет дело, то, поскольку никто из них двоих не владеет большинством акций, компании придётся прекратить торговлю. Так гласит закон Кендала от 1941 года. Затем она выставила свои акции на открытую продажу, и они были куплены самым крупным конкурентом её мужа, неким мистером Канелли, за 100 тысяч долларов. Я не могу доказать, спал или не спал мистер Канелли с миссис Деметри, но я знаю, что год спустя компания обанкротилась, когда миссис Деметри выкупила свои акции по 10 центов за акцию, на общую сумму в 7300 долларов, а после этого она сразу же подписала новое партнёрское соглашение со своим мужем.

— Был ли мистер Канелли способен доказать, что супруги Деметри были в сговоре?

Флетчер обдумал положение. Не готовит ли Абрахамс ему ловушку?

— Почему вы колеблетесь ответить?

— У меня нет чёткого доказательства, профессор.

— Тем не менее, что вы хотите сказать?

— Год спустя миссис Деметри родила второго ребёнка, и в свидетельстве о рождении было указано, что его отцом является мистер Деметри.

— Вы правы, это — не доказательство; так какое обвинение было против неё выдвинуто?

— Никакого; и, кстати, новая компания процветала.

— Ну, так как эта история привела к изменению закона?

— Судья обратил на это дело внимание генерального атторнея штата.

— Какого штата?

— Огайо. И в результате был принят закон о партнёрстве супругов.

— В каком году?

— В 1949-м.

— Какие изменения имели отношение к этому делу?

— Муж и жена не могли больше снова покупать акции бывшей компании, в которой они были партнёрами, если это непосредственно приносило им выгоду как индивидуумам.

— Спасибо, мистер Давенпорт, — сказал профессор, и часы как раз пробили одиннадцать. — Ваше «но» было объяснено удовлетворительно. — Раздались аплодисменты. — Но не полностью объяснено, — добавил профессор, выходя из аудитории.

* * *

Нат сидел напротив столовой и терпеливо ждал. После того как из здания вышло около пятисот молодых женщин, он решил, что она потому так худа, что просто ничего не ест. Но тут она неожиданно появилась. У Ната было более чем достаточно времени, чтобы отрепетировать свои реплики, но он всё-таки нервничал, когда подошёл к ней.

— Привет! Это я, Нат.

Она не ответила.

— Помните, мы встретились на вершине холма.

— Да, помню, — сказала она.

— Но вы мне не сказали, как вас зовут.

— Да, не сказала.

— Я чем-нибудь вам досадил?

— Нет.

— Так можете вы мне объяснить, что вы имели в виду под «моей репутацией»?

— Мистер Картрайт, в колледже есть студентки, которые не считают, что вы автоматически имеете право лишать их девственности только потому, что вы получили орден Почёта.

— Я никогда так не считал.

— Но не можете же вы не знать, что добрая половина студенток в колледже утверждает, что вы с ними спали.

— Они, возможно, это утверждают, — сказал Нат, — но только две из них могут это доказать.

— Все знают, как много девушек за вами бегает.

— И большинство из них не может меня догнать. — Он засмеялся, но она промолчала. — Так почему я не могу влюбиться, как все люди?

— Но вы — не такой, как все люди, — сказала она. — Вы — герой войны на капитанском жалованье, и вы считаете, что поэтому все должны перед вами стоять по стойке «смирно».

— Кто это вам сказал?

— Человек, который вас знает со школьных лет.

— Это, конечно, Ралф Эллиот?

— Да, он — которого вы хотели обскакать на выборах ученического совета Тафта.

— Я хотел чего?

— И затем выдали его сочинение за ваше, когда поступали в Йель, — продолжала она, игнорируя его вопрос.

— Это он вам сказал?

— Да, — спокойно ответила девушка.

— Так, может, вы спросите его, почему он не учится в Йеле?

— Он объяснил, что вы свалили вину на него, и поэтому ему тоже отказали в приёме. — Нат снова готов был взорваться, когда она добавила: — А теперь вы хотите стать президентом студенческого сената, и ваша единственная стратегия — спать со всеми, кто может помочь вам этого добиться.

Нат попытался сдержать свою ярость.

— Во-первых, я не собираюсь добиваться поста президента сената. Во-вторых, за всю свою жизнь я спал только с тремя женщинами: со студенткой, с которой мы были знакомы ещё со школы, с секретаршей во Вьетнаме и со случайной партнёршей, о чём теперь сожалею. Если вы найдете ещё кого-нибудь, пожалуйста, представьте её мне, потому что мне хотелось бы с ней познакомиться.

Она в первый раз посмотрела на Ната.

— Ещё кого-нибудь, — повторил он. — Теперь я могу, по крайней мере, узнать, как вас зовут?

— Су Лин, — тихо ответила она.

— Су Лин, если я пообещаю не пытаться соблазнить вас до того, как сделаю вам предложение руки и сердца, попрошу согласия вашего отца, куплю обручальное кольцо и закажу церемонию бракосочетания в церкви, вы позволите мне по крайней мере пригласить вас на ужин?

Су Лин рассмеялась.

— Я подумаю об этом, — сказала она. — Извините, что я вас оставляю, но я опаздываю на лекцию.

— Как я вас найду? — спросил Нат.

— Вы сумели найти вьетконговцев, капитан Картрайт, так что вам не составит труда найти меня.

 

17

— Всем встать! Слушается дело «штат против Аниты Кирстен». Председательствует его честь судья мистер Абернети.

Судья сел на своё место и взглянул на стол защиты.

— Считаете ли вы себя виновной или невиновной, миссис Кирстен?

Флетчер встал из-за стола.

— Моя клиентка заявляет, что она невиновна, ваша честь.

Судья поднял голову.

— Вы представляете обвиняемую?

— Да, ваша честь.

Судья посмотрел на обвинительное заключение.

— Не думаю, что я встречался с вами раньше, мистер Давенпорт.

— Нет, ваша честь, это — моё первое выступление в вашем суде.

— Будьте любезны, подойдите к судейскому столу, мистер Давенпорт.

Флетчер вышел из-за стола и подошёл к судье; к нему присоединился и представитель обвинения.

— Доброе утро, джентльмены, — сказал судья Абернети. — Мистер Давенпорт, я хотел бы выяснить, какова ваша юридическая квалификация.

— У меня нет никакой, сэр.

— Понятно. Ваша клиентка об этом знает?

— Да, сэр, знает.

— И, тем не менее, она согласна, чтобы вы её защищали, хотя она обвиняется в преступлении, караемом смертной казнью.

— Да, сэр.

Судья повернулся к генеральному прокурору штата Коннектикут.

— У вас есть какое-нибудь возражение против того, чтобы мистер Давенпорт представлял в суде миссис Кирстен?

— Нет, ваша честь. Более того, штат это приветствует.

— Не сомневаюсь, — сказал судья, — но я должен спросить вас, мистер Давенпорт, есть ли у вас какой-нибудь опыт работы в суде?

— Не очень большой, ваша честь, — признал Флетчер. — Я — студент второго курса Йельского университета, и это будет моё первое судебное дело.

Судья и генеральный прокурор улыбнулись.

— Позвольте спросить, кто руководит вашими занятиями?

— Профессор Карл Абрахамс.

— В этом случае я горд тем, что председательствую на вашем первом деле, мистер Давенпорт, потому что, оказывается, у нас с вами есть нечто общее. Как насчёт вас, мистер Стэмп?

— Нет, сэр, я учился в Южной Каролине.

— Вообще говоря, это — против правил, но, в конце концов, решение принимает обвиняемая, так что будем продолжать процесс.

Генеральный прокурор и Флетчер вернулись на свои места. Судья взглянул на Флетчера.

— Будете ли вы ходатайствовать о залоге, мистер Давенпорт?

Флетчер встал.

— Да, сэр.

— На каком основании?

— У миссис Кирстен нет судимости, и она не представляет опасности для общества. Она — мать двоих детей: Алана, семи лет, и Деллы, пяти лет. В настоящее время они живут у своей бабушки в Хартфорде.

Судья обратился к генеральному прокурору.

— Есть ли у штата какие-нибудь возражения, мистер Стэмп?

— Определённо есть, ваша честь. Мы возражаем против залога не только потому, что здесь имеет место обвинение в преступлении, караемом смертной казнью, но и потому, что убийство было преднамеренным. Поэтому мы считаем, что миссис Кирстен представляет опасность для общества, а кроме того, она может покинуть территорию, находящуюся под юрисдикцией штата.

Флетчер встал.

— Я вынужден возразить, ваша честь.

— На каком основании, мистер Давенпорт?

— Это действительно обвинение в преступлении, караемом смертной казнью, так что возможность покинуть штат едва ли имеет отношение к делу, ваша честь. И, во всяком случае, дом миссис Кирстен находится в Хартфорде, где она зарабатывает на жизнь, работая уборщицей в больнице «Сент-Мери», и оба её ребёнка учатся в местной школе.

— Какие-нибудь ещё соображения, мистер Давенпорт?

— Нет, сэр.

— В освобождении под залог отказано, — сказал судья и стукнул молоточком. — Суд объявляет перерыв до понедельника семнадцатого числа.

— Всем встать!

Покидая зал судебного заседания, судья Абернети подмигнул Флетчеру.

* * *

Тридцать четыре минуты и десять секунд. Нат не мог скрыть радости: он не только побил свой собственный прежний рекорд, но и занял шестое место в университетском соревновании; это значило, что его должны отобрать для участия в соревновании с Бостонским университетом.

Пока Нат делал разминку, к нему подошёл Том.

— Почему бы нам сегодня не устроить праздничный ужин? Мне нужно кое-что с тобой обсудить перед тем, как я отправлюсь обратно в Йель.

— Сегодня не могу, — ответил Нат по пути в раздевалку. — У меня свидание.

— С кем-нибудь, кого я знаю?

— Нет, — сказал Нат. — Но это — моё первое свидание за много месяцев, и я немного нервничаю.

— Капитан Картрайт нервничает? Что же будет дальше? — ехидно спросил Том.

— В том-то и проблема, — ответил Нат. — Она думает, что я — одновременно Дон Жуан и Ал Капоне.

— Она хорошо разбирается в людях. Расскажи мне о ней.

— Да о чём рассказывать! Мы столкнулись друг с другом на вершине холма. Она умна, зла, красива и думает, что я — мерзавец.

Затем Нат кратко изложил свою беседу с ней перед столовой.

— Ралф Эллиот успел опередить тебя, — заметил Том.

— К чёрту Эллиота! Ты думаешь, мне надеть пиджак и галстук?

— Ты не просил такого совета с тех пор, как мы учились в Тафте.

— А тогда мне нужно было одалживать у тебя пиджак и галстук. Ну, так что ты посоветуешь?

— Надень парадный мундир с орденами.

— Нет, серьёзно?

— Это безусловно подтвердит её мнение о тебе.

— Я как раз хочу рассеять её заблуждение.

— Ну, тогда постарайся взглянуть на дело с её точки зрения.

— Слушаю тебя.

— А она, по-твоему, что наденет?

— Понятия не имею. Я видел её только два раза в жизни, и в первом случае на ней были шорты, забрызганные грязью.

— Она, должно быть, тогда очень сексапильно выглядела, но вряд ли она придёт на свидание в шортах, так как она была одета при вашей второй встрече?

— Элегантно и сдержанно.

— Так последуй её примеру, но это будет нелегко, потому что ты и элегантность — это две вещи несовместимые; и, судя по твоим рассказам, вряд ли она думает, что ты способен проявлять сдержанность.

— Отвечай на вопрос, — сказал Нат.

— Я бы посоветовал тебе одеться небрежно, — ответил Том. — Рубашка, но не футболка, брюки и свитер. Я бы мог, конечно, как твой советник по портняжной элегантности, пойти с вами на ужин.

— Я не хочу, чтобы ты к нам даже близко подходил, потому что ты сразу в неё влюбишься.

— Тебе эта девушка действительно так нравится? — тихо спросил Том.

— Я думаю, что она очаровательна, но это не мешает ей относиться ко мне недоверчиво.

— Но если она согласилась пойти с тобой ужинать, значит, она не думает, что ты так уж плох.

— Да, но условия нашего соглашения были несколько необычны, — и Нат рассказал Тому, какое обещание он дал, прежде чем она согласилась на свидание с ним.

— Да, как я уже сказал, крепко тебя прихватило, но это не меняет того факта, что мне нужно с тобой кое о чём поговорить. Как насчёт завтрака? Или ты будешь есть яичницу с беконом в обществе этой таинственной восточной дамы?

— Я буду очень удивлён, если она на это согласится, — задумчиво сказал Нат. — И разочарован.

* * *

— Сколько времени, по-твоему, продлится этот судебный процесс? — спросила Энни.

— Если мы не признаемся в предумышленном убийстве, но признаемся — в непредумышленном, процесс может закончиться за один день, и потом будет нужен ещё один день для объявления приговора.

— Это возможно? — спросил Джимми.

— Да, штат предлагает такую сделку.

— Какую сделку? — спросила Энни.

— Если я соглашусь, чтобы она признала себя виновной в непредумышленном убийстве, Стэмп попросит только три года заключения. Это означает, что при хорошем поведении и условно-досрочном освобождении Анна Кирстен может выйти на волю через полтора года. Иначе штат будет обвинять её в убийстве первой степени и настаивать на смертной казни.

— В нашем штате никогда не посадят на электрический стул женщину за убийство мужа.

— Согласен, — сказал Флетчер, — но строгие присяжные могут послать её в тюрьму на девяносто девять лет, а поскольку моей подзащитной — всего двадцать пять, не могу не признать, что, может быть, ей стоит согласиться на полтора года: по крайней мере, она сможет надеяться провести остаток жизни со своей семьёй.

— Верно, — сказал Джимми. — Но я спрашиваю себя: почему генеральный прокурор готов согласиться на три года заключения, если он знает, что у него — такое стопроцентное дело о предумышленном убийстве? Не забудьте, что она — негритянка, убившая белого мужчину, а по крайней мере двое присяжных будут неграми. Если ты будешь вести дело умно, негров может оказаться трое, и тогда ты практически можешь быть уверен, что присяжные не придут к единому мнению.

— Плюс тот факт, что у моей клиентки — хорошая репутация, у неё есть постоянная работа и не было судимостей. Это повлияет на любых присяжных — любого цвета кожи.

— Я бы не была в этом так уверена, — сказала Энни. — Твоя клиентка отравила своего мужа смертельным ядом кураре, это вызвало у него паралич, а потом она сидела на лестнице, дожидаясь, когда он умрёт.

— Но он много лет избивал её и издевался над детьми, — сказал Флетчер.

— У вас есть доказательства этого, господин адвокат?

— Не много, но в тот день, когда она согласилась взять меня в защитники, я сделал несколько фотографий синяков у неё на теле и ожога на ладони, который останется на всю жизнь.

— Откуда у неё этот ожог? — спросила Энни.

— Этот мерзавец прижал её руку к горячей плите и отпустил, только когда она потеряла сознание.

— Какой милый человек! — воскликнула Энни.

— Прежде всего, почему она согласилась, чтобы ты был её защитником? — спросил Джимми.

— Никого другого не было, — ответил Флетчер. — И, вдобавок, её устроил мой гонорар.

— Но ты выступаешь против генерального прокурора штата.

— Это действительно загадка: я не могу понять, зачем ему самому представлять обвинение на таком судебном процессе.

— Это легко объяснить, — сказал Джимми. — Негритянка убивает белого человека в штате, где только двадцать процентов населения — негры, из которых больше половины вообще не беспокоятся о том, чтобы голосовать, и — кто бы мог подумать! — в мае состоятся выборы.

— Сколько у тебя времени, чтобы принять решение? — спросила Энни.

— Суд продолжится в понедельник.

— У тебя есть время вести долгий судебный процесс?

— Нет, но я не должен под этим предлогом соглашаться на любой компромисс.

— Значит, мы проведём каникулы в суде номер три, прелестно! — сказала Энни с усмешкой.

— А может быть, это будет суд номер четыре, — сказал Флетчер.

— Ты не спросил совета у профессора Абрахамса, в чём ей стоит признаться?

Джимми и Флетчер посмотрели на неё с изумлением.

— Ты что? Он же даёт советы президентам и главам государств, — сказал Флетчер.

— И иногда губернаторам штатов, — добавил Джимми.

— Ну, так, может быть, ему пора давать советы студентам. В конце концов, именно за это он получает зарплату.

— Да я даже не представляю себе, как за это взяться.

— А что если позвонить ему и попросить о встрече? — спросила Энни. — Я думаю, он будет польщён.

* * *

Нат пришёл в ресторан Марио за пятнадцать минут до назначенного времени. Был выбран именно этот ресторан, потому что он был не очень претенциозным: столики со скатертями в красно-белую клетку, маленькие вазы для цветов, на стенах — фотографии Флоренции. Том также сказал, что макароны у Марио — домашнего изготовления: их готовит жена владельца. Ресторан навевал воспоминания о поездке в Италию. Нат принял совет Тома и надел невзыскательную синюю рубашку, серые брюки и свитер; ни пиджака, ни галстука; Том одобрил его экипировку.

Нат представился Марио, тот предложил ему тихий столик в углу. Несколько раз прочтя меню, Нат взглянул на часы: он всё больше нервничал. Затем десять раз пересчитал свои деньги, чтобы убедиться, что ему их хватит на случай, если Марио не принимает кредитных карточек. Возможно, было бы разумнее несколько минут просто прогуляться вокруг квартала.

Как только он её увидел, сразу понял, что оплошал. На Су Лин были белые туфли, красивый, хорошо сшитый синий костюм и кремовая блузка. Нат встал и помахал ей. Она впервые улыбнулась; улыбка делала её ещё более обворожительной. Она подошла к столику.

— Прошу прощения, — сказал Нат, приглашая её сесть.

— За что? — спросила она удивлённо.

— За то, как я одет. Я ужасно долго думал, что мне надеть, и в конце концов надел не то.

— Я тоже. Я думала, что вы наденете мундир с полным набором орденов, — Су Лин сняла жакетку и повесила её на спинку стула.

Нат рассмеялся, и потом они, кажется, беспрерывно смеялись целых два часа, пока Нат не спросил, хочет ли она кофе.

— Да, чёрный, пожалуйста, — ответила Су Лин.

— Я рассказал вам о своей семье, теперь расскажите мне о своей, — сказал Нат. — Вы тоже, как я, — единственный ребёнок?

— Да. Мой отец был сержантом в Корее, там он встретил мою мать. Они были женаты лишь несколько месяцев, когда он погиб в битве при Юдам-Ни.

Нату захотелось перегнуться через стол и взять её за руку.

— Сочувствую, — сказал он.

— Спасибо, — ответила она просто. — Мама решила эмигрировать в Америку. Она получила работу в прачечной «Сторрс», около книжного магазина, и владелец разрешил ей жить на втором этаже над прачечной.

— Я знаю эту прачечную, — сообщил Нат. — Мой отец стирает в ней свои рубашки: она очень хорошо работает, там всегда всё делают в срок.

— С тех пор как мама взяла дела в свои руки, она вынуждена была пожертвовать всем ради того, чтобы я получила хорошее образование.

— Ваша мать — точь-в-точь как моя, — сказал Нат.

К их столу подошёл Марио.

— Вы довольны, мистер Картрайт?

— Прекрасная еда, спасибо, Марио, — ответил Нат. — Теперь, пожалуйста, счёт.

— Одну минуту, мистер Картрайт. Разрешите мне сказать, что ваше посещение — большая честь для нашего ресторана.

— Спасибо, — сказал Нат, пытаясь скрыть смущение.

— Сколько вы ему дали на чай, чтобы он это сказал? — спросила Су Лин, когда Марио отошёл.

— Десять долларов, но он всегда говорит то, что нужно.

— И это всегда даёт результаты?

— О да, мои девочки начинают раздеваться ещё до того, как мы идём к машине.

— Так вы всегда приводите их в этот ресторан?

— Нет. Если я думаю, что это будет так, на одну ночь, я веду их в «Макдоналдс», а потом — в мотель; а если это серьёзный роман, то мы отправляемся в «Алтавей-Инн».

— А кого вы приводите к Марио?

— Не могу сказать: я тут впервые.

— Я польщена, — сказала Су Лин, пока он подавал ей жакетку.

Когда они вышли из ресторана, Су Лин взяла его за руку.

— Оказывается, вы очень застенчивы.

— Пожалуй, так, — ответил Нат, когда они шли по направлению к колледжу.

— Вы совсем не похожи на вашего архисоперника Ралфа Эллиота. — Нат промолчал. — Он попросил меня о свидании через минуту после того, как мы с ним познакомились.

— По правде говоря, — сказал Нат, — я бы тоже это сделал, но вы ушли.

— А я-то думала, что я убежала, — сказала она; он улыбнулся. — И интереснее всего то, сколько времени вы успели повоевать во Вьетнаме до того, как стать таким героем. — Он хотел возразить, но она добавила: — Ответьте: около получаса, правда?

— Откуда вы знаете? — спросил Нат.

— Потому что я исследовала вашу биографию, капитан Картрайт. Как сказал Стейнбек, «вы плывёте под фальшивыми парусами». Я прочла эту цитату только сегодня; так что не думайте, что я очень начитанна. Когда вы сели в вертолёт, у вас даже не было пистолета. Вы были снабженцем, и прежде всего, вы вообще не должны были лететь на этом вертолёте. Фактически с вашей стороны было нарушением дисциплины сесть в этот вертолёт без разрешения, но вы и выпрыгнули из него тоже без разрешения. Если бы вы этого не сделали, вас, вероятно, отдали бы под военный трибунал.

— Вы правы, — сказал Нат, — но никому об этом не говорите, иначе я не смогу иметь, как обычно, трёх девушек за ночь.

Су Лин зажала себе рот ладонью и засмеялась.

— Но я читала и о том, что после крушения вертолёта в джунглях вы вели себя невероятно храбро. Тащить бедного солдата на носилках, да ещё когда у тебя разворочена нога, — для этого требуется много мужества; а потом узнать, что солдат всё-таки умер, это очень обидно. — Нат не ответил. — Простите, — добавила она, — моё последнее замечание было очень бестактным.

— С вашей стороны было очень любезно расследовать всю правду обо мне, — сказал Нат, глядя в её тёмно-карие глаза. — Немногие потрудились это сделать.

 

18

— Господа присяжные, в большинстве дел по обвинению в убийстве обязанность штата — и это справедливо — доказать, что именно обвиняемый является убийцей. Однако в данном случае это не является необходимым. Почему? Потому что миссис Кирстен подписала признание через час после мучительной смерти мужа. И даже теперь, восемь месяцев спустя, вы заметили, что её представитель в суде во время слушания дела ни разу не отрицал, что обвиняемая совершила это преступление и даже не оспаривал того, как она это сделала.

Так что обратимся к фактам данного дела, поскольку это не было преступлением, совершённым в состоянии аффекта, когда женщина защищается, используя любое подвернувшееся под руку орудие. Нет, миссис Кирстен не нуждалась в подвернувшемся под руку орудии, поскольку она заранее несколько недель обдумывала это хладнокровное убийство, хорошо зная, что её жертва не будет иметь никакой возможности защититься.

Несколько недель подряд она покупает у разных тёмных личностей яд кураре. Она ждёт субботнего вечера, когда, как она знает, её муж пойдёт пьянствовать с друзьями, и, пока его нет дома, тайком наливает яд в шесть бутылок пива — и снова закрывает бутылки крышками. Затем она ставит эти бутылки на кухонный стол и ложится в постель. Она даже кладёт рядом открывалку для бутылок и ставит стакан. Она делает всё — только что не наливает пиво в стакан.

Леди и джентльмены, это было хорошо продуманное и успешно осуществлённое убийство. Однако, как ни трудно в это поверить, худшее ещё впереди.

Когда её муж возвращается вечером домой, то попадает в подготовленную ловушку. Во-первых, он идёт на кухню — возможно, для того, чтобы выключить свет. Увидев бутылки на столе, Алекс Кирстен поддаётся соблазну выпить пива, прежде чем лечь в постель. Ещё до того как он подносит к губам вторую бутылку, яд начинает действовать. Когда он зовёт на помощь, его жена выходит из спальни и медленно спускается в гостиную, где её муж кричит от боли. Приходит ли она ему на помощь? Нет. Она садится на лестнице и терпеливо ждёт, пока не прекращаются крики, затем убеждается, что он мёртв. И тогда — только тогда — она поднимает тревогу.

Откуда мы знаем, что именно так всё и произошло? Не потому, что соседей разбудили отчаянные вопли её мужа о помощи, а потому, что, когда один из соседей подходит к двери узнать, чем он может помочь, миссис Кирстен в панике забывает избавиться от содержимого остальных четырёх бутылок. — Генеральный прокурор сделал минутную паузу. — Анализ показал, что в этих бутылках оставалось достаточно яда кураре, чтобы убить целую футбольную команду.

Господа присяжные, единственный аргумент, который выставила миссис Кирстен в свою защиту, заключается в том, что её муж регулярно её избивал. Если это было так, то почему она не пожаловалась в полицию? Почему она не переехала к своей матери, которая живёт в этом же городе? Почему она не бросила своего мужа? Я вам скажу, почему. Потому что после смерти мужа она собиралась жить в своём собственном доме и получать пенсию от компании, в которой он работал, что позволило бы ей существовать достаточно безбедно до конца её дней.

Обычно штат не колеблясь требует смертной казни за такое ужасное преступление, но мы считаем, что в данном случае это неуместно. Тем не менее, ваш долг — ясно дать понять любому человеку, что он не может, совершив убийство, выйти сухим из воды. В некоторых штатах такое преступление может сойти преступнику с рук, но нам не нужно, чтобы Коннектикут был таким штатом.

Генеральный прокурор понизил голос почти до шёпота, в упор посмотрел на присяжных и сказал:

— Когда вас на секунду охватит сочувствие к миссис Кирстен — а оно должно вас охватить, хотя бы потому, что вы — отзывчивые люди, — положите своё сочувствие на одну чашу весов, называемых правосудием. С другой стороны положите факты — хладнокровное убийство сорокадвухлетнего человека, который был бы сейчас жив, если бы этой порочной женщиной не было совершено зверское предумышленное убийство. — Генеральный прокурор повернулся и посмотрел на обвиняемую. — Штат без колебаний призывает вас признать миссис Кирстен виновной и приговорить её согласно закону.

Мистер Стэмп вернулся на своё место с улыбкой на губах.

— Мистер Давенпорт, — сказал судья, — я хочу объявить перерыв на обед. Когда мы вернёмся, вы сможете начать свою защитную речь.

* * *

— Ты выглядишь очень самодовольным, — заметил Том, садясь с Натом завтракать на кухне.

— Это был незабываемый вечер.

— Иными словами, дело было доведено до конца?

— Вовсе нет, — сказал Нат. — Но я могу тебе сообщить, что держал её за руку.

— Ты — что?

— Я держал её за руку, — повторил Нат.

— Это не делает чести твоей репутации.

— Я скорее надеюсь, что это погубит мою репутацию, — сказал Нат, наливая молоко в чашку с кукурузными хлопьями. — А как насчёт тебя? — спросил он.

— Если ты имеешь в виду мою сексуальную жизнь, то её у меня нет, хотя не из-за недостатка предложений, одно из которых — очень настойчивое. Но я просто этим не интересуюсь. — Нат удивлённо посмотрел на своего друга. — Ребекка Торнтон ясно дала мне понять, что она возражать не станет.

— Но я думал…

— Что она снова с Эллиотом?

— Да.

— Возможно, но как только я её встречаю, она предпочитает говорить о тебе — я могу добавить, в очень лестных выражениях; хотя, по рассказам, когда она с Эллиотом, она говорит о тебе совершенно иначе.

— Если это так, — спросил Нат, — то почему, по-твоему, она гоняется за тобой?

Том отодвинул пустую чашку и занялся варёным яйцом. Он разбил скорлупу и взглянул на желток, а потом ответил:

— Если известно, что ты — единственный сын и твой отец стоит миллионы, большинство женщин смотрит на тебя совсем по-другому. Поэтому я никогда не могу быть уверен, интересуется ли женщина мной или моими деньгами. Благодари Бога, что у тебя нет таких проблем.

— Когда тобой заинтересуется порядочная женщина, ты это сразу поймёшь.

— Пойму ли? Не знаю. Ты — один из немногих людей, который никогда не интересовался моим богатством, и ты — почти единственный человек из тех, кого я знаю, который всегда настаивает на том, чтобы платить за себя. Ты бы удивился, если бы узнал, сколько людей считает, что я должен брать на себя оплату счёта только потому, что могу себе это позволить. Я презираю таких людей, и поэтому у меня очень узкий круг друзей.

— Моя последняя подруга — очень маленькая, — сказал Нат, надеясь развеять мрачное настроение своего друга, — и я знаю, что она тебе понравится.

— Это та девушка, которую ты «держал за руку»?

— Да, Су Лин — она ростом примерно в пять футов и четыре дюйма, а сейчас такой рост — в моде, и поэтому она пользуется бешеным успехом в колледже.

— Су Лин? — спросил Том.

— Ты её знаешь? — спросил Нат.

— Нет, но папа мне сказал, что она работает в новой компьютерной лаборатории, которую финансирует его компания, и что её преподаватели больше ничему её не могут научить.

— Она вчера ничего не говорила о компьютерах, — сказал Нат.

— Ну, так действуй поскорее, так как папа сказал, что Массачусетский Технологический институт и Гарвардский университет стараются переманить её из Коннектикутского университета, так что берегись: в этом маленьком теле — большие мозги.

— А я выставил себя полным идиотом, — отозвался Нат, — потому что я поддразнивал её за её английский, а она, оказывается, освоила новый язык, о котором все хотят всё знать. Кстати, не об этом ли ты хотел со мной поговорить?

— Нет, я понятия не имел, что ты ходишь на свидания с гением.

— Нет, — возразил Нат, — она — нежная, мыслящая, красивая женщина, которая думает, что если держаться за руки, то от этого — один шаг до половой распущенности. — Он помедлил. — Так если не обсуждать мою сексуальную жизнь, о чём ты хотел со мной поговорить за завтраком?

Том покончил с яйцом и отодвинул его.

— Прежде чем я вернусь в Йель, я хотел бы знать, будешь ли ты баллотироваться в президенты студенческого сената.

Он ожидал обычного потока высказываний типа «отстань от меня, мне это неинтересно, я — не тот человек» и так далее, но Нат некоторое время молчал.

— Вчера я обсудил это с Су Лин, — в конце концов сказал он, — и в своей обычной обезоруживающей манере она высказала мнение, что они не столько хотят меня, сколько не хотят Эллиота. Если я правильно помню, она сказала: «Меньшее из двух зол».

— Она наверняка права, — ответил Том, — но это может измениться, если ты дашь им возможность познакомиться с собой. После того как ты вернулся в колледж, ты живёшь как рак-отшельник.

— Мне нужно многое наверстать, — задиристо сказал Нат.

— Как ясно показывают твои отметки, ты уже всё наверстал, — сказал Том. — И теперь, когда тебя выбрали баллотироваться в университетский…

— Будь ты в Коннектикутском университете, Том, я бы, не раздумывая, выставил свою кандидатуру, но поскольку ты в Йеле…

* * *

Флетчер поднялся со своего места и обратился к присяжным — у всех на лицах читалось: «девяносто девять лет». Если бы он мог вернуться назад и принять предложение о непредумышленном убийстве и трёх годах, он бы, не задумываясь, это сделал. Но теперь у него в руках осталась лишь одна карта, чтобы попытаться вернуть миссис Кирстен её жизнь. Он коснулся рукой плеча миссис Кирстен и обернулся к Энни, чтобы увидеть её успокаивающую улыбку; она очень хотела, чтобы он защищал эту женщину. В этот момент он заметил, кто сидит в двух рядах позади Энни. Профессор Карл Абрахамс удостоил Флетчера кивком.

— Господа присяжные! — начал Флетчер с лёгкой дрожью в голосе. — Вы услышали убедительные доводы генерального прокурора, который облил грязью мою подзащитную, и, возможно, настала пора показать, на кого по праву должна бы обрушиться эта грязь. Но сначала я хочу поговорить о вас. Газеты настойчиво подчёркивали тот факт, что я ни разу не возражал против белого присяжного. И вот среди вас — десять белых. Более того, газеты указывали, что если бы я добился того, чтобы все присяжные были негры, а большинство из них — женщины, то миссис Кирстен наверняка была бы оправдана. Но я этого не хотел. Я выбрал каждого из вас совсем по другой причине. — Присяжные переглянулись между собой. — Даже генеральный прокурор не мог понять, почему я не возражал против некоторых из вас. — Флетчер обернулся к мистеру Стэмпу. — Никто из его помощников не осознал, почему я вас выбрал. Так что же между вами общего?

Генеральный прокурор выглядел таким же озадаченным, как и присяжные. Флетчер обернулся и указал на миссис Кирстен.

— Подобно обвиняемой, каждый из вас был в браке более девяти лет. — Флетчер снова обернулся к присяжным. — Среди вас нет холостяков и незамужних женщин, которые не знают, каковы отношения между мужем и женой и что происходит между ними за закрытыми дверьми.

Флетчер увидел, что одна женщина-присяжная передёрнулась. Он вспомнил, как профессор Абрахамс сказал, что среди двенадцати присяжных, возможно, почти всегда находится хотя бы один, кто испытал то же, что и обвиняемый.

— Кто из вас дрожал при мысли, что ваш супруг или супруга вернётся домой поздней ночью с намерением совершить насилие? А миссис Кирстен боялась этого шесть ночей из семи в течение последних девяти лет. Посмотрите на эту слабую женщину и спросите себя, какие шансы были у неё противостоять мужчине ростом в шесть футов и два дюйма, весившим двести тридцать фунтов? — Флетчер направил своё внимание на женщину, которую передёрнуло. — Кто из вас ожидает, что ваш муж схватит доску для резания хлеба, или тёрку, или даже кухонный нож не для того, чтобы приготовить ужин, а для того, чтобы изувечить свою жену? И чем могла защититься миссис Кирстен — женщина ростом в пять футов и четыре дюйма, весящая сто пять фунтов? Чем она могла защититься — подушкой? Полотенцем? Может быть, мухобойкой? — Флетчер помедлил. — Это вам не могло прийти в голову, — добавил он, глядя на остальных присяжных. — Почему? Потому что ваши мужья и жёны не жестоки и не злы. Леди и джентльмены, можете ли вы понять, каким издевательствам подвергалась эта женщина изо дня в день?

Но мало того: вернувшись однажды домой пьяным, этот изверг поднимается в спальню, за волосы выволакивает жену из постели и не удовлетворяется тем, что избивает её; ему нужно что-то, что ещё больше возбудит его. И он тащит её на кухню, где раскалённый круг на электрической плите ожидает свою жертву. Можете ли вы себе представить, что чувствовала бедная женщина, увидев этот раскалённый круг? Он хватает её руку, как бифштекс, и прижимает эту руку к плите — и так держит пятнадцать секунд.

Флетчер схватил руку миссис Кирстен и поднял её, чтобы присяжные увидели её ладонь, и сосчитал до пятнадцати, а затем добавил:

— И после этого она потеряла сознание. Кто из вас может хотя бы представить себе такой ужас, не говоря уже о том, чтобы пережить его? Так почему генеральный прокурор попросил для обвиняемой девяносто девять лет тюремного заключения? Потому что, как он объяснил, это убийство было предумышленным. Это было, как он заверил нас, ни в какой степени не убийство, совершённое в состоянии аффекта человеком, яростно защищающим свою жизнь. — Флетчер обратился к генеральному прокурору и продолжал: — Да, конечно, оно было предумышленным, и, конечно, миссис Кирстен знала, что она делает. Если бы вы были женщиной ростом в пять футов и четыре дюйма, на которую напал мужчина ростом в шесть футов и два дюйма, пустили бы вы в ход нож, пистолет или какое-нибудь тупое орудие, которое этот головорез мог вырвать у вас из рук и обратить против вас? — Флетчер повернулся и подошёл к присяжным. — Кто из вас, пережив то, что она пережила, не стал бы обдумывать убийство? Подумайте об этой бедной женщине, когда вы в следующий раз будете ссориться с женой или мужем. Обменявшись несколькими гневными словами, используете ли вы нагретую до 220 градусов плиту, чтобы доказать, что победили в споре? — Он оглядел семерых мужчин-присяжных одного за другим. — Заслуживает ли такой мужчина вашего сочувствия?

Если эта женщина виновна в убийстве, кто из вас не сделал бы того же самого, если бы, на ваше несчастье, вы вступили в брак с Алексом Кирстеном? — На этот раз он обратился к пяти женщинам-присяжным и продолжал: — Я слышу, как вы восклицаете: «Но я не вступала в брак с таким человеком; я вступила в брак с хорошим, достойным человеком». Так что теперь мы все согласны в том, почему миссис Кирстен совершила своё преступление: она вышла замуж за порочного человека.

Флетчер облокотился о бортик скамьи присяжных.

— Я прошу прощения у присяжных за мою юношескую горячность, ибо это всё-таки действительно горячность. Я взялся защищать миссис Кирстен, потому что боялся, что она не получит справедливости, и я по-юношески надеялся, что двенадцать беспристрастных граждан увидят то, что увидел я, и будут неспособны осудить эту женщину на то, чтобы она провела остаток жизни в тюрьме.

Я должен закончить свою речь, повторив то, что сказала мне миссис Кирстен, когда сегодня утром мы вдвоём сидели у неё в камере. «Мистер Давенпорт, — сказала она, — хотя мне только двадцать пять лет, я предпочту провести остаток жизни в тюрьме, чем ещё одну ночь с этим чудовищем».

Слава Богу, нынешней ночью ей не придётся вернуться к нему в дом. В вашей власти, господа присяжные, послать эту женщину домой к её любящим детям, потому что двенадцать достойных людей поняли разницу между добром и злом. — Флетчер понизил голос почти до шёпота. — Когда вы сегодня вечером вернётесь домой к своим мужьям и жёнам, скажите им, что вы сделали во имя справедливости, потому что, я уверен, если вы вынесете вердикт «невиновна», ваши супруги не раскалят плиту до 220 градусов из-за того, что они с вами не согласны. Миссис Кирстен уже провела в тюрьме девять лет. Неужели вы действительно считаете, что она заслуживает ещё девяноста?

Флетчер вернулся на своё место, но не взглянул на Энни, потому что опасался, как бы Карл Абрахамс не заметил, что он едва сдерживает слёзы.

 

19

— Привет, меня зовут Нат Картрайт.

— Тот самый капитан Картрайт?

— Да, тот самый, который убил всех этих вьетконговцев голыми руками, потому что забыл захватить с собой канцелярские скрепки.

— Потрясающе! — сказала Су Лин с деланым восхищением. — Тот самый, кто, не имея прав пилота, вёл вертолёт над джунглями, где кишмя кишели враги.

— И затем убил так много врагов, что они перестали считать погибших, и в то же время спас целый взвод окружённых солдат, оказавшихся в бедственном положении.

— И американцы этому поверили, поэтому его наградили орденом, выдали ему финансовое возмещение и предложили сотню девственниц.

— Я получаю лишь четыреста долларов в месяц и ни разу в жизни не встречал девственницу.

— Так считай, что теперь ты её встретил, — с улыбкой сказала Су Лин.

— Что ж, скажи ей, что меня отобрали в команду соревноваться с Бостонским университетом.

— И ты, конечно, уверен, что она будет стоять под дождём и ждать, пока ты добежишь одним из последних.

— Нет, по правде говоря, мне нужно вычистить свой спортивный костюм, и мне сказали, что её мать занимается стиркой и чисткой. — Су Лин разразилась смехом. — Конечно, я бы хотел, чтобы ты приехала в Бостон, — сказал Нат, обнимая её.

— Я уже заказала билет на автобус, на котором поедут болельщики.

— Но мы с Томом поедем на день раньше, так почему бы тебе не поехать с нами?

— Но где мне остановиться?

— У одной из многочисленных тёток Тома есть дом в Бостоне, и она предложила нам остановиться у неё на ночь. — Су Лин поколебалась. — Том сказал, что у неё в доме — девять комнат, и есть даже отдельный флигель, но если этого недостаточно, то я смогу спокойно провести ночь в машине.

Су Лин не ответила, так как Марио принёс два кофе-капучино.

— Вот мой друг Марио, — сказала Су Лин. — Очень мило с вашей стороны сохранять для нас наш обычный стол.

— Ты приводишь сюда всех своих мужчин?

— Нет, я каждый раз выбираю новый ресторан, чтобы никто не узнал о моей девственно чистой репутации.

— Как и о твоей репутации компьютерного гения?

Су Лин покраснела.

— Откуда ты узнал?

— То есть как это — откуда я узнал? Кажется, об этом знает весь колледж, кроме меня. Об этом сказал мне мой друг, а он учится в Йеле.

— Я собиралась тебе сказать, но ты ни разу не задал мне подходящего вопроса.

— Су Лин, ты можешь мне говорить что угодно, не дожидаясь подходящего вопроса.

— Тогда я должна спросить тебя: слышал ли ты также, что Массачусетский Технологический институт и Гарвард предложили мне место в их компьютерных отделах?

— Да, но я не знаю, что ты ответила.

— Могу я сначала задать тебе вопрос?

— Ты снова стараешься сменить тему.

— Да, Нат, потому что мне нужно получить ответ на мой вопрос, прежде чем я смогу ответить на твой.

— Ладно. Что ты хочешь спросить?

Су Лин опустила голову, как она всегда делала, когда была слегка смущена.

— Как два таких разных человека, — она помедлила, — могли так друг другу понравиться?

— То есть ты имеешь в виду: полюбить друг друга? Если бы я знал ответ на этот вопрос, мой цветочек, я был бы профессором философии и не беспокоился бы, как сдать экзамены в конце семестра.

— В моей стране, — сказала Су Лин, — люди не говорят о любви, пока они не знакомы друг с другом много лет.

— Тогда я обещаю не обсуждать этот вопрос много лет — но при одном условии.

— Каком?

— Что ты согласишься поехать в Бостон вместе с нами в пятницу.

— Хорошо, если ты мне дашь номер телефона этой самой тётки.

— Конечно, но для чего тебе это?

— Моей матери нужно будет поговорить с ней.

Су Лин подсунула правую ногу под стол и поставила на левую ступню Ната.

— Ну, я чувствую, что в твоей стране это имеет важное значение.

— Да. Это значит, что я хочу идти с тобой под руку, но не в толпе.

Нат поставил свою правую ступню на её левую.

— А что это значит?

— Что ты согласен на мою просьбу. — Она замялась. — Но я не должна была первой это делать, иначе меня сочли бы безнравственной женщиной.

Нат сразу же убрал ногу и затем снова вернул её обратно.

— Честь восстановлена, — сказала она.

— И после того как мы погуляли вне толпы, что происходит дальше?

— Ты должен ждать приглашения на чай в мою семью.

— Как долго нужно ждать?

— Обычно год.

— Не можем ли мы немного ускорить процесс? — предложил Нат. — Как насчёт следующей недели?

— Хорошо, значит, ты будешь приглашен на чай на следующее воскресенье, потому что воскресенье — это традиционный день, когда мужчина впервые обедает с женщиной под бдительным присмотром её семьи.

— Но мы уже несколько раз обедали вместе.

— Знаю, но прежде, чем мама об этом узнает, ты должен прийти к нам на чай, иначе я буду считаться соблазнённой и покинутой.

— Тогда я не приму твоё приглашение на чай.

— Почему?

— Я буду просто стоять перед дверью и схвачу тебя, когда твоя мать вышвырнет тебя из дома, а после этого я не должен буду ждать два года.

Нат поставил обе ступни на её ступни, но она сразу же их убрала.

— Что я сделал неправильно?

— Две ноги означают нечто совершенно иное.

— Что именно? — спросил Нат.

— Я не могу тебе сказать, но так как ты был достаточно умён, чтобы узнать правильный перевод имени Су Лин, я уверена, ты поймёшь значение двух ступней и никогда больше не будешь этого делать, если только не…

* * *

В пятницу Том довёз Ната и Су Лин до дома своей тётки в богатом предместье Бостона. До того мисс Рассел явно поговорила с матерью Су Лин, потому что она устроила девушку в комнате рядом со своей спальней, а Ната и Тома поместила в восточный флигель.

На следующее утро после завтрака Су Лин пошла на встречу с профессором статистики в Гарварде, а Нат и Том некоторое время медленно шли по трассе будущего пробега; Нат всегда это делал, когда собирался бежать по незнакомому маршруту. Он тщательно обследовал местность и, если подходил к ручью, воротам или неожиданной неровности почвы, то несколько раз пересекал это место.

На обратном пути через луг Том спросил Ната, что он будет делать, если Су Лин согласится переехать в Гарвард.

— Я перееду в Бостон и поступлю на факультет бизнеса.

— Ты так к ней привязан?

— Да, и я не могу рискнуть тем, что кто-то поставит две свои ступни на её ступни.

— О чём ты говоришь?

— Потом объясню, — сказал Нат, когда они подошли к ручью. — Как, по-твоему, пересекают этот ручей?

— Не знаю, — ответил Том, — но он слишком широкий: его не перескочить.

— Верно, но можно сначала прыгнуть на тот широкий камень посередине.

— Как ты поступаешь, если ты не уверен, что тебе делать?

— Бегу следом за кем-то из их команды, а он автоматически делает то, что нужно.

— Ясно, — сказал Том и взглянул на часы. — Извини, я, пожалуй, вернусь назад, потому что я обещал тете Абигайль, что приду к ней обедать. Пойдёшь со мной?

— Нет, я буду обедать со своей командой: банан, листик салата и стакан воды. Ты можешь взять Су Лин и привести её вовремя, чтобы смотреть на состязание?

— Я думаю, ей не нужно напоминать, — ответил Том.

Войдя в дом, Том застал свою тётку и Су Лин оживлённо беседующими за чашкой похлёбки с моллюсками. Том почувствовал, что его тётка сменила тему в тот момент, когда он вошёл в комнату.

— Ты бы взял чего-нибудь поесть, — сказала она, — если хочешь поспеть увидеть старт.

После второй чашки похлёбки Том пошёл с Су Лин на трассу. Он объяснил ей, что Нат выбрал для них место в середине, где они смогут увидеть всех бегунов по крайней мере на милю в обе стороны, а затем, если они пойдут напрямик, то увидят, как бегуны пересекают финишную черту.

К тому времени, как они дошли до места, которое Нат для них выбрал, над гребнем холма появился первый бегун. Мимо них пробежал капитан бостонской команды, затем ещё десять бегунов, а за ними появился Нат. Спускаясь вниз с холма, он помахал им рукой.

— Нат — последний, — сказала Су Лин, когда они пустились напрямик к финишной линии.

— Пари держу, что теперь Нат обгонит двух или трёх бегунов, раз он знает, что ты на него смотришь, — сказал Том.

— Я польщена, — отозвалась Су Лин.

— Ну, ты примешь предложение поехать в Гарвард? — тихо спросил Том.

— Нат просил тебя узнать об этом? — спросила Су Лин.

— Нет, — ответил Том, — хотя он почти только об этом и говорит.

— Я сказала «да», но только при одном условии.

Су Лин не объяснила, каково это условие, и Том решил не спрашивать.

Они почти бегом пробежали последние сто или двести ярдов, чтобы успеть увидеть, как капитан бостонской команды победно поднял руки над головой, пересекая финишную линию. Том оказался прав: Нат прибежал девятым. Том и Су Лин бросились его поздравлять, как будто он пришёл к финишу первым. Усталый Нат лежал на земле, огорчённый тем, что не показал лучшее время; он узнал, что бостонская команда победила со счётом 31:24.

После ужина у тёти Абигайль они пустились в долгий обратный путь в Сторрс. Том вёл машину, а Нат положил голову на колени Су Лин и уснул.

— Представить не могу, что мама сказала бы о нашей первой ночи вместе, — прошептала она Тому, сидевшему за рулём.

— Почему бы тебе не сказать ей, что это ménage а trois?

* * *

— Мама от тебя — в восторге, — сказала Су Лин на следующий день, когда они шли после чая обратно к колледжу.

— Какая женщина! — сказал Нат. — Она стряпает, содержит дом и к тому же — успешная бизнесменша.

— И не забудь, — сказала Су Лин, — что на неё косо смотрели на родине, потому что у неё был ребёнок от иностранца, а когда она приехала в Америку, её здесь тоже не очень хорошо приняли, поэтому-то я была воспитана в таких строгих правилах. Как многие дети иммигрантов, я не умнее своей матери, но, трудясь, как вол, она сумела дать мне первоклассное образование, и это помогло мне достичь большего, чем смогла достичь она. Может быть, теперь ты понимаешь, почему я всегда стараюсь уважать её желания.

— Да, понимаю, — ответил Нат, — и теперь, когда я познакомился с твоей матерью, я хотел бы, чтобы ты познакомилась с моей, потому что я тоже ею горжусь.

Су Лин засмеялась.

— Чему ты смеёшься, мой цветочек? — спросил Нат.

— В моей стране, если мужчина знакомится с матерью девушки, он тем самым признаёт свои отношения с ней. Если потом мужчина приглашает её познакомиться со своей матерью, это означает помолвку. Если после этого он не женится на девушке, она до конца жизни остаётся старой девой. Но я готова пойти на этот риск, потому что Том вчера сделал мне предложение, когда ты бежал по трассе.

Нат наклонился, поцеловал её в губы. Она улыбнулась.

— Я тоже люблю тебя, — сказала она.

 

20

— Что, по-твоему, это означает? — спросил Джимми.

— Понятия не имею, — ответил Флетчер.

Он взглянул на стол генерального прокурора, но никто из представителей штата не выказал ни беспокойства, ни самоуверенности.

— Ты мог бы попросить профессора Абрахамса высказать своё мнение, — сказала Энни.

— Как, он всё ещё здесь?

— Я несколько минут назад видела, как он ходил взад-вперёд по коридору.

Флетчер вышел из-за стола, отворил маленькие деревянные воротца, отделявшие суд от публики, и вышел в широкий мраморный коридор. Он оглядел коридор, но не увидел профессора, и лишь когда толпа около ротонды, ведущей на лестницу, расступилась, он увидел, что Абрахамс сидит в углу, опустив голову, и что-то записывает у себя в блокноте. Мимо сновали судебные чиновники и посетители, не обращая на него никакого внимания. Флетчер осторожно подошёл к нему. Он не решился оторвать профессора от его заметок и стоял, ожидая, когда профессор на него взглянет. Тот наконец поднял голову.

— А, Давенпорт, — сказал он и указал на место рядом с собой. — Садитесь. По вашему лицу видно, что вы хотите что-то спросить. Чем я могу вам помочь?

Флетчер сел рядом с ним.

— Я только хотел вас спросить: почему, по-вашему, присяжные так долго совещаются? Это что-нибудь значит?

Профессор посмотрел на часы.

— Уже больше пяти часов, — ответил он. — Нет, я бы не сказал, что пять часов — это долго, когда речь идёт о преступлении, заслуживающем смертной казни. Присяжные любят дать понять, что они серьёзно воспринимают свою ответственность, если, конечно, дело не абсолютно ясное, а это дело — вовсе не такое.

— Нет ли у вас ощущения, каков может быть вердикт? — серьёзно спросил Флетчер.

— Никогда нельзя угадать, что решат присяжные, мистер Давенпорт; двенадцать человек, выбранных наугад, имеющих между собой мало общего, хотя, я должен сказать, что, если не считать одного-двух исключений, ваши присяжные выглядят как люди весьма непредубеждённые. Так каков ваш следующий вопрос?

— Я не знаю, сэр, каков мой следующий вопрос.

— Что мне делать, если вердикт будет против меня? — Профессор помолчал. — В конце концов, вы к этому всегда должны быть готовы. — Флетчер кивнул. — Ответ: вы сразу же просите у судьи разрешения подать апелляцию. — Профессор вырвал из блокнота лист жёлтой бумаги и протянул его своему студенту. — Надеюсь, вы не сочтёте, что это слишком бесцеремонно с моей стороны, но я подготовил несколько простых слов на каждый случай.

— В том числе и на «виновна»?

— Не стоит заранее смотреть на вещи так пессимистично. Во-первых, мы должны предусмотреть возможность, что присяжные не придут к единому мнению. Я заметил в центре второго ряда присяжного, который ни разу не взглянул на вашу клиентку, пока она давала показания. Но вы, я видел, тоже заметили женщину в дальнем конце первого ряда, которая опустила глаза, когда вы подняли обожжённую ладонь правой руки миссис Кирстен.

— Что я должен делать, если присяжные не придут к единому мнению?

— Ничего. Наш судья — не великий юридический ум, но, что касается юриспруденции, он — человек дотошный и справедливый; так что он спросит присяжных, могут ли они принять решение большинством голосов.

— В нашем штате это значит десять против двух.

— И в сорока трёх других штатах, — напомнил Флетчеру профессор.

— Но если они не могут принять решения и большинством голосов?

— Тогда у судьи нет выбора: либо он должен отпустить присяжных и спросить генерального прокурора, хочет ли он, чтобы дело слушалось повторно… Прежде чем вы меня об этом спросите, я вам скажу, что не знаю, как генеральный прокурор отреагирует на этот вопрос.

— Мне кажется, вы сделали множество заметок, — сказал Флетчер, глядя из-за плеча профессора на его блокнот.

— Да, я хочу использовать этот процесс в качестве примера в будущем семестре, когда буду объяснять разницу между предумышленным и непредумышленным убийством. Это будет лекция для третьего курса, так что вас это никак не будет смущать.

— Стоило ли мне пойти на сделку с генеральным прокурором и согласиться на непредумышленное убийство, за которое обвиняемая получила бы три года?

— Я думаю, что мы скоро узнаем ответ на этот вопрос.

— Я сделал много ошибок?

— Несколько, — ответил профессор, переворачивая листки в своём блокноте.

— Какая была самая серьёзная?

— Ваша единственная серьёзная ошибка, по-моему, заключалась в том, что вы не попросили доктора описать в графических подробностях — а врачи это очень любят, — каким образом могли появиться синяки на руках и на ногах миссис Кирстен. Присяжные обожают врачей. Они считают, что врачи — это честные люди, и в большинстве своём это так и есть. Но если вы задаёте им правильный вопрос — а ведь именно адвокаты задают вопросы, — они склонны преувеличивать, как все люди.

Флетчер почувствовал себя виноватым, что допустил такой явный просчёт и пожалел, что не послушался Энни и не попросил совета у профессора заранее.

— Не беспокойтесь, штату ещё придётся преодолеть несколько препятствий, так как судья определённо даст нам отсрочку приведения приговора в исполнение.

— Нам?

— Да, — сказал профессор, — хотя я уже много лет не выступал в суде, и мои познания слегка устарели, я надеялся, что вы позволите мне помочь вам в этом случае.

— Вы хотите вести защиту вместе со мной? — спросил Флетчер, не веря своим ушам.

— Да, Давенпорт, вместе с вами, — ответил профессор, — потому что вы убедили меня в одном: ваша клиентка не должна провести остаток своей жизни в тюрьме.

— Присяжные возвращаются! — раздался голос в коридоре.

— Желаю удачи, Давенпорт! — прибавил профессор. — И перед тем как мы услышим вердикт, я хотел бы сказать, что для второкурсника ваша защита — настоящий tour de force.

* * *

Нат воочию видел, как нервничала Су Лин по мере приближения к Кромвелю.

— Ты уверен, что твоя мать одобрит, как я одета? — спрашивала она, одёргивая юбку ещё ниже.

Нат с восхищением посмотрел на выбранный ею простой жёлтый костюм, который только подчёркивал стройность фигуры.

— Мама одобрит, а папа глаз от тебя отвести не сможет.

— Как твой отец отреагирует на то, что я — кореянка?

— Я напомню ему, что твой отец был ирландцем, — ответил Нат. — Во всяком случае, папа провёл всю свою жизнь, манипулируя цифрами, так что ему потребуется лишь несколько минут, чтобы понять, какая ты умная.

— Ещё не поздно повернуть назад, — сказала Су Лин. — Мы можем поехать к ним и в следующее воскресенье.

— Слишком поздно. А ты не подумала, как нервничают мои родители? В конце концов, я им уже сказал, что я от тебя — без ума.

— Да, но моя мать тебя обожает.

— А моя будет обожать тебя.

Су Лин молчала, пока Нат не предупредил её, что они приближаются к окрестностям Кромвеля.

— Но я не знаю, что ещё им сказать.

— Су Лин, это — не экзамен.

— Нет, это — экзамен, это — именно экзамен.

— Вот город, в котором я родился, — сказал Нат, пытаясь отвлечь её, пока они ехали по главной улице. — Когда я был ребёнком, я думал, что это — огромный город. Но, честно говоря, я также думал, что Хартфорд — это столица мира.

— Сколько нам ещё времени ехать?

— Думаю, что ещё минут десять. Но, пожалуйста, не жди ничего роскошного, мы живём в очень маленьком доме.

— Мы с мамой живём над прачечной, — сказала Су Лин.

Нат рассмеялся.

— Так же, как Гарри Трумэн.

— И смотри, как высоко он взобрался.

Нат повернул на Седар-авеню.

— Наш дом — третий справа.

— Нельзя ли несколько раз объехать квартал? — спросила Су Лин. — Мне нужно обдумать, что я скажу.

— Нет, — ответил Нат. — Вспомни, как встретил тебя профессор статистики в Гарварде, когда ты в первый раз к нему пришла.

— Да, но я не собиралась выходить замуж за его сына.

— Думаю, он бы дал согласие на этот брак, если бы это убедило тебя пойти к нему в отдел.

Су Лин рассмеялась — впервые за последний час. Нат остановился перед домом своих родителей, обошёл машину и открыл дверь для Су Лин. Она вышла, споткнулась, и туфля свалилась в канаву.

— Ой, прости, — сказала она, надевая туфлю. — Прости.

Нат рассмеялся и обнял её.

— Нет, нет, — возразила Су Лин, — твоя мать может нас увидеть.

— Надеюсь, что увидит, — ответил Нат.

Он улыбнулся, взял её за руку, и они пошли к дому.

Дверь открылась ещё до того, как они к ней подошли, и Сьюзен выбежала им навстречу. Она сразу же обняла Су Лин и сказала:

— Нат не преувеличил: вы — настоящая красавица.

* * *

Флетчер медленно пошёл по коридору по направлению к залу суда, всё ещё удивляясь, что профессор Абрахамс идёт вместе с ним. Когда они дошли до дверей, молодой адвокат решил, что его ментор вернётся на своё место двумя рядами позади Энни, но он проследовал вперёд и сел рядом с Флетчером. Энни и Джимми едва могли скрыть своё удивление. Судебный пристав объявил:

— Всем встать! Председатель суда — его честь судья Абернети.

Усевшись на своё место, судья взглянул на генерального прокурора и кивнул ему, а затем обратил своё внимание на скамью защиты, и — во второй раз за время этого судебного процесса — у него на лице отразилось удивление.

— Я вижу, вы приобрели ассистента, мистер Давенпорт. Надо ли внести его фамилию в регистр перед тем, как я вызову присяжных?

Флетчер повернулся к профессору; тот встал и сказал:

— Таково моё желание, ваша честь.

— Ваше имя? — спросил судья, как будто он понятия не имел, с кем говорит.

— Карл Абрахамс, ваша честь.

— Вы обладаете правом выступать в суде?

— Думаю, что да, — сказал Абрахамс. — Я был принят в коллегию адвокатов в 1937 году, хотя ещё не имел удовольствия выступать в вашем суде, ваша честь.

— Благодарю вас, мистер Абрахамс. Если генеральный прокурор не имеет возражений, я занесу в регистр ваше имя как ассистента мистера Давенпорта.

Генеральный прокурор встал, отвесил профессору лёгкий поклон и сказал:

— Это большая честь — быть в одном суде с ассистентом мистера Давенпорта.

— Тогда, я думаю, мы больше не будем зря тратить время и вызовем присяжных.

Флетчер посмотрел на лица семи мужчин и пяти женщин, когда они занимали свои места. Раньше профессор посоветовал Флетчеру проследить, не посмотрит ли кто-нибудь из присяжных прямо на обвиняемую, что, возможно, будет означать вердикт «невиновна». Флетчеру показалось, что двое присяжных так и посмотрели на неё, но он не был уверен.

Старшина присяжных встал.

— Достигли ли вы согласия в вердикте по данному делу? — спросил судья.

— Нет, ваша честь, мы не сумели этого сделать, — ответил старшина присяжных.

Флетчер почувствовал, что его ладони потеют ещё больше, чем когда он встал, чтобы обратиться к присяжным. Судья спросил:

— Смогли ли вы принять решение большинством голосов?

— Нет, не смогли, ваша честь, — ответил старшина присяжных.

— Считаете ли вы, что, если дать вам больше времени, вы в конце концов сможете достичь соглашения большинством голосов?

— Не думаю, ваша честь. Мы одинаково расходились во мнениях в течение последних трёх часов.

— Тогда у меня нет иного выбора, как отпустить присяжных. От имени штата я благодарю вас за вашу работу.

Судья повернулся к генеральному прокурору, и в этот момент профессор Абрахамс встал и сказал:

— Простите, ваша честь, я прошу вашего указания относительно небольшого процедурного вопроса.

Судья и генеральный прокурор удивлённо взглянули на него.

— С большим интересом выслушаю вас, мистер Абрахамс.

— Позвольте мне сначала спросить вашу честь, правильно ли я полагаю, что, если будет проведено повторное судебное разбирательство, состав группы защиты должен быть объявлен в течение четырнадцати дней?

— Такова обычная практика, мистер Абрахамс.

— Тогда я могу помочь суду, ясно заявив, что в случае возникновения такой ситуации мистер Давенпорт и я останемся представителями обвиняемой.

— Я благодарю вас за уточнение этого вопроса, — сказал судья, который больше не выглядел удивлённым.

— Стало быть, я должен сейчас спросить вас, мистер Стэмп, — обратился судья к генеральному прокурору, — намерены ли вы просить повторного судебного разбирательства?

Общее внимание переключилось на группу обвинения: все пятеро её членов оживлённо совещались друг с другом. Судья Абернети не делал никакой попытки их поторопить, и через некоторое время мистер Стэмп встал со своего места.

— Мы не считаем, ваша честь, что в интересах штата — проводить повторное судебное разбирательство.

В зале раздались крики «ура», а профессор Абрахамс вырвал из своего блокнота жёлтый листик бумаги и сунул его под нос своему студенту. Флетчер взглянул на этот листок, встал со своего места и прочёл то, что было написано на листке, слово в слово:

— Ваша честь, в данных обстоятельствах я прошу немедленно освободить мою клиентку из-под стражи.

Он взглянул на следующее предложение, написанное профессором, и продолжал читать:

— И я хотел бы выразить благодарность мистеру Стэмпу за высокопрофессиональное ведение обвинения.

Судья кивнул, и мистер Стэмп снова поднялся на ноги.

— Я хотел бы, в свою очередь, — сказал он, — поздравить представителя защиты и его ассистента в их первом деле в суде вашей чести и пожелать мистеру Давенпорту успеха в его, безусловно, многообещающей будущей карьере.

Флетчер улыбнулся Энни, а профессор Абрахамс встал со своего места.

— Я заявляю возражение, ваша честь.

Все обернулись к профессору.

— Я не думаю, что это так безусловно, — сказал он. — Я уверен, что мистеру Давенпорту нужно ещё очень много работать, прежде чем состоится его многообещающая карьера.

— Поддерживаю, — сказал судья Абернети.

* * *

— К тому времени, как мне исполнилось девять лет, мама выучила меня двум языкам, и я поступила в школу в Сторрсе.

— Там я впервые стала учительницей, — сказала Сьюзен.

— Но с ранних лет я обнаружила, что меня больше интересуют цифры, чем слова.

Майкл Картрайт кивнул в знак того, что это он понимает.

— Мне повезло, что у меня был учитель математики, который увлекался статистикой и очень интересовался будущим компьютерной техники.

— Мы всё больше и больше пользуемся компьютерами в нашем страховом бизнесе, — сказал Майкл, набивая трубку.

— Какой величины компьютер в вашей фирме? — спросила Су Лин.

— Примерно с эту комнату.

— Следующее поколение студентов будет работать с компьютерами, по размеру не большими, чем крышка парты, а компьютеры следующего поколения будут умещаться на ладони.

— Вы действительно думаете, что это возможно?

— Техника развивается так быстро, а спрос так велик, что цена компьютеров будет быстро падать. Тогда компьютеры станут такой же обыденной вещью, как в сороковые и пятидесятые годы были телефон и телевизор, и чем больше людей будут покупать компьютеры, тем они будут дешевле и меньше размером.

— Но, конечно, некоторые компьютеры всё ещё останутся большими? — спросил Майкл. — Например, у нашей компании больше сорока тысяч клиентов.

— Не обязательно, — ответила Су Лин. — Компьютер, с помощью которого человека отправили на Луну, был больше этого дома, но мы ещё увидим, что космической капсулой, которая опустится на Марс, будет управлять компьютер размером не больше кухонного стола.

— Не больше кухонного стола? — недоверчиво переспросила Сьюзен.

— В Силиконовой долине, в Калифорнии, разработана новая технология. «Ай-Би-Эм» и фирма «Хьюлетт Паккард» уже обнаружили, что их новейшие модели устаревают через несколько месяцев, а когда к делу подключатся японцы, это будет вопрос нескольких недель.

— Каким образом такие фирмы, как моя, сумеют поспевать за развитием новой техники? — спросил Майкл.

— Вы будете менять компьютеры так же часто, как вы сейчас меняете машины, и в не очень отдалённом будущем вы начнёте носить в кармане информацию о каждом своём клиенте.

— Но, повторяю, — сказал Майкл, — у нашей компании сейчас сорок две тысячи клиентов.

— Это неважно; даже если у вас будет четыреста тысяч клиентов, ручной компьютер сделает ту же работу.

— Но подумайте о последствиях, — сказала Сьюзен.

— Они — просто фантастические, миссис Картрайт, — ответила Су Лин; она помолчала и добавила: — Извините, я слишком много болтаю.

— Нет, нет, — возразила Сьюзен. — Это, конечно, очень интересно, но я хотела расспросить вас о Корее; я всегда мечтала побывать в этой стране. Простите меня за глупый вопрос: вы больше похожи на японцев или на китайцев?

— Ни на тех, ни на других. Мы от них отличаемся, как русские от итальянцев. Корейцы были первоначально племенным народом, и он, возможно, существовал уже во втором веке…

* * *

— И подумать только: я сказал им, что ты — робкая и застенчивая, — заметил Нат, устраиваясь с ней в постели поздно вечером.

— Извини, — сказала Су Лин, — я нарушила золотое правило твоей матери.

— Какое? — спросил Нат.

— Когда встречаются два человека, каждый из них должен говорить не больше половины времени, если три человека — то тридцать три процента времени, если четверо — то двадцать пять процентов и так далее. А я говорила… — она чуть помедлила, — девяносто процентов времени. Мне очень стыдно, что я вела себя так невежливо. Не знаю, что на меня нашло. Я так нервничала. Я уверена, они уже жалеют, что я могу стать женой их сына.

Нат засмеялся.

— Они тебя обожают, — возразил он. — Папа был совершенно загипнотизирован твоими познаниями в компьютерной технике, а мама с упоением слушала о корейских обычаях, хотя ты не упомянула о том, что происходит, когда кореянка пьёт чай с родителями своего ухажёра.

— Это не относится к американцам первого поколения.

— Которые красят губы розовой помадой и носят мини-юбки, — сказал Нат, подняв со столика розовую помаду.

— Нат, я никогда не знала, что ты красишь губы. Это ты во Вьетнаме приобрёл такую привычку?

— Только в ночных операциях. А теперь перевернись.

— Перевернуться?

— Да, — твёрдо сказал Нат. — Я думал, что кореянки приучены к послушанию, так что делай, что тебе приказывают, и перевернись.

Су Лин перевернулась и уткнулась лицом в подушку.

— Каков ваш следующий приказ, капитан Картрайт?

— Сними ночную сорочку, мой цветочек.

— Ты заставляешь это делать всех американских девушек во вторую ночь?

— Сними ночную сорочку.

— Есть, капитан. — Она медленно стянула через голову ночную сорочку. — Что теперь? — спросила она. — Будешь меня бить?

— Нет, это произойдёт в третью ночь, а сейчас я задам тебе вопрос.

Он взял розовую помаду и написал на оливковой коже Су Лин пять слов, после которых поставил вопросительный знак.

— Что вы написали, капитан Картрайт?

— Посмотри сама.

Су Лин выбралась из постели и через плечо посмотрела в зеркало. На её лице засияла улыбка. Она обернулась к Нату, который растянулся на постели, подняв помаду высоко над головой, подошла к нему, взяла помаду и написала у него на груди: «ДА, ВЫЙДУ».

 

21

— Энни беременна.

— Чудесная новость! — сказал Джимми, когда они вышли из столовой и пошли на свою первую утреннюю лекцию. — Сколько месяцев?

— Месяца два, но теперь твоя очередь дать мне совет.

— Что такое?

— Не забудь, ты — единственный, у кого есть опыт. Ты — отец шестимесячной дочки. Прежде всего, как я могу помочь Энни в следующие семь месяцев?

— Просто старайся ободрять её. Никогда не забывай сказать ей, что она чудесно выглядит, даже если она похожа на кита, выброшенного на берег; а если у неё возникнут дурацкие идеи, подыгрывай ей.

— Какие, например? — спросил Флетчер.

— Джоанна любила на сон грядущий съесть двойную порцию шоколадного мороженого, ну, и я составлял ей компанию, а если она просыпалась глубокой ночью, то требовала ещё порцию.

— Это-таки настоящая жертва!

— Да, конечно, потому что потом всегда приходилось пить рыбий жир.

Флетчер засмеялся.

— Ну, что ещё? — спросил он, когда они подходили к Андерсон-холлу.

— Энни скоро начнёт ходить на специальные предродовые курсы, и тамошние инструкторы обычно советуют мужьям тоже на них ходить, чтобы они знали, каково приходится их жёнам.

— Я буду рад на них ходить, — согласился Флетчер, — особенно если смогу есть всё это мороженое.

Они поднялись по ступенькам и вошли в здание.

— Не торопись радоваться: у Энни это может быть лук или маринованные огурцы, — сказал Джимми.

— М-да, это уже не так заманчиво.

— А теперь — насчёт подготовки к родам. Кто будет помогать Энни?

— Мама хочет пригласить мисс Никол, мою старую няньку, которая сейчас на пенсии, но Энни и слышать об этом не хочет. Она намерена воспитывать ребёнка без посторонней помощи.

— Джоанна, не раздумывая, приняла бы помощь мисс Никол. Насколько я помню эту старушку, она бы с радостью согласилась красить детскую комнату — не то что менять пелёнки.

— У нас нет детской комнаты, — сказал Флетчер. — Только лишняя комната.

— Тогда эта комната будет превращена в детскую, и Энни захочет, чтобы её заново покрасили, пока она будет ходить по магазинам и выбирать себе новый гардероб.

— У неё уже платьев — больше, чем нужно.

— Ни одна женщина с этим не согласится, — сказал Джимми. — К тому же, через несколько месяцев она ни в одно платье не влезет. И это — ещё до того, как она начнёт думать, что нужно ребёнку.

— Я должен подыскать себе работу официанта или бармена, — сказал Флетчер.

— Но, безусловно, твой отец сможет…

— Я не собираюсь провести всю жизнь, выжимая деньги из моего старика.

— Имей мой отец столько денег, сколько твой, я бы ни дня не работал.

— Нет, если бы ты не работал, Джоанна никогда не согласилась бы выйти за тебя замуж.

— Не думаю, что тебе придётся стать барменом, потому что после твоего триумфа в деле миссис Кирстен ты летом сможешь выбирать любую юридическую работу. И, насколько я знаю мою крошку-сестрёнку, она не допустит, чтобы ты закончил курс не первым. — Джимми помедлил. — Почему бы тебе не поговорить с моей матерью? Она очень помогла Джоанне с кучей домашних проблем и при этом нисколько не казалась навязчивой. Но я бы ожидал чего-нибудь взамен.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Флетчер.

— Ну, для начала, хотя бы как насчёт денег твоего отца? — спросил он с ухмылкой.

Флетчер засмеялся.

— Ты хочешь деньги моего отца за то, чтобы попросить мать помогать её дочери готовиться к родам её внука или внучки? Знаешь, Джимми, я думаю, ты мог бы стать очень успешным адвокатом по бракоразводным делам.

* * *

— Я решил баллотироваться в президенты студенческого сената, — объявил Нат, даже не сказав, против кого он собирается выставить свою кандидатуру.

— Это хорошая новость, — сказал Том, — но что думает об этом Су Лин?

— Я бы не сделал даже первого шага, если бы она сама это не предложила. И она также хочет участвовать в кампании. Она хочет отвечать за голосование и за всё, что имеет отношение к цифрам и к статистике.

— Значит, одна проблема уже решена, — сказал Том. — Ты назначил руководителя своей кампании?

— Да, как только ты вернулся в Йель, я думал-думал и решил остановиться на парне по имени Джо Стайн. В прошлом он руководил двумя кампаниями, и, к тому же, он обеспечит нам еврейские голоса.

— А есть евреи в Коннектикутском университете?

— В Америке евреи есть везде, а в нашем колледже их — четыреста восемнадцать, и мне нужны все их голоса.

— Так каково твоё просвещённое мнение относительно будущего Голанских высот? — спросил Том.

— Я даже не знаю, где они находятся, — ответил Нат.

— Значит, к завтрашнему дню тебе надо бы это узнать.

— Интересно, что Эллиот думает о Голанских высотах?

— Бьюсь об заклад: он думает, что они должны всегда оставаться частью Израиля, и ни одного дюйма не следует отдавать палестинцам, — ответил Том.

— А что он будет говорить палестинцам?

— Их в колледже — кот наплакал, так что о них можно не беспокоиться.

— Это, конечно, облегчает положение.

— Теперь ты должен подготовить свою вступительную речь и обдумать, где ты её произнесёшь.

— Я думал про Рассел-холл.

— Но там только четыреста мест. Есть что-нибудь побольше?

— Да, — сказал Нат. — В Ассембли-холле — больше тысячи, и Эллиот уже сделал свою первую ошибку: когда он читал там свою вступительную речь, зал казался полупустым. Нет, я уж лучше выберу зал, где люди будут сидеть на подоконниках и на полу, и даже стоять снаружи, если не попадут внутрь: это произведёт гораздо больше впечатления на голосующих.

— Тогда как можно скорее назначь дату и закажи зал, займись составом своей команды.

— О чём ещё мне нужно побеспокоиться?

— О благодарственной речи, и не забудь поговорить с каждым студентом, которого встретишь — ты помнишь рутину: «Привет, меня зовут Нат Картрайт, я выставляю свою кандидатуру на пост президента сената, так что надеюсь на вашу поддержку». Затем выслушай, что они скажут, потому что если они увидят, что тебя интересуют их взгляды, больше шансов, что они за тебя проголосуют.

— Что-нибудь ещё?

— Без стеснения используй Су Лин и попроси её заняться такой же рутиной со всеми студентками, потому что она теперь — одна из самых популярных женщин в колледже: ещё бы, она осталась в Коннектикуте, когда ей предложили Гарвард.

— Не напоминай мне об этом, — сказал Нат. — Это — всё? Ты, кажется, ничего не упустил.

— Да, я приеду и помогу тебе в последние десять дней семестра, но официально я не могу входить в твою команду.

— Почему?

— Потому что Эллиот всем скажет, что твоей кампанией руководит чужак. И, что ещё хуже, сын банкира-миллионера из Йеля. Не забывай, что ты выиграл бы свою прошлую кампанию, если бы Эллиот тебя не надул, так что будь готов к какому-нибудь грязному трюку с его стороны.

— Какому, например?

— Если бы я мог это предвидеть, я бы руководил штабом президента Никсона.

* * *

— Как я выгляжу? — спросила Энни, устраиваясь на переднем сиденье машины и застегивая ремень.

— Ты выглядишь чудесно, дорогая, — ответил Флетчер, даже не взглянув на неё.

— Неправда! Я выгляжу ужасно — и в такой важный день!

— Это, наверно, всего лишь междусобойчик дюжины студентов.

— Сомневаюсь, — сказала Энни. — Это было такое красивое приглашение, написанное от руки, и даже я заметила слова: «Постарайтесь приехать, там будет кое-кто, кого я хочу с вами познакомить».

— Ну, скоро мы узнаем, кто это такой, — сказал Флетчер, паркуя свой старый «форд» позади лимузина, который окружало полдюжины агентов секретной службы.

— Кто это может быть? — спросила Энни, когда Флетчер помогал ей выйти из машины.

— Понятия не имею, но…

— Рад вас видеть, Флетчер, — сказал профессор, подошедший к передней дверце. — И вас тоже, миссис Давенпорт; я хорошо вас помню, потому что пару недель назад я сидел позади вас в суде.

— И я была тогда немного более стройной, — с улыбкой сказала Энни.

— Но не более красивой, — парировал Абрахамс. — Могу я спросить, когда ожидаются роды?

— Через десять недель, сэр.

— Прошу, называйте меня Карл, — сказал профессор. — Я чувствую себя моложе, когда студентка Вассара называет меня по имени. Но, должен добавить, эту привилегию я не смогу распространить на вашего мужа ещё по крайней мере год. — Он обнял Энни за плечи. — Пойдёмте, я кое-кого хочу вам представить.

Флетчер и Энни последовали за профессором в большую гостиную, где несколько гостей беседовали друг с другом. Похоже, Флетчер и Энни прибыли последними.

— Мистер вице-президент, позвольте представить вам Энни Давенпорт.

— Добрый вечер, мистер вице-президент.

— Привет, Энни, — сказал Спиро Эгнью, выбрасывая вперёд руку. — Мне сказали, что вы вышли замуж за очень умного парня.

Карл громко прошептал:

— Энни, постарайтесь не забывать, что политики имеют склонность преувеличивать, потому что они всегда надеются получить ваш голос.

— Знаю, Карл, мой отец — политик.

— Боже правый! — воскликнул Эгнью.

— Но он, по-вашему, — не правый, а левый, — ответила Энни. — Он — лидер большинства в коннектикутском сенате.

— Левый? Неужели среди нас сегодня нет республиканцев?

— А это, мистер вице-президент, муж Энни — Флетчер Давенпорт.

— Привет, Флетчер, ваш отец — тоже демократ?

— Нет, сэр, он — зарегистрированный член республиканской партии.

— Прекрасно! Значит, у вас в доме мы получим по крайней мере два голоса.

— Нет, сэр, моя мать вас и на порог не пустит.

Вице-президент расхохотался.

— Не знаю, как это отразится на вашей репутации, Карл.

— Я буду продолжать оставаться нейтральным, Спиро, я — не политик. Однако могу я оставить вам Энни? Потому что я хочу познакомить Флетчера ещё кое с кем.

Флетчер был озадачен, потому что он решил, что профессор в своём приглашении имел в виду вице-президента, но он послушно пошёл следом за профессором к группе людей, стоявших у камина в дальнем конце комнаты.

— Билл, это — Флетчер Давенпорт. Флетчер, это — Билл Александер из компании «Александер…».

— «… Дюпон и Белл», — закончил Флетчер, пожимая руку старшему партнёру одной из самых престижных нью-йоркских юридических фирм.

— Я давно хотел с вами познакомиться, — сказал Билл Александер. — Вы смогли сделать то, чего мне не удалось добиться за тридцать лет.

— Что это было, сэр?

— Заманить Карла к себе ассистентом при слушании одного из моих судебных дел — так как вам это удалось?

Билл Александер и Абрахамс затаили дыхание, ожидая, что ответит Флетчер. Флетчер сказал:

— У меня не было выбора, сэр. Он навязал мне себя в высшей степени непрофессионально, но вы должны понять, что он был в отчаянном положении: ведь никто не предлагал ему никакой судебной работы с 1938 года.

Оба засмеялись.

— Я должен спросить вас, оправдал ли он свой гонорар, который, должно быть, был очень большим, учитывая, что вы спасли эту женщину от тюрьмы.

— Да, гонорар-таки был очень большим, — ответил Абрахамс, предупредив ответ своего юного гостя.

Он протянул руку к книжной полке за спиной Билла Александера и достал экземпляр «Судебных процессов Кларенса Дарроу».

Александер взял книгу.

— У меня, конечно, тоже есть эта книга, — сказал он.

— И у меня тоже была, — сказал Абрахамс. — Но не первое издание с дарственной надписью и суперобложкой в идеальном состоянии. Это — поистине находка для любого коллекционера.

Флетчер вспомнил бесценный совет своей матери: «Постарайся выбрать то, что человеку доставит настоящее удовольствие, это не обязательно должно стоить много денег».

* * *

Нат оглядел свою предвыборную команду — восемь парней и шесть девушек — и попросил каждого из них вкратце рассказать о себе. Затем он распределил между ними их обязанности. Нат был в восторге от стараний Су Лин: следуя совету Тома, она сумела собрать группу из очень разных студентов, которые давно хотели, чтобы Нат выставил свою кандидатуру.

— Ладно, начнём с финансовой процедуры, — сказал Нат.

Джо Стайн встал.

— Поскольку кандидат ясно дал понять, что ни один взнос не должен превышать одного доллара, я увеличил численность группы по сбору средств, чтобы можно было обратиться к как можно большему числу студентов. Эта группа встречается раз в неделю, обычно по понедельникам. Будет полезно, если перед ними как-нибудь выступит сам кандидат.

— Следующий понедельник вас устроит? — спросил Нат.

— Вполне, — ответил Джо. — На сегодняшний день мы собрали 307 долларов; большая часть была собрана после твоей речи в Рассел-холле. Поскольку зал был набит до отказа, многие поверили в твою победу.

— Спасибо, Джо, — сказал Нат. — Следующий вопрос: чего добивается противник?

— Меня зовут Тим Ульрих; моя задача — следить за его кампанией и всегда знать, чего он добивается. Где бы Эллиот ни открыл рот, по крайней мере двое наших людей записывают, что он говорит. За последние несколько дней он дал столько обещаний, что если он попытается выполнить их все, в будущем году университет обанкротится.

— Как насчёт категорий студентов, Рэй?

— Есть три основные категории: этническая, религиозная и клубная, поэтому ими занимаются три человека. Конечно, некоторые категории перекрывают друг друга: например, итальянцы и католики.

— Как насчёт пола?

— Нет, — ответил Рэй, — категории пола нет, так что мы не смогли выделить мужчин и женщин в отдельные категории. Но вот примеры других мелких категорий: любители оперы, гурманы, модники; они часто перекрывают одна другую: например, итальянцы часто — любители оперы. Марио даже предлагает даровой кофе тем клиентам, которые обещают голосовать за Картрайта.

— Будь осторожен. Эллиот может заявить, что нам следовало бы включить это в бюджет избирательной кампании, — предупредил Джо. — Не проиграть бы нам из-за формальности.

— Согласен, — сказал Нат. — А спорт?

Джеку Робертсу, капитану баскетбольной команды, не было необходимости представляться.

— Лёгкую атлетику Нат лично держит под наблюдением, особенно после его победы на стайерском беге по пересечённой местности в соревнованиях против Корнеллского университета. Я держу под наблюдением бейсбольную команду и баскетбольную. Эллиот, правда, уже заручился поддержкой футболистов. Но неожиданно на нашу сторону склоняется клуб женского лакросса — в нём около трёхсот членов.

— У меня есть подруга во второй команде, — сказал Тим.

— А я думал, что ты — голубой, — сказал Крис; раздался смех.

— Кто следит за настроениями голубых? — спросил Нат.

Все молчали.

— Если кто-нибудь открыто признаётся, что он — голубой, включите его в нашу команду, и чтобы больше не было язвительных замечаний!

Крис кивнул в знак согласия.

— Прости, Нат, — сказал он.

— Наконец, опросы и статистика. Су Лин!

— Зарегистрировалось 9628 студентов: 5517 мужчин и 4111 женщин. Пробный опрос, проведённый в субботу, показал, что у Эллиота — 611 человек, у Ната — 541. Но не забудьте, что у Эллиота перед нами — преимущество на старте, потому что он ведёт свою кампанию уже больше года, и повсюду развешаны его плакаты, а наши будут готовы только в пятницу.

— И их сорвут в субботу.

— Тогда мы их сразу же снова вывесим, не прибегая к такой же тактике, — сказал Джо. — Прости, Су Лин.

— Нет, всё в порядке. Каждый член нашей команды должен успевать поговорить по крайней мере с двадцатью избирателями в день, — сказала Су Лин. — До выборов остаётся два месяца, так что за это время мы должны побеседовать по нескольку раз со всеми избирателями. На стене позади вас висит список всех студентов в алфавитном порядке. На столе под списком — семнадцать цветных карандашей. За каждым членом команды будет закреплён какой-то цвет. Каждый вечер вы будете ставить галочки против тех избирателей, с которыми вы побеседовали. Заодно мы узнаем, кто из вас говорит, а кто работает.

— Но ты сказала, что там семнадцать карандашей, а нас — всего четырнадцать, — возразил Джо.

— Правильно, но там ещё есть чёрный, жёлтый и красный карандаш. Если кто-то скажет, что он будет голосовать за Эллиота, вы вычеркнете его чёрным карандашом. Если он колеблется, поставьте против него жёлтую галочку, а если вы уверены, что он — за Ната, поставьте красную галочку. Каждый вечер я буду вносить данные в компьютер, и на следующее утро каждый из вас получит распечатку. Есть вопросы?

— Ты выйдешь за меня замуж? — спросил Крис.

Все рассмеялись.

— Да, выйду, — ответила Су Лин. — И помните: не верьте всему, что вам говорят, потому что Эллиот уже сделал мне предложение, и ему я тоже сказала: «да».

— Как насчёт меня? — спросил Нат.

Су Лин улыбнулась.

— Не забывай: тебе я ответила письменно.

* * *

— Доброй ночи, сэр, и спасибо за памятный вечер.

— Доброй ночи, Флетчер. Я рад, что вы получили удовольствие.

— И ещё какое! — сказала Энни. — Было потрясающе интересно познакомиться с вице-президентом. Я ещё долго буду дразнить папу, — добавила она, садясь в машину.

Перед тем как закрыть дверцу со своей стороны, Флетчер сказал:

— Энни, ты была великолепна.

— Я просто старалась выжить, — сказала Энни. — Я не ожидала, что Карл посадит меня за обедом между вице-президентом и мистером Александером. Я сначала даже подумала, что произошла ошибка.

— Профессор не делает таких ошибок, — сказал Флетчер. — Я думаю, Билл Александер его об этом попросил.

— Зачем? — спросила Энни.

— Потому что он — старший партнёр старомодной, традиционной фирмы, так что он решил, что если он сядет рядом с тобой, то многое узнает обо мне. Если я буду приглашен в фирму «Александер, Дюпон и Белл», это — почти женитьба.

— Что ж, будем надеться, что я не задержала предложения.

— Наоборот. Ты сделала всё, чтобы я дошёл до стадии ухаживания. Не случайно же миссис Александер подошла и села рядом с тобой в гостиной, когда подали кофе.

Энни издала слабый стон, и Флетчер озабоченно посмотрел на неё.

— О Боже! — сказала она. — Кажется, уже начались схватки.

— Но ведь ещё осталось десять недель, — сказал Флетчер. — Успокойся, доедем до дома, и ты ляжешь в постель.

Энни застонала громче.

— Забудь о доме, — сказала она. — Отвези меня прямо в больницу.

Флетчер ехал по Уэствиллу и, читая названия улиц, пытался сообразить, как быстрее доехать до Нью-Хейвенской больницы, в это время на другой стороне улицы он заметил стоянку такси. Он круто развернул машину и припарковался рядом с первым такси. Опустив стекло, он прокричал:

— У моей жены — схватки. Какой самый быстрый путь в Нью-Хейвенскую больницу?

— Езжайте за мной, — прокричал в ответ водитель и вырулил перед ними.

Непрерывно гудя и мигая фарами, Флетчер мчался за такси по маршруту, о существовании которого даже не подозревал. Энни держалась за живот и стонала всё громче.

— Не волнуйся, дорогая, мы уже почти приехали, — сказал Флетчер, проскакивая на красный свет, чтобы не выпустить из виду такси.

Когда обе машины доехали до больницы, Флетчер удивился, увидев, что у открытой двери приёмного покоя стоят врач и медсестра с каталкой, явно ожидая их. Таксист выпрыгнул из машины и сделал знак сестре, и тут Флетчер догадался, что водитель, наверно, заранее попросил диспетчера позвонить в больницу; Флетчер надеялся, что у него хватит наличных заплатить таксисту, не говоря уже о больших чаевых за его догадливость.

Флетчер выскочил из машины и подбежал помочь Энни, но таксист его опередил. Они оба взяли Энни под руки и бережно положили на каталку. Медсестра сразу начала расстёгивать на Энни платье, ещё до того, как каталку ввезли в двери больницы. Флетчер вынул бумажник, повернулся к таксисту и сказал:

— Спасибо, вы мне очень помогли. Сколько я вам должен?

— Ни цента. Считайте, что это — за мой счёт.

— Но… — начал Флетчер.

— Если я скажу своей жене, что взял деньги, она меня убьёт. Желаю удачи! — прокричал он и, не сказав больше ни слова, пошёл к своему такси.

— Спасибо! — крикнул Флетчер и ринулся в больницу; он быстро нагнал каталку Энни и взял жену за руку. — Не бойся, дорогая, всё будет в порядке, — заверил он её.

Санитар задал Энни кучу вопросов и получил на всё утвердительный ответ. Закончив опрос, он позвонил в операционную и сообщил доктору Редпату и медсёстрам, что Энни привезут через минуту. Медленный огромный лифт остановился на пятом этаже. Энни быстро покатили по коридору, Флетчер бежал рядом с каталкой, держа жену за руку. Он увидел, как в конце коридора две медсестры открывают двери, и каталка даже не замедлила скорости.

Энни продолжала держаться за руку Флетчера, когда её поднимали на операционный стол. В операционную вбежали ещё трое людей в марлевых масках. Первый проверил инструменты, лежавшие на столе, второй приготовил кислородную маску, а третий попытался задать Энни ещё несколько вопросов, хотя теперь она непрерывно стонала. Флетчер продолжал держать Энни за руку, пока в операционной не появился пожилой человек, который спросил:

— Всё готово?

— Да, доктор Редпат, — ответила медсестра.

— Хорошо, — сказал доктор и, повернувшись к Флетчеру, добавил: — Боюсь, я должен попросить вас уйти, мистер Давенпорт. Мы вас позовём, как только будет можно.

Флетчер поцеловал жену в лоб.

— Я горжусь тобой, — прошептал он.

 

22

В день выборов Нат проснулся в пять часов утра и обнаружил, что Су Лин — уже под душем. Он проверил расписание на сегодняшний день: оно лежало на столике у кровати. Собрание его предвыборной команды — в семь часов, потом нужно часа полтора провести у столовой, чтобы в последний раз перед голосованием поговорить с избирателями.

— Иди ко мне под душ, — прокричала Су Лин, — а то мы опоздаем.

Она была права: они пришли на собрание команды за несколько минут до того, как часы на колокольне пробили семь. Все уже собрались, и Том, который на день приехал из Йеля, делился опытом своих недавних выборов.

— Никто не отдыхает, даже чтоб дух перевести, до одной минуты седьмого, когда проголосует последний избиратель. Теперь я предлагаю кандидату и Су Лин быть перед столовой от семи тридцати до восьми тридцати, а всем остальным провести это время в столовой за завтраком.

— Думаешь, мы будем есть эту пакость целый час? — спросил Джо.

— Нет, я не предлагаю вам есть, я предлагаю вам ходить от стола к столу, только не по двое одновременно, и помните, что команда Эллиота будет, наверно, делать то же самое, так что не тратьте времени зря. Ладно, пошли!

Четырнадцать человек выбежали из комнаты и через газон побежали в столовую, а Нат и Су Лин остались у входа.

— Привет! Я — Нат Картрайт, я баллотируюсь на пост президента студенческого сената, и я надеюсь, что вы проголосуете за меня.

Двое заспанных студентов сказали:

— Отлично! Считайте, что вы уже заарканили голоса голубых.

— Привет! Я — Нат Картрайт, я баллотируюсь на пост президента студенческого сената, и я надеюсь, что вы проголосуете за меня.

— Да, я знаю, кто вы, но как вы можете понять, что значит прожить на студенческий заём, когда у вас есть лишние четыреста долларов в месяц? — последовал резкий ответ.

— Привет! Я — Нат Картрайт, я баллотируюсь на пост…

— Я не буду голосовать ни за кого из вас, — буркнул ещё один студент, проходя в столовую.

— Привет! Я — Нат Картрайт, я баллотируюсь на пост…

— Простите, но я — из другого колледжа, я не имею права голоса.

— Привет! Я — Нат Картрайт…

— Желаю вам удачи! Я за вас голосую из-за вашей подруги: по-моему, она — просто чудо.

— Привет! Я — Нат Картрайт, я…

— А я — из команды Ралфа Эллиота, и мы дадим вам пинка под зад.

— Привет! Я — Нат…

Девять часов спустя Нат не имел даже малейшего представления о том, сколько раз он произнёс эту фразу и сколько рук он пожал. Он знал только, что охрип и что пальцы у него вот-вот отвалятся. В одну минуту седьмого он повернулся к Тому и сказал:

— Привет! Я — Нат Картрайт, я…

— Хватит! — с усмешкой сказал Том. — Я — президент Йельского сената, и я знаю, что если бы не Ралф Эллиот, ты был бы на моём месте.

— Ну и что, по-твоему, мне теперь делать? — спросил Нат. — Моё расписание оканчивается шестью часами, и я понятия не имею, что делать дальше.

— Очень типичный вопрос каждого кандидата, — ответил Том. — Я думаю, мы трое можем пойти и спокойно поужинать у Марио.

— А остальные члены команды? — спросила Су Лин.

— Джо, Крис, Сью и Тим наблюдают за работой счётной комиссии, а остальные наслаждаются заслуженным отдыхом. Подсчёт начнётся в семь и займёт по крайней мере пару часов. Я предложил всем собраться здесь в восемь тридцать.

— Годится, — сказал Нат. — Я готов съесть быка.

Марио провёл всех троих к их столику в углу и всё время продолжал называть Ната президентом. Когда они начали потягивать свои напитки, Марио появился с большим блюдом спагетти, политых болонским соусом и посыпанных пармезаном. Но сколько бы раз Нат ни втыкал свою вилку в спагетти, порция всё не уменьшалась. Том заметил, что его друг всё больше нервничает и всё меньше ест.

— Интересно, что сейчас делает Эллиот? — заметила Су Лин.

— Он сидит со своей командой в «Макдоналдсе», ест гамбургеры и делает вид, что получает от них удовольствие, — сказал Том, отпив глоток вина.

— По крайней мере, у него больше нет в запасе грязных трюков, — сказал Нат.

— Я бы не была так в этом уверена, — сказала Су Лин, и тут в ресторан ворвался Джо Стайн.

— Чего ему надо? — спросил Том, встав и помахав ему рукой.

Нат улыбнулся, когда Джо подбежал к их столику, но тому явно было не до улыбок.

— У нас — проблема, — сказал Джо. — Бежим скорее в колледж!

* * *

Флетчер начал расхаживать по коридору — точь-в-точь как делал его отец двадцать лет назад, о чём ему потом не раз рассказывала мисс Никол. Это было как просматривать старую чёрно-белую кинокартину — всегда со счастливым концом. Флетчер обнаружил, что он ни разу не отошёл больше чем на двадцать шагов от двери операционной, как будто ждал, что оттуда кто-нибудь — кто угодно — выйдет.

В конце концов дверь распахнулась и из операционной выбежала медсестра, но она быстро пробежала мимо Флетчера, не сказав ни слова. Ещё через несколько минут вышел наконец доктор Редпат. Он снял марлевую маску, но не улыбнулся.

— Вашу жену сейчас устраивают в палату, — сказал он. — Она здорова — утомлена, но здорова. Через несколько минут вы сможете её увидеть.

— А ребёнок?

— Ваш сын отправлен в палату интенсивной терапии. Я вам сейчас покажу.

Он взял Флетчера за локоть и повел его по коридору. Они остановились у большого окна с толстым листовым стеклом. В комнате было три инкубатора, в двух из них уже лежали младенцы. Флетчер смотрел, как в третий осторожно клали его сына — маленькое, беспомощное существо, красное и морщинистое. Медсестра вставила ему в нос резиновую трубочку, затем прикрепила к груди датчик, другой конец которого вставила в монитор. После этого она надела на его левую ручку ремешок, к которому был прикреплён ярлычок с надписью «Давенпорт». Экран монитора сразу же стал мигать, но, как ни скудны были медицинские познания Флетчера, даже он сразу понял, что сердце его сына бьётся очень слабо. Он с волнением взглянул на доктора Редпата:

— Какой у него шанс выжить?

— Он на десять недель недоношен, но если проживёт ночь, у него хорошие шансы.

— Каковы его шансы? — настаивал Флетчер.

— Нет никаких правил, никаких процентов, никаких установленных законов. Каждый ребёнок уникален, в том числе и ваш, — добавил доктор, когда к ним подошла медсестра.

— Сейчас вы можете увидеть свою жену, мистер Давенпорт, — сказала она.

Флетчер поблагодарил доктора Редпата и спустился за медсестрой на один этаж, где его допустили к Энни. Она лежала почти сидя — на нескольких высоких подушках.

— Как наш сын? — было первое, что она спросила.

— Он выглядит превосходно, миссис Давенпорт, и ему повезло, что он начал жизнь с такой удивительной матерью.

— Мне не разрешают его увидеть, — тихо сказала Энни, — а мне бы так хотелось подержать его на руках.

— Они пока положили его в инкубатор, — мягко ответил Флетчер. — Но за ним всё время присматривает медсестра.

— Мне кажется, что мы были на вечере у профессора Абрахамса много лет назад.

— Да, ночка выдалась не из лёгких, — ответил Флетчер. — И для тебя это — двойной триумф. Ты сказала старшему партнёру юридической фирмы, что я хочу поступить к ним на работу, и теперь ты родила сына — всё в один вечер. Что-то ещё будет?

— Всё это имеет так мало значения — теперь, когда у нас есть сын. — Она помолчала. — Гарри Роберт Давенпорт.

— И твой отец будет счастлив, и мой, — сказал Флетчер.

— Как мы его будем называть? — спросила Энни. — Гарри или Роберт?

— Я знаю, как я собираюсь его называть, — сказал Флетчер, и в это время в палату вернулась медсестра.

— Я думаю, вам следует немного поспать, миссис Давенпорт, — сказала она. — Вы очень устали.

— Да, конечно, — сказал Флетчер.

Он убрал у неё из-под головы подушки, и она медленно опустилась на кровать. Энни улыбнулась и положила голову на оставшуюся подушку, а Флетчер поцеловал жену. Когда Флетчер вышел, медсестра выключила свет.

Флетчер поднялся по лестнице и помчался по коридору посмотреть, не улучшилось ли сердцебиение его сына. Он посмотрел в стекло на экран монитора и убедил себя, что так оно и есть. Потом прижался носом к стеклу.

— Продолжай бороться, Гарри, — прошептал он и стал считать число ударов в минуту. Неожиданно он почувствовал страшную усталость. — Держись, малыш!

Флетчер сделал несколько шагов назад и упал в кресло на другой стороне коридора. Через несколько минут он спал глубоким сном.

Проснулся он, почувствовав у себя на плече чью-то руку. Открыл усталые глаза; у него не было никакого представления, долго ли он спал. Первое, что Флетчер увидел, было мрачное лицо медсестры, в нескольких шагах за ней стоял доктор Редпат. Ему не нужно было сообщать, что Гарри Роберт умер.

* * *

— Так в чём проблема? — спросил Нат, пока они бежали к помещению, где производился подсчёт голосов.

— Всего несколько минут назад мы лидировали с большим перевесом, — ответил запыхавшийся Джо, пытаясь поспеть за Натом. — И тут неожиданно принесли ещё две избирательных урны, набитые бюллетенями, и почти девяносто процентов из них за Эллиота.

Нат и Том не стали ждать отставшего Джо и ворвались в помещение. Первый, кого они увидели, был Ралф Эллиот с самодовольной улыбкой на лице. Сью и Крис стали объяснять, в чём дело:

— Мы лидировали больше, чем на четыреста голосов, и думали, что уже победили, когда неведомо откуда появились эти две новых урны.

— Что значит «неведомо откуда»?

— Их нашли под каким-то столом, но они не были включены в зарегистрированный первоначальный список. В одной из них Эллиот получил 319 голосов, а Нат — 48, во второй Эллиот получил 322 голоса, а Нат — 41: это перевернуло все ранние результаты, и Эллиот победил с небольшим перевесом.

— Дайте мне примеры цифр из некоторых других урн, — сказала Су Лин.

— Они почти во всех урнах примерно одинаковы, — сказал Крис, сверяясь со списком. — Самый крайний случай — это 209 голосов за Ната против 176 за Эллиота. Эллиот показал более высокие результаты только в одной урне — 201 против 196.

— Результат по последним двум урнам статистически невозможен, если сравнить его с результатами подсчёта бюллетеней из предыдущих десяти урн, — сказала Су Лин. — Кто-то намеренно набил эти урны бюллетенями за Эллиота, чтобы изменить первоначальный результат.

— Но как это можно было сделать? — спросил Том.

— Это нетрудно, если достать достаточное число чистых бюллетеней.

— А это не так уж трудно, — сказал Джо.

— Почему ты так уверен? — спросил Нат.

— Потому что, когда я голосовал в своём дормитории во время обеда, там дежурила только одна счётчица, и она писала какую-то работу. Я мог взять целую пачку пустых бюллетеней, и она бы ничего не заметила.

— Но это не объясняет неожиданное появление двух отсутствовавших урн, — сказал Том.

— Не нужно быть доктором наук, чтобы это провернуть, — ехидно сказал Крис. — Как только голосование окончилось, нужно было лишь спрятать две урны и потом напихать в них бюллетени.

— Но мы не можем это доказать, — возразил Нат.

— Это доказывается статистикой, — сказала Су Лин. — Статистика никогда не лжёт, хотя у нас нет несомненных доказательств.

— Ну так что мы будем делать? — спросил Джо, глядя на Эллиота, который всё ещё самодовольно улыбался.

— Мы мало что можем сделать, кроме как сообщить о наших наблюдениях Честеру Дэвису. Как-никак, он — глава избирательной комиссии.

— Ладно, Джо, сделай это, и посмотрим, что он скажет.

Джо пошёл докладывать о случившемся декану. Они смотрели, как выражение его лица становилось всё угрюмее и угрюмее. Когда Джо кончил, декан сразу же позвал руководителя предвыборной команды Эллиота, который только пожимал плечами и указывал, что все бюллетени — действительные.

Нат опасливо смотрел, как мистер Дэвис допрашивает обоих руководителей предвыборных команд, и увидел, как Джо выразил согласие, после чего оба они возвратились к своим командам.

— Декан у себя в кабинете сейчас же созывает совещание избирательной комиссии, и он доложит о результатах совещания, как только они обсудят положение — то есть примерно через полчаса.

— Мистер Дэвис — хороший и справедливый человек, — сказала Су Лин, — и он сделает правильный вывод.

— Он может сделать правильный вывод, — ответил Нат, — но в конце концов он должен выполнять правила выборов, каковы бы ни были его личные сомнения.

— Я согласен, — раздался голос у них за спиной; Нат обернулся и увидел ухмыляющегося Эллиота. — Им не нужно заглядывать в правила голосования, чтобы понять, что победил тот, кто набрал больше всего голосов.

— Разве что они набредут на правило «один человек — один голос».

— Ты обвиняешь меня в жульничестве? — рявкнул Эллиот, и у него за спиной сразу образовалась группа его сторонников.

— Что ж, можно сказать и так. Если ты выиграешь выборы, то можешь претендовать на пост счётчика голосов в Чикаго, потому что мэр Дейли уже ничему тебя не научит.

Эллиот сделал шаг вперёд и поднял кулак, но в этот момент в зал вошёл декан, державший в руке лист бумаги. Он проследовал к сцене.

— Ты только что избежал взбучки, — прошептал Эллиот.

— А ты, кажется, её сейчас получишь, — ответил Нат.

Шум в зале утих. Мистер Дэвис подошёл к краю сцены, попробовал микрофон и, обращаясь к присутствующим, медленно прочёл подготовленный текст:

— На выборах президента студенческого сената моё внимание было обращено на тот факт, что по завершении подсчёта голосов были обнаружены ещё две урны с бюллетенями. Когда их вскрыли, оказалось, что результат подсчёта содержавшихся в них новых бюллетеней значительно отличается от результатов, полученных при подсчёте бюллетеней из предыдущих урн. Поэтому избирательной комиссии пришлось обратиться к правилам подсчёта голосов. Мы не обнаружили в них никакого упоминания о пропавших урнах или о том, какие действия следует предпринять в случае, если в какой-либо урне будет обнаружено непропорциональное соотношение голосов.

— Поскольку в прошлом никто никогда не жульничал, — крикнул Джо в дальнем конце зала.

— И сейчас никто не жульничал, — сразу же ответил другой голос. — Вы просто не умеете достойно проигрывать.

— Сколько ещё урн вы припрятали на случай, если..?

— Нам больше ни одной не нужно.

— Тише, — сказал декан. — Эти выкрики не делают чести ни одной стороне. — Он подождал тишины и продолжал читать. — Мы, однако, как ответственные члены избирательной комиссии, решили, что общий результат подсчёта голосов должен считаться действительным.

Сторонники Эллиота стали прыгать и аплодировать. Эллиот повернулся к Нату и сказал:

— Мне кажется, это ты получил взбучку.

— Это ещё не конец, — ответил Нат, глядя на мистера Дэвиса.

Прошло несколько минут, пока не установилась тишина, и декан мог продолжить; он ещё не дочитал своё заявление:

— Поскольку на этих выборах имели место некоторые нарушения правил, одно из которых, по нашему мнению, остаётся неисправленным, я решил, что, согласно правилу № 7-Б хартии студенческого сената, побеждённому кандидату должна быть предоставлена возможность апеллировать. Если он это сделает, у комиссии будут три возможности. — Он открыл хартию и прочитал: — а) подтвердить первоначальный результат; б) признать побеждённого кандидата победившим; в) провести новые выборы, что будет сделано в течение первой недели будущего семестра. Поэтому мы даём мистеру Картрайту двадцать четыре часа на то, чтобы подать апелляцию.

— Нам не нужно двадцати четырёх часов, — прокричал Джо. — Мы апеллируем.

— Мне нужно письменное заявление кандидата, — сказал декан.

Том посмотрел на Ната, который смотрел на Су Лин.

— Ты помнишь, что мы уговорились сделать, если я проиграю?

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЛЕТОПИСИ

 

23

Нат повернулся и увидел, что Су Лин медленно идёт к нему; он вспомнил день, когда они впервые встретились. Он вспомнил день, когда он догнал её на спуске с холма, вспомнил, как у него спёрло дыхание, когда она обернулась.

— Ты понимаешь, как тебе повезло? — шепотом спросил Том.

— Слушай, делай своё дело. Где кольцо?

— Кольцо? Какое кольцо? — Нат повернулся и взглянул на своего шафера. — Чёрт, я ведь помнил, что мне нужно было что-то с собой взять, — прошептал Том. — Вот что: ты можешь немного потянуть резину, пока я сбегаю домой за кольцом?

— Ты хочешь, чтобы я тебя задушил? — спросил Нат.

— Да, пожалуйста, — ответил Том, взглянув на Су Лин. — Пусть она будет моим последним воспоминанием об этом мире.

Нат обернулся к своей невесте, и она одарила его той же улыбкой, что на их первом свидании в кафе. Она стала рядом с ним, слегка склонив голову в ожидании, когда священник начнёт службу. Нат вспомнил о решении, которое они приняли на следующий день после выборов, и он знал, что никогда не пожалеет об этом. Почему он должен поломать карьеру Су Лин ради неверного шанса стать президентом студенческого совета? Мысль о новых выборах в первую неделю будущего семестра и о том, чтобы попросить Су Лин остаться в Коннектикуте ещё на целый год, если он проиграет, рассеяла последние сомнения относительно того, что он должен сделать. Священник обратился к прихожанам:

— Возлюбленные братья и сёстры…

Когда Су Лин объяснила профессору Маддену, что она выходит замуж и её будущий муж учится в Коннектикутском университете, Нату сразу же предложили заканчивать колледж в Гарварде. Там уже знали о его подвиге во Вьетнаме и о его успехах в качестве бегуна-стайера, но главным аргументом были его отметки.

— Хочешь ли ты видеть эту женщину своей законной супругой?

Нату хотелось крикнуть: «Да!» — но он тихо сказал:

— Хочу.

— Хочешь ли ты видеть этого мужчину своим законным супругом?

— Хочу, — Су Лин склонила голову.

— Вы можете поцеловать невесту, — сказал священник.

— По-моему, он имеет в виду меня, — Том сделал шаг вперёд.

Нат обнял Су Лин и поцеловал её, одновременно стукнув Тома по голени левой ногой.

— И это — награда за мои многолетние жертвы? Но сейчас моя очередь!

Нат повернулся и обнял Тома, и все рассмеялись.

«Том прав», — подумал Нат. Он даже не возражал, когда Нат отказался апеллировать к выборной комиссии, хотя, как знал Нат, Том был уверен, что при перевыборах Нат окажется победителем. А на следующее утро мистер Рассел позвонил Нату и предложил ему свой дом, чтобы устроить там приём после свадьбы. Как он мог их отблагодарить?

— Предупреждаю, — сказал Том. — Папа хочет, чтобы, когда ты окончишь факультет бизнеса в Гарварде, ты поступил стажёром к нему в банк.

— Возможно, это будет моё лучшее распределение, — ответил Нат.

Жених и невеста обернулись к родным и друзьям. Сьюзен даже не пыталась сдержать слёзы, а Майкл сиял от гордости. Мать Су Лин сфотографировала молодожёнов.

Нат не очень помнил, как прошёл приём, — разве только, что мистер и миссис Рассел не сделали бы большего, даже будь он их собственным сыном. Он ходил от стола к столу, особенно благодаря тех, кто приехал издалека. Только услышав звон хрусталя, он полез во внутренний карман проверить, не забыл ли подготовленную заранее речь.

Нат быстро прошёл во главу стола, а Том встал и начал говорить. Он начал с того, что объяснил, почему приём устроен у него в доме.

— Не забывайте, что я сделал предложение Су Лин ещё до Ната, хотя, по необъяснимым причинам, она отвергла совершенно идеального жениха и выбрала второсортного.

Нат иногда задумывался: не таят ли шутки Тома о его любви к Су Лин подспудную правду о его чувствах? Он взглянул на своего шафера, вспомнив, как из-за того, что опоздал, — спасибо, мама, — он в свой первый день в школе Тафта сел с краю рядом с печальным мальчиком. Он подумал, как ему повезло, что у него — такой друг, и он надеялся, что вскоре сможет оказать ему такую же услугу, какую тот оказал ему сегодня.

Окончив речь под всеобщие аплодисменты, Том уступил место жениху.

Нат начал с того, что поблагодарил мистера и миссис Рассел за то, что они предоставили ему свой дом для приёма гостей. Он поблагодарил свою мать за её мудрость и отца за его внешность, что вызвало аплодисменты и смех.

— Но больше всего, — сказал он, — я благодарю Су Лин за то, что она побежала по неверной трассе, и моих родителей, которые воспитали меня так, что я просто не мог не побежать следом за ней, чтобы сказать ей, что она сделала ошибку.

— Она сделала куда большую ошибку, побежав за тобой вверх по склону, — сказал Том.

Подождав, когда утихнет смех, Нат продолжал:

— Я влюбился в Су Лин, как только её увидел, и сперва она не отвечала мне взаимностью, но затем смягчилась, потому что, как я уже объяснил, я унаследовал внешность своего отца. Так что позвольте мне закончить тем, что я приглашаю вас на нашу золотую свадьбу 11 июля 2024 года. — Он помолчал. — Уважительной причиной для отсутствия на этом торжестве будет считаться только смерть до этой даты. — Он поднял свой бокал. — За мою жену Су Лин!

Когда Су Лин побежала наверх переодеться, Том наконец спросил Ната, куда они собираются поехать на медовый месяц.

— В Корею, — ответил Нат. — Мы хотим найти деревню, где родилась Су Лин, и, может быть, обнаружить других членов её семьи. Но только ничего не говори матери Су Лин: мы хотим преподнести ей сюрприз, когда вернёмся.

— Интересно, куда они поедут на медовый месяц? — спросила мать Су Лин.

— Понятия не имею, — ответил Том.

* * *

Флетчер обнял Энни. Прошёл уже месяц с тех пор, как похоронили Гарри Роберта, но Энни всё ещё обвиняла себя.