Новый Михаил [трилогия]

Бабкин Владимир Викторович

Итак, впереди у нашего Главного Героя два безумных дня во время начала Февральской революции 1917 года. И сделать ему нужно лишь сущую безделицу — за эти два дня спасти Россию. Самому предложить обществу альтернативу, в которую оно охотно согласится поверить. Альтернативу, которая предложит новое будущее для всех, а не для какого-то класса или группы. Альтернативу, которая предотвратит Гражданскую войну, бегство из страны огромного количества ученых, инженеров, военных и других людей, нехватку которых Россия ощущала на протяжении десятилетий. Предотвратит разрушение промышленности, разорение народа и огненный вихрь битв по всей стане. Заложит фундамент новой России и нового общества.

 

От автора

Моим читателям за почти безнадежное ожидание чуда, отзывы и понимание8 апреля для меня теперь не только день, когда я появился на свет, но и профессиональный день рождения писателя. Эпопея с написанием закончена и наконец-то я, как автор, могу представить читателям окончательную и расширенную версию первой книги цикла «Новый Михаил». Работа над романом шла долго и неоднократно прерывалась по разным причинам, в том числе и независящим от автора. Слишком бурно изменилась моя жизнь за время работы над романом.

Но первая книга цикла закончена и представляется на читательский суд. Роман кардинально переработан и расширен, в него добавлены новые сюжетные линии и появились новые герои. Сохранив общую идею сюжета о попаданце из нашего времени в тело брата Николая Второго, я постарался наполнить жизнью ту далекую от нас эпоху февраля 1917 года.

Истории о попаданцах не новы и давно уже составляют отдельное направление жанра альтернативной истории. Имеются вариации фантастических историй про то, что было бы, если бы с Николаем Вторым что-то случилось, и Михаил Второй взошел на Престол задолго до Первой Мировой войны или даже до войны с Японией. В любом случае чаще всего в таких произведениях речь шла о том, что для спасения России от революции требовались долгие годы и десятилетия реформ, но для этого авторам нужен был другой царь, другие министры, другие политики, другие военные и чуть ли не другой народ.

Мне же захотелось поставить Главного Героя в совершенно невозможное положение острейшего кризиса в условиях самой жесточайшей нехватки времени, когда все, буквально все, зависит от его нестандартного мышления, его решительности, его воли и, конечно же, его немыслимой удачи, ведь как без этого в таком деле!

Итак, впереди у нашего Главного Героя два безумных дня во время начала Февральской революции 1917 года. И сделать ему нужно лишь сущую безделицу — за эти два дня спасти Россию от грядущих революций, гражданской войны, коллективизации, ужасов Великой Отечественной и всего остального, что наполнило кровью горькую реку истории страны.

Но неправы те, кто считает, что достаточно было перестрелять смутьянов-революционеров, и Российская Империя вновь бы вернулась во время патриархального степенного чаепития у самоваров и благочинного почитания царя-батюшки. Вернуть прежние благостные, в понимании некоторых, времена было уже решительно невозможно. Так или иначе, Империя была больна революцией не просто так, и никакие керенские с большевиками не смогли бы ничего сделать, если бы общество не желало этого. Достаточно вспомнить, как монархия пала за считанные дни по всей России без особого сопротивления.

Потребность в переменах в те дни была всеобщей. Перемен хотели все слои общества. Спасти Россию тех дней от революции можно было лишь самому став революцией. Самому предложить обществу альтернативу, в которую оно охотно согласится поверить. Альтернативу, которая предложит новое будущее для всех, а не для какого-то класса или группы. Альтернативу, которая предотвратит Гражданскую войну, бегство из страны огромного количества ученых, инженеров, военных и других людей, нехватку которых Россия ощущала на протяжении десятилетий. Предотвратит разрушение промышленности, разорение народа и огненный вихрь битв на всей территории станы. Заложит фундамент новой России и нового общества.

Конечно, все изложенное в романе — сказка, именуемая обычно альтернативной историей. Однако многие персонажи романа имели реальных прототипов в истории тех дней. Многие события мной описываются, опираясь на воспоминания участников событий, и, где было возможно, я постарался сберечь даже описываемые в мемуарах диалоги. Но, все ж таки, роман «Новый Михаил» никоим образом нельзя считать историческим, и на буквальное соответствие всему происходившему в те дни он претендовать никак не может. Все-таки это художественное произведение в жанре альтернативной истории, в котором, автор, через головокружительные приключения Главного Героя, показывает непростой мир февраля 1917 года.

Что-то в романе накладывает на прошлое отпечаток нашего настоящего. Но что-то, наоборот, проецирует перипетии и стремления прошлого на день сегодняшний, заставляя взглянуть на происходящее вокруг нас под другим углом зрения.

Однако, довольно слов! Добро пожаловать в мир «Нового Михаила!»

Искренне Ваш, Владимир Бабкин

 

Книга первая. НОВЫЙ ФЕВРАЛЬ СЕМНАДЦАТОГО

 

Часть первая. Время, назад!

 

Пролог

МОСКВА. Сентябрь 2015 года.

— Михаил, вы взрослый и достаточно деловой человек. И вы прекрасно понимаете, что предложение, которое я вам делаю, как раз из тех, от которых совсем не принято отказываться. Отдайте мне то, что я хочу получить и назовите сумму, которая успокоила бы вашу совесть, ваш долг и все остальные слова, так любимые в обществе романтиков и книжных героев. Здесь реальная жизнь, а потому давайте наш разговор все-таки переведем в формат деловых переговоров и завершим их побыстрее к нашему взаимному удовольствию.

Сидевший напротив меня человек отхлебнул коньяк и посмотрел на меня выжидающе. Мое ошеломление все еще давало о себе знать, поэтому сумбур в голове умножался адреналином, бушующим в крови вследствие такого энергичного начала «разговора».

— И все же я не понимаю, о каком архиве вы говорите? При чем тут я к тому, что вам нужно?

— Бросьте, все вы понимаете, — собеседник досадливо поморщился. — Все вы понимаете, а потому бросайте валять дурака. Назовите сумму компенсации за ваши неудобства и покончим на этом.

Видя, что я все еще не готов к «прогрессу на переговорах», он добавляет:

— У вас есть лишь два варианта — продать архив Великого Князя или отдать. И запомните, Михаил, архив я получу в любом случае, и мне все равно, хотите вы этого или нет. Мне о вас и вашей тайной родословной известно все, а потому не отнимайте у меня время удивлением, отрицанием или возмущением — я убежденный противник пустых разговоров, сторонник простых решений и эффективных методов. Назовите цену и, быть может, мы придем к какому-то соглашению. Но прежде чем вы, не подумав, откроете рот, пытаясь все отрицать, я хочу вас предупредить — терпения у меня очень мало и добрых предложений больше не будет. Итак — сколько?

Руки двоих мордоворотов с силой прижимают мои плечи, не давая мне дергаться и намекая на то, что светской беседы тут не будет. Да и трудно вести светскую беседу, сидя на стуле в одних трусах с закованными за спиной руками. Мой «гость», сидя в моем любимом кресле, закручивает крышечку фляги с коньяком и выжидающе сверлит меня тяжелым взглядом из-под кустистых бровей. Пытаюсь все же прояснить ситуацию:

— Могу я все-таки узнать — кто вы такие?

— Нет, — отвечает главарь, закуривая, а я кубарем лечу в угол вместе со стулом, где получаю еще пару увесистых пинков от державших меня бандитов.

Мой «партнер по переговорам» некоторое время молчит, глядя как из моей разбитой губы стекает вниз струйка крови, а затем со вздохом бросает:

— Вы исчерпали свою единственную попытку договориться по-хорошему. Так что — теперь будет только по-плохому. Готовьтесь.

Что ж, вот я, похоже, и прояснил ситуацию.

Меня вместе со стулом вновь усадили перед главарем захватившей мою квартиру банды молодчиков. Мрачный кряжистый человек нависает надо мной, давя меня своим тяжелым взглядом. Невольно пытаюсь отвернуться, но тот жестко хватает меня своей железной пятерней и, сдавливая мои щеки, шипит прямо в лицо:

— Архив! Где архив?

— Да иди ты в задницу! — зло выплевываю я.

Главарь втирает с лица мой кровавый плевок, после чего я демонстрирую траекторию ракеты класса «земля-земля» и вновь отправляюсь в полет в угол комнаты. Одновременно с грохотом моего падения по всей квартире зазвучали звуки выворачиваемых ящиков, переворачиваемой мебели, распоротых сидений и матрацев, простукиваемых стен, визг шуроповертов и прочей какофонии усиленного обыска и разгрома с пристрастием. Бандиты явно торопятся и нервничают.

Пытаюсь прикрывать голову и корпус от ударов ногами, и сквозь прижатые к голове руки в каком-то оцепенении смотрю на лужу крови на полу прямо перед моими глазами. Смотрю и с ужасом жду, что в замочной скважине вот-вот раздастся звук вставляемого ключа…

Наконец, погром закончился и, что было ожидаемо, захватчики по его итогам так и не нашли в квартире никакого архива. Ну, да его здесь давно уже нет.

Вновь мы возвращаемся к исходной позиции — я, весьма помятый, сижу прикованный к стулу, мои плечи сдерживают два все тех же мордоворота, а надо мной нависает их мрачный главарь.

— Где архив?

Молча смотрю на него ненавидящим взглядом. Смотрю, но прекрасно понимаю, что играть в героя-подпольщика мне нельзя ни в коем случае — нужно увозить всю это братию из квартиры подальше. А потому, нужно идти в ва-банк.

Я зло выплюнул из себя.

— Архива здесь нет!

«Собеседник» кивает:

— Я заметил. Где он?

— За городом. На даче.

Главный бандит криво усмехается:

— Вижу, что если вас определенное время сильно бить кулаком по голове, то в ваших мозгах наступает некоторое просветление. Это радует и внушает оптимизм относительно перспектив наших переговоров. Я это учту, имейте это ввиду. Что ж, одевайтесь живее и поехали.

Насколько возможно быстро, путаясь в вещах и пуговицах, я спешно оделся и через пять минут кортеж машин увозил меня из моего двора в неизвестность. Я не знал, что ждет меня и демонстрировал бандитам свою обреченность. Но внутри меня звучала труба триумфа — выезжая со двора, я видел, как из-за угла дома вышла Марина и спокойно направилась к нашему подъезду.

Да! Я добился пусть маленькой, но такой важной для меня победы! Пусть еще ничего не решено, пусть впереди схватка, а может и смерть, но, по крайней мере, Марина не попала в руки к этим отморозкам!

* * *

Дорога на дачу еще никогда не была такой долгой и такой короткой одновременно. Отсутствие возможности что-либо предпринять в данный конкретный момент меня сильно напрягало. Телефон у меня отобрали с самого начала. Оставалось надеяться на то, что Марина поступит так, как мы с ней договаривались на подобный случай. И не то чтобы я такого поворота событий реально ожидал, но батя мой приучил меня действовать, имея резервные планы на все случаи жизни.

Отдавать тайный архив прадеда в мои планы никак не входило. И героическая смерть под пытками мне так же совершенно не улыбалась, поскольку жить мне все еще не надоело. Кроме того, я единственный в мире знаю, где находится сейчас этот самый клад знаний и все то, что с ним связано. Будет крайне неприятно, если тайна, охраняемая на протяжении ста лет, будет утеряна навсегда по моей глупости. Хотя если она попадет в руки этих бандитов, будет еще хуже. Так что оба варианта мне никак не походят.

Меня больше всего беспокоил вопрос о том, какие действия предпримет Марина, увидев разгром в квартире. Что она станет делать? Позвонит, куда я ей сказал или сдуру заявит в полицию? Вопрос серьезный и, можно сказать, во многом решающий в этой истории.

Блин, где ж я так прокололся с этим архивом? Сначала Фонд Пороса неожиданно вышел на меня с весьма соблазнительными, хотя и очень странными предложениями о сотрудничестве, а потом вдруг нарисовались эти замечательные ребята, которые в этой торжественной обстановке везут меня на мою же дачу.

Конечно, устойчивым было ощущение, что захватившие меня бандиты узнали об интересе Фонда Пороса к неизвестному архиву Великого Князя и о том, что Фонд готов платить за него хорошие деньги. Вполне вероятно, что сегодняшние головорезы хотят перепродать отобранные у меня документы либо самому Фонду Пороса, либо кому-то из частных коллекционеров.

Или они знают что-то большее об этом деле? Не хотелось бы об этом даже думать. Даже думать…

А ведь предупреждал меня отец, и повторяла его слова мать, что нельзя никому никогда и ни за что рассказывать об этой тайне, поскольку добром это не кончится! Правда, в те времена, опасаться нужно было скорее не бандитов, а власть и КГБ, которым разного рода тайные царские архивы на руках у населения были, мягко говоря, даром не нужны. И только полнейшая тайна могла уберечь всех нас от неприятностей.

И вот эти неприятности настали. И смешно будет, если грохнут меня и закопают где-то в лесочке, и никто из ныне живущих так и не узнает, где спрятан архив, как, впрочем, и ту тайну, которая за ним прячется. Родителей уж нет, а ни моя бывшая жена, ни Марина, ни Толик не знают где он. Да, собственно, бывшая жена знает лишь о семейной легенде…

* * *

И вот мы свернули на лесную дорогу, которая вела к дачному поселку. Несколько поворотов и вот впереди показался КПП со шлагбаумом. Я напряженно сидел, ожидая развития событий.

То ли почувствовав мое напряжение, то ли действуя по каким-то своим соображениям, но сидящий справа бандит ткнул мне ствол пистолета бок, а сосед слева держал руку в спортивной сумке на коленях. И было у меня ощущение, что там вовсе не банальный обрез двустволки, а что-то значительно более серьезное.

— Только вякни что-то не то и вы оба трупы, — сообщил правый головорез с открытой улыбкой на лице. — Оба.

— Ну, это вряд ли. Это вряд ли… — позволил я себе усмешку. — Я-то вам живой нужен.

— Ты — возможно. А он — нет.

— Вы не станете стрелять, ведь тут полно народу на дачах, — возразил я. — А многие дачи с охраной. Дачи тут не бедные.

Сидевший впереди главарь обернулся и подвел итог «дискуссии»:

— Чтобы незаметно угробить этого дедушку нам шуметь не придется.

Поглядев на пожилого Кузьмича, я предпочел промолчать. Да и не на него был мой расчет. Собственно проезд КПП никакой роли в моем плане не играл. Если Толик с ребятами уже здесь, то наши роли в связке «спрашивающий — отвечающий» поменяются очень быстро. Вот и ворота моей дачи показались. А там…

Однако когда меня затолкали в подвал дачи, то стало очевидно, что моим надеждам на быстрое освобождение пока придется запастись терпением. Придется тянуть время и изо всех сил надеяться на то, что Марина все-таки позвонила Толику вместо полиции. Потому как полиция мне тут ничем не поможет. Тут нужен Толик.

Итак, сменилось место действия, сменился интерьер и стул подо мной теперь другой. Но я вновь сижу на стуле и вновь с закованными за спиной руками. И снова передо мной ненавистная рожа главаря этой банды. Радовало только то, что всей этой банде до подготовки ребят Толика очень далеко. Так что особых проблем я не ожидал, а потому можно спокойно заняться словоблудием в ожидании освобождения.

Главный по банде внимательно разглядывает меня. Похоже, его как-то настораживает мое относительное спокойствие. Наконец он повернул голову к одному из мордоворотов и приказал:

— Выйди и осмотрись хорошенько. И ребятам скажи — пусть будут повнимательнее.

Вот черт! Да, в такой ситуации нужен не покер-фейс, а талант трагического актера. Не хватало только создать ребятам Толика дополнительные проблемы. А потому я задал первый пришедший в голову вопрос:

— И сколько денег вы мне предлагаете за архив?

Главный бандит смерил меня долгим взглядом.

— А сколько вы хотите?

Я качаю головой.

— Назовите свою цену, а то я боюсь продешевить.

— Свою цену? — переспросил главарь. — Не вопрос!

Он махнул рукой кому-то из бандитов и тот вышел из подвала.

Черт, где же Толик с ребятами? Как-то дело неприятно затягивается и…

И тут в подвал втолкнули Марину, а когда она с криком упала на пол, ее подтащили к стене и приковали наручником к батарее. Я в ужасе смотрел на ее заплаканное и опухшее лицо, а она без конца повторяла:

— Миша, Миша, Миша…

Я перевел свой взгляд на ненавистное лицо и обнаружил, что тот наклонился ко мне, следя за моей реакцией. Реакцию хочешь, падла? Резко бью его головой в переносицу, а затем рефлекторно рвусь вперед, в схватку, но на противоходе меня поймал кулак другого бандита и я улетел в забытье…

* * *

Прихожу в себя от удара холодной воды, которую плеснули на меня из ведра. С удовлетворением замечаю, что нос главарю я, похоже, сломал.

Дождавшись, пока меня усадят вертикально, тот, гадко усмехаясь, сообщил:

— Бить мы тебя больше не будем, не надейся. Мы будем тебя вежливо спрашивать, а пытать… пытать мы будем твою женщину. Тебе понравится. Поверь.

Марину аж затрясло от ужаса. А мой разум обреченно метался по вариантам и не находил выхода. Было совершенно очевидно, что никакого Толика не будет и вообще мне на помощь никто не придет…

Главный бандит удовлетворенно кивнул, заметив мое состояние.

— И судя по всему, процесс пытки будет весьма эффективным!

Едва разжимая сведенные бешенством челюсти, я прошипел:

— Чего вы хотите?!

— Архив, Миша, архив! Архив Великого Князя Михаила Александровича, родного брата Николая Второго и вашего славного прадеда. Отдайте мне его и можете идти на все четыре стороны. У меня нет задачи вас обязательно убивать. Но и оставлять в живых, тем более в целом состоянии я тоже не обязан. А относительно вашей подруги у меня вообще нет никаких ограничений. Итак? У вас минута на размышление. По истечении ее мы отрежем вашей женщине фалангу мизинца. Вы какой предпочитаете получить в подарок — левый или правый? Впрочем, можете сильно не думать, поскольку мы будем отрезать по одной фаланге каждую минуту. А фаланг у нее много…

Я раненым зверем заревел, когда один из бандитов вытащил большой тесак и направился к визжащей от ужаса Марине, которая судорожно пыталась отодвинуться от приближающегося сверкающего лезвия.

— Я согласен! Стойте!!! — Слышу я свой крик и чувствую, как горячая кровь стекает по кистям моих рук из ран на запястьях. Тяжелые алые капли падают на плитку пола свидетельствуя, что металл наручников прочнее слабой плоти. — Я согласен…

Опустошено прикрываю глаза, чтобы не видеть ликующих бандитов, не видеть ухмыляющуюся физиономию их главаря. Не видеть заплаканного лица Марины…

Только бы Маринку отпустили, только бы ее отпустили… Я шептал эти слова как молитву, готовясь к своему самому последнему в жизни и самому безнадежному бою. Я готовился убивать и готовился умирать. Но чуть позже, пусть только ее отпустят…

Я называю место и код. Сквозь багровый туман и вижу чемодан из нержавеющей стали. Еще код. Открытая крышка и радостный гомон бандитов.

А я повторяю словно заговор «только бы ее отпустили» и мне кажется, что я вижу зеленые глаза Маринки совсем рядом. Такие родные смеющиеся глаза…

И словно сквозь туман сознания доходят до меня ее слова:

— Спасибо, милый. Ты настоящий рыцарь и герой. Хотя, расскажи ты мне о тайнике раньше, то я бы обошлась и без этого представления…

* * *

Меня вытаскивают из машины. Вокруг меня лес. Возникает ощущение, что меня привезли сюда с целью закопать мое бездыханное тело где-нибудь в лесной чаще, чтоб не нашел меня более никто и никогда. Сзади лязг затвора пистолета.

В поле зрения появляется Марина. Она целует меня, оглушенного происходящим, в щеку и нежно добавляет:

— С праздником, мой дорогой! Ведь сегодня три месяца со дня нашего такого случайного и трогательного знакомства! Но извини, в обещанный тобой ресторан, ты сегодня пойдешь без меня. Ты мне больше неинтересен.

— Но, почему, почему?! Почему ты это сделала? — Буквально кричу я.

Марина смеется, а затем, щелкнув меня по носу пальцем, заявляет лукаво:

— Пусть для тебя эта история навсегда останется такой вот пикантной загадкой.

Она машет мне рукой.

— Прощай, Миша. Ты был всегда таким наивным и доверчивым! Как и твой прадед!

Сильный толчок в спину. Я лечу и падаю лицом в грязь. Звучит выстрел…

 

Глава 1. Начало больших неприятностей

МОСКВА. 19 декабря 2015 года.

Что человек делает, когда ему невыносимо плохо? Не физически, когда можно обратиться к врачу и получить какое-то лечение, а именно плохо его душе? Рецептов можно услышать много, начиная от банальнейшего «время все лечит» до совершенно идиотского «найди себе кого-нибудь». Методики, применяемые нашими согражданами (впрочем, и не только ими), тоже не блещут многообразием — кто-то ищет отраду в бутылке, кому-то приходит мысль сменить обстановку и куда-то уехать в поисках приключений, в том числе и на непредназначенные для этого природой места, а некоторые находят отдушину в религии. Есть еще чисто женские приколы типа смены стрижки или шопинга, но в любом случае однозначного и гарантированного способа человечество еще не изобрело.

И что самое интересное, как правило, человек знает сотню способов избавиться от душевных страданий и с радостью может посоветовать что-то из своего богатого арсенала другим, но при этом совершенно беспомощен, когда речь заходит о нем самом.

Перепробовать пришлось немало способов — от «забыться в работе» до прыжков с парашютом, от походов в церковь на исповедь до банальнейшей попытки спрятаться от действительности методом покупки множества новых компьютерных игр и свежих книг любимых авторов. Но книги не трогали, игрушки позволяли лишь убить время, исповедью облегчил душу, но боль никуда не делась, а прыжки с парашютом обеспечили мощные вбросы адреналина в кровь, но мало влияли на тоску и тупую боль в области сердца.

Фактически пришлось положиться лишь на утверждение о том, что время лечит, хотя в процессе этого лечения начались проблемы на работе, попал в ДТП и вдобавок зачем-то разругался с Толиком. Абсолютно по-глупому и исключительно по своей вине. Как будто он был виноват в том, что не пришел мне тогда на помощь.

Пришлось брать бутылку хорошего коньяка и ехать извиняться. Понятно, что бутылка переросла в дружескую попойку и в сопутствующие ей «разговоры-за-жисть».

— Так, чего ты смурной до сих пор? — спрашивал меня Толик, неуверенно разливая третью бутылку коньяка. — Три месяца уж прошло как все случилось. Живи дальше. Не сошелся же на ней белый свет. Ну, предала, так с кем не бывает? А с бабами вообще сплошь и рядом. Так что забей…

— Да там не только в ней дело, — качаю головой. — Все вообще…

Неопределенно развожу руками и, чокнувшись с Толиком, вливаю коньяк в рот. Залпом. Без всяких там церемоний и прочего гурманства.

Друг осуждающе качает головой.

— О, дорогой мой, как тебя торкнуло-то. Совсем ты на своем телевидении расслабился. По всякой фигне начинаешь в депресняк впадать. А я говорил, что зачахнешь ты там, не твой это размах и не твой стиль жизни.

— Да нет, не в том дело, — пытаюсь вяло отбиваться от вполне справедливых наездов друга. Причем сам понимаю, что справедливых и действительно с этим что-то надо делать, но инерция, словно какая-то липкая паутина, не дает мне сделать шаг.

— Понимаешь, я как-то потерялся после того случая. Все валится из рук, не радует и не вдохновляет. Как-то пеплом все присыпало, все желания и стремления. Как-то утратил я цель и смысл. Все катилось по инерции и до того. Ведь я согласился возглавить службу новостей, полагая, что буду там все время в тонусе, ведь события каждый день, нужно на них реагировать мгновенно, решения принимать быстро и часто неординарно. Но, события быстро приедаются, рутина затягивает и движешься дальше без огонька словно по инерции. Но роман с Мариной вдруг разжег огонь во мне, понимаешь? Жизнь стала яркой, обнаружились ее новые грани, появился смысл всего. Влюбился в нее, как мальчишка. Три месяца я словно в другом мире жил. Возможно, именно это и было счастьем? Было… Да, пожалуй, тот выстрел в воздух и был прощальным салютом для той моей счастливой жизни.

Мы помолчали.

— Понятно, — сказал Толик и вышел из комнаты.

Вернулся он уже с необычным грузом, который поразил меня абсурдностью своего сочетания — с какой-то солидной папкой и двумя… гранеными стаканами. Поставив стаканы на стол, и отложив пока папку, он внимательно посмотрел на меня, как будто взвешивая что-то еще раз. Затем заявил:

— Тебе, мой дорогой дружочек, работу бы сменить, да и место жительства пока тоже.

Он в упор смотрит на меня и я вдруг понимаю, что он совершенно трезв, хотя еще пять минут назад мне казалось, что он порядочно подзакидался спиртным. Настороженно отвечаю:

— Толик, вот только не говори мне, что у твоей конторы есть ко мне партийное задание. Мы же договаривались.

— А это не задание в классическом смысле этого слова. Это для твоего же блага. — Толик отравил в рот ломтик лимона и продолжил. — Тобой стал очень интересоваться Фонд Пороса. Завтра-послезавтра они должны с тобой связаться.

— С чего бы? — удивился я.

— С того. Очевидно, свяжется с тобой сам мистер Каррингтон и предложит тебе головокружительную работу. В Лондоне. Так ты того, соглашайся.

— В Лондоне? Что я забыл в том Лондоне?

— А там, мой друг, затевается что-то очень и очень странное и мы бы хотели, чтобы ты разобрался что там и как.

— Да ну, я должен все бросать в Москве, увольняться с медиа-холдинга, терять хорошую зарплату и все ради вашего любопытства? У вас что, профессионалов нет?

— А вот представь себе, что у нас нет ни одного профессионала, который является правнуком Великого Князя Михаила Александровича. Ни одного нет, уж поверь.

— Да уж, верю… — смеюсь я. — Но, Москва, работа…

— Да забей ты на эту работу! Сам же говоришь, что не твое это. Да и работу тебе все равно придется менять.

— С чего бы?

Толик промокнул салфеткой губы и серьезно ответил:

— В вашем холдинге меняется владелец. Будет тот, о котором я тебе говорил в прошлый раз. А поставит он на должность генерального, как ты думаешь кого?

— Этого козла, Пашку, — обреченно отвечаю я. — Это точная информация?

— Уж поверь мне, — кивает Толик. — Угадай, сколько минут ты там проработаешь после этого?

Я промолчал. А что тут говорить? С Пашкой мы враги заклятые и бескомпромиссные. И вражда наша идет уж много лет. Так, что если все действительно так, то работы у меня считай, уже нет…

— И еще… — Толик взял паузу, дабы привлечь мое внимание к своим словам. — Вокруг твоей особы замечено некоторое нездоровое шевеление.

— В каком смысле?

— В прямом.

— Вы что, за мной слежку установили? — рассердился я. — С какого перепугу?

— С того сентябрьского перепугу, когда тебя взяли в оборот эти козлы, — Толик про Марину решил тактично не упоминать. — И вот в последнюю неделю было зафиксировано несколько случаев наблюдения за тобой. Возможно, готовится какая-то акция.

— С чьей стороны? Со стороны Фонда Пороса?

— Не исключено и это, — кивает друг. — Но я больше подозреваю тех, кто захватил тебя в сентябре.

— Это почему?

Я реально напрягся.

— Тебе лучше знать, — загадочно усмехнулся Толик, — что именно ты им всучил вместо архива.

Я выдержал его взгляд и лишь пожал плечами. Мол, понимай, как хочешь.

— Так вот, — продолжил мой вездесущий пронырливый друг, — езжай в Лондон, а мы за ними понаблюдаем здесь. Может удастся выйти на заказчика, да и вообще, — Толик неопределенно махнул рукой в воздухе, — в общем, ты сейчас очень нужен в Лондоне.

— Кому это я нужен? — сварливо интересуюсь.

— Отечеству нашему, которому ты, кстати, присягу давал.

— Я офицер запаса и вообще я не из вашей конторы, а простой вертолетчик, — протестую я, но Анатолий ставит точку в нашей неформальной пьянке.

— А мы все в конторе того, вертолетчики, — усмехнулся он.

— А скажи ка, Толик, — вдруг с подозрением спрашиваю я его, — а смену владельца медиа-холдинга не ваша ли контора организовала?

— Наша, — кивает он. — И Кеннеди мы убили. Из рогатки. В общем так, с этого момента считай себя мобилизованным на действительную военную службу и прикомандированным в нашу контору. Официально. Родина сказала — надо!

И мой друг показал мне бумаги с гербом и печатью. И подписью Самого.

— Э, подожди! Майор? — я хлопнул по столу ладонью. — За какие-такие красивые глазки вдруг внеочередное звание? Вы в какое дерьмо меня пытаетесь воткнуть?

— Тебе там понравится. — Толик явно потешался над моим шоковым состоянием, усиленным видом неизвестно откуда появившейся в его руках бутылки водки.

— В дерьме? — переспросил я глядя на то, как мой друг наполняет до краев два граненных стакана.

— В дерьме. Чую я, что там его будет очень много, будет оно крайне вонючим, а разбрасывать его будут вентилятором. В общем, все как ты любишь.

Друг уже откровенно веселился, опуская в мой стакан первую майорскую звезду.

— Да вы там вообще реально охренели! — возмутился я. — Нафига мне ваша контора мутная? Нахрена она мне надо, да еще с дерьмом вашим в вентиляторе? Я должен превращать свою благополучную жизнь в дерьмо? Да в гробу я видел все ваши затеи! Где расписаться кровью?

* * *

ЛОНДОН. Январь 2016 года.

— Итак, мистер Романов, расскажите мне о том, что вы уже знаете о нашем проекте и почему вы согласились в нем участвовать.

Я пару мгновений собирался с мыслями, после чего начал рассказывать.

— Мистер Каррингтон поведал мне о том, что здесь, в Лондоне, под эгидой Фонда Пороса осуществляется определенный проект, задачей которого являются углубленные исторические исследования. В частности посредством некоего экспериментального оборудования ведутся попытки установить контакт с людьми, жившими в прошлом нашей планеты. Насколько я понял объяснения мистера Каррингтона, считается, что такой контакт лучше всего может быть установлен между прямыми родственниками. Я приглашен в проект именно потому, что одним из возможных контактеров из прошлого может стать мой прадед. Мне это показалось интересным, а гонорар за работу в проекте очень щедрым. Поэтому я здесь.

Беррингтон помолчал, давая мне возможность покрутить головой и более внимательно рассмотреть кабинет профессора. К моему разочарованию, помещение никак не напоминало логово сумасшедшего ученого — столы не были завалены горами бумаг, стены не были увешаны стикерами, бумажками или фотографиями. Вообще кабинет профессора больше напоминал офис крупного биржевого игрока или главы корпорации, поскольку все стены были оснащены огромными экранами, а его рабочее место больше напоминало рубку космического корабля из фантастических фильмов. Впрочем, сейчас экраны были погашены, свет в кабинете притушен, и мы с Беррингтоном сидели в мягких креслах за небольшим столиком. Очевидно, это была некая зона отдыха или неофициальных бесед главы проекта со странным названием «Наша страховка».

Кстати, сам Уильям Джеймс Беррингтон так же не выглядел сумасшедшим профессором. Волевое породистое лицо, темные волосы, крючковатый нос и горящие недобрым огнем глаза, скорее рождали ассоциацию с жестокими правителями древности, чем с добродушным чудаковатым старичком-профессором, стандартизированный образ которых так любит показывать нам телевидение. Идеальный костюм от дорогого портного, утонченность и выверенность манер — все это рождало образ настоящего чистопородного джентльмена, а отнюдь не гения науки. Но, тем не менее, мистер Беррингтон был именно профессором и, очевидно, гением. Во всяком случае, именно этот вывод следовал из информации о том, что лично профессор Беррингтон является автором идеи и руководителем всего проекта межвременных контактов.

И еще одна мелкая деталь цепляла мое сознание — те несколько листов бумаги, которые были на столе профессора лежали чистой стороной вверх. И я был уверен, что это не просто чистые листы, поскольку при моем входе в кабинет Уильям Беррингтон перевернул лист, с которым работал до моего прихода. Причем перевернул его явно чисто автоматически, по многолетней привычке всегда так делать. А такая привычка наталкивала на определенные размышления о прошлом профессора.

— Как лично вы представляете себе сам процесс общения с предками? — Беррингтон, наконец, прервал мои размышления и затянувшееся молчание.

— Ну… — Я запнулся от такого вопроса. — Честно говоря, попытки представить у меня были, но какие-то довольно абстрактные, поскольку мне трудно понять принцип посылки сигнала в прошлое. Это явно не гигантские антенны космической связи, а что-то совершенно иное. Тут уж скорее что-то типа адронного коллайдера будет уместным. С оператором по центру гигантского кольца. И наверняка все это требует уйму энергии и новейшего оборудования, ведь речь идет о принципиально ином способе связи.

Профессор кивнул и начал свои объяснения:

— Мысль понятна. Однако, все не так. И даже с объяснениями мистера Каррингтона все не так, как есть на самом деле. Собственно сама ментальная связь отнюдь не является чем-то новым или невообразимым. С пространными описаниями попыток установить такую связь человечество сталкивается довольно часто на протяжении многих веков, если не тысячелетий. Как вы, наверное, уже поняли, я имею в виду различные спиритические сеансы, вызывания духов и прочие попытки гаданий, которые практиковались людьми во все времена. Ментальный эфир нашей планеты, а также окружающее нас космическое пространство полны сигналов, призывов и сообщений, посылаемых медиумами или просто участниками таких спиритических сеансов. Однако установить двустороннюю связь пока не удавалось и причин тут несколько, одна из которых собственно отсутствие упомянутого вами принципиально нового оборудования. Именно с изобретением ментального резонатора нам удалось зафиксировать сигналы от таких сеансов. Но получить надежный сигнал из прошлого, возможно лишь зная точное место, где проходил спиритический сеанс, время, когда такой сеанс происходил, а также индивидуальный ментальный рисунок отправляющего сигнал, который, в свою очередь, можно приблизительно установить, проанализировав ментальный рисунок прямых потомков, о чем вам и говорил мистер Каррингтон.

Я поднял руку и, получив кивок профессора, спросил:

— А что такое ментальный рисунок?

— Попытаюсь объяснить простым языком. Итак, у каждого человека, как вы наверняка знаете, мистер Романов, наследственная информация заложена в молекуле ДНК. И генетически каждый из нас несет частицу наших предков — по половине кода наших родителей, по четверти наших дедушек и бабушек, по одной восьмой от прадедушек и прабабушек и так далее. Исходя из этой информации, мы можем попытаться восстановить код ДНК вашего прадеда, тем более что для более точного построения модели мы можем воспользоваться имеющейся информацией по ДНК других членов Династии Романовых, благо в Европе их живет сейчас немало. Ну, а что касается ментального рисунка, то он, как нам удалось установить, является некоей матрицей, энергетическим отпечатком наследственного кода, физическим воплощением которого, как раз и является молекула ДНК. Вам понятно мое объяснение?

— Да, в целом понятно, благодарю вас, профессор.

Беррингтон помолчал минуту, собираясь с мыслями, и продолжил прерванное моим вопросом объяснение.

— Одним словом нам удалось найти ту кодировку, на которую и стало возможно настраивать наше оборудование. Источником информации о проходивших в прошлом сеансах стали для нас архивные записи, личные дневники и другие упоминания, которые попадаются иногда в исторической литературе. У нас работает целый аналитический отдел, который занимается поиском таких записей в архивах, а так же поисковые команды, задача которых находить редкие записи и архивы известных людей. В общем, работа ведется большая и кропотливая. И нам уже удалось добиться определенных успехов в этой области, в результате чего мы получили ментальные рисунки уже десятков людей из прошлого. Однако, даже получив столь редкую и специфическую информацию, мы пока можем лишь получить ментальный сигнал, но не можем его расшифровать и уж тем более не можем на него ответить, установив, таким образом, двустороннюю межвременную связь. Все дело в том, что получить сигнал сквозь время может лишь тот, кому адресовано послание. Хотя бы приблизительно тот. Это как наследством, которое могут рассчитывать получить лишь наследники, а не кто попало. Например, мы никогда не сможем расшифровать сигнал адресованный Наполеону Бонапарту, по простой и прозаической причине — его нет в мире ныне живущих. Более того, сигналы, адресованные ему, уходят в прошлое и до нас доходят слишком ослабленными. Я уж не упоминаю о проблеме наложения сотен тысяч обращений, которые на протяжении двух веков адресовались этому популярному духу, что превращает все адресованное ему в сплошную ментальную рябь.

Профессор отпил чая и продолжил.

— Ваш случай уникален. Из тех архивных записей, которые нам удалось выкупить у напавших на вас, нам впервые удалось установить время и место ряда спиритических сеансов, в которых участвовал ваш прадед, что само по себе редкая удача. Но совершенно грандиозная удача состоит в том, что обращался он не к какому-нибудь Наполеону, а к своим потомкам, которым вы и являетесь. Впервые у нас совпали все составляющие, которые в теории считаются непременными для успешного сеанса межвременного диалога. Таким образом, перед нами открылась прямая дорога к небывалому научному открытию.

Дождавшись паузы, я спросил:

— Можно провокационный вопрос? Вернее два? Первый — зачем это все? Какая цель у проекта? И второй — вы не боитесь изменить прошлое?

Профессор задумчиво поглядел на меня.

— Если сеанс удастся, то он станет не меньшим прорывом, чем полет Армстронга на Луну. Возможность устанавливать контакт сквозь время с обитателями других эпох, получать от них информацию о событиях далеких от нас эпох, об утерянных знаниях и об утерянных материальных ценностях, даст возможность значительно обогатить наши исторические знания и, в том числе, найти утраченные за сто лет и две мировые войны реликвии и прочие музейные ценности. А что касается риска изменить историю…

Мой собеседник помолчал, явно подбирая слова.

— Если научное чудо все-таки произойдет и вам удастся поговорить со своим прадедом, то вы должны понимать, что вы будете выступать в качестве бесплотного духа его потомка, и будете вещать максимально загадочно, обтекаемо и неконкретно, не сообщая по существу ничего реально ценного. А вот мы должны получить информацию ясную и четкую о событиях того времени, о мыслях и переживаниях царского окружения вообще и каждой значимой исторической персоны в частности. И самое главное, чего вы должны достичь в результате контакта — добиться установления постоянных графиков связи с вашим прадедом. В идеале круг лиц, которые выходят с нами на связь из прошлого, должен быть существенно расширен, в том числе за счет элиты других стран того времени. И вот тогда наши знания о прошлом будут реальными и всеобъемлющими. По существу, мы не вмешиваемся в ход истории, мы не сообщаем в прошлое никаких знаний или информации, а наши, если можно так выразиться, собеседники в прошлом, даже если что-то и проскользнет от нас, будут воспринимать услышанное из будущего как беседу с духами потомков, призраками или еще с чем-то совершенно иррациональным. Люди часто слышали во время сеансов, особенно если стимулировали сознание всякими наркотическими средствами, всякого рода голоса и прочие откровения. Ничего нового и шокирующего для жителя начала двадцатого века в этом не будет, ведь он сам стремится поговорить с духами, начиная спиритический сеанс, не так ли? Так что, никаких особых проблем в этом плане я не ожидаю.

* * *

Те несколько дней, которые требовались сотрудникам лаборатории для подготовки оборудования к тестированию и настройке на мой энергетический код, я провел в бесконечных экскурсиях и поездках по Лондону и пригородам. Каррингтон любезно вызвался быть моим гидом и исполнял практически любые мои прихоти в плане посещения интересующих меня достопримечательностей. Английская столица произвела на меня довольно сильное впечатление. Во-первых, в Лондоне я никогда не был, во-вторых, мне, как фанату Конан Дойля были интересны все места так или иначе связанные с его произведениями, включая места, где снимался современный «Шерлок» с Бенедиктом Камбербэтчем. Ну, а в-третьих, как любителю истории, мне было интересно побывать на основных местах, связанных с прошлым этой страны, да, собственно, и всего мира, учитывая какую роль Британская Империя играла в мире на протяжении довольно долгого времени. Так что время я провел с огромной для себя пользой и получил массу впечатлений. Тем более что Каррингтон мне охотно рассказывал много разных историй о жизни Лондона и Великобритании, которые произошли здесь за несколько веков.

Естественно, беседы наши не ограничивались историями и временами приобретали философский характер или даже претендовали на некую откровенность. И, разумеется, мы прощупывали друг друга, стараясь понять мотивы и цели, характер и принципы, ну, а я, к тому же, еще и пытался узнать дополнительные подробности о проекте в целом и о профессоре Беррингтоне в частности.

— Скажите, Ллойд, — спросил я его во время одной из прогулок, — я вот все терзаюсь вопросом — ведь профессор из весьма респектабельного рода с большими традициями, не так ли?

— Разумеется, — кивнул Каррингтон, пытаясь понять, к чему я клоню собственно.

— А почему же тогда Беррингтон не установит связь с кем-то из своих собственных предков? Ведь наверняка остались подобные архивы и от его родственников, тогда ведь вести дневники было модно, да и спиритические сеансы в те времена были весьма популярны. Так почему же проект проводит испытания на мне и моем прадеде?

Каррингтон рассмеялся.

— Вы, Майкл, и вправду подозреваете какой-то заговор вокруг вас? Но, я вас разочарую — такой огромный и дорогой проект создан и работает отнюдь не ради вашей важной персоны. Мы на вас и вашего прадеда вообще вышли случайно, и наша деятельность к этому моменту уже велась несколько лет. Так что успокойтесь — вы в проекте лишь по обыкновенному стечению случайных обстоятельств, не более.

— И все же? — Я пытливо смотрел на собеседника.

Тот посерьезнел и ответил на мой требовательный вопрос:

— Нет, на самом деле все довольно просто. Конечно же, профессор, изучал возможность установить контакты со своими предками, но все случаи их спиритических сеансов, про которые удалось найти упоминание, имели один общий недостаток — предки профессора обращались не к потомкам. А значит, Беррингтон не сможет получить от них сигнал. Вот и все, Майкл. Просто, буднично и прозаично. Вы и ваш прадед просто уникально сложившаяся связка. И никаких заговоров.

— А ваши предки, Ллойд?

— А мои предки такими глупостями, как спиритические сеансы, вообще не занимались!

* * *

И вот, наконец, наступил день начала моей работы в проекте. Меня водили по помещениям комплекса, знакомили с участниками этой затеи, и настроение у меня было прекрасным.

Во всяком случае, именно такое настроение было у меня, когда я улегся в огромную шарообразную капсулу для тестирования и настройки оборудования. А улегшись, я вдруг обнаружил, что устал и набегался за сегодняшний день так, что могу и уснуть на этом удобном ложе. Пока специалисты крепили к моей голове различные электроды и прочие датчики я еще как-то держался, но стоило серебристой крышке закрыться наступившая абсолютная тишина доконала меня и я незаметно для себя самого даже задремал.

Однако не прошло и нескольких минут, как крышка капсулы ментального резонатора вновь пошла вверх и ко мне вновь подошли техники. Они стали поправлять какие-то датчики и провода, наконец, один из них проговорил в гарнитуру:

— Контроль, 23-я капсула в штатном режиме. Очевидно сбой в линиях связи. Понял. Окей.

Крышка вновь закрылась за техниками, а я пытался осмыслить услышанную информацию. 23-я капсула. Почему-то мне все время казалось, что капсула была только одна. Во всяком случае, показывали мне только одну установку. Похоже, что у меня было абсолютно неверное представление о размерах этого проекта или я чего-то не понимаю. Не может же быть в проекте целых две капсулы — первая и двадцать третья? И уж тем более одна и она же двадцать третья? И если их действительно минимум 23, то что из этого следует? Как-то не очень верится, что построили столько установок просто так, на вырост. А это значит, что говорят и показывают мне эти ребята далеко не все…

* * *

Услышав мой вопрос во время очередной прогулки, Каррингтон был заметно раздосадован. Он несколько минут молчал, а затем нехотя проговорил:

— Вот что, Майкл, есть темы, которых лучше не касаться. Во всяком случае, пока. Могу лишь сказать, что мы работаем на оборудовании и на мощностях, которые были нам любезно предоставлены. И мы работаем в тех условиях, которые перед нами поставили.

Затем, криво усмехнувшись, Ллойд добавил:

— История знает массу примеров, когда из-за глупости или несдержанности отдельных болтунов разрушались великие начинания, рушились государства и случались другие катастрофы…

* * *

Я отрешенно мял в своей тарелке салат и пытался собраться с мыслями. Было обеденное время и в небольшой кафешке при проекте было довольно многолюдно. Сотрудники входили и выходили, слышались шутки и приветственные возгласы, кто-то травил бородатый анекдот, в другом углу компания обсуждала предстоящий матч Премьер-Лиги и перипетии трансферной политики руководства футбольного клуба.

Мои же мысли крутились вокруг загадок проекта и моего участия в нем. Что называется, я печенкой чую какие-то подвохи в этой всей затее. Не так все было просто и очевидно, как могло показаться вначале.

Прав был Толик, затевается что-то очень и очень странное. Такое странное, что даже явно прорывная информация о попытках установить мысленные контакты с прошлым мне начинает представляться лишь верхушкой большого айсберга.

Да, действительно, есть какие-то люди, которые занимаются тем, что мне и было рассказано — готовились к установлению контакта с моим прадедом в 1917 году. Все верно, все так. Но что же не так? Что гложет мое сознание? Что кричит не своим голосом, сигнализируя о противоречиях и недосказанностях, которые словно грибы после дождя возникают на каждом шагу?

Каррингтон явно что-то недоговаривает и даже не пытается это скрывать. Беррингтон уделяет той части проекта, в которой я участвую времени и сил значительно меньше, чем можно было ожидать исходя из легенды о том, что это его любимое и прямо-таки выстраданное детище. Да и остальные сотрудники, а их мелькает в коридорах явно больше, чем нужно было бы для тех объемов задач, которые, по моему представлению, могут быть для установления одного или даже нескольких контактов с прошлым, все эти поисковые группы, аналитический отдел, капсула № 23 и прочее. Есть множество дверей, в том числе и перегораживающих коридоры, куда моя карта-пропуск не дает доступ. А это значит, что объемы работ по установлению контактов с прошлым куда больше чем мне сказали. Более того, мне кажется, что и каждая капсула рассчитана отнюдь не на один контакт. Тогда получается, что одновременно готовится несколько десятков контактов. Но в этом случае и таких операторов типа меня должно быть значительно больше чем я один. Почему же я тогда никого не замечаю? Или они все не здесь и разбросаны по Лондону или даже по всему миру? Или я вообще не о том думаю и суть совсем в другом?

— Простите, мистер Романов, у вас здесь свободно? Можно присесть?

Я поднял голову. Передо мной стоял тот самый техник, который проверял работу капсулы во время той неудавшейся настройки, когда он неосознанно проговорился с номером капсулы. Он с виноватой улыбкой смотрел на меня, а затем обвел рукой полный зал.

— Занято все.

— Да, конечно, садитесь!

Указываю на стул перед собой. Бывают же такие совпадения! Прям на ловца и зверь, как говорится.

— Златан Николич, — представился мой новый сотрапезник, после того, как сделал официантке заказ. — Я из Сербии, правда, в Англии живу уже пятнадцать лет.

— Михаил Романов, из России.

Я протянул ему руку.

— О, я вас знаю, — смеется серб, пожимая мою руку. — Операторов в проекте все-таки куда меньше чем технического персонала. Только не спрашивайте меня, сколько и кого, а то мистер Каррингтон меня уволит.

— Были проблемы? — внимательно смотрю на него.

— О, нет-нет, — замахал руками мой собеседник. — Но будут, если что-то подобное повторится. Так что если у вас есть вопросы, то я готов на них ответить только в рамках вашей миссии, не касаясь всего остального. Уж простите…

Николич виновато развел руки и принялся за принесенную официанткой еду.

— Ну, раз это такая тайна, то не будем мы вас подставлять и поговорим о погоде, — улыбнулся я. — В Лондоне значительно теплее, чем в России. В Москве сейчас мороз настоящий. И снег. А не этот противный дождь, который сейчас на улице.

Серб кивает.

— Да, в Москве зимой холодно. Мне приходилось бывать у вас в феврале. В этом плане мой родной Белград куда теплее. У нас среднегодовая температура вообще на два градуса выше, чем в Лондоне, так что…

Мой сотрапезник неопределенно машет в воздухе вилкой. Теперь моя очередь кивать.

— Да, я знаю. Среднегодовая температура в Лондоне такая же, как в нашем Симферополе. Это город в Крыму такой.

Николич пожимает плечами.

— Россия вообще очень холодная страна. Может это потому, что она такая огромная, и может поэтому ее еще не разорвали на куски, как Югославию.

В ответ на мою попытку вставить свои пять копеек, серб отрицательно качает головой и продолжает.

— Уверен, что вы хотите мне возразить, сообщив о том, Советский Союз тоже распался, но, нет, это совсем не то, что они хотели с вами сделать. Россия должна была распасться на множество мелких частей и быть разделена между соседями, а оставшиеся формально независимыми куски враждовали бы между собой, и попали бы под фактический протекторат Вашингтона, Лондона, Парижа, Берлина, Пекина и Токио. Я знаю, многие на Западе до сих пор жалеют о том, что не прикончили Россию в 90-е и дали ей возродиться.

Я пожимаю плечами:

— А что вы возразите на утверждение, что хотели бы разделить — разделили бы?

Николич кивает и продолжает:

— Да, конечно. Все так. Но не совсем. У вас было ядерное оружие, и задача усложнялась. Поэтому перед фактическим началом раздела России нужно было обеспечить, чтобы ни одна ракета и не один стратегический бомбардировщик не взлетел в воздух. Знаете, я хороший специалист и мне приходилось работать в весьма важных проектах, пусть и не таких грандиозных как этот. И мне приходилось слышать рассказы о том, что уже был подготовлен план для России — устроить какую-нибудь ядерную катастрофу и обвинить ваши власти в неспособности контролировать атомную энергетику в целом. А дальше вопрос техники — резолюция Совета Безопасности ООН и войска НАТО под флагом Организации Объединенных Наций входят в вашу страну, занимают все атомные станции, берут под контроль все объекты с оружием массового поражения. Затем новым решением ООН объявляют, что Россия не может монопольно владеть несметными природными богатствами, которые по праву принадлежат всему человечеству, а потому к российским месторождениям должны быть допущены все желающие. Понятно, что все желающие были бы очень ограниченного круга. И вот, все ваши месторождения передаются в концессию и аренду на 99 лет международным корпорациям. И вот все ваши национальные меньшинства «вдруг» вспоминают о том, что они уже «сотни лет борются за независимость от русских оккупантов». И вот жители российской глубинки «вдруг» вспоминают о том, как они ненавидят москвичей и сколько Москва «выпила народной крови» живя в роскоши и ничегонеделании, в то время как простой народ в глубинке жил в нищете. И тут вспомнят все желающие соседи и провозглашенные независимые образования о необходимости «компенсации за оккупацию и зверства». И все — России больше нет. США вывозит из бывшей России все ядерное оружие «на хранение». Территорию бывшей страны охватывают междоусобные войны и бунты. И лишь на узких зонах трубопроводов, месторождений и важных производств сохраняется относительный порядок, поддерживаемый войсками НАТО, которые охраняют вывоз на Запад нефти, газа, леса и всего остального.

Мы помолчали. Наконец, я возразил:

— Вы нарисовали просто чудовищную картину в стиле российских ура-патриотов, которые пугают обывателей и друг друга угрозой, которая якобы исходит от Запада. Повторю вопрос, который часто приходилось слышать от оппозиционно настроенных либералов у нас в стране — если у Запада были планы уничтожить Россию, то почему он это не сделал?

Собеседник пожимает плечами.

— Может, не смогли? Или не успели? Мне тут в Лондоне приходилось слышать версию о том, что Запад взял за одно место вашего Ельцина и уже начал его готовить к тому, что если что-то произойдет, то представитель России в Совете Безопасности ООН должен воздержаться при голосовании о вводе «миротворцев», тем самым не наложив вето на резолюцию. А Китай уговорили бы, пообещав немалую часть территорий в Сибири и на Дальнем Востоке. И что намечено все это шоу было на весну 2000 года. Но ваш вечно пьяный Царь Борис неожиданно провернул финт с отречением и передачей власти вашему Путину. А потом, пока разобрались, да присмотрелись было уже поздно.

— Я вижу, что вы не очень любите Запад?

Пытливо смотрю ему в глаза.

Тот после паузы ответил, не отводя взгляд:

— Я был в Белграде, когда натовские бомбы падали на мой город.

Серб решительно встал.

— Простите, я с вами тут заболтался, а работа не ждет.

Златан Николич откланялся и пошел в сторону выхода. Я же так и остался сидеть, глядя туда, куда ушел мой неожиданный собеседник. Сидел и думал — что это было? Был ли разговор случаен? И что хотел сказать серб? Говорил ли он по собственной инициативе или тут опять-таки игра каких-то спецслужб, будь они неладны?

 

Глава 2. Катастрофа

ЛОНДОН. 26 января 2016 года.

Я сидел на лавочке на набережной Темзы и смотрел на здание Парламента на другой стороне реки. Конечно, в чем коренное отличие местного климата, так это в том, что Москве сейчас на лавочке у реки не сильно-то и посидишь ибо морозец неслабый да и снег опять-таки. А в Лондоне — ничего, сидеть можно. Градусов десять тепла и река, понятное дело, в лед не закована.

Хмурые тучи обещали скорый дождь. Мое хмурое настроение обещало мне скорые неприятности. А мои мозги старались понять, откуда эти неприятности ждать.

Было совершенно очевидно, что Фонд Пороса лишь ширма и такой серьезный проект курировали какие-то спецслужбы. Чьи? Ну, исходя из места действия, очевидно, что британские. И, конечно же, американские, куда ж без них. Тем более что Порос американец. Да и интерес отечественной конторы говорит о многом.

А это значит, что помимо целей проекта, какие бы они ни были на самом деле, разыгрывается сложная многоходовка каждой из спецслужб, с взаимными подставами, уступками и прочими подлянками. И я тут во многом играю вслепую и могу рассчитывать в основном на себя, на свой нюх и интуицию, на свои аналитические способности.

Собственно фактов для анализа у меня было по-прежнему немного. Фактически к прежним знаниям можно было добавить разговор с сербом и еще кое что из того, что мне удалось подсмотреть и подслушать.

Во-первых, следовало обратить внимание на фразу Николича «Операторов в проекте все-таки куда меньше чем технического персонала». Значит, все-таки операторы во множественном числе.

Во-вторых, важная оговорка (если это оговорка) о том, что сербу «приходилось работать в весьма важных проектах, пусть и не таких грандиозных как этот». Значит, проект важен и даже грандиозен, из чего следует, что номер 23 на капсуле вероятнее всего все же порядковый, а не результат чьей-то прихоти.

В-третьих, его столь эмоциональная речь по поводу возможного раздела России — о чем собственно свидетельствует и что должна была мне продемонстрировать? Может быть то, что у меня есть союзник? А если так, то союзник против кого? Или против чего? Он сам по себе или за ним какие-то спецслужбы? Например, сербские?

И самое главное для анализа — обрывок разговора, который я случайно услышал, проходя после настройки капсулы мимо лестницы ведущей к контрольному посту аппаратного комплекса. Где-то наверху разговаривали, и я замедлил шаг, услышав голос Беррингтона, который редко посещал ту часть комплекса, к которой был у меня доступ.

— И как вам наш подопытный кролик, Ллойд?

С лестницы прозвучал смех Каррингтона.

— Он такой же романтический полезный осел, влюбленный в Англию и во все английское, какими и были его царственные предки. — Слово «царственные» из уст мистера Каррингтона прозвучало как ругательство. — Все как всегда, ведь дикари всегда смотрят в рот англичанина, а их смешные царьки пыжатся и заглядывают нам в глаза в надежде получить благоволение цивилизованного человека.

— Что ж, Ллойд, дождемся результатов. Возможно этот, как вы метко выразились, романтический осел, сможет послужить нашей цивилизации…

Дослушать разговор мне не удалось — наверху щелкнула дверь контрольного поста и на лестнице все затихло.

И вот теперь я пытался переварить эти слова руководителей проекта. Кстати, статус самого Каррингтона по-прежнему был для меня неясен, поскольку сообщенная мне должность «помощник Беррингтона» могла значить что угодно. И не значить ровным счетом ничего.

Но что все-таки значили эти подслушанные мной слова? Ясно, что никакого пиетета перед моим прадедом у господ руководителей проекта нет, равно как и малейшего уважения к моей персоне. Ясно, пытаются использовать меня втемную, преследуя какие-то свои цели. Да и к России их отношение явственно обозначено. И в этом контексте слова Златана Николича о планах в отношении России уже не воспринимались как чисто застольный треп.

Впрочем, нельзя было сбрасывать со счетов вероятность того, что я сам являюсь объектом разработки спецслужб и разговор на лестнице, и треп серба лишь игра для одного и глупого зрителя, то бишь меня.

И еще одно. Когда я утром только шел в сторону капсулы ментального резонатора, дверь в аппаратную открылась, и оттуда вышел мой новый знакомый серб. Тогда мое внимание привлек видимый через открывшуюся дверь большой экран с данными настройки. Вернее успел я увидеть лишь одну крупную строку в самом верху экрана. И строка эта мне не понравилась.

Особенно в контексте всего, что было сказано мне и всего, что я знал. Даже не имея ввиду спецслужбы, а основываясь лишь на недоброй славе Фонда Пороса, под эгидой которого этот проект официально осуществлялся, можно предположить весьма нехорошие вещи. Особенно с учетом общеизвестной нелюбви самого мистера Пороса к России. В этом всем контексте надпись на мониторе выглядела несколько зловеще.

Надпись на экране гласила: «№ 23 Totality».

Была ли совпадением такая синхронность моего прохода и открытия сербом двери? Или Николич (или кто там за ним стоит?) хотел мне на что-то намекнуть? На что?

И были ли случайным сочетанием попытка установить контакт с 1917-м годом в России из капсулы № 23 и названия первого плана атомной бомбардировки СССР в 1945 году?

Могло ли так случиться, что мне предстояло передать в прошлое какую-то информацию, которая станет аналогом ядерной бомбардировки по России? Но как же с изменением хода истории? Ведь эффект бабочки никто не отменял и устроители такого шоу могут и вообще не родиться или родиться совсем в другом мире! Не могут же они этого не понимать?

Или это просто совпадения и ничего это не значит? Быть может, это шалит моя разыгравшаяся фантазия?

Ответов у меня пока не было. Дерьма я пока не видел, но в воздухе уже явно попахивало. Обдумав все еще раз, я встал и направился в сторону моста.

* * *

Последующие дни ничего особенного не происходило, все службы спокойно и без спешки готовились к будущей попытке установить связь, ведь согласно записям моего прадеда подтвержденное им самим упоминание о спиритическом сеансе было датировано 10 февраля по старому стилю или 23 февраля по принятому у нас сейчас летоисчислению. А значит, впереди у меня почти месяц вполне комфортной, но уже весьма ощутимо попахивающей дерьмом, жизни в Лондоне.

Каррингтон пару раз вызывался меня сопровождать на мои прогулки, но я всякий раз отговаривался тем, что лучший способ узнать и почувствовать незнакомый город это гулять по нему в одиночестве. Вот и сейчас я бродил по старым и новым улицам английской столицы и пытался привести в порядок свои мысли и рассуждения, взвесить все за и против каждой версии, а также, по возможности, найти новые варианты.

Не следовало, к примеру, за всей шпиономанией и поисками заговоров, упускать из виду и заявленную цель проекта — контакт с моим прадедом.

Если исходить из сказанного мне Беррингтоном в самый первый день, то мне предстояло выступить неким оракулом, который будет максимально туманно уходить от ответов на прямые вопросы, задавая, в свою очередь, вопросы прадеду. Мне была заявлена задача договориться об установлении постоянных графиков связи и, очевидно, непосредственно перед сеансом мне еще расширят вводную.

Что же устроители проекта могут захотеть узнать или что могут пожелать передать на ту сторону реки времени? Ведь, не исключено, что я, увлекшись всем тем шпионством, которое мне все время здесь так назойливо демонстрируют, могу и пропустить истинную атомную бомбу и, не понимая того, сам же и отправлю ее в прошлое!

А тут тоже есть множество вариантов. Например, важна ли сама дата сеанса в привязке к историческим событиям или большого значения это не имеет? Особенно, если учесть, что относительно спокойными были у прадеда лишь сеансы 10 и 27 февраля, а потом революционная буря захватит его и не отпустит уже никогда.

Итак, что я знаю о сеансе, который провел Великий Князь Михаил Александрович 10 февраля 1917 года?

Знаю то, что была тогда пятница и в тот день прадед пил чай в Царском Селе у брата Николая. В тот день было там довольно многолюдно. На приеме у царя был глава Госдумы Родзянко и глава Госсовета Щегловитов. Прибыл так же дядя Императора — Сандро, он же Великий Князь Александр Михайлович, который имел долгий и неприятный разговор в присутствии царя с Императрицей Александрой Федоровной.

Я поискал в своем смартфоне текст мемуаров Великого Князя Александра Михайловича и еще раз перечитал воспоминания об этом разговоре написанные самим Сандро:

«- Нет ничего опаснее полуправды, Аликс, — сказал я, глядя ей прямо в лицо. — Нация верна Царю, но нация негодует по поводу того влияния, которым пользовался Распутин. Никто лучше меня не знает, как вы любите Никки, но все же я должен признать, что ваше вмешательство в дела управления приносит престижу Никки и народному представлению о самодержце вред. В течение двадцати четырех лет, Аликс, я был вашим верным другом. Я и теперь ваш верный друг, но на правах такового, я хочу, чтобы вы поняли, что все классы населения России настроены к вашей политике враждебно. У вас чудная семья. Почему же вам не сосредоточить ваши заботы на том, что даст вашей душе мир и гармонию? Предоставьте вашему супругу государственные дела!

Она вспыхнула и взглянула на Никки. Он промолчал и продолжал курить.

Я продолжал. Я объяснил, что, каким бы я ни был врагом парламентарных форм правления в России, я был убежден, что, если бы Государь в этот опаснейший момент образовал правительство, приемлемое для Государственной Думы, то этот поступок уменьшил бы ответственность Никки и облегчил его задачу.

— Ради Бога, Аликс, пусть ваши чувства, раздражения против Государственной Думы не преобладают над здравым смыслом. Коренное изменение политики смягчило бы народный гнев. Не давайте этому гневу взорваться.

Она презрительно улыбнулась.

— Все, что вы говорите, смешно! Никки — Самодержец! Как может он делить с кем бы то ни было свои божественные права?

— Вы ошибаетесь, Аликс. Ваш супруг перестал быть Самодержцем 17 октября 1905 года. Надо было тогда думать о его «божественных правах». Теперь это — увы — слишком поздно! Быть может, через два месяца в России не остаются камня на камне, что бы напоминало нам о Самодержцах, сидевших на троне наших предков.

Она ответила как-то неопределенно и вдруг возвысила голос. Я последовал ее примеру. Мне казалось, что я должен изменить свою манеру говорить.

— Не забывайте, Аликс, что я молчал тридцать месяцев, — кричал я в страшном гневе. — Я ни проронил в течение тридцати месяцев ни слова о том, что творилось в составе нашего правительства, или, вернее говоря, вашего правительства. Я вижу, что вы готовы погибнуть вместе с вашим мужем, но не забывайте о нас! Разве все мы должны страдать за ваше слепое безрассудство? Вы не имеете права увлекать за собою ваших родственников в пропасть.

— Я отказываюсь продолжать этот спор, — холодно сказала она. — Вы преувеличиваете опасность. Когда вы будете менее возбуждены, вы сознаете, что я была права.

Я встал, поцеловал ее руку, причем в ответ не получил обычного поцелуя, и вышел. Больше я никогда не видел Аликс».

В задумчивости я перелистал текст выше и прочитал написанное перед этим фрагментом:

«Я посетил снова Петроград, к счастью, в последний раз в жизни. В день, назначенный для моего разговора с Аликс, из Царского Села пришло известие, что Императрица себя плохо чувствует и не может меня принять. Я написал ей очень убедительное письмо, прося меня принять, так как я мог остаться в столице всего два дня. В ожидании ее ответа, я беседовал с разными лицами. Мой шурин Миша был в это время тоже в городе. Он предложил мне, чтобы мы оба переговорили с его царственным братом, после того, как мне удастся увидеть Аликс. Председатель Государственной Думы М. Родзянко явился ко мне с целым ворохом новостей, теорий и антидинастических планов. Его дерзость не имела границ. В соединении с его умственными недостатками, она делала его похожим на персонаж из Мольеровской комедии.

Не прошло и месяца, как он наградил прапорщика Л. Гв. Волынского полка Кирпичникова Георгиевским крестом за то, что он убил пред фронтом своего командира. А девять месяцев спустя Родзянко был вынужден бежать из С. Петербурга, спасаясь от большевиков.

Я получил, наконец, приглашение от Аликс на завтрак в Царском Селе. Эти завтраки! Казалось, половина лет моей жизни была потеряна на завтраки в Царском Селе!»

Итак, прадед в этот день был у царя, и они имели разговор втроем с Сандро после «беседы» последнего с Александрой Федоровной. Со всей очевидностью можно предположить, что разговор был неприятный и безуспешный, хотя сам прадед о его содержании в моих архивах ничего не писал. Указал лишь, что»… я был в отчаянии. Грядет что-то страшное. Вечером вновь пытался заглянуть в будущее и получить ответ».

Какую полезную для себя информацию рассчитывают получить для себя устроители проекта от возможного разговора с моим прадедом вечером 10 февраля 1917 года? Или в чем может выражаться атомная бомба под здание истории в этот день?

* * *

ЛОНДОН. 23 февраля 2016 года.

Настал день, которого я ждал и боялся. Боялся, потому как я ни к какому выводу так и не пришел, а неизвестность меня сильно напрягала. Обмен информацией с конторой ясности так же не добавил. По существу все свелось к благодарностям за работу и просьбам смотреть в оба, ну и действовать по ситуации. Короче, как всегда в армии, когда начальство само не знает что делать. Хорошо хоть пока не звучат так знакомые мне по службе команды типа вынь и положь, знать ничего не знаю, меня не интересует, крутись как знаешь, чтоб было сделано к утру и, конечно же, приду — проверю.

В общем, и я со своей стороны премного благодарен, рад стараться, и не извольте сомневаться. Гм, похоже, что плотное изучение 1917 года повлияло и на мой лексикон — вон как затараторил по «старорежимному»! А если серьезно, была у меня с утра какая-то нехорошая чуйка, что не пройдет все гладко и чисто.

Однако по прибытии на место я не зафиксировал никаких особых пертурбаций или какой-то нервозности — все шло своим чередом и все занимались чем положено. Каррингтон вполне благодушно поздоровался со мной и дал несколько дополнительных вводных.

— В общем, так, Майкл. Сегодня твоя задача не совершать никаких подвигов и не делать никакой самодеятельности. Задача номер один — практически доказать саму возможность межвременных контактов. Задача номер два — добиться как минимум гарантии того, что следующий сеанс состоится в оговоренное время и с оговоренного места. Можешь спросить о здоровье царя и самого прадеда. Но не более. Не пугай его. Нужно наращивать объем и насыщенность межвременных контактов постепенно. Помни, что до того, как размах революционных событий в России возьмет в оборот твоего прадеда осталось лишь 17 дней. И нам эти 17 дней нужно использовать максимально эффективно. Поэтому…

Тут с шипением раздвинулась дверь в зал, и на пороге возник незнакомый мне человек в комбинезоне старшего техника. Он обвел безумными глазами помещение и, остановившись взглядом на Каррингтоне, выкрикнул:

— Ллойд! На первую площадке… Там… Там Беррингтон!

Каррингтон в три прыжка достиг кричавшего и попытался закрыть ему рот ладонью, но тот словно обезумевший успел отшатнуться и буквально завизжал в истерике:

— Все погибли! Понимаешь?! Все!! Из двадцать третьего года сообщение. Мы, погибнем, Ллойд… я… я не хочу умирать…

Человек сел на пол и зарыдал. В зале установилась гробовая тишина, и лишь Каррингтон пытался выволочь рыдающего из зала в коридор. Но тут кто-то сорвался с места и оттолкнув Ллойда выбежал через дверь. За ним последовали и остальные, а я побежал вместе со всеми и лишь успел увидеть, как Каррингтон с ненавистью пнул ногой под ребра рыдающего техника и побежал за нами.

Во всеобщем хаосе бегущие впереди не заботились о блокировании дверей за собой, и я успевал проскользнуть в те помещения, в которые у меня до этого не было доступа. Впрочем, ничего особого я не увидел, кроме стандартных коридоров и лестниц вниз на другие уровни. Лишь дважды попадались надписи «Площадка 31» и «Площадка 47», но не они меня сейчас волновали. Крик того техника стоял в ушах. Все погибли? Все погибнем? О чем он? Из двадцать третьего года сообщение? Так вроде ничего такого в 1923 году не было. Или они уже успели натворить что-то? Кто-то установил контакт и что-то разболтал, что привело к изменению прошлого, а значит, и нашего настоящего? Что-то пошло не так? Да, блин, все пошло не так, судя по всему!

Навстречу нам пробегали перепуганные люди, многие озирались и прислушивались, и у меня было ощущение, что атомная бомба упадет сейчас прямо на комплекс, и они об этом знают, а я еще нет…

В зале «площадки № 1» творился форменный ад — одни бегали по помещению и что-то кричали, другие сидели или лежали прямо на полу обхватив головы руками. Некоторые катались по полу и рыдали. Какофония звуков сотрясала воздух. Кто-то выкрикивал какие-то команды через динамики громкоговорителя, сверкали проблесковые огни мигалок на стенах, выход из зала впереди от меня блокировался мощными стальными воротами, которые опускались вниз. Я оглянулся, за моей спиной такие же двери двинулись вниз, отрезая все помещение от внешнего мира, из отверстий в стенах повалил какой-то газ и стоящие ближе к нему стали рвать воротники своих комбезов и валиться на пол. Паника усилилась и тут я увидел над всем происходившем в зале адом возвышающуюся фигуру Беррингтона, который стоял на площадке капсулы такого же ментального резонатора, как и меня, и смотрел вниз на копошащихся у его ног людей с каким-то безумным и яростным выражением.

Последнее, что я увидел в этот день, была цифра «1» на борту капсулы. Я еще успел подумать, что на моей номера нет, и провалился в омут забытья…

* * *

Очнулся я от жуткой головной боли. Меня сильно тошнило, а зрение отказывалось фокусироваться. Со стоном охватываю голову руками и стараюсь не шевелиться.

Так проходит какое-то время и вдруг меня выворачивает мощный рвотный спазм и я каким-то чудом успеваю увидеть стоящее прямо передо мной пластмассовое ведро. Через несколько минут мой скоротечный роман с ведром закончился, я разжал свои объятия и, отодвинув дурно пахнущую емкость подальше от себя, огляделся по сторонам.

Обнаружил я себя сидящим на полу в собственной комнате, которая была мне выделена на проекте. Все, в принципе, было на месте, вот только ведро это я видел впервые. Хотя нет, кое-что изменилось — более внимательный осмотр показал отсутствие любых предметов, которыми можно было колоть или резать. Даже стул убрали. А вот ноутбук был на месте. Я сразу потянулся за ним, но лишь затем, чтобы через минуту разочаровано отставить назад — интернета не было и доступа в сеть проекта не было так же.

Тут дверь раскрылась и в проеме показался человек в черном военном обмундировании и с черной балаклавой на лице. Впрочем, кожа лица у него была такой же черной, как и форма, только блестела в свете ламп. За ним показался еще один солдат, но уже с оружием в руках. Первый молча вошел и, взяв ароматизирующее помещение ведро, вышел. Дверь закрылась, и замок в ней щелкнул.

Понятно. Меня заперли. Я в плену или как? Это уже то самое дерьмо, которое так щедро обещал мне Толик или все еще впереди?

Я вдруг рассмеялся, представив себя сидящим на совещании в медиа-холдинге и с тоскливой ненавистью смотрящего на очередную блондинку, которая пытается изобразить работу отсутствующего мозга. Смотрящего и понимающего, что уволить ее нельзя, потому как папик у нее крупный рекламодатель и ссориться с ним крайне не интересно…

Хочу ли я поменять плен на сидение в пыльном офисе? Наверное, еще нет. А дальше — поглядим.

А вот то, что я вот так попал, было совсем не смешным. Сижу под замком и без средств связи. Передать весточку в контору я так же не могу, а значит, пока о случившемся в Москве не знают. Или знают? Ну, я этого не знаю, простите за тавтологию.

Но что же произошло? Тут можно только строить догадки и строить на песке предположения. Очень похоже, что какие-то уроды, а возможно и лично Беррингтон, установили связь с кем-то в 1923 году и что-то пошло не так. Ну, такая версия у меня уже была.

Какие еще варианты? Да, собственно, вариантов может быть миллион и ни одного одновременно. Но, что же они могли натворить? В чем заключалась пресловутая атомная бомба, отправленная в прошлое? И куда они ее отправили? В чью конкретно голову?

Однако тут что-то не клеится! Не было в 1923 году таких средств, чтобы уничтожить мир и чтобы все погибли! Или погибли не во всем мире, а где-то конкретно? Тогда почему тот чудак кричал что мы все погибнем? Может мы открыли какой-то ящик Пандоры? Или нас тут всех просто зачистят как свидетелей чего-то?

А хрен его знает, товарищ майор!

Я усмехнулся своим мыслям. Вот и новое звание пригодилось — могу теперь эту популярную фразу с чистой совестью адресовать лично себе.

Ну, что, майор Романов? Повоюем еще?

Так точно, товарищ майор, повоюем!

И я лег на кровать в ожидании дальнейших событий.

* * *

Однако, к моему удивлению, ничего вообще не происходило. Черные солдаты молча приносили еду и забирали грязную посуду. Санузел был в моем номере, так что особых неудобств я не испытывал. Все-таки комфортабельный номер со всеми удобствами это не сырой каземат с ведром в углу вместо уборной. А мне приходилось обитать и в местах похуже каземата.

Я размышлял, строил различные гипотезы, читал книги на компе, играл во всякие игрушки, стоявшие на ноуте, и ждал.

В принципе, одно было понятно со всей определенностью — одну дату сеанса мы уже пропустили, и впереди нас ждала одна единственная дата в ближайшее время, о которой мы знаем — 11 марта или 27 февраля по старому стилю. Следующая известная мне дата была лишь в сентябре. Но я очень сомневался, в том, что тут кто-то будет ждать сентября. Или сеанс состоится 11 марта и будет установлена надежная периодическая связь или я проекту больше не нужен. Причем, судя по солдатам в коридоре, вполне может быть, что буду я не нужен вообще. Окончательно, так сказать. С выбыванием из списка тех, кто может что-то разболтать…

* * *

На четвертый день моего заключения ко мне заявился лично Беррингтон. Солдаты внесли ему стул, и он уселся глядя на меня.

Я даже не сделал попытки изобразить вставание и остался лежать на диване. Беррингтон хмыкнул:

— Протестуем, значит?

Я полежал с минуту, прислушиваясь к своим ощущениям, и затем отрицательно покачал головой:

— Нет, просто лежу. А что?

— И не хотите возмутиться, выразить протест и прочее негодование? Или там, к примеру, потребовать адвоката и пообещать затаскать меня по судам?

Я подумал немного и спросил:

— А зачем?

Беррингтон вытащил сигарету, прикурил и с явным наслаждением затянулся. Где-то с минуту он упивался табачным дымом, а затем кивнул:

— Да, в общем, и незачем. Пустое это.

— Сигареткой не угостите, гражданин начальник? — вдруг спросил я по-русски.

Профессор запнулся и удивленно посмотрел на меня. Потом рассмеялся.

— А, понял. Шутите?

Ответил мне Беррингтон. На русском языке ответил. Практически без акцента.

— Скрывали, значит, от следствия, что языком-то владеете? — не мог не съязвить я.

— Нет. Просто не было необходимости. — пожал тот плечами.

— Итак, мистер Беррингтон?

Профессор изучающе посмотрел на меня и кивнул:

— Да, вы правы, тянуть незачем. Близится 11 марта, и я хочу узнать, будете ли вы работать над проектом согласно заключенному между нами контракту или будете, как у вас в России говорят, бузить и Ваньку валять?

— А я разве бузил?

Беррингтон поморщился:

— Не уклоняйтесь от ответа.

Я помолчал, а затем сел на диване.

— Послушайте, профессор, я все понимаю, но я хочу знать что происходит. Что это было вообще? Что за массовый психоз, крики «Мы все умрем» и прочая хрень? Еще 23 февраля было ощущение, что наступил конец света, а уже 27 февраля вы являетесь ко мне и заявляете, как ни в чем не бывало, что я должен исполнять подписанный контракт! Потрудитесь объясниться, милостивый государь!

— Милостивый государь? — Беррингтон словно попробовал на вкус новое выражение. — Занятно. А, вообще, вы абсолютно правы — была утечка галлюциногена на первой площадке, а человеческое существо оно такое восприимчивое и глупое… В общем, тот кретин сорвал запорный кран на баллоне с газом и все пошло-поехало, как у вас говорят. Пришлось включать сонный газ и растаскивать всех по их комнатам. К сожалению, взаимодействие галлюциногена и сонного газа привело к многочисленным осложнениям среди персонала, и, поверьте, рвотные позывы и головная боль были наиболее легким побочным эффектом. Многим было куда хуже, чем вам. Все-таки вы военный летчик и имеете более устойчивый организм.

Он испытующе смотрит на меня. Я пожимаю плечами.

— И вы хотите сказать, профессор, что сейчас угроза миновала, рецидивы купированы и можем работать дальше?

Беррингтон кивает.

— Именно так.

— А солдаты с оружием в коридоре?

— Лишь для всеобщей безопасности. Некоторые были очень буйными и могли причинить вред другим или самим себе. Это просто присмотр, чтоб было все в порядке.

— Ага, ага, — закивал я. — А баллон с галлюциногеном на первой площадке уборщица забыла, когда полы мыла?

Профессор иронично усмехается и кивает:

— Ну, можно сказать и так. А вообще, это не ваша миссия, вас в том секторе вообще не должно было быть.

— И поэтому вы вынуждены будете меня убить?

— Нет, — Беррингтон продолжает улыбаться, — вы там все равно ничего такого не увидели. Ну, знаете теперь, что капсул несколько и что с того? Это, ровным счетом, ничего не меняет.

— Эта капсула работает с 1923 годом? — решаю до конца выудить из собеседника максимум информации.

— Я не стану ни подтверждать, ни отрицать озвученную вами версию. Это вопрос вне уровня вашего допуска. — Профессор еще раз затянулся и затушил сигарету о блюдечко из под кофе.

Я осуждающе качаю головой.

— Фи, мистер Беррингтон, вы такой весь из себя джентльмен, а сигарету о блюдечко тушите.

Тот покосился на меня, а затем спокойно ответил:

— С кем поведешься от того и наберешься, как говорят у вас в России.

— А вы откуда так хорошо знаете русский язык?

— Если я вам скажу, что мечтал всю жизнь прочитать «Войну и мир» в оригинале, вас такая версия устроит?

Качаю головой.

— Нет. Скорее поверю в ответ, что языком потенциального противника нужно владеть в совершенстве.

— Ну, вот и верьте, во что хотите. — Беррингтон пожал плечами. — Давайте вернемся к нашим баранам. Близится 11 марта. Мне нужно знать ход дальнейших действий по вашей миссии. Вы в игре?

Я задумался. Ну, а вообще, какие варианты-то? Отказаться? Глупо. Да и что в Москве скажут? Но и нечисто у них тут что-то, и в воздухе все явственнее попахивает дермецом. И полное ощущение, что вентилятор ждет меня впереди. Но ведь нужно разобраться! Да и с оборудованием этим хотелось бы больше ясности. Рассказ профессора был чудесен и абсолютно неинформативен. Чувствуется в нем опытный боец невидимого фронта — палец в рот не клади! Но, из Москвы мне намекнули, что таких установок в России нет и принцип их работы неясен.

— Да, профессор, играем дальше. Сдавайте карты.

* * *

Последующие дни проходили в обычном на первый взгляд режиме. Чувствовалась правда в атмосфере некоторая нервозность и недосказанность, которые, впрочем, вполне могли быть вызваны присутствием довольно большого числа солдат в черной форме и с оружием, которые с того памятного дня вдруг стали стоять у дверей, прохаживаться по коридорам и вообще бдеть. На солдат многие сотрудники косились с неодобрением и явной опаской.

В остальном же, проект особых изменений не претерпел. Единственно, мне как-то бросилась в глаза повышенная нервозность у самого Каррингтона, и это было довольно странно, ведь он был чуть ли не вторым человеком в этом проекте, с чего бы ему нервничать-то?

А еще я нигде не видел моего знакомого серба и мою капсулу обслуживали уже другие техники. И вообще вся моя техническая команда сменилась в полном составе, что так же не могло не навевать на нехорошие мысли.

И еще один момент — нас не выпускали больше из здания. Всех сотрудников перевели на казарменное положение, и солдаты блокировали любую попытку выйти. И я видел, как у сотрудников не срабатывали карты пропусков на тех дверях, которые вели в сторону выхода.

На мои расспросы Каррингтон ответил что-то невразумительное и настоятельно порекомендовал готовиться к сеансу 11 марта и не влазить не в свои дела.

* * *

ЛОНДОН. 11 марта 2016 года.

На Каррингтона я наткнулся в коридоре по дороге к капсуле. Вернее наткнулся на его руку, которая возникла неожиданно, словно из ниоткуда и затащила меня в какое-то маленькое техническое помещение, где хранился всякий хлам.

Ллойд зажал мне ладонью рот и жестом приказал не издавать ни звука. Он настороженно прислушался, выглянув в коридор и убедившись, что никого нет, быстро зашептал:

— Здесь нет камер. Слушайте меня и не перебивайте. И не удивляйтесь. Все что вам рассказывали — вранье.

 

Глава 3. Без права на будущее

ЛОНДОН. 11 марта 2016 года.

— Проект «Ковчег» создан не для изучения прошлого, как вам рассказывают, а для контроля будущего. По всему миру строятся такие центры, в которых операторы шлют призывы в будущее в свой адрес, в адрес своих потомков и других допущенных к делу сотрудников проекта. Вот уже два года ежедневно уходят в будущее сигналы…

— Но зачем? — не выдержал я.

— Не перебивайте! — зашипел Каррингтон. — Если нас обнаружат, то смерть наша будет страшной. Так вот, проект затевался как мониторинг будущего, для того, чтобы вовремя получить информацию о возможных катастрофах глобального масштаба, например о ядерной войне, падении астероида или мировой пандемии, которая унесет миллиарды. Предполагалось, что можно будет, узнав о грядущей катастрофе, что-то исправить, предотвратить. Я когда соглашался на участие в проекте, он казался мне правильным и благородным, но потом… Потом учредители проекта, это масоны из Вашингтона, из «№ovus ordo seclorum», возжелали большего… Я думаю, у них была эта цель изначально… Так вот, они возжелали не спасать мир в случае катастрофы, а контролировать будущее, получая оттуда информацию о событиях и внося правки в нашем времени, формируя свою миссию, свой этот «Новый порядок веков» проклятый… И мало им было будущего, решили менять и настоящее через корректировку прошлого. Но не так просто найти в прошлом того, кто вступит в контакт с нашим оператором, в этом вам не врали… Мы искали того, кто будет готов принять сигнал, чтобы через него проникнуть в прошлое и начать формировать новую историю, через промывку мозгов из нашего времени. И наши аналитики искали информацию о потомках великих людей прошлого. Наши поисковые группы шерстили все источники, региональные архивы и частные коллекции. И вот однажды на нас вышла некая Елизавета, которую вы знаете под именем Марина…

Моя рука резко сжимает горло Каррингтона и его ноги отрываются от пола. Ему повезло, что стенка была в паре сантиметров за его спиной, и я ему не сломал шейные позвонки. А может это мне повезло, подумал я отстраненно. Хватка разжалась, и Ллойд рухнул мне под ноги, держа горло руками, надсадно хрипя и кашляя.

А я смотрел на него сверху вниз и пытался понять, что я чувствую. Пожалуй, что и ничего. Совсем. За последние пять минут я разучился удивляться и негодовать. Или еще нет? Каррингтон ведь еще не кончил. Пусть дорасскажет, а там уж я решу, как поступить. И с ним тоже.

Поднимаю Каррингтона за шиворот и требую:

— Дальше!

Тот с опаской косится на меня, все еще задыхаясь и потирая горло.

— А вы больше будете нападать?

— Нет, — соврал я. — Дальше.

— А дальше, пока у вас… э-э-э… в общем…

— Были отношения, — подсказываю я. — Быстрее рассказывайте.

— В общем, была полная проработка вашей возможной миссии. В «№ovus ordo seclorum» приняли решение не допустить создания СССР, это и была цель вашего привлечения в проект. Но нам не хватало дат возможных сеансов в 1917 году, а вы не хотели допускать к архиву ни нас, ни ту же Елиза… Марину. Вот и пришлось провести акцию…

— Каким образом на создание СССР мог повлиять мой прадед? Он вообще там ни при чем был. — не понял я, не обратив уже ни малейшего внимания на слова о Марине и акции. Не до того сейчас. Потом разберемся со всеми.

— Ну, аналитики «№ovus ordo seclorum» свой хлеб едят не зря, и выход был найден — вы должны были убедить своего прадеда 27 февраля 1917 года, то есть, фактически, уже сегодня, отправиться не в Петроград, а в Киев, где он должен был принять корону от брата Николая. В общем, он должен был стать настоящим новым Императором, а не быть им лишь номинально несколько часов. Таким образом, в России сразу образовывался еще один центр власти. В столице Временное правительство и Петросовет, а в Киеве новый Император. Часть бы войск присягнуло одним, часть другим, часть третьим, каждая из сторон пыталась бы перетянуть на себя симпатии армии и народа, начались бы обещания и неизбежные репрессии к противникам. Согласно выводам аналитиков Россия бы погрузилась в Гражданскую войну уже весной 1917 года. А дальше союзники по Антанте тайно договариваются с Германией и Австро-Венгрией продолжать войну, но лишь номинально, а фактически же усилия всех сторон были бы направлены на отрыв от России кусков и переподчинение своему влиянию ваших национальных окраин. Было признано, что интересы в колониях всех участников мировой бойни вполне могли бы быть удовлетворены за счет России, а значит, европейская цивилизация, США и Япония вполне были бы обеспечены ресурсами и территориями, для того чтобы избежать Второй Мировой войны, для того, чтобы в Германии и Австро-Венгрии сохранилась монархия по итогам Первой Мировой войны. А дальше оставалось бы лишь добиться распада Китая на несколько враждующих государств и гегемонию Европы и США никто не нарушал бы еще несколько столетий!

— И к чему вы мне это рассказываете? Вот только не говорите мне о том, что у вас совесть проснулась!

— Причем тут совесть? — совершенно искренне не понял Каррингтон. — Дело в другом. Меня лично все устраивало еще утром 23 февраля. Но потом… В общем, Беррингтон во время сеанса получил из будущего сигнал и сообщение о всеобщей катастрофе.

— Какой катастрофе?

— Со слов Беррингтона, война в Сирии все разгоралась, когда в Германии решили силой выдворять тех мигрантов, которым отказали в убежище. И было заявлено, что будет выдворено не менее 400 тысяч человек. Те не захотели возвращаться к своим разбитым очагам и взялись за оружие. Сначала Германия, а затем вся Европа погрузилась в гражданскую войну. Все воевали со всеми, города были охвачены пожарами, в ход шло все более мощное оружие. И тут арабы объявили джихад и призвали единоверцев отомстить крестоносцам и завоевать новый дом для мусульман. Несколько миллионов человек двинулось из Африки и Ближнего Востока в Европу. Их начали расстреливать из пушек, бомбить, но они все шли и шли. Неизвестно чем бы все закончилось, но какие-то террористы сумели взорвать мощный ядерный заряд на Йеллоустоунском склоне. Бомба закопалась глубоко в гору и взорвалась. А вулкан, как оказалось, уже был на грани… В общем в радиусе более ста миль погибло все живое, а затем пеплом засыпало всю Северную Америку. Достало и до Великобритании, Франции, Испании и так далее. В США тогда же взорвались ядерные фугасы в трех городах. Последователи джихада возрадовались гибели миллионов неверных. Но тут по городам Ближнего Востока полетели ядерные ракеты с уцелевших баз и подводных лодок. Террористы начали взрывать ядерные фугасы, которые были заранее заложены во многих городах Европы. Не обошли вниманием и Россию, кстати, и Израиль и даже Китай. Те ответили… В общем случилась ядерная война и цивилизации не стало…

Каррингтон помолчал, а затем вновь заговорил:

— И те, с кем разговаривал Беррингтон, семь лет жили в бункере после ядерной войны. Жили для того, чтобы предупредить нас, чтобы мы не допустили…

— Когда это произойдет?

— Я не знаю точно. Беррингтон молчит. Возможно в этом году. А может уже в этом месяце.

— Почему вы так решили? — я требовательно смотрю в глаза Ллойду.

— Дело в том, что Беррингтон, это… не Беррингтон… уже не Беррингтон, хотя может это и вправду он сам, но только тот, который другой…

— Вы бредите? О чем вы, ради бога?

Каррингтон набирает полные легкие воздуха и выпаливает:

— В тело Беррингтона во время сеанса вселился разум человека из будущего, из 2023 года. Возможно разум самого Беррингтона. Даже может, скорее всего. Беррингтон — он действительно умный, а у него было семь лет для исследований в бункере после войны. И судя по всему, он изобрел способ не просто говорить с прошлым или будущим, а переселять свое сознание в тело собеседника, подчиняя его своей воле…

Я ошеломленно посмотрел на него.

— Да с чего вы взяли?

— Он мне сам сказал. И я вижу, как в капсулу вводят все новых и новых людей. В их тела переселяются разумы из 2023 года. Извращенные, холодные и озлобленные разумы людей переживших ядерную войну и семь лет беспощадной жизни в условиях ядерной зимы на руинах цивилизации. Они семь лет вынашивали планы, и они ни перед чем не остановятся.

— А почему вы считаете, что Армагеддон начнется уже вот-вот?

— Беррингтон приказал блокировать здание проекта и никого не выпускать. Он даже не поставил в известность «№ovus ordo seclorum», понимаете? Никто не знает о грядущей катастрофе. Но он же не может держать столько людей и огромный комплекс в изоляции и блокаде вечно, ведь так? Значит, вопрос уже исчисляется очень небольшим промежутком времени.

— Минуточку! — мне показалось, что я поймал Каррингтона на явном противоречии, а значит, он и в самом деле сошел с ума, как мне показалось сначала. — А зачем же им переселяться из 2023 года в мир, который вновь погрузится в ядерную войну? Тем более что вы говорите о том, что они даже не пытаются ее предотвратить!

Ллойд, горько усмехнулся:

— Все дело в том, что они собираются переселяться в 1917 год. Сразу за вами вслед…

* * *

По коридору, словно призраки, двигались черные тени. Их движения четки и бесшумны. Оружие, амуниция и обувь не издают никаких посторонних звуков.

За углом застыли у каталки люди в комбинезонах.

Старший из черных поднял руку и жестами дал последние команды.

* * *

— Что? — я не поверил своим ушам. — Что значит, за мною вслед?

— То и значит, — Ллойд хмуро пожал плечами. — Вас отправят в 1917 год готовить плацдарм для переселения тех, кто прибывает к нам из 2023 года. Они прибудут массово. Возможно, прихватят еще многих из тех, кого сочтут полезным из 2016 года. Они покорят 1917 год и сделают тот мир под себя.

— Почему вы мне все это рассказываете?

Каррингтон пожал плечами.

— Я… я не знаю… Я боюсь. Беррингтон заявил, что если я сегодня не приду на сеанс с будущим, то меня потащат туда силой. Я не хочу чужой разум к себе в голову.

— А почему они решили, что я буду для них готовить площадку в 1917 году?

— А потому, милостивый государь, что к вам в голову так же будет перемещен разум нашего брата из 2023 года.

Я резко оборачиваюсь и вижу спокойно стоящего у меня за спиной Беррингтона. Еще секунда и несколько автоматных стволов уставились в мое лицо…

* * *

Меня прикованного везут на каталке по коридорам. Мое тело надежно закреплено, а рот заклеен какой-то липкой лентой. Мой разум ищет выход из этой ситуации, но все безнадежно и бесполезно.

Мелькают двери, на потолке проплывают светильники и лишь мои конвоиры никуда не исчезают, слегка колеблясь относительно меня, перемещаясь вперед и назад в такт своим шагам и скорости движения каталки.

Мое транспортное средство въезжает в какой-то большой зал, но мне из положения лежа не совсем видно подробности. И лишь при развороте каталки я вижу серебристые бока капсулы. Капсулы, на борту которой крупно выведен белый номер. Номер 1. Вокруг нее суетятся техники, готовя ее к сеансу.

Зажимы ослабляются и меня под прицелом автоматчиков поднимают и ставят вертикально прямо перед Беррингтоном. На запястье защелкивается браслет наручника, вторая его половина уже зафиксирована на неподвижной стойке капсулы. Профессор внимательно смотрит на меня и произносит «последнее напутствие», благоразумно не подходя ближе двух метров:

— Знаете, Миша, — сказал он по-русски, — я, быть может, даже сожалею о том, что нельзя сделать так, чтобы сохранить вас среди нас, но ваше тело нам необходимо.

— Почему вы не предупредите мир об опасности?

Беррингтон усмехнулся:

— Дай мы вам возможность, вы сейчас бы сами кинулись кого-то предупреждать, пытаться предотвратить и все такое. Ведь так?

— Так, — киваю я, глядя на него с ненавистью, — ведь погибнут миллиарды!

— Миллиарды? А что сделали миллиарды для спасения своей жизни? Жрали гамбургеры? Смотрели футбол? Курили травку? И потом, допустим, вы их предупредите. И что дальше? Спасете Америку от взрыва Йеллоустоуна? Продлите агонию мира еще на год-два? Вы что не понимаете, что мир 2016 года обречен? Вы знаете, например, что только за последние 15 лет перед войной население Эфиопии, Нигерии, Афганистана, Сирии, Египта, Ирака и Йемена увеличилось почти на 200 миллионов человек. ДВЕСТИ МИЛЛИОНОВ за 15 лет! И это только в тех странах, из которых за год перед войной в Европу устремился миллион человек. Всего лишь миллион из двухсот! Только у стран-соседей Европы прирост населения таков, что при малейшем катаклизме, например, при сильной засухе, минимум сто миллионов переселенцев устремятся в Европу! Их будут сначала не пускать, потом в них начнут стрелять на подходе к Европе, а затем их будут уничтожать прямо на месте, словно крыс и тараканов! А они, естественно, будут огрызаться изо всех сил своих, и весь мир в результате все равно сгорит в очистительном огне…

Беррингтон остановил свою речь и стоял тяжело дыша. Глаза его горели огнем.

— Вы не пережили с нами бесконечного ужаса ядерной бомбардировки. Вы не были с нами в том ужасе без конца, в котором нам приходилось жить каждый день те семь черных лет в условиях ядерной зимы, когда нет солнца, а есть радиация, когда мертвенный снег идет без конца, а даже самые защищенные убежища гибнут одно за другим. Мир 2023 года обречен, но и мир 2016 года обречен тоже. А почему? Просто потому что белый человек устыдился своей цивилизационной миссии. Вот именно потому наш мир и погиб! Мы должны были держать их всех на привязи и не дать им возможности свободно плодиться и расширяться. Указать им их место в этом мире…

— Где-то я подобное уже слышал, — криво усмехнулся я, — потом бы в ход пошли газовые печи и концентрационные лагеря, не правда ли? Не к этому ли ведут ваши слова о белом человеке, который держит остальных унтерменшей на привязи?

— А что плохого в этих словах? Что плохого в том, чтобы белый человек защищал свое привилегированное место в мире, который он и создал? Защищал то место, которое белый человек завоевал в этом мире себе по праву? В этом, именно в этом был наш долг перед будущими поколениями. А вместо этого мы рассуждали о том, что недоразвитые дикари и варвары тоже люди и имеют какие-то права на лучшую жизнь. И где эта жизнь теперь? Сгорела в ядерном огне! Нет, ради нашего будущего, ради того, чтобы не сидеть потом в годами в бункерах и не оплакивать своих родных, мы не должны били им давать возможность забыть кто они и каково их место в этом мире! И поверьте мне, мы все исправим, и возможно наш новый мир нравиться кому-то не будет, но он будет нравиться нам!

Профессор оглянулся на техников и, увидев, что все готово, бросил напоследок:

— Впрочем, наш разговор не имеет никакого смысла. Вас убеждать я ни в чем не собираюсь, а помешать мне вы не сможете. Прощайте, Михаил!

Он развернулся и пошел в сторону аппаратной. Я успел лишь крикнуть:

— Я сделаю все, чтобы помешать вам, мистер Беррингтон!

Но тот ушел не оборачиваясь.

Меня втащили в капсулу и быстро закрепили мое тело на ложементе. Еще минута и крышка капсулы поползла вниз. Последней моей мыслью в этом мире была: «Пожалуй, это и есть тот самый вентилятор…»

 

Часть вторая. Хирургия времени

 

Глава 4. Возможность

…С экрана на меня смотрел… смотрел я сам (?), но только это был я и одновременно не я. Значительно старше, с седыми волосами и глубокими морщинами на лице. Человек на экране явно прожил долгую и суровую жизнь, полную бед и битв. Однако в глазах его полыхал огонь решительности и непреклонности.

Человек заговорил глядя прямо в объектив снимавшей его камеры.

— Приветствую тебя. Я — это ты. Запись ведется в бункере «Ковчег» в окрестностях руин того, что было когда-то городом Лондоном, бывшей столицы бывшей Великобритании. Сегодня — 11 марта 2023 года от Рождества Христова или 11 марта 6 года после Апокалипсиса. Прошло почти семь лет с того дня, когда был взорван Йеллоустоун и цивилизация погибла в огне ядерной войны. Семь лет ада, семь лет выживания и семь лет жизни в мире неописуемой жестокости.

После гибели мира человечество не стало иным. Более того, борьба за исчезающе малые ресурсы приобрела характер крайней ожесточенности, что заставило людей сформировать совершенно другие нормы морали и правила поведения, поскольку те, кто был не готов к такому образу жизни, были уничтожены или обращены в рабство более жестокими и беспринципными соседями.

В нашем бункере после Апокалипсиса почти всех охватило беспросветное отчаяние и почти четверть уцелевших покончили жизнь самоубийством в течение первых месяцев после случившегося на планете. Кто-то не мог примириться с гибелью близких, а другие просто не хотели жить в таком мире. Жизнь остальных стала сплошным кошмаром, полным крови, боли и желания выжить любой ценой, не останавливаясь для этого ни перед чем.

Лишь Беррингтон с группой ученых бились над усовершенствованием ментального резонатора. Официально всем нам было объявлено, что они делают все, для того чтобы связаться с сотрудниками проекта «Ковчег» для информирования их о случившемся на планете. Предполагалось что руководство проекта поставит в известность правительства сверхдержав для предотвращения ядерной войны и взрыва террористами супервулкана Йеллоустоун. Поначалу в бункере верили, что если мы сумеем предотвратить войну в прошлом, то автоматически изменится и наша реальность, и мы заживем в мире, в котором ядерная война не произошла.

Однако, как оказалось Беррингтон и его люди работали над совсем другим проектом и никого в прошлом они ни о чем не собирались предупреждать. И вот через три года после гибели мира Беррингтону удалось создать оборудование, которое позволяет сквозь время вторгаться в сознание других людей во время сеанса и переселять в них разумы-пришельцы, подчиняющие их тела своей воле. Но успех был лишь частичным, поскольку Беррингтону так и не удалось преодолеть проблему энергетической совместимости, а это значило, что переселять разум можно было или в свое тело в другом времени, или в тела прямых родственников в прошлом или будущем.

Когда Беррингтон впервые огласил свою идею перемещения наших разумов в прошлое, это вызвало шок, однако профессор аргументировано доказал, что перемещаться-то мы будем в свои собственные тела в 2016 год, а переместившись, сможем предотвратить предстоящую катастрофу. Идея понравилась, и некоторое время мы жили вдохновленные возможностью, дожив до 2023 года вернуться довоенное время, в свои молодые и здоровые тела и жить дальше нормальной жизнью. Но энтузиазм все больше покидал нас, когда становилось очевидным, что, не смотря на все наши старания, предотвратить ядерную войну мы уже не сможем. При всех вариантах плана было очевидно, что хаос в Европе очень быстро приведет к полномасштабной войне и максимум, что нам удавалось бы предотвратить это взрыв Йеллоустоуна, но это мало что решало, за исключением того, что в результате всеобщей войны, возможно, выжило бы больше американцев.

Но при любом раскладе нам самим предстояло пережить ядерную катастрофу и все ужасы еще раз. Отчаяние вновь охватило наш «Ковчег». Однако, как оказалось, циничный Беррингтон лишь давал нам возможность убедиться самим, что делать в 2016 году нам совершенно нечего и рассчитывать на мирную обывательскую жизнь не приходится.

Именно после этого профессор Беррингтон и объявил о формировании «Легиона Ковчега», который должен был приступить к великой миссии коренного преобразования прошлого и формирования нового человечества. Естественно с главной ролью в новом мире членов Легиона. И мне кажется, что этот наш Легион отличается от нацистов из СС лишь в худшую сторону.

По плану 2016 год должен использоваться лишь в качестве промежуточного аэродрома на пути в прошлое. Все дело в том, что Беррингтону так и не удалось расширить диапазон действия оборудования, и ментальному резонатору было все так же доступно не больше 99 лет. А единственным с кем теоретически было возможно связаться, был наш с тобой прадед Великий Князь Михаил Александрович в далеком 1917 году. А от 2023 года до 1917-го было целых 106 лет, что делало невозможным установление прямого контакта, а потому требовалась переброска людей из «Легиона Ковчега» сначала в 2016 год, и уж оттуда я должен был по замыслу профессора отправиться непосредственно в 1917-й.

По его задумке, я должен был переместиться в тело прадеда и немедля отправиться в Киев, где и должен был бы принять корону Российской Империи. В стране образовалась бы ситуация двоевластия, что неизбежно привело бы к гражданской войне уже в марте 1917 года. А как прогнозировали аналитики из «№ovus ordo seclorum», это практически со стопроцентной вероятностью привело бы к распаду России и разделу ее между заинтересованными странами.

Находясь в Киеве, а затем в Лондоне, куда я должен был бы отправиться, после того, как вся Россия будет полыхать в огне братоубийственной войны, мне надлежало искать предков тех, кто ждал сигнала от меня в будущем. Переселять требовалось 116 человек из 2023 года, а также их близких родственников из 2016 года, которых они желали спасти от ядерной войны. По предварительным оценкам переселиться должны были около полутысячи человек.

Именно эти переселенцы из «Легиона Ковчега» должны были стать правителями нового мира, стать его новой элитой и аристократией. Обладая знаниями из будущего и не имея никаких морально-этических ограничений эти пришельцы, вне всякого сомнения, вскоре покорили бы весь мир.

И возник бы Мир Железного Порядка, мир без всяких сантиментов и жалости к слабым. Мир, в котором все люди были бы поделены на несколько каст, и в котором большая часть человечества использовалась бы в качестве рабов или была бы вообще «утилизирована» за ненадобностью. Мир, который лишь интуитивно представлял себе Адольф Гитлер и который был доосмыслен холодным и безжалостным умом постъядерного Беррингтона. Кстати, портрет Гитлера с некоторых пор стал висеть в кабинете самого профессора. Более того, Беррингтон «теоретически обосновал», что оптимальное число жителей Земли не должно превышать цифру в сто миллионов человек, мол, тогда экология планеты сумеет обновляться, что даст возможность жить на ней вечно. О печальной судьбе «лишних» полутора миллиардов из тех, кто жил на Земле к моменту нашего прибытия в 1917 год можно было бы и не спрашивать.

После долгих колебаний и раздумий я согласился выполнить поставленную передо мной задачу, зная о том, что работы по усовершенствованию ментального резонатора ведутся полным ходом и в ближайшие год-два следовало ожидать появления прототипа резонатора нового поколения, который должен обеспечить значительно более мощный сигнал, что позволит устанавливать контакты со временами ранее 1917 года. А я знал точно, что возможные варианты контактов найдены и контактеры лишь ждали своего времени. И если бы это произошло, то у меня больше не было бы возможности влиять на события.

Как только я дал согласие на участие, проект был запущен и «Легион Ковчега» стал готовиться к вторжению в прошлое. Я же начал готовиться к отправке во времена прадеда, изучал историю, обстановку и другую информацию по той эпохе, а так же по людям, которые активно принимали участие в тех событиях. Я готовился изменять прошлое, но очень быстро понял, что ни одному из тех, кто был в «Ковчеге», включая меня самого, нельзя браться за преобразование мира. Наш опыт и наши принципы 2023 года неизбежно превращали мир в нечто совершенно непотребное. Именно потому и было принято решение о том, что отправиться в 1917 год должен именно ты, все еще полный идеализма и веры в человечество, не испорченный семью годами ада.

Поэтому, уж прости, но дальше действовать придется тебе. В твоем распоряжении будет вся моя память и вся память прадеда. Когда закончится эта запись, ты придешь в себя уже в Гатчине, во дворце прадеда и будет на дворе уже 1917 год, а именно 27 февраля. Действуй исходя из ситуации, используя накопленные мной знания и умения. Не стану тебе давать готовых рецептов и советовать нужные ходы. Я сознательно не стал готовить для тебя план действий, поскольку я не хочу пагубно влиять на тот мир, который тебе предстоит строить.

Могу лишь выразить свое убеждение в том, что изменять мир 1917 года необходимо, и другого выхода у нас нет. Нравится ли нам это или нет, испытываем ли мы по этому поводу скорбь или сожаления, но если оставить все как есть, то человечество неизбежно уничтожит само себя. Не 2016-м так в другом году, но глядя в прошлое можно сказать с уверенностью, что весь двадцатый век люди с маниакальным упорством тащили планету к гибели.

Строй новый мир, не впадая в горячку, но, тем не менее, никогда не расслабляйся и не почивай на лаврах. Помни главное — оставшись в 2016 году без моего канала ухода в прошлое, Беррингтон бросит все силы на поиск альтернативных вариантов. Времени у него не так много, но я уверен, что если потребуется, то он постарается оттянуть начало ядерной войны на более поздний срок для того, чтобы иметь больше времени на поиск и вторжение. Поэтому будь готов к массовому вторжению в любое время после 1917 года. Создай мощную разведку, которая сможет выявить появление пришельцев, которым все равно потребуется некоторое время на то, чтобы освоиться в прошлом и укрепить свое положение там.

И еще. Один совет я тебе все же дам. И пусть это будет жестокий совет в духе 2023 года, но я бы тебе рекомендовал найти и перебить всех прямых предков Беррингтона и всех тех, кто состоит в «Легионе Ковчега» и готовится к вторжению в прошлое. Помни, что их тела — это каналы вторжения, которые необходимо ликвидировать. Тем более что ликвидировать придется не так уж и много народу — несколько тысяч человек не очень большая цена за спасение мира. Это мой тебе совет, но решай сам как тебе поступить.

Мой коллега Златан Николич провел кодирование моего сознания и после произнесения кодированной фразы мой разум уснет, уступив место твоему.

Действуй и помни о том, что «Легион Ковчега» готовится к вторжению и о том, что мир ждет гибель в ядерном огне. На кону спасение человечества.

Построй новый мир, в котором будет больше гармонии и справедливости, а судьба России не будет так трагична. Построй мир, за который не было бы стыдно никому из нас троих, память которых будет жить в тебе. Не подведи нас!

Я ухожу. Очевидно, никогда мы не сможем поговорить. Будет ли мой уход похож на смерть? Я не знаю. Быть может это больше похоже на сон, и кто знает, может мы, когда-нибудь, сможем поговорить все втроем. Или три души не могут долго быть в одном теле? И этого я не знаю. Я даже не знаю, есть ли у человека душа, и какую именно субстанцию Беррингтон перенес из 2023 года в год 2016-й. Возможно, ты разберешься и в этом вопросе.

И еще, я тебя попрошу: исполни нашу с тобой детскую мечту — слетай на Луну. Пусть исполнится хоть что-нибудь из наивных и чистых мечтаний нашего детства. Знаешь, пожалуй, эта мечта и помогла мне пережить все то, что я пережил.

Прощай.

Буквально твой я…»

* * *

ГАТЧИНА. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

…Надсадный кашель, судорожное хватание ртом воздуха, огненные круги перед глазами… Я, скорчившись, падаю грудью на что-то твердое…

Несколько мгновений мучительной боли и сведенных судорогой мышц.

Фраза «Мама, роди меня обратно!» воплощенная в реальность.

Вот только первый крик в этом мире был больше похож на полный муки стон.

Тяжело дышу. Минута, другая и вот боль потихоньку начинает отпускать. Мышцы расслабляются, а муть из глаз потихоньку улетучивается.

Откидываюсь на спинку стула и открываю глаза. Обвожу взглядом белую комнату, полную странных предметов, и прикрываю веки.

Вот и все. Попадалово.

Похоже, что в тот самый вентилятор теперь плеснули этого самого дерьма. Щедрой такой бочкой. Что там вещал с экрана мой постаревший дубликат? «Построй новый мир?» Спасибо, блин, большое. А меня, как всегда, никто не удосужился спросить, что же я сам думаю на эту тему.

Вот как-то не задался сегодняшний день прямо с утра! Вот, как с утра встретил Каррингтона в коридоре, так и пошло-поехало, одна неприятность за другой.

Еще пять минут назад по моему субъективному мироощущению я был в своем родном 2016 году. Еще сегодня утром я и думать не думал о том, что подобное вообще возможно. Да, я готовился к мысленному контакту с давно исчезнувшей в пучине Времени эпохой, о которой у меня были пусть и обширные, но эмоционально абсолютно абстрактные представления. Да, я собирался совершить немыслимое и эпохальное — протянуть ниточку мысленного контакта сквозь время, установив связь с собственным прадедом. Но что я хотел от него? Узнать какая погода была 27 февраля 1917 года? Ну, так мне сейчас нужно лишь встать и глянуть в окно для получения ответа на этот вот эпохальный вопрос.

Я хотел протянуть руку собственному прадеду? Ну, вот теперь я сижу в его собственном теле, на его собственном стуле, в его собственном кабинете, в его собственном дворце. И вокруг меня его вещи, его жизнь и его эпоха, в конце концов.

И что с того, что сам прадед меня сюда не приглашал и, начиная этот роковой спиритический сеанс ничего такого не планировал? Любопытство погубило кошку, так кажется говорят англичане? Вот это и есть как раз тот самый случай пагубного любопытства. И что теперь? Являюсь ли я невольным убийцей своего прадеда? Или как это понимать? Да и как быть с парадоксом, который так любят упоминать всякие ученые мужи, которые отрицают саму возможность путешествия во времени — мол, путешественник может случайно убить своего деда и в результате не родиться на свет? А вот как с этой конкретной ситуацией? Или все случится позже?

Итак, за окном 1917 год и этому самому семнадцатому году абсолютно наплевать на то, что я тут думаю по этому поводу, включая на то, что я сюда попадать никак не стремился и ровным счетом не собирался. Ему плевать на все мои возможные рефлексии и самокопания. Он есть как данность и как непреложный факт. И отправиться отсюда у меня нет никакой возможности — ни вперед, ни назад. Потому как единственный, кто меня может вызволить из 1917 года, это разлюбезный мистер Беррингтон, видеть которого я хочу меньше всего на свете.

Я вздохнул. Вот ведь идиотизм ситуации. Возможно, мне полагалось бы сейчас биться в истерике, кричать что-то, грозить кому-то или исторгать звуки безумного хохота? Бегать по кабинету и заглядывать в окна, ожидая увидеть там Лондон, или метаться в поисках календаря? Но, откровенно говоря, ничего подобного мне делать совершенно не хотелось.

Лишь одна мысль забавляла меня — столько страстей было вокруг архива Великого Князя Михаила Романова, столько усилий было потрачено на то, чтобы сберечь его или же наоборот, прибрать к архив к рукам, а с ним и информацию о том, где спрятан тайный и неприкосновенный Золотой Запас Династии, а вот и не сгодился этот огромный фонд никому. Не исполнить теперь завещания прадеда — вручить Золотой Запас Династии новому Императору в тот день, когда будет восстановлена монархия в России. Во всяком случае, судя по перспективе Апокалипсиса, вряд ли можно говорить о восстановлении монархии в России в обозримой перспективе. Да и, думаю, что золото и бриллианты в мире будущего вряд ли будут иметь ценность в ближайшие десятилетия. Тем более, кто их вытащит-то на свет божий, если я здесь?

Горько усмехаюсь своим мыслям. Но эта горькая усмешка все равно лишь тень былых эмоций.

Возможно, я уже устал удивляться. Вокруг меня в последние дни происходило столько невероятных и откровенно жутких событий, что, быть может, во мне сломалась эта самая удивлялка. А может это та самая легендарная повышенная ясность мышления, которая якобы наступает в критических ситуациях? Возможно, мой мозг просто блокирует безумие эмоций, отключив их на время, точно так, как адреналин блокирует боль и дает организму дополнительные силы? Но тогда следует учесть возможность отходняка. И если после того, как отхлынет адреналин, начинают трястись руки и ноги, то, что у меня начнет «трястись» в случае возврата эмоций я боюсь себе даже представить. А это значит, что мне необходимо быстро принять какие-то решения, до того как меня «накроет».

Итак, мне сейчас предстояло встать и сделать первый шаг в этом мире. Шаг, который поведет меня от одной промежуточной цели к другой, и если все что я знал про этот день правда, то мне придется сегодня бежать со всех ног, для того, чтобы не быть затоптанным тем диким стадом событий, которыми будет полон этот сумасшедший день 27 февраля 1917 года.

Мне нужно сделать лишь первый шаг. Но куда я направлюсь? Будет ли у меня возможность подумать и будет ли вообще возможность изменить принятое направление движения? Был и еще один вопрос, который почему-то всегда выпадает из этой связки извечных русских вопросов, и вопрос этот звучал так: ВО ИМЯ ЧЕГО ЭТО ВСЕ?

Как там в песне: «Твоя голова всегда в ответе за то, куда сядет твой зад»? И уж за первый шаг к цели голова так же в ответе. Как и за выбор цели. А потому решительно отметаем в сторону все рассуждения на тему «ну, как же так?» и решаем насущные вопросы о том, как дальше действовать.

Готов ли я к этому? Готов ли я изменить судьбы миллиардов и скорей всего пожертвовать собой, делая тот самый исторический шаг? Но могу ли я позволить себе не делать этот самый шаг, обрекая человечество на гибель? Этого-то допустить я никак не могу. Однозначно и без сомнений. И тут нет места рассуждениям ни о чьем-то конкретном разрушенном личном счастье ни, тем более в философствованиях о том, что «если бы что-то в истории сложилось иначе, то какой-нибудь гений бы не родился и человечество в этом случае…». Нет никакого человечества больше, и никакие гении не предотвратили его гибель. А значит, все остальное просто потеряло свое значение.

Тем более что, судя по всему, в любой момент может свалиться из будущего десант головорезов Беррингтона, которые уж точно не станут рефлексировать и задумываться о чьем-то счастье. И они построят такой мир, что Гитлер будет нервно курить в сторонке и вздыхать от зависти. В топку пойдут миллиарды людей.

И у меня есть, возможно, единственный шанс изменить мир первым и сделать это так как нужно. Как там говорил Бог в фильме «Эван всемогущий»? «Когда Бога молят о терпении, то он даёт терпение или возможность это терпение проявить? А тот, кто просит отвагу, получает отвагу или возможность быть отважным? Когда люди просят Бога о счастливой семье, вы думаете Бог обрушивает на них душевную теплоту и нежность, или он даёт им возможность доказать свою любовь?»

Вот, похоже, и я получил ту самую возможность, пусть даже не желая этого. И что с того, что ноша сия кажется мне неподъемной? Говорят, что Бог посылает нам только те испытания, которые мы можем преодолеть. Пусть из последних сил, рвя жилы и жертвуя многим, но преодолеть и победить. Осуществить свою возможность.

Возможность не просить Всевышнего спасти мир от гибели, а возможность спасать самому.

Не просить о лучшей жизни, а возможность эту лучшую жизнь создать.

Не просить о справедливости, а возможность эту справедливость проявить.

Не просить Бога послать доброго царя, а возможность самому таким добрым царем стать.

Возможность творить и делать все что необходимо.

Возможность изменить все.

Небывалая возможность.

Неужели я откажусь? Неужели я откажусь от дарованного мне уникального шанса, который, возможно, выпал мне одному? Мне даровано великое испытание, но и дарована великая возможность. Неужели я упущу это возможность? Да ни за что!

И тут в дверь постучали. В ответ на мой отклик в кабинет вошел мой (?), ну да, теперь уж точно мой секретарь Джонсон. Первый человек, которого я увидел в этом времени, между прочим. Просто удивительно, как мало эмоций у меня вызвал этот факт.

— Ваше Высочество! Машина подана к парадному.

Я на секунду открыл глаза. Николай Николаевич пытливо смотрел на меня.

Ах, да, прадед распорядился подать машину к этому часу, так как собирался ехать на вокзал для поездки в Петроград. Ну, в Питер-то я точно не поеду. А куда?

— Через пять минут. — буркнул я, вновь закрыл глаза и услышал как секретарь выходя прикрыл за собой дверь.

Ладно, философские вопросы отложим в сторону. Главное решение принято, и шаг будет сделан. Осталось решить с направлением движения.

Было совершенно очевидно, что рассиживаться у меня нет никакой возможности, поскольку в столице уже полным ходом революция и если я не хочу чтобы какие-нибудь коллеги матроса Железняка взяли меня за мою великокняжескую задницу, то эту самую задницу нужно спешно перемещать отсюда подальше.

Совершенно ясно так же, что все кошмарные события будущего и угрозы из 2023 и 2016 годов для меня сейчас особенного значения не имеют. Да, это ужасные угрозы и с ними придется разбираться со всей пролетарской ненавистью, но позже, не сейчас. Для меня сейчас куда более страшными являются угрозы от разгорающейся в стране революции.

Итак, рассмотрим наши скромные варианты.

Если я сейчас отправлюсь в Питер, то меня там арестуют и шлепнут в итоге. Если я буду лежать на диване в своем дворце в Гатчине, то меня опять-таки арестуют и снова шлепнут. Если я отправлюсь, как советовал Беррингтон, в Киев и дождусь того момента, когда императорская корона упадет мне на голову, то Россию постигнет катастрофа и будущее произойдет уже без участия русских. Поездка в Москву или в любой другой город мало чем отличается от варианта с Киевом, поскольку сразу образуется второй центр легитимности и неизбежно наступает противостояние с революционным Петроградом и страну снова-таки охватывает гражданская война со всеми вытекающими из нее приятными для мистера Беррингтона последствиями.

Что делать? Вот реально, что?

Лишь присутствие за дверью Джонсона удержало меня от высказывания вслух витиеватой фразы на великом и могучем (кто его знает какая тут звукоизоляция). Такое вот у меня попаданство. Только вот первые четыре буквы этого попаданства нужно писать заглавными буквами.

Спасибо, конечно, мне самому из 2023 года за все знания, которые он для меня собрал, но вот только ответа на главный вопрос он мне нынешнему не подготовил. Причем, гад такой, сознательно не стал готовить, мотивируя тем, что его постапокалиптический разум может придумать что-то уж совсем непотребное. Прекрасный душевный порыв, но что делать мне? Я-то не имею нескольких лет на размышление!

Да, блин, мне бы больше времени на принятие решений и определение вариантов разруливания ситуации. Вот попал бы я сюда раньше хотя бы на день-два, или отрекся бы Николай позже, то…

Стоп!

Единственный вариант избежать формирования этих пресловутых двух центров власти в стране, это не допускать саму возможность выбора за кого ты — за умных или за красивых. Перед солдатами и народом не должен стоять выбор кому присягать — новому царю или революционной власти. Один вариант проверен историей — царь отрекся, прадед отрекся, и власть упала в руки революционной власти. Чем все закончилось — известно.

А вот вариант номер два — это не допустить отречения Николая Второго. Но само по себе отречение или не отречение мало что меняет в сложившейся ситуации. Царь должен пойти на уступки. Причем на уступки не этим уродам из распущенной Государственной Думы, а на уступки непосредственно народу. Земли там пообещать, воли и все такое. И главное пряников армии подкинуть. Армии вообще и солдатам в окопах в частности. А вот тогда уже, опираясь на армию и на народное мнение, можно этих ухарей в Петрограде брать за… ну, за горло, в общем.

И тогда у России есть реальный шанс избежать революции и последующей гражданской войны. А затем уж, не тратя зря силы и людей в глупых атаках на пулеметы, дождаться в обороне того, как Германия и Австро-Венгрия загнутся от отсутствия продовольствия. Ведь это только в известной мне истории они смогли так долго протянуть за счет оккупации Украины и вывоза оттуда продовольствия. А мы им такую возможность в этой истории можем и не дать.

Ну, вчерновую как-то так. Подробности можно додумать потом.

Ну, хорошо, допустим. И что дальше-то? Что мне делать исходя из этого?

А дальше у меня (и у России, как это ни пафосно звучит) наступает реальный цейтнот. Сейчас положение в охваченном беспорядками Петрограде все еще довольно зыбкое и ненадежное, чаши весов могут пока качнуться в любую сторону, и паралич власти, который имеет место в столице, продиктован патологической боязнью всех должностных лиц взять ответственность на себя. И уже сегодня к вечеру революционный вихрь окончательно сметет всякую власть в Петрограде и в столице воцарится анархия, которая выльется в провозглашение ночью сразу двух революционных органов — Временного правительства и Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, которые на самом деле никакой реальной власти над толпами на улицах еще иметь не будут. Анархия под революционными лозунгами продлится еще какое-то время в ожидании того, кто первым сделает решительный шаг и стукнет кулаком по столу, заявляя о себе как о власти.

Но вместо решительных мер, весь сегодняшний день мой чудный «братец Коля» проваляет дурака в Ставке традиционно игнорируя происходящее и уже в пять утра покинет Могилев, отправившись в свое последнее путешествие в статусе Императора. И после того, как паровоз императорского поезда сделает свисток к отправлению, Россия уже фактически будет обречена, поскольку поезд в дороге блокируют заговорщики, а царь будет ими принужден к отречению. И в этом случае я должен буду фактически пожертвовать собой, дабы не возникло в стране второго центра власти, и не случилась гражданская война. То есть должен буду отречься от Престола и отправиться добровольно на свою персональную Голгофу в пермские леса, где меня и шлепнут. И тут уж ни о каких дарованных свыше возможностях говорить не придется.

А вот если царь-батюшка, вместо поездки в Царское Село, останется в Ставке, объявит в Манифесте каких-нибудь пряников и сохранит контроль над армией, то все еще может повернуться в другую сторону. Или хотя бы появится шанс выиграть немного времени для принятия решений. В том числе и мной самим.

Да, возможно, это вариант. Причем, похоже, самый реальный в сложившейся ситуации. Приведение в некое подобие вменяемости Николая Второго вполне может изменить ход истории ближайших дней, а там уж куда кривая вывезет. Это, при условии, что Императора удастся убедить, что само по себе является еще той задачкой, зная его фатализм и упрямость в желании игнорировать реальность. Значит, нужно его очень качественно пнуть во время очередной его попытки спрятать голову в песок.

Однако, проблема в том, что пнуть братца Колю по телеграфу, как показала известная мне история, абсолютно невозможно, уж очень он упертый и непробиваемый товарищ. Тут нужен личный братский пендаль, и такой вопрос по телеграфу не решить. А посему нужна личная встреча.

Вроде все ясно с этим. Но есть одна загвоздка — я в Гатчине, а Николай Второй в Могилеве. И между нами более шестисот километров. Задачка из школьного учебника математики — «Из пункта А в пункт Б нужно прибыть за столько-то часов, преодолев при этом шестьсот километров. Спрашивается — с какой скоростью должен двигаться паровоз, чтобы успеть к сроку?»

Задачка, не имеющая решения. Паровозом никак невозможно в эту эпоху преодолеть подобное расстояние в требуемый срок, да еще и в условиях парализации железнодорожного сообщения вследствие завтрашнего распоряжению господина Бубликова и общей революционной неразберихи в стране.

А почему, собственно, паровоз? Только по воздуху и никак иначе. Тем более, как свидетельствует память прадеда, совсем рядом расположена офицерская летная школа и там есть вполне себе неплохие средства передвижения — аэропланы модели «Илья Муромец», которые фактически были единственными в своем роде и уникальными стратегическими бомбардировщиками этой эпохи. А стратегические бомбардировщики потому и называются стратегическими, что летают далеко и несут много полезного груза. Тем более что совсем недавно (о, я уже начал мыслить категориями 1917-года) был осуществлен показательный перелет на таком же самолете из Петрограда в Киев. А Могилев-то всяко ближе Киева!

В общем, для того, чтобы что-то изменить и лично уговорить царя что-то реальное предпринять у меня есть меньше суток — с этого момента и до пяти утра завтрашнего дня. Такой вот дедлайн. После этого хоть стреляйся.

Я открыл глаза.

— Джонни!

Дверь открылась, и на пороге возник секретарь.

— Джонни, я отправляюсь в Могилев. Немедленно.

Николай Николаевич воззрился на меня с удивлением.

— В Могилев? Немедленно?

— Именно так. Счет идет на часы и минуты. Как вы знаете, у меня сейчас состоялся спиритический сеанс, и я получил известие от потомков во время этого сеанса. Известие о том, что нас ждет в ближайшем будущем. И то, что они мне сказали, мне очень не понравилось. Россию ждет гибель, Джонни. Россию и всех нас.

Секретарь смотрел на меня пораженно. И трудно было понять шокирован ли он известием или самим фактом того, что его благословенный патрон несет подобный бред. Как бы еще действительно доктора не кликнул. С дюжими санитарами.

— Не смотрите на меня так. Я в своем уме. К сожалению. — горько сказал я. — Потому что мне было бы спокойнее считать себя сумасшедшим, а сообщение из будущего плодом больного воображения. Но мне были явлены доказательства, которые меня полностью убедили.

— А…

— Я не могу вам сказать о том, что это были за доказательства, это слишком личное. Но знайте — сегодня к ночи Петроград будет полностью захвачен бунтовщиками. Завтра утром Государь отправится в Царское Село и будет в дороге арестован заговорщиками. Второго марта наш благословенный Государь Император Николай Александрович будет принужден отречься от престола. Не смотрите на меня так, я не сумасшедший, повторяю еще раз! Хотя ваша реакция мне понятна — мне тоже понадобилось время на то, чтобы смириться с этим фактом. Так вот, нас ждет революция и за ней последует гражданская война, которая докажет что кровавая история французской революции была лишь детской забавой на фоне ужасного лика революции русской. Так-то, Николай Николаевич.

— И… что делать? — Джонсон растерянно посмотрел на меня.

— Предупредить Государя и удержать от роковой поездки. Причем предупредить лично, поскольку есть у меня такие сведения, которые нельзя доверить никакому телеграфу. Других вариантов спасения России и Династии я не вижу. Поэтому я и отправляюсь в Могилев. Сейчас. На аэроплане.

— На чем?! — Джонни не поверил своим ушам.

— На аэроплане. В Могилеве мне нужно быть не позже этой ночи. Поэтому я немедленно выезжаю к генералу Кованько за содействием в этом вопросе. Вы со мной?

— Да, конечно… — Николай Николаевич все еще не мог отойти от шока, но покинуть босса он не захотел, куда бы он ни отправлялся.

Что ж, похвальная черта.

 

Глава 5. Смутный полдень

ПЕТРОГРАД. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

«По Высочайшему Повелению город Петроград с 27 сего февраля объявляется на осадном положении.

Командующий войсками генерал-лейтенант Хабалов.

27 февраля 1917 года».

* * *

ГАТЧИНА. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

— Папа!

Детский крик разрывает морозный воздух. Резко оборачиваюсь. Ко мне по ступеням бежит мальчишка лет шести. Его пытается ухватить за руку какая-то дама, за ней выбежал кто-то из обслуги, но мальчишка обогнал всех и подбежал ко мне. Я удивленно присел возле него.

— Папка, я обиделся на тебя!

— За что, мой мальчик? — Спрашиваю уже понимая, что передо мной сын прадеда Георгий, который приходится мне… Да о чем это я? Какая разница какой мы воды на киселе, если для мальчишки я по прежнему отец, а память и чувства его отца сейчас во мне?

— Ты уезжаешь, не простившись со мной!

Мальчик надул губы и отвернулся в деланной обиде. Я усмехнулся и потрепал его по голове.

— Ты спал, я просто не хотел тебя будить. Я простился с тобой сквозь сон.

Георгий посмотрел на меня вопросительно:

— Ты приедешь за нами?

Смотрю в его глаза и проклинаю себя последними словами — вот что я за человек? Почему мне даже в голову не пришло, что у прадеда была семья, была жена, был сын, вот этот вот малыш. Почему размышлял я о чем угодно — о своей шкуре, о России, о человечестве в конце концов, но только не о том, что есть люди, которых я теперь должен заботиться? Что это — несформировавшаяся привычка ассоциировать себя с прадедом или отсутствие опыта нормальной семьи в прежней моей жизни?

Да, я знаю из доступной мне памяти прадеда то, что он еще вчера отдал все необходимые распоряжения об отправке своей семьи в Швецию. Знаю, что он уже попрощался с женой, графиней Брасовой, но, блин, знать-то я знаю, но вовсе не думаю об этом! Вот как так получается?

Я обнимаю мальчика и шепчу ему на ухо:

— Конечно. Ты мне веришь?

Он счастливо кивает.

— Я люблю тебя, папка… — Шепчет он, когда выбежавшая за ним дама настойчиво отрывает его от меня.

Мы встречаемся с ней глазами и, глядя на нее снизу вверх, я вдруг понимаю, что это и есть графиня Брасова, жена моего прадеда — то есть моя жена, так получается? Но, не взирая на то, что во мне сохранилась память и какие-то чувства прадеда, я все равно не чувствую к ней никаких особых любовных переживаний, да и как жену свою ее никак пока не воспринимаю.

Очевидно она почувствовала что-то такое. Ее взгляд стал удивленным, затем резко потемнел. Уж не знаю, что она там поняла, интуитивно почувствовала или вообще нафантазировала, но к моему удивлению она, не сказав ни слова, резко развернулась и, увлекая за руку Георгия, быстро уходила. Не оглядываясь.

Ошеломленно я смотрю вслед графине Брасовой, которая буквально тащила за руку мальчика, и лишь в дверях Георгий сумел извернуться и прокричать мне:

— Я люблю тебя! Возвращайся за мной, слышишь?

Дверь закрылась за ними, и я с тяжелым сердцем смотрел им вслед. Вот что можно сделать в такой ситуации?

Мрачно простояв некоторое время, и ничего не решив, я отвернулся от дворца и зашагал к автомобилю.

* * *

Телеграмма генерала Хабалова Николаю II от 27 февраля № 56.

Принята: 27.02.1917 в 12 ч. 10 м. Пополудни.

ВАШЕМУ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ всеподданнейше доношу, что 26 февраля рота эвакуированных запасного батальона Лейб-гвардии Павловского полка объявила командиру роты, что она не будет стрелять в народ. Рота обезоружена и арестована. Дознание производится. Командир батальона полковник Экстен ранен неизвестными из толпы. Принимаю все меры, которые мне доступны, для подавления бунта. Полагаю необходимым прислать немедленно надежные части с фронта. Генерал-лейтенант Хабалов.

* * *

ГАТЧИНА. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Хмурое небо. Хмурый ветер несет хмурые облака. Хмурый снег хмурыми вихрями бьет в лобовое стекло.

Хмурый Джонсон сидит рядом. Хмурый шофер хмуро рулит куда-то.

Хмурый я смотрю в окно автомобиля сквозь отражение в стекле своего генеральского погона с императорским вензелем. За окном была Гатчина 1917 года. За окном ходили люди, одетые по моде этого времени. За окном ездили какие-то сани. За окном переругивались извозчики, а их хмурые лошади щедро украшали грязный снег дороги своим хмурым навозом.

Эмоции начали возвращаться ко мне? И не захлестнет ли меня волна отходняка прямо вот сейчас, в автомобиле? Какую форму это примет? Буду ли я биться в истерике или каком-нибудь эпилептическом припадке? Успею ли убраться из Гатчины или пресловутые дюжие санитары таки доставят меня к доктору в смирительной рубашке? Сжимаю зубы, стараясь держать в узде свои эмоции.

Но на душе все равно тоскливо и отвратно.

Встреча с сыном прадеда произвела на меня очень гнетущее впечатление. Я корил себя за все сразу, не находя выхода из душевного конфликта терзавшего меня изнутри. Правильно ли я поступил, оставив семью прадеда в Гатчине? Успеют ли они уехать? С одной стороны, я знал, что в моей версии истории графиня Брасова и Георгий благополучно пережили революцию и эмигрировали, а значит, по логике вещей им ничего реально не угрожает. Но с другой стороны, я то собираюсь произвести изменения в этой реальности, и кто знает, как эти изменения отразятся на семье прадеда?

Я вдруг со всей резкостью осознал, что мир вокруг меня потрясающе реален. До этого момента, у меня в глубине сознания была какая-то подсознательная ирония по отношению к происходящему. Мол, я вот такой крутой чувак, прибывший из такого далекого будущего, по сравнению с которым все достижения науки и техники 1917 года выглядят смешными, а все страсти и надежды людей этой эпохи наивными. И, более того, я знал их историю и их будущее, а так же роль и поведение каждого из них в предстоящих событиях. Все это влияло на мое восприятие окружающего и, пожалуй, на мое решение начать менять историю этого мира.

Но именно встреча с Георгием потрясла меня. Именно она стала для меня самым шокирующим, ярким и переворачивающим сознание событием в этом мире. Не Джонсон, не графиня с ее полными боли глазами, а именно маленький беззащитный мальчик, который считал меня отцом.

Я смотрю на людей. Вокруг меня живые люди. Творя будущее, ломая настоящее и перестраивая прошлое, я никогда не должен забывать об этом.

Пожалуй, успокаивает меня лишь одно — если я успею к намеченному сроку в Могилев, и мне удастся моя миссия, то, быть может, страсти в стране удастся значительно смягчить и в этом случае революционные события минуют Гатчину стороной. А значит, выполняя свою миссию, я защищаю и семью прадеда. И лично маленького мальчика по имени Георгий…

* * *

ПЕТРОГРАД 27 февраля (12 марта) 1917 года.

— И вот что я вам скажу, братцы, — Кирпичников обвел взглядом строй. — В последний раз скажу. Если вы не решитесь на это, то пропали наши головушки. И ваши колебания выльются боком всем нам!

— Дык, опять ты за свое? — из строя раздался злой возглас. — Сто раз уж говорено, что мы приказ выполняли! За что им наши головушки того?

— А за то, Пажетных, что выполняя этот самый преступный приказ, мы вчера положили сорок человек революционных демонстрантов. РЕ-ВО-ЛЮ-ЦИ-ОН-НЫХ! — Тимофей Кирпичников последнее слово произнес по слогам и с нажимом. — Смекаете? Я ж вам говорю — завтра царя обязательно скинут, и придут к нам после этого товарищи из новой власти и спросят, что ж вы, суки, против революции поперли и товарищей наших постреляли? И будет нам фронт за счастье, а то и на каторгу загремим. — унтер помолчал и добавил со значением. — Если не расстреляют нас, как пособников царизма. А расстрелять могут легко.

— Дык, не пойму я, за что нас расстреливать-то? Да и по какому-такому закону расстреливать? Мы ж мятеж не поднимали! Да и решили мы уже все!

Кирпичников со злостью посмотрел на Пажетных, который продолжал сопротивляться его планам.

— А вот по законам революционного времени и расстреляют. И разбираться не будут. После победы революции стольких будут расстреливать, что там, — он махнул рукой куда-то в сторону Таврического сада, — даже колебаться никто не будет на наш счет!

Пажетных что-то буркнул, и в казарме вновь воцарилась тишина. Все мрачно обдумывали все сказанное и пересказанное за эту бурную ночь.

Собственно мрачное настроение воцарило в учебной команде с самого вечера, когда вернувшиеся с улиц в казармы солдаты учебной команды Волынского Лейб-гвардии запасного пехотного полка узнали, что далеко не все солдаты других полков выполнили приказ стрелять в толпу.

Более того, стало известно о мятеже четвертой роты запасного батальона Павловского Лейб-гвардии пехотного полка, которая отказалась выполнять приказ об открытии огня по толпе митингующих, а вместо этого открыла стрельбу по отрядам полиции и даже по пытавшимся их образумить собственным офицерам. Мятеж был жестко подавлен солдатами Лейб-гвардии Преображенского полка. Рота была арестована, однако оказалось, что размещать полторы тысячи новых арестантов просто негде — комендант Петропавловской крепости согласился принять лишь 19 человек, а потому остальных пришлось, пожурив распустить по казармам.

То есть, с одной стороны имел место вооруженный мятеж, что в условиях войны было чревато трибуналом и расстрелом, а с другой стороны к мятежным солдатам за стрельбу по полиции и собственным офицерам по существу не было применено никакого реального наказания. А это ясно свидетельствовало о неспособности властей принимать решительные меры. Тем более что кроме случая с солдатами Павловского полка было известно о других случаях отказа выполнять приказы и даже о случаях братания с митингующими, которые все так же не повлекли за собой никаких последствий. И в связи с этим возникал вопрос — а верно ли они поступили, выполнив этот самый вчерашний приказ и перестреляв сорок человек?

Поэтому всю ночь в казарме шли горячие споры о том, правильно ли они поступили или неправильно, и что же им делать впредь — ведь было очевидно, что наутро их снова погонят на улицы столицы и прикажут стрелять. Как всегда бывает во время споров, мнения солдат разделились.

Одни напирали на то, что приказы можно и нужно не исполнять, поскольку старая власть вот-вот падет, чему явным свидетельством была полная растерянность господ офицеров, которые явно сами не знали, что им собственно делать, а приказы, которые они сами получали от командования, были неоднозначными, половинчатыми, а порой и явно саботажными. А потому многие склонные к бунту солдаты считали возможную смену власти вопросом практически решенным. И задачей своей они видели присоединение к восставшим для того, чтобы, во-первых, помочь делу революции и убрать царицу-немку, предателей, дворян и прочих кровопийц, а, во-вторых, для того, чтобы успеть проявить себя перед новой властью, что, по их мнению, сулило многое в самом ближайшем будущем. Особенно на этих аргументах настаивали унтеры Кирпичников и Марков, которые всю ночь бродили между поставленными в четыре этажа рядами солдатских коек и вели горячие споры с сослуживцами.

Другие напирали на то, что присяга была дадена и присягали они Государю Николаю Александровичу, который Высочайше повелел: «завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны», а потому тут и думать нечего. Да и сколько было бунтов на Руси, и всегда власть верх брала, а бунтовщиков и смутьянов отправляли на каторгу или на виселицу. Хотя ситуация вокруг мятежа солдат Павловского полка показывала, что в нынешнее смутное время за бунт могут и просто пожурить.

Третьи же, и их было большинство, предпочитали занять выжидающую позицию, ограничившись сообщением штабс-капитану Лашкевичу о том, что солдаты не хотят стрелять в народ, а потому из казарм выходить не будут.

Единственное, что объединяло всех, это полное сочувствие требованиям митингующих. И если лозунги о восьмичасовом рабочем дне и повышении зарплат для рабочих их касались мало, то вот вопрос о земле, среди солдат, подавляющее большинство которых до мобилизации были малоземельными и безземельными крестьянами, вызвал однозначное одобрение. Горячие споры велись лишь о том, как делить помещичью землю и когда именно это делать. Многие высказывали опасение, что пока они тут в солдатах, там, дома, всю землицу и поделят, забрав все лучшие наделы и оставив им лишь то, на что даже не нашлось охотников.

Споры о том, что же делать, громко шли всю ночь, что, в общем, было неудивительно, поскольку говорить о соблюдении команды «отбой» как таковой, и о каком-то контроле настроений в казармах со стороны офицеров совершенно не приходилось. В условиях массовой гибели кадровых офицеров на фронте и их острой нехватки вообще в армии, в тылу недавно отмобилизованными из деревень солдатами приходилось заниматься либо офицерам, которые были спешно мобилизованы из запаса, либо офицерам-фронтовикам, прибывшим в Петроград по случаю ранения. Последней категории солдаты запасных батальонов были вообще малоинтересны, ведь им самим предстояло скорое возвращение на фронт, вот они и спешили успеть урвать хоть немного столичной жизни, чтобы было о чем рассказать завидующим сослуживцам по возвращении на позиции.

Да и вообще офицеров в запасных батальонах катастрофически не хватало. Любых офицеров. Включая даже таких, как их собственный прапорщик Колоколов, еще недавно бывший студентом и попавшим под такую же мобилизацию, как и его горе-подчиненные. У Колоколова не было ни управленческого опыта, ни особого желания поддерживать дисциплину. А потому, фактическим командиром учебной команды в ночное время был сам старший унтер-офицер Кирпичников собственной персоной.

А если к этому добавить и безумную скученность солдат в столице, где в казармы, рассчитанные на 20 тысяч человек, было буквально втиснуто целых 160 тысяч, то говорить о любом подобии дисциплины в условиях беспорядков на улицах было практически невозможно.

Итак, к утру основная часть пришла к такому решению: стрелять отказаться, из казарм не выходить, но и открытого мятежа не устраивать. Это устроило большинство. Большинство, но не Кирпичникова, который старался все же убедить сослуживцев в необходимости активных действий.

— Вы ж поймите, братцы, — продолжил увещевать Тимофей, — может кому зачтется как заслуга перед революцией и то, что они лишь отсидятся в казармах, но на нас сорок убитых вчера и с нас будет спрос особый! Только подвиги во имя революции смоют с нас кровь погибших вчера! Да таких подвигов, чтобы про вчера и думать забыли!

Тут послышался звон шпор и Кирпичников быстро занял свое место. Вошел доблестный прапорщик Колоколов, который и в военной форме выглядел типичным безалаберным студентом. Обведя заспанным взглядом строй он буркнул без особого энтузиазма:

— Здорово, братцы.

Строй ответил уставное «Здравия желаю, ваше благородие!». Колоколов традиционно вздрогнул и хотел уже что-то сказать, но тут вновь послышался мерный звон шпор. Кто-то шел к ним. Команда замерла.

И вот перед строем показался сам штабс-капитан Лашкевич, надменно поглядывая на солдат сквозь стекла своих дорогих очков в золотой оправе. Пройдя вдоль линии строя, Лашкевич занял положенное по уставу место перед строем и браво выкрикнул:

— Здорово, братцы!

Однако, вместо положенного уставом приветствия, 350 луженных глоток вдруг слитно проорали:

— Ура!!!

Штабс-капитан с недоумением оглядел строй, а затем решил дать возможность солдатам ответить правильно и повторил еще раз, все так же громко:

— Здорово, братцы!

И вновь слитное «ура» было ему ответом. Лашкевич побелел от гнева. Стараясь держать себя в руках, он повернулся к унтеру Маркову:

— Что это значит? — прошипел он.

Марков одним движением перехватил винтовку и бросил ее на изгиб локтя штыком прямо на офицера, а затем с расстановкой произнес:

— «Ура» — это сигнал к неподчинению вашим приказаниям!

Штабс-капитан вытащил наган из кобуры и заорал:

— Да я тебя под арест! Сгною! Всех сгною!

Однако строй угрожающе зароптал, и винтовки колыхнулись недобро. Видя, что соотношение сил явно не в его пользу, Лашкевич кинулся на выход, угрожающее пообещав:

— Вы мне ответите за бунт! Сейчас я вызову…

Кого он там собрался вызывать, слышно уже не было, но понятно было и так. Строй рассыпался, и солдаты кинулись к окнам.

— И что мы теперь будем делать? — опасливо пробормотал Пажетных, глядя на то, как штабс-капитан спешно пересекает плац, явно направляясь к телефону.

— Что захотим, то и будем делать. Наше теперь время. — сказал Кирпичников и, сплюнув на пол, выстрелил из винтовки в спину своему командиру.

Тот упал, раскинув руки. В казарме повисла гнетущая тишина. Тимофей обвел их жестким взглядом и твердо проговорил:

— Теперь, братцы, нет у нас другого пути. Сорок убитых нам не простят революционеры, а убийство офицера нам не простят нынешние власти. Поэтому…

— Глядите! — закричал кто-то.

Все вновь кинулись к окнам и увидели, как все оставшиеся офицеры бегут мимо лежащего в воротах Лашкевича.

— Они выносят знамя и полковую кассу!

Последние слова сорвали с мест взбунтовавшихся солдат, и они толпой поспешили вдогонку за офицерами. Однако за воротами оказалось, что офицеров и след простыл. Более того, как оказалось, те успели сообщить в штаб о мятеже в учебной команде.

Волынцы, шумя и подбадривая друг друга, двинулись по Виленскому переулку в сторону Невского. И вдруг идущие впереди закричали:

— Пулеметы! Пулеметы!

Толпа солдат панически зашумела и тут вновь роль вождя мятежа досталась Кирпичникову, который влез на какую-то скамейку и заорал что есть мочи:

— Товарищи! Одно спасение для нас — поднять на выступление другие наши роты и соседние полки! Иначе нам всем конец! Вперед, товарищи!

И толпа повалила, растекаясь по округе шумной и всесокрушающей рекой.

* * *

ГАТЧИНА. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Стоило авто завернуть на дорогу к офицерской школе, как в глаза ударил солнечный свет из разрыва облаков. Будем считать это хорошим знаком.

Мы выехали на обширное поле, снег с которого был большей частью счищен, а оставшийся тщательно утрамбован. Во всяком случае, в той части поля, которое очевидно служило для взлета и посадки аэропланов. По периметру обширного пространства стояли капитальные строения летной школы, корпуса ангаров, а в отдалении из-за леска показалось здание церкви.

Оказывается, мой прадед хорошо знал это место, да и водил знакомство с самим начальником офицерской летной школы генералом Кованько. Они общались и даже бывали в гостях друг у друга. Что ж, это вселяло определенные надежды на то, что по крайней мере здесь меня не ждут особые проблемы и вскоре я смогу улететь в Могилев.

Машина остановилась у парадного, и нам навстречу выбежал офицер. Пока я выходил из машины Джонсон успел что-то сказать офицеру. Тот вытянувшись во фрунт отдал мне честь:

— Здравия желаю, Ваше Императорское Высочество! Дежурный по офицерской летной школе поручик Николаевский!

Киваю офицеру.

— Вольно! Здесь ли начальник школы?

— Так точно! Его превосходительство в своем кабинете! Прошу! — Николаевский сделал приглашающий жест и повел нас внутрь.

В кабинете навстречу нам, на ходу надевая фуражку, вышел сам начальник офицерской летной школы генерал-лейтенант Кованько. Он весь светился, излучая радушие, а его знаменитая борода закрывала верхнюю половину груди генерала.

— Ваше Императорское Высочество, это честь для нас, что вы изволили посетить нашу скромную школу. Здравия желаю! — Кованько козырнул.

— Здравствуйте, Александр Матвеевич! — Мы обменялись рукопожатиями. — Как здоровье супруги? Как дети?

Кованько заулыбался.

— О, благодарю вас, Ваше Императорское Высочество, все благополучно. По крайней мере, насколько вообще все может быть благополучно в наше тревожное время.

— Отрадно слышать, право. — я приложил руку к сердцу. — Передавайте от меня поклон Елизавете Андреевне!

— Благодарю, непременно передам. Однако ж и вы, Ваше Императорское Высочество, давно к нам на чай обещались.

Виновато развожу руками.

— Каюсь, Александр Матвеевич, каюсь, совсем замотался с делами, но сами знаете, какие времена сейчас. Тем не менее, как только я улучу свободный часик, то обязательно прибуду лично засвидетельствовать свое почтение милейшей Елизавете Андреевне.

— Будем ждать, Ваше Императорское Высочество! Непременно приезжайте! — Александр Матвеевич спохватился и живо поинтересовался. — Что ж вы заболтали совсем старика, я даже не спросил, как поживает Наталья Сергеевна! Так как супруга? Как сын?

— Тоже все хорошо, благодарю вас.

Генерал радушно указал на кресла у своего стола, и мы направились к нашим посадочным местам. По пути я с интересом оглядел стоящие на полках колокольчики. Целый ряд их сверкал своими корпусами, поражая разнообразием форм, размеров и оформления.

— Как ваша коллекция? — спросил я, усаживаясь в кресло.

— О, благодарю вас, Ваше Императорское Высочество, приумножается потихоньку. То сам где раздобуду удивительный экземпляр, то гости привезут подарок, порадуют старика.

— А я вот сегодня без презента к вам, — говорю извиняющимся тоном, — не случилось.

Старик отмахнулся.

— Ну, что вы, вы и так не раз радовали старика прекрасными образцами!

— Сколько их у вас сейчас?

— Ну, почитай уж четыре сотни. — Кованько явно гордился своей коллекцией. — Все никак не выберу время еще раз все систематизировать. Как любит шутить Елизавета Андреевна, колокольчиков в доме больше чем посуды и столовых приборов вместе взятых. Так что вот приходится часть на службе держать.

Генерал указал на полки и усмехнулся. Затем хитро посмотрел на меня и спросил:

— Я так понимаю, что старика вы почтили своим присутствием не для того, чтобы про погоды и коллекции разговаривать? Вы к нам по делу?

Киваю.

— Точно так, Александр Матвеевич, точно так… Мне нужно срочно и безотлагательно попасть в Ставку. У меня донесение особой важности для Его Императорского Величества. Донесение, которое нельзя доверить телеграфу, нельзя доверить курьеру и нельзя затянуть доставку. Счет идет буквально на часы, если уже не на минуты.

Кованько настороженно уточняет:

— И вам нужен аэроплан? Я так понимаю, что нужен «Илья Муромец»?

— Именно.

Генерал нахмурился.

— Простите, Ваше Императорское Высочество, однако вам должно быть известно о существовании предписания прямо запрещающего всем пилотам брать на борт лиц Императорской Фамилии. Вы наверняка помните скандал с катанием Великой Княгини на аэроплане. Так что я даже не знаю, чем мы вам тут можем помочь.

Такой поворот событий стал для меня полной неожиданностью. В этот момент адъютант внес на серебряном подносе кофейник и чашки. Пока он сноровисто расставлял все по столу, я лихорадочно искал выход из ситуации.

Сейчас, когда Кованько упомянул о том скандале, мне вспомнились довольно звучные разборки на эту тему. Но в том-то и проблема «работы» с памятью прадеда — я что-то мог вспомнить, если хотел этого. Однако если я об этом не думал, то автоматически ничего не происходило. Ну, примерно, как с поисковиком в интернете — ответ можешь получить о чем угодно, но сначала нужно сделать правильный запрос. Вот так и в этом случае. Про семью Кованько я вспомнил, а про запрет на полеты мне и в голову не пришло вспоминать. Из-за чего я, как оказалось, не был гарантирован от казусов и проблем в этом времени и в этом теле.

Но, блин, что же делать? Железная дорога отпадает, другие виды транспорта я даже не рассматриваю, а в аэроплан меня отказываются впускать! Кивнув в ответ на приглашающий жест генерала, я протянул руку и взял фарфоровую чашечку. Горячий напиток приятно полился по пищеводу.

— Кофе отменный у вас, Александр Матвеевич! — польстил я.

— Что вы, Ваше Императорское Высочество! — старик, которому явно была приятна моя похвала, с деланным смущением отмахнулся. — Разве что может сравниться кофе у простого служаки с тем, что вам доводится пить в лучших домах столицы?

Дальше продолжился стандартный обмен любезностями, во время которого мой мозг отбрасывал одну идею за другой. Нет, никаких вариантов я не вижу. Только «Илья Муромец» может спасти гиганта мысли и отца русской чего-то там от полной катастрофы. А это значит, что…

— И все же, Александр Матвеевич, — наконец прервал я светский треп, — никаких других вариантов нет, поскольку к ночи я должен предстать перед Государем. Или вы мне можете предложить другой вариант, как мне добраться до Ставки до наступления вечера?

Кованько развел руками.

— Нет, не предложу ничего, но и не помогу ничем — ни один пилот не полетит с Великим Князем на борту. Да и я не позволю это сделать, уж простите. Безопасность членов Императорского Дома превыше всего. Вы же прекрасно знаете, что даже полевой генерал-инспектор Императорского Военно-воздушного Флота Великий Князь Александр Михайлович не сможет подняться в воздух на аэроплане. Так что и не уговаривайте — об этом не может быть и речи при всем моем безмерном уважении к Вашему Императорскому Высочеству.

Я встал и прошелся по кабинету. Остановившись напротив окна, долго смотрю на летное поле. Смотрю и не вижу ничего перед собой. Ситуация, прямо скажем, аховая! Человек, который собирался изменить весь мир не может даже начать свой путь из-за каких-то дурацких инструкций! Ну, инструкции эти, в общем-то, не совсем дурацкие, но все же, все же…

Делать-то что в этой ситуации? Ведь совершенно ясно, что никакой лестью старика не возьмешь, а приказать ему я никак не могу. Да и надавить на него не получится. Старый служака, человек, связавший с небом всю свою жизнь и воевавший в этом качестве еще в русско-японскую войну, не прогнется и не сломается. Одно слово — железный человек! Да и титул мой тут мало что сыграет, никакого шока и пиетета нет и в помине, что и не удивительно, ведь прадед мой бывал здесь многократно и с официальными миссиями и чисто по-соседски. Более того, количество венценосных особ побывавших на этих летных полях было довольно обширным. И никому из них подняться в воздух не было позволено, старик в этом вопросе был абсолютно непреклонен.

М-да, тупик.

Видя мое мрачное состояние духа, генерал Кованько попробовал прервать затянувшееся молчание:

— Ну, Ваше Императорское Высочество, может, имеет смысл составить депешу и отправить Государю аэропланом? Или телеграфом. Или, например, пусть полетит ваш секретарь с депешей от вас…

— Как вы не понимаете, Александр Матвеевич, — с жаром заговорил я, — дело у меня такое, которое нельзя доверить никому — ни вашим пилотам, ни моему секретарю, ни, тем более, какому-то телеграфу! Речь идет о спасении государства и Династии! И тут какие-либо запреты перестают иметь значение! Вот вы сами, Александр Матвеевич, боевой офицер, прошедший войну, вы всегда буквально следовали букве инструкции и никогда не отходили от нее, если это было необходимо для победы в сражении?

— Тут ситуация другая, никакого боя нет. Вот если бы в Гатчине был бой, и передо мной стояла задача спасти Великого Князя от гибели даже ценой нарушения приказа, то я бы это сделал. Но сейчас — увольте, это не тот случай. Позволив вам подняться в воздух, я просто совершу должностное преступление.

— Я беру на себя всю ответственность за это нарушение!

Кованько покачал головой и сухо ответил:

— Ответственность возьмете вы, а отвечать перед Государем будем мы. Я и тот пилот, который рискнет взять вас на борт. Так что прошу простить.

Глубоко вдыхаю воздух в легкие и иду на штурм.

— Николай Николаевич, — обернулся я к секретарю, — не будете ли вы любезны попросить адъютанта Александра Матвеевича организовать нам еще кофе? А то этот уже остыл.

Джонсон понимающе кивает и выходит из кабинета. Теперь мы с генералом одни. И я иду в атаку:

— Итак, Александр Матвеевич, теперь мы с вами одни в кабинете. Мы можем не разводить политесов и говорить откровенно. Вы знаете, что в столице беспорядки?

Кованько кивнул.

— Да, там какие-то беспорядки на улицах, забастовки, демонстрации и митинги разные. Но, насколько я понимаю, ничего опасного. Генерал Беляев уверил меня, что все под полным контролем.

— Правда? — я делано удивился. — Так и сказал генерал Беляев?

— Точно так, — подтвердил мой собеседник.

— А известно ли вам, мой дорогой Александр Матвеевич, о том, что упомянутый вами генерал Беляев просто напыщенный индюк? И что они вместе с генералом Хабаловым, как два трусливых страуса, прячут головы в песок, и лишь шлют бодренькие телеграммы, не предпринимая ровным счетом ничего? Столица погружена в хаос и анархию, войска изменяют присяге целыми ротами и батальонами, солдаты стреляют в полицию, в офицеров и друг в друга! Оставшиеся верными части буквально разрываются на части восставшими толпами. И все это генерал Беляев называет словами «под полным контролем»? Да я боюсь себе даже представить, как будет выглядеть ситуация в тот момент, когда Беляев с Хабаловым наконец наберутся мужества признать, что они уже ничего не контролируют! А это произойдет в ближайшие же часы.

Старик неопределенно пожал плечами, все еще не понимая, к чему я веду собственно.

— А вы знаете, что это не просто беспорядки, а заговор? Знаете, что мятеж организован и пустил глубокие корни? И среди участников мятежа многие значимые фигуры, в том числе и в армии? Вы знаете об этом? Вы знаете, что по замыслу мятежников наш благословенный Государь Император будет арестован в ближайшие сутки-двое?

Я продолжил, не давая генералу открыть рот.

— Уверен, что о заговоре вы слышали. Или до вас доходили слухи о нем. К вам тут часто приезжают высокопоставленные посетители, которые не могут не делиться с вами светскими сплетнями. Можете не отрицать, я знаю обо всех этих слухах, включая о тех, где говорится о том, что после смещения Государя я сам должен якобы стать Регентом при малолетнем Императоре Алексее Втором.

Кованько в этот раз счел за благо промолчать.

— Слухи, мой дорогой Александр Матвеевич, бывают очень полезными и порой открывают доступ к таким тайнам, к которым, при других обстоятельствах, получить допуск совершенно невозможно. И вот сейчас у меня в руках полные планы мятежа и списки заговорщиков, и я вам со всей определенностью могу сообщить — в России осуществляется государственный переворот, целью которого является свержение и убийство Государя, которому, между прочим, мы с вами присягали, не так ли?

Старик кивнул и раздраженно ответил:

— Я не понимаю к чему вы клоните. Вы меня, что, в чем-то упрекаете или, не дай Бог, подозреваете? Как мне следует относиться к вашим словам? Я старый служака, верный Государю и Отечеству, служба моя проходит вне столицы и я, к счастью, далек от всех ваших великосветских игр. Я достаточно пожил на свете, чтобы понять, что нужно просто добросовестно выполнять свой долг, а от политики нужно держаться подальше.

— Что ж, Александр Матвеевич, это действительно слова воина, а не интригана. Наш долг перед Отечеством и наша присяга Государю превыше всего. Но сейчас опасность грозит всему тому, чему мы служим. Россия под ударом, нашему Императору грозит смертельная опасность. Разве не в том, состоит долг русского офицера, чтобы отдать свою жизнь за Отчизну и Государя? Так какие в этой ситуации могут быть запреты? Какие ограничения могут помешать нам исполнить свой долг?

Кованько насуплено молчит. Затем устало произносит:

— Раз дело ваше государственной важности, то я вам, конечно же, дам разрешение на полет. Но только с одним непременным условием — Вы сейчас по телеграфу связываетесь с Государем, и он дает добро на ваш полет. Как только будет Высочайшее разрешение, я тут же возьму под козырек.

Я помолчал, тяжело взирая на генерала. Давлю:

— Вы просто увиливаете от ответственности за принятие решений. Вы прекрасно понимаете, что если бы я мог объяснить суть вопроса Государю непосредственно по телеграфу, то я никуда и не летел бы. Сведения, которые я везу моему венценосному брату слишком ошеломительны, чтобы в них можно было поверить, опираясь просто на телеграфную переписку. Эти документы ему нужно видеть своими собственными глазами. Я уж не говорю о том, что сведения мои такого уровня секретности, что никакому телеграфу, никакому вашему пилоту и даже никакому моему секретарю их доверить решительно невозможно.

И прерывая пытающегося что-то сказать старика добавляю:

— Александр Матвеевич, вся Россия знает вас как героя русско-японской войны, как смелого человека. Вы совершили около ста полетов. Вы первый в мире генерал авиации. Вы много раз терпели катастрофы и даже четырежды чуть не утонули во время таких катастроф. Вы никогда не боялись врагов, вы всегда презирали риск и опасность, так почему же вы страшитесь какой-то бумажки? Как так получается, что за Отечество вы не боялись жизнь свою отдать, а теперь готовы погубить Россию из боязни какой-то писульки?

— Это не какая-то там, как вы выразились, писулька! — взорвался Кованько. — В ее основе лежит Высочайшее распоряжение! И кто я такой, чтобы отменять волю своего Императора?

— А если наш Император повелит ехать в пропасть, сам не ведая об этом, вы слепо выполните это Высочайшее повеление или все же спасете своего Государя, даже нарушив его прямой приказ?

— При чем тут это? Я вам уже говорил, что если бы речь шла о спасении вашей жизни от опасности, я бы нарушил приказ, но спас Ваше Императорское Высочество. Однако простите, вы мне пока не представили весомых аргументов, кроме общих слов о спасении Отечества. Я вполне допускаю, что вам срочно необходима аудиенция у Императора. И я предложил вам связаться с Государем и получить его соизволение на полет. Но вы по непонятной для меня причине отказываетесь это сделать! Так почему же я должен нарушать действующий приказ по данному вопросу?

— А потому, что от того, удастся ли мне сегодня попасть с этими документами к Императору, зависит дальнейшая судьба России, судьба ее народа и жизни миллионов русских подданных, которые сложат головы в предстоящей за переворотом гражданской войне. И мой долг, долг патриота России, долг русского офицера и долг члена правящего Дома остановить этих безумцев и цареубийц. Мы на пороге грандиознейшей катастрофы в истории российского государства, на пороге национальной трагедии и народного позора. Лишь быстрые и внезапные действия Государя по аресту заговорщиков и нейтрализации верхушки мятежа могут спасти Отчизну от предстоящего кровавого кошмара.

— Это опять все общие слова, Ваше Императорское Высочество. — Кованько раздраженно покачал головой. — И я не понимаю вашего категорического нежелания связаться с Государем по телеграфу. Государь в Ставке и связь с ним есть. Так в чем же дело, в конце-то концов?

И тут меня накрыло. Я хлопнул ладонью по столу и со злостью заявил:

— А при том, разлюбезный мой Александр Матвеевич, что вы прекрасно знаете характер нашего Государя. И пусть вы его знаете не настолько хорошо как ваш покорный слуга, но и вы должны знать то неописуемое упрямство, которым славится наш Император. Это вообще наше фамильная черта, если вы не заметили. Так вот, наш благословенный Государь не желает признаваться сам себе в той опасности, которая нависла над Россией и Династией! Он упрямо игнорирует факты и не обращает внимание на грозные предупреждения. Я в последние недели уже имел многократные случаи того, что мой венценосный брат не желал ничего слушать. И я уверен, что и сейчас, стоит мне попросить разрешения на полет, он мне откажет, сославшись на то, что он ночью уезжает в Царское Село, и повелит дожидаться его там. Но у нас больше нет времени на откладывание решений. Решения нужны уже сегодня, максимум завтра утром!

Старик хмуро молчал, глядя на стоящий перед ним на столе колокольчик. Я продолжал:

— Время упущено! Все аргументы не услышаны! Государю требовались доказательства! И я добыл ему доказательства заговора и списки заговорщиков!

Глядя сверху вниз на подавленно сидевшего в своем кресле генерала, я оперся руками на его стол и навис над ним, после чего четко и раздельно произнес:

— И я вам клянусь, Александр Матвеевич, Господом Богом нашим клянусь, что я доставлю эти бумаги Государю, даже если мне придется для этого захватить аэроплан и весь полет держать пилота под прицелом! Я сегодня представлю брату доказательства, даже если мне придется прорываться к нему с боем. И меня никто не остановит, потому что я уверен в своей правоте, потому что я верен присяге защищать страну и Государя. А верны ли присяге вы, Александр Матвеевич?

Старик вздрогнул и в глазах его сверкнул гнев. Он начал подниматься с кресла и буквально зашипел мне в лицо:

— Я верен Государю и никто, слышите Ваше Императорское Высочество, никто не смеет сомневаться в этом!

— Ну, а раз так, — жестко продолжил я, — то мы с вами на одной стороне, не так ли? Так давайте же отбросим всякие там инструкции и вместе выполним наш священный долг перед Императором! Наш долг перед Россией велит мне, призрев опасности, вручить Государю карающий меч, который лежит у меня в кармане! Итак, Александр Матвеевич, вы со мной и моим царственным братом спасаете Россию, или?..

Делаю красноречивую паузу и выжидательно смотрю в глаза Кованько. Мы пару минут бодались взглядами и наконец, генерал устало опустился в кресло.

— Знаете, Ваше Императорское Высочество, — проговорил он устало, — я старый человек, и потому да простятся мне мои слова. Вы удивили меня…

Генерал помолчал, а затем добавил.

— Я имел честь быть с вами знакомым довольно продолжительное время. Мне казалось, что я вас достаточно хорошо знаю. Но сегодня я увидел совершенно нового Великого Князя Михаила Александровича. — старик закряхтел и погладил стоящий перед ним колокольчик. — И знаете, вам прежнему я никогда бы не позволил лететь, невзирая ни на какие ваши слова и аргументы. Я счел бы это блажью. Уж простите, но за вами прежде водились энергичные, но крайне необдуманные поступки, которые вы нередко совершали даже вопреки воле Государя. Сейчас же, я вижу перед собой человека, который действительно хочет спасти Россию, а не носится с очередным прожектом. Быть может, вам нынешнему действительно удастся что-то изменить.

Кованько решительно хлопнул ладонью по столу и закончил:

— Что ж, воля ваша, действуйте!

И я протянул ему руку. Он медленно поднялся с кресла, и мы обменялись твердым рукопожатием. Прочувственно добавляю:

— Для меня честь быть знакомым с таким человеком, как вы, Александр Матвеевич.

Старик кивает, я тем временем прислушиваюсь к звучащим уже некоторое время голосам в приемной. Причем голоса эти выражали свои мысли на повышенных тонах. Затем все же решаю поглядеть на то, что же собственно явилось причиной конфликта в приемной. Открыв дверь кабинета, я увидел следующую сцену — спиной ко мне стоял Джонсон, а на него наседал адъютант генерала, который пытался войти в кабинет. Однако, судя по всему, все его попытки разбивались о непреклонность моего секретаря.

— Господа, — говорю я с укоризной, — что ж вы так шумите? У нас тут с Александром Матвеевичем совещание важное, а вы устроили тут митинг. Давайте обойдемся без деструктива…

И кивнув одобрительно Джонсону, я закрыл дверь перед их носами. Генерал никак не выразил свое отношение к моему самоуправству в его кабинете. Судя по всему, он уже эмоционально еще не отошел от нашей беседы.

— Итак?

Кованько поднял задумчивый взгляд и спросил:

— И чего вы хотите конкретно?

Пожимаю плечами.

— Я уже, кажется, говорил вам — мне нужен «Илья Муромец» готовый к дальнему полету и опытный экипаж. Цель — Ставка Верховного Главнокомандующего в Могилеве. Срок прибытия — до наступления сегодняшней ночи. Что для выполнения всего этого потребуется — не имеет никакого значения.

— Хорошо, — кивает он, — но есть одна загвоздка. Моего разрешения мало. Кто-то из пилотов должен взять на себя ответственность за полет на его машине Великого Князя и тут я приказать не могу.

— Ну, тут вам виднее, Александр Матвеевич, это ваша епархия и людей своих вы знаете лучше, чем кто бы то ни было. Определите наиболее подходящую кандидатуру, и я с этим человеком побеседую.

Генерал вздохнул и задумался. Затем он поднял со стола свой любимый колокольчик и позвонил. В приемной опять послышались голоса, и я поспешил туда. Открыв дверь, я сделал Джонсону знак пропустить, а затем вновь вернулся к столу.

— Пригласите ко мне полковника Горшкова, — распорядился Кованько, — это срочно!

Адъютант щелкнул каблуками и испарился.

— Я пригласил присоединиться к нам полковника Горшкова. Фактически он там всем заправляет, ведь «Ильи Муромцы» полностью его епархия.

Киваю и вновь смотрю в окно. Не стоит сейчас сверлить генерала взглядом, старику и так тяжело сейчас. Сейчас же мне предстояло знакомство с еще одной воистину легендарной личностью — полковником Горшковым Георгием Георгиевичем. Будучи на три года младше меня нынешнего, он, так же как и генерал Кованько, успел повоевать на русско-японской войне. А во время войны нынешней этот человек стал настоящим героем, командуя знаменитым «Ильей Муромцем Киевским», на котором сам создатель этих тяжелых аэропланов Игорь Сикорский совершил в 1911 году свой грандиозный по тем временам перелет из Санкт-Петербурга в Киев. Кстати, именно за этот полет по Высочайшему повелению Императора эта машина и получила такое персональное наименование.

Георгий Георгиевич продолжил славный путь этой знаменитой машины и 15 августа 1915 года первым в мире совершил на ней самый настоящий бомбардировочный налет на позиции противника, во время которого он три часа, заход за заходом и под плотным огнем противника, совершал бомбардировку немецких позиций. А через месяц полковник совершил еще более выдающийся подвиг — за четыре часа он пролетел более 500 километров, осуществив разведывательный полет над основными железнодорожными узлами немцев и привезя командованию более полусотни фотографических снимков, на которых были четко отражены все передвижения германских войск.

Горшков год воевал на фронте в качестве летчика-бомбардировщика, а затем, к моему счастью, был приказом командования переведен в Гатчину, командовать процессом обучения пилотов бомбардировочной авиации, которых катастрофически не хватало в то время. Почему к счастью? Да потому что если кто и сможет зимой (!) перелететь более 600 (!) километров без единой посадки (!), так только он. Больше некому, откровенно говоря.

В кабинет вошел полковник Горшков в своем летном костюме. Обменялись приветствиями и рукопожатиями, а я попутно отметил, что теперь со мной в кабинете целых две легендарные личности — первый в мире генерал авиации и первый в мире командир самолета-бомбардировщика. А может и первый в мире командир настоящего самолета-разведчика. Воистину, время живых легенд!

Когда все снова расселись, Кованько сказал:

— Вот, Георгий Георгиевич, Его Императорскому Высочеству к вечеру нужно попасть в Ставку. Дело категорически не терпит отлагательств. Я со своей стороны даю добро на полет. Можете ли вы обеспечить доставку в Могилев на «Илье Муромце»?

Горшков нахмурился:

— Ветер быстро разгоняет тучи и где-то через полчаса мы, в общем, собирались совершить отложенный тренировочный полет в Псков. Но, простите, Ваше Императорское Высочество, а как же…

* * *

Телеграмма военного министра генерала Беляева генералу Алексееву от 27 февраля № 196.

Принята: 27.02.1917 в 13 ч. 20 м.

Начавшиеся с утра в некоторых войсковых частях волнения твердо и энергично подавляются оставшимися верными своему долгу ротами и батальонами. Сейчас не удалось еще подавить бунт, но твердо уверен в скором наступлении спокойствия, для достижения коего принимаются беспощадные меры. Власти сохраняют полное спокойствие. 196. Беляев.

* * *

ГАТЧИНА. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

…- Полковник, разумеется, мне известно о запрете на полеты с лицами Императорской Фамилии на борту. И, конечно, мне известна причина появления этого распоряжения. Более того, я сам одобряю это предписание. Причем не столько вследствие заботы о безопасности членов Императорского Дома, сколько из-за того, что это распоряжение не позволяет ради всякого рода увеселительных вояжей отвлекать наших пилотов во время их боевой работы. Поэтому я, как человек военный, поддерживаю быстрый и строгий запрет на воздушные катания, который последовал немедленно после первого же случая праздных воздушных прогулок на боевом аэроплане. Война не место для светских раутов и прочих экскурсий, в этом мое глубокое убеждение.

Замечаю в глазах Горшкова искру одобрения и даже некоторого удовлетворения. Продолжаю.

— Я, Георгий Георгиевич, боевой офицер. Я много раз лично водил в атаку свою Дикую дивизию, а затем и кавалерийский корпус. Я два года провел на фронте, и я сам прекрасно знаю, во что порой выливаются инспекционные и прочие высокие визиты в часть, хотя и сам сейчас занимаю должность генерал-инспектора кавалерии. Знаю и то, как вредна показуха для боевой готовности войск. И мне, Георгий Георгиевич, уж совершенно точно сейчас не до прогулок, в том числе и воздушных. Но проблема в том, что наступил такой момент, что я должен обратиться к вам с просьбой, осуществить этот рейс. Я не могу вам приказать, ибо вы не мой подчиненный, я не могу настаивать на своей просьбе, ибо я толкаю вас на совершение должностного проступка. Но я считаю себя вправе просить вас об этом, просить как верного присяге русского офицера, как патриота своей Отчизны и как настоящего мужественного человека.

Полковник кашлянул в кулак, а затем спросил:

— Ваше Императорское Высочество, прошу меня простить, но могу ли я поинтересоваться причиной, которая побуждает вас лично участвовать в столь опасном полете? Это конечно не мое дело обсуждать замыслы и решения членов высшего руководства Империи, однако сам перелет зимой на такое расстояние настолько рискован, что я бы в самой категорической форме возражал против вашего участия в нем, даже если бы не было прямого запрета. Поэтому я хотел бы понять ради чего я должен подвергать смертельному риску брата Государя Императора, да еще и нарушая Высочайшее повеление его самого. Ведь, я так понимаю, что соизволения на этот полет Государь не давал?

Последний вопрос был адресован Кованько. Генерал хмуро покачал головой, после чего Горшков обратил ожидающий взор на вашего покорного слугу.

Помолчав несколько мгновений, я устало заговорил:

— В стране мятеж против Государя Императора и ему грозит смертельная опасность. Мне удалось добыть планы мятежа и списки заговорщиков, кои я и собираюсь передать в руки Государя, вложив тем самым в его руки карающий меч против подлых изменников. Но дело это архисрочно, поскольку завтра будет уже поздно.

— А почему вы не запросите добро на полет у Государя? — спросил полковник. — Поймите меня правильно, я человек рисковый, но считаю, что всякий риск должен быть оправдан и полностью подготовлен. Иначе давно бы меня уже сбили, с моими-то художествами. — добавил он.

Кованько с живейшим интересом посмотрел на меня. Очевидно то, как я буду выкручиваться, его весьма и весьма занимало. Не буду же я Горшкову рассказывать все то, что я наговорил про Императора самому генералу.

Я покачал головой:

— Дело в том, что я не имею права подвергать опасности жизнь и свободу Государя. Заговорщики есть и среди высшего генералитета армии, в том числе и в самой Ставке. Как только в Ставке узнают о том, что я так срочно пытаюсь попасть на личную аудиенцию к Императору, то это забеспокоит очень многих. Ведь верно, а с чего бы это Великому Князю Михаилу Александровичу совершать столь опасный во всех смыслах вояж? Что он такого срочного везет? Тогда очень велик риск того, что им станет известно о том, что списки заговорщиков уже у меня. И, боюсь, что за те часы, которые мы будем лететь до Могилева, они могут навести справки обо всем, а значит и решиться на немедленное выступление. Я не могу этого допустить. Поэтому мне нужно совершить этот полет так, чтобы о нем в Ставке узнали как можно позже. Вы меня понимаете?

Однако Горшков не успел мне ничего ответить. Внезапно в кабинете нарисовался адъютант генерала Кованько и, склонившись, что-то прошептал ему на ухо, косясь на меня.

У меня как-то сразу неприятно засосало под ложечкой, а генерал с какой-то смесью извинения и беспокойства проговорил:

— Прошу простить великодушно, Ваше Императорское Высочество, но вас к прямому проводу просит председатель Государственной Думы господин Родзянко по неотложному делу…

* * *

РУМЫНИЯ. РАСПОЛОЖЕНИЕ 8-ГО АРМЕЙСКОГО КОРПУСА. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Генерал мрачно смотрел на доклады и отчеты на его столе. Война на Румынском фронте если и отличалась от положения с обеспечением русских войск в привычной ему Галиции, то только в значительно худшую сторону.

Нет, в теории, все было почти прекрасно. Где-то там, в Новороссии, на базе 8-го армейского корпуса почти все было в наличии и даже в некотором достатке. Но проблема заключалась в том, что все это было там, а нужно было все это именно здесь, в Румынии.

Антон Иванович Деникин поморщился от одной мысли о том, что колебавшиеся до последнего румыны, которые все никак не могли решить, на чьей же стороне им вступить в мировую войну и на территории кого из соседей раззявить пошире свой ненасытный роток, все же вступили в войну на стороне Антанты. Генерал не раз ловил себя на мысли, что лучше бы Румыния так воевала на стороне центральных держав.

Военная катастрофа, которая немедленно разразилась на румынском фронте, привела к оккупации Германией и Австро-Венгрией большей части территории Румынии, а России пришлось срочно снимать войска с других участков фронта и перебрасывать для спасения от полного разгрома своего горе-союзника.

И вот теперь, русские войска вынуждены сидеть в Румынии, вдали от своих баз и в результате этого находятся в ужасающем положении. Полный хаос на румынских дорогах привел к практически полному параличу снабжения армии всем необходимым. Зима 1916–1917 годов стала для русских войск не просто тяжелым испытанием, скорее можно было бы сказать, что русские солдаты были вынуждены буквально выживать на румынском фронте, да и то лишь благодаря просто-таки неимоверному напряжению собственных сил и воли.

В горах, на позициях, солдаты неделями жили и воевали в промерзших землянках, перебиваясь сухарями, лишь иногда чудом доставляемыми по козьим тропам. Да и в низинах лошади дохли без фуража, солдаты мерзли, не имея теплого нижнего белья, а часто и шинелей с сапогами. Количество заболевших исчислялось тысячами. Да что там заболевших — из румынских товарных вагонов, совершенно неприспособленных для перевозки людей в зимних условиях, во множестве вынимали окоченевшие трупы русских солдат, уснувших и замерзших насмерть в пути. Трупы эти потом буквально складывали на станциях друг на друга, как штабеля дров.

Такие картины никак не повышали моральный дух армии, а черные слухи преувеличивали беды в десятки раз. Среди нижних чинов нарастало недовольство, да и офицеры начинали роптать. Дисциплину пока поддерживать удавалось, однако решительно невозможно было представить весеннюю кампанию с таким снабжением и обеспечением.

Деникин тяжело вздохнул.

Третий год войны тяжело отражался на боеспособности русской армии. Нет, с обеспечением и снабжением войск дело потихоньку наладилось и, по крайней мере, там, в России, уже припасено достаточно снарядов, патронов, обмундирования и есть надежда, что весенне-летняя кампания пройдет без того надрыва, с каким приходилось воевать в первые два года войны. Но с отходом в прошлое беды с обеспечением армии неумолимо наступала новая беда — катастрофический кадровый голод. Боевые кадровые офицеры гибли, на их место приходили призванные офицеры запаса, спешно заполнялись вакансии в офицерской и унтер-офицерской среде из лиц, имевших малое касательство к войне, не имевших опыта и представления о боевой работе, о необходимости и способах поддерживать дисциплину, о многом другом, без чего даже хорошо вооруженное войско скорее будет напоминать вооруженную, но малоуправляемую толпу.

И если на фронте дисциплину хоть как-то удавалось поддерживать, то о настроениях в тыловых частях разговоры ходили самые нехорошие.

И главное, чего быть может и не видели из окопов, но что было хорошо заметно с уровня командующего корпусом — что-то неладное творилось в верхних эшелонах власти в стране. И все чаще звучало страшное слово — «измена»…

* * *

ГАТЧИНА. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

…Честно говоря, я с трудом сдержал готовую выпорхнуть матерную фразу. Каким образом меня нашли здесь? И с какой радости меня вообще искали? Да и кто — Родзянко?! Дело приобретало совершенно неприятный оборот и в него включались силы, которых я совершенно не учитывал при планировании своей миссии в Могилев.

Уже идя за неким офицером, я пытался понять, что готовит мне новый поворот судьбы. Родзянко — фрукт еще тот, честно говоря, и именно сейчас тягаться с ним мне совершенно не хотелось. Тем более, что, невзирая на сохранившийся банк данных в виде дремлющей памяти, я все же был все еще далек от реалий этого времени, а уж про свободное ориентирование в перипетиях и тонкостях политических интриг в высшем эшелоне российского политикума этой эпохи и говорить не приходится. Поэтому лучше всего будет потянуть время и ограничиться неким набором общих, но звучащих весьма перспективно фраз и быстрее сдергивать подальше от столицы.

В аппаратной меня встретил офицер связи. Мы подошли к телеграфному аппарату.

— Разрешите сообщить господину Родзянко о вашем приходе, Ваше Императорское Высочество?

Киваю.

Поехали.

«У аппарата Великий Князь Михаил Александрович».

«Здравствуйте Ваше Императорское Высочество! У аппарата Родзянко».

«Здравствуйте, Михаил Владимирович».

«Рад, что мне удалось разыскать вас. Ваше Императорское Высочество, положение в столице крайне напряженное. Волнения, которые первоначально были вызваны нехваткой хлеба, приняли стихийный характер и угрожающие размеры. В основе беспорядков — полное недоверие к власти. На этой почве, несомненно, разовьются события, сдержать которые можно лишь временно, ценою пролития крови мирных граждан, но которых этим все равно сдержать будет невозможно. Уже сейчас волнения распространяются на железные дороги. Жизнь страны, подвоз хлеба в города и припасов в армию будет остановлен. Уже сейчас заводы в Петрограде остановлены, а значит остановлено производство военной продукции для фронта. Голодная и не занятая работой толпа вступает на путь анархии стихийной и неудержимой. Железнодорожное сообщение по всей России пришло в полное расстройство. На юге из 63 доменных печей работают только 28. На Урале из 92 доменных печей остановилось 44. Над Россией нависла угроза прекращения производства снарядов. Население, не доверяя власти, не везет продуктов на рынок в город. Угроза голода встает во весь рост перед народом и армией. Правительство, лишенное доверия общества, полностью парализовано и бессильно. России грозит позор и поражение в войне. Считаю, что единственным выходом из создавшегося положения является призвание к власти лица, которому может верить вся страна и, которое сможет составить правительство, пользующееся доверием всего населения. За таким правительством пойдет вся Россия, воодушевившись вновь верою в себя и своих руководителей. В этот небывалый по ужасающим последствиям и страшный час иного выхода нет, и я призываю вас, Ваше Императорское Высочество, принять на себя диктаторские полномочия в пределах Петрограда, отправить правительство в отставку и просить Государя о даровании ответственного министерства. Я ходатайствую перед Вашим Императорским Высочеством поддержать это мое глубокое убеждение перед Его Императорским Величеством, дабы предотвратить возможную катастрофу. Медлить больше нельзя, промедление смерти подобно. В ваших руках, Ваше Императорское Высочество, судьба славы и победы России. Не может быть таковой, если не будет принято безотлагательно указанное мною решение. Помогите спасти Россию от катастрофы. Молю вас о том от всей души. Председатель Государственной Думы Родзянко».

* * *

РУМЫНИЯ. РАСПОЛОЖЕНИЕ 8-ГО АРМЕЙСКОГО КОРПУСА. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Генерал хмуро отодвинул бумаги. Вот как можно говорить о победе в войне, если на всех уровнях военной и гражданской жизни царит такая неопределенность и ощущение грозных перемен? Причем, не просто каких-то абстрактных перемен, а перемен всеобъемлющих и не было никакой возможности сказать, во что все выльется в итоге.

Деникин вспомнил свою недавнюю встречу со специально приехавшим к нему генералом Крымовым Два генерала имели приватную и очень обстоятельную беседу о сложившемся положении на фронтах и в стране в целом. Крымов рассказывал о настроениях в верхах, о явной измене со стороны Императрицы, которая передает все секреты и планы немцам, о засилии немцев на многих командных постах в армии, о неспособности Государя твердой рукой вести страну к победе, о необходимости принятия самых решительных мер для оздоровления России.

Заговор в верхах, как оказалось, не просто был, но и перешел уже в практическую плоскость. Крымов поведал собеседнику о нескольких сценариях, среди которых были и насильственное выселение Императрицы в Крым под охрану верных заговорщикам частей, и принуждение Николая Второго к передаче полномочий «ответственному министерству» или военному диктатору, на роль которого сватали начальника главного артиллерийского управления генерала Маниковского.

Для недопущения возможности обращения Императора к войскам, план предусматривал блокирование и арест Государя в дороге, вне Могилева, Царского Села или Петрограда. В захваченном заговорщиками поезде у царя будет лишь три варианта — согласиться на все, что от него требуют, или отречься от Престола, или же умереть. Физическое устранение Государя, которому все они в свое время присягали в верности, считалось не просто возможным, но и, пожалуй, приоритетным.

Важнейшей в этом деле была поддержка заговора со стороны высшего генералитета Империи в лице генералов Алексеева, Рузского, Гурко, Брусилова, Теплова, Данилова, адмирала Колчака и других военноначальников. Сам же генерал Крымов выступал в качестве связующего звена между заговорщиками в армии и заговорщиками в столице, среди которых были Родзянко, Львов, Некрасов, Гучков, Керенский и другие.

Крымов сообщил Деникину, что смещение Николая Второго вопрос решенный и состоится оно не позднее марта, дабы не повлиять на подготовку наступления, намеченного на весну 1917 года. Более того, Деникину было сообщено, что самого Крымова условной телеграммой уже вызвали в Петроград, где он должен оказаться не позднее 1 марта, что означало, что события начнут развиваться буквально в ближайшие дни.

Антон Иванович вздохнул. Несмотря на весь оптимизм Крымова, лично ему было совсем неясно во что выльется смена царя, установится ли военная диктатура или полноту власти захватят те же Гучков с Родзянко, и чем это обернется для боеспособности армии.

Ясно было лишь одно — грядут смутные времена и грядущее скрывается то ли в черных облаках грядущей освежающей грозы, то ли в черных облаках пожарищ…

* * *

ГАТЧИНА. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

…Э, нет, увольте, не согласен я. У меня другие планы на свою жизнь, да и на вашу, господин Родзянко, кстати, тоже. Но придется пока тупо потянуть время, заваливая собеседника общими фразами о смысле жизни и об его историческом значении для роста поголовья моржей в Африке.

«Мне понятны ваши тревоги и мотивы, Михаил Владимирович. Со многим из сказанного вами я согласен. Меры не терпят отлагательств, а время уходит. Я переговорю с Его Императорским Величеством обо всем этом».

«Ваше Императорское Высочество, вы абсолютно правы. События требуют незамедлительного вмешательства. Поэтому наилучшим действием в этой тревожной ситуации было бы ваше немедленное прибытие в столицу и принятие на себя диктаторских полномочий».

Ага, разбежался. Поездка в Петроград по приглашению господина Родзянко в итоге закончилась для прадеда арестом, с последующими расстрелами и прочими мелкими неприятностями. Так что я пока воздержусь от этой поездки.

«Прибытие в столицу, не имея полномочий от Государя для наведения порядка, не представляется правильным. Это лишь добавит хаоса в общий беспорядок в городе. Я немедленно вылетаю в Псков, а оттуда в Ставку. Завтра утром я надеюсь иметь личную аудиенцию у Его Императорского Величества, где и приложу все свои силы для того, чтобы убедить Государя в правильности высказанных вами предложений».

«Ваше Императорское Высочество, это не вполне разумно. Дорога воздухом зимой сопряжена с высочайшим риском. Убедительно приглашаю вас в Петроград. Народные массы жаждут видеть вождя, который сможет вдохнуть в них веру в будущее России. Я организую спецпоезд из Гатчины в столицу, и вы сегодня же сможете возглавить народные выступления, и тем самым сможете спасти тысячи жизней от возможного кровопролития. Повторяю — речь идет о судьбе России и судьбе Династии! С Государем сможете связаться прямо из Петрограда, уже после того, как вы войдете в курс происходящего здесь. Зачем вам вот так рисковать и лететь в Могилев без опоры на народное мнение столицы?»

Вот настырный какой! Как говаривал один пластилиновый мужичок в одном пластилиновом мультфильме — «Ох уж эти сказочки! Ох уж эти сказочники!» Вот чего только не наобещает господин Родзянко, лишь бы заманить меня к себе под замок. Прямо уж «Народные массы жаждут видеть вождя». Что ж, народные массы его увидят. Но чуть позже.

«Мне, как русскому офицеру и члену Императорской Фамилии, негоже обращать внимание на личный риск, когда на карту поставлена судьба Отчизны. Уверен, что личный разговор с Государем сможет значительно смягчить его позицию, и он скорее пойдет на необходимые обществу реформы».

«И, все же, Ваше Императорское Высочество, я беру на себя дерзость настаивать на необходимости нашей личной встречи до вашей аудиенции у Государя. Многое изменилось и, боюсь, вы не совсем отдаете себе отчет в происходящем. Прошу вас, воспользовавшись аэропланом, прибыть в столицу, откуда, после наших с вами консультаций, вы благополучно сможете вылететь в Ставку».

Эх, господин Родзянко — господин Родзянко, это вы не совсем отдаете себе отчет о том, что многое изменилось. Прямо скажем — принципиально изменилось. Но у вас еще будет повод в этом убедиться. Жестко убедиться. С кровавыми соплями на вашей жирной мордашке.

«Понимая вашу озабоченность и ваши мотивы, я, тем не менее, не могу изменить своего решения, ввиду того, что, по имеющимся у меня данным, Государь планирует уже завтра отбыть из Ставки в сторону Петрограда вместе с войсками, под началом генерала Иванова. Я не могу допустить риска разминуться с Его Императорским Величеством в этот грозный для Отчизны час».

Однако пора-ка мне убираться отсюда да поживее. Откуда я знаю, какие у господина Родзянко возможности и не устроит ли он так, чтобы я вообще не вылетел сегодня из Гатчины или долетел, но не туда. Поэтому сделать нужно все, только бы «Илья Муромец» немедленно поднялся в воздух и взял курс не на Питер и даже не на указанный мной Псков, а именно на Могилев. А там я уж как-нибудь разберусь.

После некоторой паузы телетайп снова заработал.

«Ваше Императорское Высочество, вы решительно намерены лететь в Ставку?»

«Да. Сегодня же я вылетаю в Псков и утром буду в Могилеве».

«Тогда берегите себя, Ваше Императорское Высочество. Родзянко».

Я почувствовал то гадкое чувство, которое бывает при взгляде на что-то омерзительное, слизкое и вонючее. Даже возникло желание вытащить из кармана платок и тщательно вытереть руки. Значит «Берегите себя…» разлюбезный Михаил Владимирович? Угрожать вздумали? Что-ж, Михаил Владимирович, и вам от меня пламенный привет.

«И вас очень прошу о том же. Встретимся в Петрограде. Я прибуду в столицу вместе с войсками. Михаил».

Как говорится — люблю и обнимаю.

И уже входя в кабинет Кованько решительно сообщаю:

— Господа, я только что разговаривал по прямому проводу с председателем Государственной Думы. Ситуация в столице значительно обострилась, маховик заговора закрутился и у России больше нет возможности ждать пока мы решимся на полет. Повторюсь — вопрос жизни и смерти Отечества, и я ничуть не преувеличиваю отчаянность положения в стране. Итак, полковник Горшков, вы готовы спасти Отчизну?

Летчик запнулся и хмуро посмотрел на генерала Кованько, однако тот лишь пожал плечами, мол, решайте сами — вам лететь.

Горшков, как и ожидалось, ответил:

— Спасти Отчизну, конечно, обязанность всякого верного присяге офицера, но…

Так, опять начинается высокопарный, но совершенно пустой разговор вокруг этого самого «но». Пора давить всерьез и переводить тему в практическую плоскость.

— Полковник, Россия помнит о том, как вы совершили беспримерный полет над всеми узловыми станциями германцев и доставили в штаб прекрасные фотографические карточки скоплений немецких войск. Вы, помнится, тогда пролетели не менее пятисот верст? Не думаю, что наше предприятие более опасно.

— До Могилева не пятьсот верст, а более шестисот. Даже если не брать во внимание отсутствие дозволения на этот полет, все равно осуществить его практически крайне сложно. Расстояние является предельным даже для такого тяжелого аэроплана как наш, а потому велик риск технических неполадок во время полета. Лететь придется над лесами в условиях капризной зимней погоды. Если, не дай Бог, нам придется совершить вынужденную посадку, где-нибудь на большой поляне, то ждать помощь нам будет решительно неоткуда, а ночевка зимой в аэроплане посреди глухого леса вещь удивительно неприятная. Я уж не говорю о том, что добираться до ближайшего города с телеграфом мы будем долго, причем со всякими опасностями. И это все при условии сравнительно благополучного приземления, что в условиях сплошной лесной зоны само по себе станет большой удачей. Так, что я в здравом уме не стал бы планировать такой полет без промежуточных посадок. Нужна минимум одна посадка в Пскове, где механики смогут осмотреть машину и провести с ней регламентные работы. И лишь после этого, дозаправившись, можно лететь в Могилев. Но, поскольку лететь в ночь зимой чистое самоубийство, то лететь придется уже с утра, когда рассветет.

Отрицательно качаю головой.

— Вы сами дали ответ на свое предложение, Георгий Георгиевич. Вылет утром лишает все наше предприятие смысла. Утром уже можно будет и не лететь. Поэтому только прямой беспосадочный рейс. Иначе никак.

— Но риск…

— Послушайте, полковник, насколько я знаю, за всю войну из 60 аэропланов «Илья Муромец» было сбито противником лишь две машины — штабс-капитана Озерского и поручика Макшеева. Зато имелись случаи, когда такой аэроплан прилетал даже на одном моторе, когда остальные три выходили из строя. И я не верю в то, что при полете в глубоком тылу из строя выйдут все моторы.

Горшков насмешливо посмотрел на меня.

— Ваше Императорское Высочество, прошу меня простить, но я же не даю вам советы, как водить кавалерийский корпус в атаку. Позвольте и мне быть экспертом в том вопросе, где я разбираюсь лучше. Упомянутый вами случай, когда аэроплан приходил на одном моторе — это лишь чудо, счастливое стечение обстоятельств. Вы упоминали про две сбитые машины, но помимо этих двух, вы не вспомнили воздушный корабль поручика Констенчика, который хоть и дотянул до аэродрома после боя, но машина эта потом восстановлению не подлежала, и ее пришлось списать. Еще два десятка кораблей потерпели катастрофы при посадке или непосредственно во время полета. Причиной тому были многочисленные технические неполадки, а так же обычные несчастные случаи, от которых никто не застрахован. Кроме того, хочу обратить ваше внимание на тот факт, что новые аэропланы из цехов Руссо-Балта прибывают на фронт вовсе не своим ходом, а доставляются на передовые аэродромы железной дорогой в разобранном состоянии, а уж там, в ангарах их собирают команды механиков. И вызван такой порядок, в том числе и тем, что риск катастрофы при полете на такое расстояние крайне велик.

Хорошо он меня мордой по батарее! Вот просто молодец. Уважаю я вот таких ершистых, готовых спорить с теми, кто значительно выше их по положению, готовых отстаивать свое мнение. Но тему пора закруглять, а то разговор начал разворачиваться в нежелательное русло.

— Это все так, но ведь там речь идет о новых кораблях, которые еще не прошли испытание временем и полетами, да и опытных пилотов у нас пока катастрофически не хватает. Поэтому проще аэропланы привозить железной дорогой. Да и моторесурс моторов не тратится зря. Но вы ведь опытнейший пилот, а «Илья Муромец Киевский» отлаженный и проверенный корабль, совершивший десятки боевых вылетов. Кроме того, именно эта машина совершила знаменитые дальние полеты, в том числе из Петрограда в Киев и над железнодорожными узлами Германии. Так что, уж в безопасности полета на этом корабле, да и еще с вами за штурвалом, я абсолютно уверен. Поэтому, Георгий Георгиевич, давайте перестанем терять время и примем положительное для России решение.

Полковник глубоко вздохнул и, словно прыгая в пропасть, решительно махнул рукой.

— Что ж, воля ваша, Ваше Императорское Высочество, мы полетим, если от этого зависит судьба России и жизнь Государя. Однако же вынужден выставить непреклонное условие — мы максимально облегчаем корабль, снимаем все лишнее, включая лишних членов экипажа и вооружение, а также берем дополнительное количество бензина и масла. Только при этих условиях я могу говорить о самой принципиальной возможности такого полета.

Я киваю, но заметив какой-то недосказанный подвох в словах Горшкова, решаю уточнить:

— Что именно вы не договариваете?

Полковник кивает и заканчивает мысль:

— И полетите в Могилев вы один. Без какого-либо сопровождения…

* * *

Императорский телеграф в Ставке верховного главнокомандующего.

Телеграмма № Р/39921

152 слов

Подана в Петрограде 27 февраля 1917 г. 12 ч. 40 м.

Получена в Ставке 27 февраля 1917 г. 13 ч. 12 м.

Д [ействующая] армия, Ставка верховного главнокомандующего.

ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ

Занятия Государственной думой Указом ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА прерваны до апреля. Точка. Последний оплот порядка устранен. Точка. Правительство совершенно бессильно подавить беспорядок. Точка. На войска гарнизона надежды нет. Точка. Запасные батальоны гвардейских полков охвачены бунтом. Точка. Убивают офицеров. Точка. Примкнув к толпе и народному движению, они направляются к дому Министерства внутренних дел и Государственной думе. Точка. Гражданская война началась и разгорается. Точка. Повелите немедленно призвать новую власть на началах, доложенных мною ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ во вчерашней телеграмме.

Повелите в отмену ВАШЕГО Высочайшего Указа вновь созвать законодательные палаты. Точка. Возвестите безотлагательно эти меры Высочайшим Манифестом. Точка. Государь, не медлите. Точка. Если движение перебросится в армию, восторжествует немец, и крушение России, а с ней и Династии — неминуемо. Точка. От имени всей России прошу, ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, об исполнении изложенного. Точка. Час, решающий судьбу ВАШУ и Родины, настал. Точка. Завтра может быть уже поздно.

Председатель Государственной думы Родзянко.

* * *

ГАТЧИНА. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

— Господа, прошу понять меня правильно, — говорил Горшков. — Речь идет о крайне опасной экспедиции, которая, к тому же, осуществляется в очень тяжелых условиях. Метель ушла из Гатчины, но на расстоянии в шестьсот с гаком верст может с погодой произойти что угодно. Поэтому я обязан максимально облегчить корабль.

Секретарь горячился:

— Нет, я должен лететь с Его Императорским Высочеством! Вы не понимаете, это мой долг и я…

— Простите, Николай Николаевич, это вы не понимаете, — перебил его полковник. — В упомянутом Его Императорским Высочеством полете по германским тылам у меня на борту было 32 пуда бензина, 6 пудов масла, 4 пулемета и 2 фотоаппарата. Тогда мы пролетели пятьсот верст. Сейчас нужно иметь припасы минимум на 700–800 верст с учетом погоды и возможных злоключений. Поэтому я оставлю здесь все что возможно, включая лишних в этом полете членов экипажа, вооружение и прочие припасы.

— Однако… — все еще пытался сопротивляться мой спутник, но летчик решительно закруглил дискуссию.

— Поймите, ваш вес — это лишние восемь-десять пудов горючего для аэроплана. Вам дорога жизнь Великого Князя? Значит, говорить нам не о чем, господа. Иначе я снимаю с себя всякую ответственность за выполнение вашей миссии, потому как перелет не состоится.

Хранивший молчание все время всего обмена мнениями я решил вмешаться только сейчас.

— Николай Николаевич, я думаю, Георгий Георгиевич прав. Вы останетесь в Гатчине. Вам предстоит определенная работа здесь и, кроме того, мне нужен доверенный человек рядом со столицей. Будьте готовы выехать в Петроград по первому требованию.

* * *

Телеграмма группы из 23 выборных членов Государственного Совета

«Вследствие полного расстройства транспорта и отсутствия подвоза необходимых материалов, остановились заводы и фабрики. Вынужденная безработица и крайнее обострение продовольственного кризиса, вызванного тем же расстройством транспорта, довели народные массы для отчаяния. Это чувство ещё обострилось тою ненавистью к правительству и теми тяжкими подозрениями против власти, которые глубоко запали в народную душу. Все это вылилось в народную смуту стихийной силы, а к этому движению присоединяются теперь и войска…Мы почитаем последним и единственным средством решительное изменение Вашим Императорским Величеством направления внутренней политики, согласно неоднократно выраженным желаниям народного представительства, сословий и общественных организаций, немедленный созыв законодательных палат, отставку нынешнего Совета министров и поручение лицу, заслуживающему всенародного доверия, представить Вам, Государь, на утверждение список нового кабинета, способного управлять страною в полном согласии с народным представительством. Каждый час дорог. Дальнейшая отсрочка и колебания грозят неисчислимыми бедами.

Вашего Императорского Величества верноподданные члены Государственного Совета.

Барон Меллер-Закомельский, Гримм, Гучков, Юмашев, Савицкий, Вернадский, Крым, граф Толстой, Васильев, Глебов, Зубашев, Лаптев, Ольденбург, Дьяконов, Вайнштейн, князь Трубецкой, Шумахер, Стахович, Стахеев, Комсин, Шмурло, князь Друцкой-Соколинский, Марин.»

 

Глава 6. Странная телеграмма

ПЕТРОГРАД. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Родзянко мрачно смотрел на наклеенные на листы бумаги ленты его телеграфной переписки с Великим Князем Михаилом Александровичем. Что-то во всей этой истории ему сильно не нравилось.

Нет, не то чтобы он сильно опасался самого Михаила, но Родзянко видел опасность в том, что эмоциональные импровизации Великого Князя и его беседы с царем могут внести беспорядок в четко выверенный план государственного переворота, тем самым значительно усложнив все дело.

Впрочем, нельзя было сказать, что и без странных поступков незабвенного Мишеньки все идет гладко. Конечно, ожидать того, что все пройдет идеально было невозможно, слишком многие были заинтересованы в замене первого лица государства и слишком многие хотели воспользоваться ситуацией, перетянув на себя побольше одеяла. Тем более, что у военных было свое видение и свой план, у либеральных кругов в Государственной Думе были свои прикидки и свои планы, а, как выяснилось у всякого рода социалистов и прочих Советов рабочих и прочих планы были свои. Точнее их планы были просты — чем хуже, тем лучше, даешь революционную власть и все остальное малопонятное для приличного и образованного человека. Но именно действия всяких социалистических и большевистских комитетов и привели к тому разгулу «революционной свободы» на улицах столицы.

Нет, в принципе, все это было очень кстати и вполне укладывалось в план полной дезорганизации власти и управления, как в самом Петрограде, так и в целом по России. И когда, прежний режим окажется бессилен, вот тогда и явятся господа-благодетели из Государственной Думы и благородно возьмут на себя бремя власти в стране для установления более подходящей для приличных состоятельных людей формы правления в государстве. Тем более что образцы этого успешного на взгляд Родзянко правления были перед глазами. Более того, Франция и США не только вдохновляли революционные изменения в России, но и активно помогали им деньгами, добрым советом, давлением на царское правительство. Да и Британия не стояла в стороне, хотя и не была республикой. Англии, впрочем, всегда было дело до всего на свете.

Причем Родзянко прекрасно знал о том, что союзники помогали не только либеральной части депутатов Госдумы, но и оказывали поддержку военным, и даже тем же разношерстным социалистам. Причем Франция в поддержке последних особенно отличилась, настаивая на обязательности участия социалистов в формировании нового правительства новой России.

Отдельно свою «помощь» революции оказывали Германия с Австро-Венгрией, и помощь эта была отнюдь не только и не столько моральной.

Итак, простой и понятный план, предусматривавший взятие всей полноты власти в руки Государственной Думы с созданием ответственного правительства из числа приличных и либерально настроенных людей был близок к полному успеху. Если дело так пойдет дальше, то власть в Петрограде падет в течение суток. Да, в общем, она уже рухнула.

Родзянко прислушался к крикам под Таврическим дворцом и иногда слышимой ружейной стрельбе на улицах, и кивнул своим мыслям.

План был хорош во всех отношениях и, как всякий хороший план, предусматривал запасные варианты, планы «А», «Б» и так далее. В числе прочего предполагалось иметь и вариант некоего переходного периода на пути от абсолютной монархии к республике. В частности, для этого и нужна была фигура Великого Князя Михаила Александровича. Как бы не повернулась ситуация Михаил Александрович может пригодиться и как Регент при малолетнем Императоре Алексее, и как временный Император, и как фиктивный диктатор, от лица которого можно издавать различные непопулярные законы, и который мог бы стать временным связующим звеном между новой буржуазной властью и прогнившей аристократией. А когда тот станет ненужным, тогда уж…

Что будет тогда, Родзянко себе голову даже не забивал. Он был полностью и абсолютно уверен в своем влиянии на Великого Князя. Михаил Александрович, по мнению председателя Государственной Думы, был совершеннейшим теленком, восторженно верящим во всякие пафосные слова и красивые идеи. И тот, кто будет владеть ушами этого человека, тот и будет управлять всеми его словами и решениями. Но, для этого нужно постоянно быть рядом с ним. Особенно в критические моменты, каковым, вне всякого сомнения, является момент нынешний.

И в этом плане непонятный и неожиданный кульбит с вылетом в Могилев вместо Петрограда мог нарушить всю стройность и выверенность планов Родзянко, поскольку в Могилеве Ставка, а значит, Михаил Александрович попадет под влияние этих прохвостов — Алексеева и Лукомского, имеющих свои планы на смену власти. И что они там нашепчут в уши Великого Князя — вопрос. Тем более, неизвестно какие телеграммы начнут слаться во все стороны за его подписью. Плюс не следует забывать о присутствии в Могилеве Великого Князя Сергея Михайловича, а значит, был вариант неожиданных действий и со стороны великокняжеской фронды, у которых были свои планы на власть. Но если от заговора Великих Князей можно пока отмахнуться, поскольку реальной военной силы за ними не стояло, то вот генерал Алексеев был опасностью реальной и, к тому же, малопрогнозируемой. М-да, проблема…

Перечитав текст еще раз, Михаил Владимирович Родзянко вздрогнул.

«И вас очень прошу о том же. Встретимся в Петрограде. Я прибуду в столицу вместе с войсками. Михаил».

А вот это уже очень серьезно. Совершенно понятно, что недалекий Миша сам из себя ничего не представляет и ни на какую роль кроме свадебного генерала не претендует. Но, кто-то же ему в голову такую мысль вложил и предусмотрел такой сценарий, когда Михаил Александрович будет использован в качестве легитимного знамени для карательного похода на Петроград. И тут явно не обошлось без нашего доблестного наштаверха генерала Алексеева! Да и идею с вылетом в Ставку для беседы с царем Миша, конечно же, не сам придумал.

Мурашки побежали по спине Родзянко. Сейчас в руках Алексеева сам Император и к нему же летит возможный Регент или приемник. Блокировав в поезде Государя, Алексеев с Лукомским получают в руки всю формальную полноту власти в стране, имея контроль над такой слабой фигурой, как Великий Князь Михаил Александрович. И это очень и очень плохо.

И с этим срочно нужно что-то делать.

* * *

ГДЕ-ТО МЕЖДУ ГАТЧИНОЙ И МОГИЛЕВОМ. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Четыре винта молотили воздух, как бешеные. Летим уж часа два. Грохот двигателей и отсутствие компании лишили меня возможности вести разговоры. Поэтому почти все время уходит на созерцание красот внизу и на размышления.

Внизу проплывал февраль 1917 года. Заснеженные поля чередовались с черными массивами лесов. Иногда в это чередование разбавляли русла покрытых льдом рек или проплешины деревень. Попадались и города. Хотя, по меркам двадцать первого века такие населенные пункты тянули скорее на гордое наименование «поселок городского типа». Застроенные, в основном, малоэтажными домами и тем, что в советские времена именовалось «частным сектором» — множеством небольших, как правило, деревянных строений. Но вот церквей было значительно больше.

Горшков выбрал маршрут, при котором наш «Муромец» на завершающем участке пролетал ближе к городам и железной дороге. Как он пояснил, так, в случае чего, нам будет легче добраться до Могилева. Резервными аэродромами он назвал Великие Луки, Витебск и Оршу.

На борту кроме меня было еще три человека — сам Горшков в качестве командира корабля и пилота, лейтенант Александр Орловский и моторист-стрелок Марсель Плиа.

Вообще, в это время, как по мне, был определенный кавардак с воинскими званиями, который уходил своими корнями еще в петровскую эпоху. Звания различных родов войск не совпадали, а одни и те же знаки различия могли значить разные звания. Например, штабс-капитан в пехоте и артиллерии имел погоны соответствующие капитану советской или российской армии моего времени, то бишь имели четыре маленькие звездочки на погоне с одним просветом. В кавалерии эти погоны полагались штаб-ротмистру, у казаков это был бы подъесаул. В лейб-гвардии уровню пехотного штабс-капитана соответствовал поручик (с погонами современного мне старшего лейтенанта), а во флоте на уровне штабс-капитана пехоты был лейтенант. Причем погоны у флотского лейтенанта были привычные для меня — две лейтенантские звездочки на погоне с одним просветом. То есть летевший в качестве второго пилота и артиллерийского офицера лейтенант Орловский равнялся по «Табелю о рангах» пехотному штабс-капитану. А поскольку отдельных воинских званий для авиации еще не было введено, то каждый летчик в Императорском Военно-воздушном Флоте России был в званиях тех родов войск, откуда он пришел в состав ИВВФ. Поэтому тут запросто соседствовали пилоты с пехотными, артиллерийскими, кавалерийскими и флотскими званиями.

В общем, структура званий в Русской Императорской Армии была своеобразна. Стоит еще упомянуть о том, что лейб-гвардии полковник был на ступень выше полковника пехотного и занимал промежуточное место в «Табели о рангах» между полковником и генерал-майором. То есть тот же лейб-гвардии Преображенского полка полковник Кутепов по званию был на одну ступень выше, чем везущий меня сейчас по небу полковник Горшков. Кстати, всем воинским званиям соответствовали чины гражданские, которые носили цивильные государственные чиновники. Так что тот же штабс-капитан пехоты или лейтенант флота соответствовали гражданскому чину титулярного советника, а, например, лейб-гвардии полковник равнялся чину статского советника. Или взять, к примеру, господина Родзянко, председателя распущенной Николаем Государственной Думы. Так вот он имел чин действительного тайного советника, что соответствовало пехотному генерал-майору. Так что в «Табели о рангах» я со своим генерал-лейтенантским званием был на ступень выше Родзянко и имел III класс чина. А привычного по моему времени звания майор тут вообще не было, поскольку сразу после капитана следовало звание подполковника, а значит, я бы в это время носил в реальности звание капитана пехоты (инфантерии), или лейб-гвардии штаб-ротмистра, или старшего лейтенанта флота.

Следует добавить, что были еще такие свитские звания как флигель-адъютант, генерал Свиты и генерал-адъютант, ведь именно погоны с царскими вензелями и тремя звездами генерал-адъютанта украшали сейчас плечи моей бекеши. Это были специальные звания для особо доверенных военных, которые числились в Свите Императора и были его офицерами для особых поручений. По логике офицеры и генералы Свиты раз в два месяца должны были дежурить при особе Императора, выполнять особые миссии, принимать на себя военное руководство в чрезвычайных ситуациях, проводить специальные расследования и имели беспрепятственный доступ к особе Государя в любое время дня и ночи. Кроме того, они имели право напрямую писать Императору рапорты, минуя всю вертикаль власти между собой и Государем.

Такие офицеры и генералы имели на своих погонах императорский вензель, который демонстрировал окружающим их особый статус и фактически ставил офицеров Свиты на ступень выше окружающих их военных. Более того, обращаться к ним следовало с учетом этого особого звания. Например, ко мне, если опустить обращение по великокняжескому титулу, следовало обращаться как к генерал-адъютанту, а не как генерал-лейтенанту, которым я и являлся по факту.

Причем, таких особых званий было всего три — флигель-адъютант, генерал-майор (контр-адмирал) Свиты Его Императорского Величества и генерал-адъютант. Звание флигель-адъютанта Император мог пожаловать обер- и штаб-офицерам, то есть любому офицеру до полковника включительно. С генералам-майорами и контр-адмиралами Свиты все понятно из самого наименования звания, а вот генерал-адъютантом мог стать человек в звании не ниже генерал-лейтенантского. Насколько я помнил, на настоящий момент в России имелось 56 флигель-адъютантов, 64 генерал-майора или контр-адмирала Свиты и 51 генерал-адъютантов. Расплодил братец Коля адъютантов, а порядок в Империи не обеспечил.

Короче, черт ногу сломит с этими дореволюционными чинами!

Или, например, вот тот же Марсель Плиа, который только что проследовал мимо меня по салону в сторону пилотской кабины, имел чин фельдфебеля, что в армии моего времени соответствует званию старшего сержанта. В кавалерии он был бы вахмистром, а на флоте быть ему боцманом. В общем, имел он обычный унтер-офицерский чин.

Однако упомянутый Марсель Плиа был знаменит не своим невеликим чином, а тем, что он вообще один такой на свете. Вот везет мне с уникальными людьми сегодня!

Когда полковник Горшков представлял мне перед вылетом членов своего экипажа, я не мог не удивиться тому, что наш моторист-стрелок чернокожий! И в мое время такой человек бросался бы в глаза в строю российской армии, а уж в это патриархальное время и говорить тут нечего!

Покопавшись в памяти прадеда я выудил оттуда все что он знал по данному вопросу. Нет, Великий Князь Михаил Александрович никогда не пересекался с этим незаурядным человеком, но, по крайней мере, слышал о нем. Ну, еще бы, ведь Марсель Плиа был уроженцем Французской Полинезии, то есть родился в Южном полушарии на островах посреди Тихого океана, буквально на противоположном от России конце нашей планеты! Его мать была нянькой у французских колонистов и, возвращаясь во Францию, они взяли няньку с собой. Так Марсель с диких островов Полинезии переместился в блистательный Париж. Как Марсель оказался в Санкт-Петербурге прадед не знал, да и неважно это. Важно то, что попав в 1906 году в русскую столицу французский полинезиец быстро обрусел, выучил русский язык, женился на русской девушке, которая родила ему сына. Работая на заводе, он проявил недюжинные таланты к механике и вообще зарекомендовал себя смышленым малым. С началом мировой войны он поступил добровольцем в русскую армию, где был направлен в качестве шофера в ИВВФ. Но не сиделось ему за баранкой грузовика и вот он уже моторист-стрелок на «Илье Муромце», где своим героизмом успел заслужить два Георгиевских Креста и уважение самого Игоря Сикорского.

Кстати, в эти времена награды не раздавали направо и налево. Тот же первый своей Георгиевский Крест IV степени Марсель Плиа заслужил тем, что в течение получаса под ураганным зенитным огнем ремонтировал два поврежденных двигателя стоя на крыле «Ильи Муромца» во время бомбардировочной миссии на станцию Даудзевас. В том бою аэроплан получил более семи десятков пробоин от вражеского огня и во многом благодаря героизму Марселя Плиа воздушный корабль вернулся на родной аэродром. А второй Крест, уже III степени, он получил за сбитые во время воздушного сражения два немецких аэроплана и принуждение третьего к поспешному бегству. Да и про уважение со стороны конструктора «Муромцев» Игоря Сикорского тоже, в общем-то, не шутка, поскольку несколько предложений этого «русского полинезийца» по усовершенствованию огромного аэроплана были Сикорским признаны разумными и воплощались в новых модификациях этого воздушного корабля и в модернизации существующих машин.

Так что, моторист-стрелок у Горшкова был личностью выдающейся во всех смыслах этого слова.

И как ему, родившемуся в жаркой Полинезии, не холодно здесь, на такой высоте? Я поежился и плотнее запахнул свою белую генеральскую бекешу. Кстати, я понял, почему местные летчики так тепло одеваются. Сквозняк был отнюдь не легкий. Да и вообще, данная летающая конструкция, гордо именующаяся воздушным кораблем, весь полет поскрипывала так, что это поначалу вызывало мое беспокойство. Но увидев, что никто по этому поводу не дергается, решил не обращать на это внимания. Зато салон «Муромца» отапливался за счет выхлопных газов внутренней пары двигателей, которые по трубкам отдавали тепло экипажу и пассажирам, так что я боюсь себе представить, какой бы тут стоял колотун без этого обогрева. Ветряной генератор снабжал аэроплан электричеством, а кроме того, на этом чуде техники был даже туалет! В общем, это был такой себе аэробус начала двадцатого века. И еще одно его роднило с аэробусом моего времени — парашютов не предусматривалось.

Впрочем, другого варианта, на чем лететь в Могилев у меня не было. А жаль, кстати. Был бы на аэродроме запас водорода…

При всей величественности «Ильи Муромца» в масштабах этой эпохи и проверенной надежности именно этой конкретной машины, аэроплан серьезно уступал находившемуся в ангаре летной школы дирижаблю «Гигант». Да, лететь на дирижабле мне было бы куда спокойнее, ведь радиус действия дирижабля куда больше и он без проблем меня мог бы доставить и на тысячу двести километров, а уж предстоящие нам шестьсот были бы для него сущим пустяком. Да и при грузоподъемности дирижабля в 9 тонн того же Джонсона можно было бы в Гатчине не оставлять.

Но воспользоваться этим транспортом длиной в 114 метров я никак не мог. Дело в том, что шеф Главного военно-технического управления и по совместительству полевой генерал-инспектор Императорского Военно-воздушного Флота Великий Князь Александр Михайлович считал, что дирижабли очень опасны, и вообще перспектив применения у них нет, а потому распорядился не отпускать водород гатчинской офицерской авиашколе, ввиду его дефицита и нехватки оного на фронтах, где водород шел на заполнение змейковых аэростатов.

Кстати говоря, зная историю вопроса, могу сказать, что дирижабли даже на водороде были не опаснее современных мне самолетов. Те же самолеты, например, регулярно терпели катастрофы по всему миру, однако это же не служило поводом для запрета авиасообщения под формулировкой об опасности полетов на самолете? Да и, тем более, если решить вопрос с гелием, то…

Мои раздумья прервало появление внизу еще одного городишка. Судя по всему крупного железнодорожного узла. Дернул за рукав проходившего мимо Марселя Плиа и вопросительно показал вниз.

Тот кивнул и прокричал:

— Станция Дно!

Станция Дно. Вот значит, как переплетается история. Я лечу над станцией Дно на встречу с царем, который, если я не успею, послезавтра будет на этой самой станции, обложенный мятежниками, как волк флажками. Гримаса судьбы.

* * *

ПЕТРОГРАД. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

— Саша, тебе телеграмму принесли.

Александр Павлович озадаченно посмотрел на сестру, которая протягивала ему бланк. Развернув его, он с удивлением прочитал следующее:

«Доктору Кутепову Александру Павловичу.

Дорогой коллега!

По проверенным данным в Петрограде начинается эпидемия красной чумы. Первый очаг эпидемии отмечен в Таврическом саду и его окрестностях. Симптомы — возбужденность, жар, зуд, лихорадка, агрессивность, склонность к разрушению. Отмечены случаи безумия и массового помешательства. Болезнь очень заразна и передается в местах большого скопления людей — на рынках, в очередях, в толпах, на демонстрациях. Повышенная смертность среди зараженных.

Я знаю, что сегодня Вам предложат возглавить сводный карантинный отряд из трех бригад с одним карантинным аппаратом — соглашайтесь. Позже вам поступят еще 24 карантинных аппарата — заклинаю вас, перед тем как отдавать половину, убедитесь в том, что ваша половина нормально работает.

Не спешите слепо выполнять распоряжения главного врача Петрограда — к вечеру эпидемия оставит столицу без всякого управления. Вся надежда на вашу сообразительность, твердость и верность клятве врача.

Действуйте решительно. Мобилизуйте здоровых врачей и санитаров. Отстраняйте растерявшихся, малодушных и имеющих симптомы заражения красной чумой. Назначайте здоровых и решительных. Принимайте под свое начало другие карантинные отряды.

С целью препятствования распространению красной чумы удаляйте людей с улиц и площадей и призовите всех переждать эпидемию дома или в местах постоянного пребывания.

Для обеспечения карантина обязательно возьмите под контроль Министерство путей сообщения, Николаевский и Царскосельский вокзалы для приема следующих к Вам на помощь карантинных бригад из провинции. Вам необходимо обеспечить карантин в Петрограде в первые два-три дня эпидемии.

Надеюсь и верю в Вас. В Ваших руках жизни и судьбы миллионов людей. Да поможет вам Бог!

Искренне уважающий Вас,

Доктор Романов Михаил Александрович, профессор медицины, г.а., в.к.»

* * *

ГДЕ-ТО МЕЖДУ ГАТЧИНОЙ И МОГИЛЕВОМ. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Итак, я лечу в Могилев, и даст Бог, к вечеру буду там. Выходит у меня есть шанс встретиться с ним и попытаться отговорить от поездки. Благо аргументы у меня имелись. Но, главная, на мой взгляд, проблема заключалась вовсе не в том, чтобы успеть, и даже не в том, чтобы уговорить царя остаться в Ставке, а в том, чтобы убедить его анонсировать и провести необходимые стране реформы.

Ведь, допустим, меня все же получится его задержать в Могилеве, получится его растормошить и он сможет, опираясь на армию, восстановить порядок в стране. Хватило же у него духа подавить революцию 1905–1907 годов? Проблема, однако, заключалась в том, что опираясь на одну лишь силу подавить Февральскую революцию уже невозможно и мне, как человеку знающему историю на 106 лет вперед, все это совершенно очевидно. Возможно, более очевидно, чем кому бы то ни было в этом мире в это время.

И очевидность эта буквально кричала о том, что России нужна не только сильная авторитетная власть, но и энергичные популярные в народе реформы. Реформы, которые смогут дать ответ на коренные вопросы и смогут двинуть страну по пути к построению более справедливого общества. Иначе процессом построения такого общества займутся большевики. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Но это я могу рассуждать о плюсах и минусах того или иного пути, перечислять победы и трагедии, размышлять над тем, что было бы если бы что-то было сделано иначе, если бы было принято другое решение или состоялось/не состоялось то или иное событие. У меня есть такая возможность и у меня есть примеры реального развития общества после 1917 года.

А русский мужик не знает будущего. Он просто хочет правды. Простой и понятной ему правды. И уже готов действовать для этого. Если царю и удастся усмирить бунт силой, социальная революция будет лишь отложена. И если между революцией 1905–1907 годов и Февральской революцией прошло десять лет, то теперь власти уже никак не удастся отсрочить революцию дальше, чем на осень 1917 года невзирая ни на какие репрессии. В условиях продолжающейся войны и положения дел в обществе новую революцию вполне можно ожидать уже летом, после первых же поражений на фронтах.

Поэтому разрешение революционной ситуации февраля 1917 года не может лежать в сфере чисто силовой и решительность в вопросе успокоения России вовсе не заключалась в том, чтобы сдвинув брови бросить на Петроград и Москву полки, потопив бунт в реках крови. Даже если такие полки найдутся и не переметнутся на сторону восставших или не разбегутся по дороге (что далеко не факт, зная реальную для меня историю), чисто силовой сценарий лишь усугубит ситуацию.

Решительность и сила духа как раз и нужны были, чтобы, не разрушив до основания старое здание государственной машины, снести наиболее ветхие пристройки, грозящие при разрушении обвалить как само здание, так и похоронить под обломками жильцов аварийного дома.

Но была ли власть готова к таким действиям? История показала, что нет, не была. Не нашлось в Императорском Доме никого, кто мог бы это сделать. Николай, который царь-батюшка и «Хозяин Земли Русской», в последние месяцы своего правления вообще мало соотносился с реальностью и упал под тяжестью короны, потянув за собой свою Империю и похоронив под ее обломками своих собственных детей. Цесаревич — больной ребенок. Мой чудный прадед Михаил Александрович был романтиком, верящим во всякие бредни, в том числе рассказанные ему другими. Кирилл Владимирович вообще в числе первых нацепил красный бант и привел Гвардейский Экипаж под Таврический дворец и вместо того, чтобы арестовать перепуганных членов Временного правительства принес им присягу верности. Злые языки утверждали, что совершил он сей «благородный» поступок вовсе не просто так, а с целью. Очень ему хотелось стать царем, и надеялся он, что когда будут искать подходящего для нового режима монарха, вспомнят об его личной верности и лояльности депутатам распущенной Государственной Думы. Корону ему, естественно, никто так и не предложил, так что пришлось ему, скитаясь по всяким эмиграциям, самому провозгласить себя Императором Всероссийским. Ну, как говорится, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось.

Кстати сказать, утверждают, что именно появление Кирилла Владимировича у Таврического дворца с красным бантом и стало знаком стране, что Императорский Дом отказывается от борьбы за свои права на власть, результатом чего стал отказ от борьбы с мятежом со стороны большого количества монархистов по всей России. Так что после этого, мог он в Париже провозглашать себя кем угодно, шанс свой он упустил в начале марта 1917 года.

А, впрочем, шансов реально не было ни у кого. Жить по-старому страна не хотела, а предложить альтернативу кровавой смуте никто из власть предержащих не мог.

Именно поэтому думал я думы глядя в квадратный иллюминатор. И думы эти были в основном не о том, как уговорить царя остаться в Ставке, а о том, что он может предложить стране и как от него этого добиться.

* * *

ПЕТРОГРАД. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Полковник Кутепов читал текст телеграммы и не верил своим глазам. Здесь явно произошла какая-то нелепая ошибка. Вероятно телеграмма была адресована другому человеку и в результате царящей в городе суматохе была ошибочно доставлена ему. А иначе как трактовать написанное? Какая-то эпидемия, карантин и прочее…

— Саша, звонил поручик Макшеев, просит тебя срочно прибыть на Миллионную. У них там что-то случилось…

Не став далее ломать себе голову над странной телеграммой, Кутепов автоматически сунул его в карман и, поблагодарив сестру, начал спешно одеваться.

Проезжая в извозчике по улицам Петрограда полковник отметил, что ближе к центру относительный порядок еще соблюдается, городовые на своих местах, однако в воздухе уже чувствуется весьма сильное напряжение. Хотя на Дворцовом мосту, у здания Адмиралтейства и у Зимнего дворца все выглядело как обычно.

Подъехав к зданию собрания, Кутепов увидел ожидающего его поручика Макшеева, который едва завидев полковника, буквально бросился навстречу.

— Ваше высокоблагородие! В казармах гвардейской Конной артиллерии взбунтовалась часть Лейб-гвардии Волынского запасного полка и его учебная команда. Толпа взбунтовавшихся волынцев ворвалась в казармы нашей нестроевой роты и заставила часть из них присоединиться к мятежу. Оказавшийся на месте заведующий полковой шквальней полковник Богданов пытался выгнать волынцев из наших казарм, но был немедля заколот штыком.

— Кем заколот?

— Волынцами.

Кутепов кивнул.

— Продолжайте, поручик.

— Ну, я и бросился звонить вам…

Полковник еще раз кивнул и спросил:

— А где находится сам командир запасного полка полковник князь Аргутинский-Долгоруков?

— Его высокоблагородие вызван к командующему и в настоящий момент отсутствует в расположении полка.

— А остальные офицеры?

— Вон там, — Макшеев указал в глубину здания. — Совещаются.

— Совещаются? — Кутепов хмыкнул.

Действительно, группа офицеров стояла кружком и возбужденно что-то обсуждала. Подошедший полковник поинтересовался у стоявшего среди них штабс-капитана Элиота-старшего.

— Почему вы здесь, господа?

Тот как-то смущенно помялся, но все же ответил:

— Да вот, господин полковник, решаем, как нам быть дальше…

Кутепов кивнул.

— Похвально-похвально. Но позвольте спросить, почему вы здесь, а не со своими ротами? Что подвигло вас бросить своих солдат в столь сложный момент?

Офицеры озадачено переглянулись, а все тот же Элиот-старший ответил растеряно:

— Так, господин полковник, там же полковника Богданова уже закололи и мы подумали…

— Напрасно, господа, напрасно. Извольте немедленно прекратить всякие дискуссии о текущем моменте и вернуться к исполнению своих обязанностей. Только ваше присутствие среди подчиненных вам солдат, ваша решительность и твердость, сможет сохранить хотя бы остатки дисциплины и удержит их от измены присяге и воинскому долгу. Выполняйте, господа офицеры.

К Кутепову вновь подбежал поручик Макшеев.

— Ваше высокоблагородие! Там за вами прибыл автомобиль из Градоначальства! Вас немедля требует к себе командующий Петроградским военным округом генерал Хабалов!

Полковник хмуро поглядел на стоящий автомобиль и, кивнув Макшееву, отправился в сторону машины.

* * *

ГАТЧИНА. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Суета рассылки телеграмм осталась позади, и казалось, что можно было и расслабиться, однако на душе у Джонсона было довольно тяжело.

Пожалуй, только сейчас Николай Николаевич смог в полной мере осознать, что привычный ему Великий Князь Михаил Александрович неуловимо, но кардинально изменился. Пока было трудно определенно сказать где и в чем эти изменения произошли и в чем они проявляются, но было с ним что-то не то и не так после того злополучного спиритического сеанса.

Что же он там такого узнал, что так радикально изменило самого Великого Князя? Настолько изменило, что вместо порывистого и полного эмоций Михаила Александровича перед ним в кабинете предстал целеустремленный, жесткий и знающий себе цену человек.

Да и то, свидетелем чего пришлось стать самому Джонсону в офицерской летной школе, однозначно убеждало секретаря в том, что шеф его вдруг раскрыл такие качества, которых в нем прежде не замечалось. Прежний Михаил Александрович в такой же ситуации горел бы огнем порыва, увлеченности идеей или же был бы охвачен какой-то нервной лихорадкой на пути к цели. Говорил бы много и страстно, пытаясь увлечь и собеседника. Сейчас же он больше напоминал родную ему Дикую дивизию, которая мощно и с грозной неумолимостью летела к победе, не считаясь ни с чем — ни с мнениями, ни с преградами, ни даже с жертвами если потребуется. Причем других он не подавлял грубой силой, а буквально изменял под себя.

Под его напором пали и генерал Кованько, и полковник Горшков, да и сам Джонсон был подхвачен этим новым ураганом, в который превратился новый Михаил Александрович. Даже телеграммы, которые оставшись на аэродроме рассылал Николай Николаевич, несли в своем содержании что-то нелепое, дикое и совершенно непонятное, но от того не менее грозное и всесокрушающее.

* * *

ПЕТРОГРАД. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Встретивший Кутепова у входа в здание Градоначальства жандармский ротмистр сообщил, что Хабалов приказал провести полковника без задержки прямо к нему.

В довольно большой комнате находились сам генерал Хабалов, градоначальник Петрограда генерал Балк, начальник штаба Петроградского военного округа генерал Тяжельников, помощник генерала Чебыкина полковник Павленков и еще два неизвестных Кутепову жандармских штаб-офицеров. На их лицах читалась тоска и растерянность.

Хабалов сразу же бросился ему навстречу.

— Вы — полковник Кутепов?

Александр Павлович с некоторым удивлением посмотрел на командующего округом и представился:

— Лейб-гвардии Преображенского полка Полковник Кутепов, нахожусь в Петрограде по случаю отпуска с фронта.

— Прекрасно, полковник! — Хабалов пожал ему руку и сразу огорошил. — Я назначаю вас начальником карательного отряда!

Кутепов с изумлением увидел, что у генерала дрожит нижняя челюсть, а глаза бегают, словно боятся на что-то решиться.

— Я готов выполнить любое приказание. Но позвольте, ваше превосходительство, моего Преображенского полка в городе нет, я нахожусь здесь в отпуске и не имею никакого касательства к запасному полку. Думаю, что правильным было бы назначить кого-то из тех, кто более известен в Петроградском гарнизоне и пользуется там непререкаемым авторитетом.

Хабалов решительно махнул рукой и заявил.

— Оставьте всякие отговорки! Все отпускники в столице подчиняются мне, а я назначаю вас начальником карательного отряда!

Кутепов вынужден был кивнуть.

— Слушаю, ваше превосходительство. Прошу указать мне задачу и дать соответствующий отряд.

С явным облегчением генерал Хабалов отдал распоряжение:

— Приказываю вам оцепить район от Николаевского вокзала и до Литейного проспекта и все, что будет в этом районе выгнать к Неве и там привести в порядок.

Подивившись столь расплывчатому приказу, Кутепов попробовал возразить:

— Ваше превосходительство, я, конечно, исполню приказ, даже если мне придется в эти толпы стрелять, но для того, чтобы оцепить указанный район необходимо иметь под началом не менее бригады. Какие силы передаются под мое командование?

Хабалов раздраженно оглянулся на присутствующих и не найдя никакой поддержки ответил:

— Бригады у меня нет. Берите что есть. Возьмите ту роту Лейб-гвардии Кексгольмского запасного полка с одним пулеметом, которая стоит напротив Градоначальства и идите с ней вдоль Невского проспекта. У Гостиного Двора возьмите роту Лейб-гвардии Преображенского запасного полка, а в Пассаже еще одну роту того же полка. Пройдя дальше по Невскому, вы увидите идущую вам навстречу пулеметную роту в 24 пулемета. Половину из них забирайте себе, а оставшиеся 12 отправьте нам сюда.

Какое-то смутное воспоминание шевельнулось в сознании полковника, но Кутепов не счел возможным обдумывать что-либо постороннее в этот момент. Вместо этого он задал вопрос, который его весьма занимал.

— Ваше превосходительство, простите, а будет ли эта пулеметная рота стрелять вдруг что?

Хабалов быстро закивал.

— Я уверен, что это хорошая и полностью подготовленная часть.

Видя, что Кутепов все еще с сомнением на него смотрит, генерал поспешил добавить:

— Вы не волнуйтесь! Мы вам сразу же пришлем в помощь все, что только будет возможно! Я сейчас же отдам распоряжение роте Лейб-гвардии Егерского запасного полка двигаться вам навстречу и поступить в ваше распоряжение!

И совсем уж с некоторой истерикой в голосе напутствовал:

— Идите, полковник! Отечество надеется на вас!

Кутепов мрачно оглядел присутствующих, их растерянные лица, дергающуюся челюсть и дрожащие руки генерала Хабалова и, козырнув, вышел из кабинета.

Уже идя по коридорам, он мрачно смотрел на суетящихся офицеров и видел в их глазах все те же чувства ужаса и растерянности, которые он только что видел в глазах присутствующих в кабинете у генерала Хабалова.

Город был обречен…

* * *

ГДЕ-ТО МЕЖДУ ГАТЧИНОЙ И МОГИЛЕВОМ. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Хотя кого я обманываю? Сам себя? Я могу сколь угодно долго витать в облаках, причем в данном случае в буквальном смысле, фантазируя и планируя необходимые России реформы, призванные разрядить ситуацию и обеспечить возможность преодоления кризиса, не утопив при этом страну в крови, и не дав ее на растерзание ни денежным мешкам, ни большевикам, но главным препятствием этому будут как раз не всякие там заговорщики и иностранные заправилы, а как раз сам Государь Император Всероссийский Николай Второй.

Проблема как раз и заключалась в том, что Николай Александрович Романов не даст провести никаких таких реформ, и не станет откладывать поездку навстречу к своим больным детям в Царское Село, и, конечно же, предпочтет не принимать вообще никаких решений, по обыкновению рассчитывая, что как-то все рассосется и образуется само собой. Ну, а если не образуется, то он готов «жертвенно принять приговор судьбы дабы жертвою своею искупить» и прочая, прочая, прочая… хрень.

Причем немалый отпечаток на характер будущего Хозяина Земли Русской (а именно так указал свой род деятельности Николай II в графе «основные занятия» во время Всероссийской переписи населения 1897 года) наложила ошибочная воспитательная политика его венценосного отца Александра III старавшегося подольше не омрачать жизнь сына тяжелым грузом государственных забот, да и не портить самому себе семейные вечера обсуждением проблем и дворцовых интриг.

Припомнил я на эту тему воспоминания его дяди, Великого Князя Александра Михайловича о юности Николая:

«Его воспитатели были сухой, замкнутый генерал, швейцарец-гувернер и молодой англичанин, более всего любивший жизнь на лоне природы. Ни один из них не имел представления об обязанностях, которые ожидали будущего Императора Всероссийского. Они учили его тому, что знали сами, но этого оказалось недостаточным.

Накануне окончания образования, перед выходом в Лейб-Гусарский полк, будущий Император Николай II мог ввести в заблуждение любого оксфордского профессора, который принял бы его, по знанию английского языка, за настоящего англичанина, Точно также знал Николай Александрович французский и немецкий языки.

Остальные его познания сводились к разрозненным сведениям по разным отраслям, но без всякой возможности их применять в практической жизни. Воспитатель генерал внушил, что чудодейственная сила таинства миропомазания во время Св. Коронования способна была даровать будущему Российскому Самодержцу все необходимые познания».

В результате, когда корона неожиданно свалилась ему на голову ввиду безвременной кончины отца, Николай оказался совершенно не готов к той тяжкой ноше, которая свалилась на его плечи.

Александр Михайлович так описывал этот день:

«Он не мог собраться с мыслями. Он сознавал, что он сделался Императором, и это страшное бремя власти давило его.

— Сандро, что я буду делать! — патетически воскликнул он. — Что будет теперь с Россией? Я еще не подготовлен быть Царем! Я не могу управлять Империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами. Помоги мне, Сандро!

Помочь ему? Мне, который в вопросах государственного управления знал еще менее чем он! Я мог дать ему совет в области дел военного флота, но в остальном…

Я старался успокоить его и перечислял имена людей, на которых Николай II мог положиться, хотя и сознавал в глубине души, что его отчаяние имело полное основание, и что все мы стояли пред неизбежной катастрофой».

Комплекс неполноценности довлел над молодым Государем. Он боялся что-то сделать не так, совершить что-то, что нарушит какую-то глубинную и часто совсем не понятную ему истину, какую-то святость и незыблемость самодержавной власти, которую его царственный отец завещал ему беречь. Вот эта боязнь невыгодно выглядеть в глазах народа и истории на фоне могучей во всех смыслах фигуры Александра III просто лишала его всякой независимости и самостоятельности в суждениях. Особенно в первые годы царствования.

«Императора Николая II всегда мучил один и тот же вопрос: «Как поступил бы в данном случае на его месте его отец»? Часто я хотел заметить, что те меры, которые были мудрыми в девятнадцатом столетии, совершенно не подошли бы к данной эпохе. Но в области чувств доводы рассудка бесполезны: и вот высшие сановники проводили часы над разгадыванием того, каково было бы решение Императора Александра III при подобном стечении обстоятельств?»

Конечно, с течением времени Николай сумел набраться опыта, но так до конца и не смог стать фигурой, равнозначной отцу. И, очевидно, все это очень тяготило его. Стараясь максимально полно соответствовать своему статусу самодержца, он не держал даже секретарей, прилежно изучая каждую завалящую бумажку, которая поступала на его имя. Ненавидя всю эту рутину, Николай, тем не менее, старался показать, что каждый вопрос он изучил и вынес какое-то решение. Результатом этого становились резолюции типа «В семье не без урода», «У семи нянек дитя без глаза», и его знаменитое «Однако», которые ставили царя в еще более глупое и смешное положение.

Лишь семья становилась для него той отдушиной, где он был настоящим, искренним, добрым и нежным, любящим отцом и мужем, прекрасным человеком и примерным семьянином.

«…Государь обладал всеми качествами, которые были ценны для простого гражданина, но которые являлись роковыми для Монарха.

Если бы Николай II родился в среде простых смертных, он прожил бы жизнь, полную гармонии, поощряемый начальством и уважаемый окружающими. Он благоговел пред памятью отца, был идеальным семьянином, верил в незыблемость данной им присяги, и прилагал все усилия, чтобы остаться честным, обходительным и доступным со всеми до последних дней своего царствования. Не его вина была в том, что рок превращал его хорошие качества в смертоносные орудия разрушения. Он никогда не мог понять, что правитель страны должен подавить в себе чисто человеческие чувства…»

Итак, он был прекрасным семьянином, искренне верующим человеком, любящим мужем и отцом и вообще хорошим человеком. Почему только, когда такие идеальные люди становятся во главе государства, то все заканчивается реками крови и грандиозной катастрофой?

И, самое главное, что с этим всем делать?

* * *

ПЕТРОГРАД. Васильевский остров. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Полковник Ходнев грел закоченевшие руки о чашку с горячим чаем, которым его снабдили милые барышни-продавщицы магазина «Блигкенъ и Робинсонъ». Несмотря на холод и события на улицах, внутри магазина было довольно весело, и смешливые продавщицы обеспечили полковника в довершение к столь желанному им чаю, еще и конфетами с печеньем.

Однако долго наслаждаться теплом и покоем Ходневу не удалось. Вслед за звякнувшим колокольчиком в магазин зашли прапорщик Басин и помощник пристава. Козырнув, прапорщик доложил:

— Все в порядке, ваше высокоблагородие. Люди расположены в сарае дома на набережной. Там же расположились казаки 1-го Донского полка. Мост охраняется нашим постом и цепью чинов полиции.

— Благодарю вас, прапорщик, — Ходнев кивнул на чайник с чаем и вазочки со сладостями. — Присоединяйтесь, господа. Я думаю, что милые барышни организуют пару чашек для вас.

Но едва лишь пришедшие расположились и сделали по глотку чая, как в магазин вбежал околоточный и доложил, что от Большого проспекта, по 6-й Линии, к охраняемому ими Николаевскому мосту движется толпа в несколько тысяч человек с красными флагами и плакатами с революционными надписями, настроенная очень вызывающе, желающая непременно прорваться с Васильевского острова на ту сторону Невы в центр города.

— Идемте, господа. Чай откладывается. — Ходнев встал и, благодарно кивнув милым барышням, направился к выходу.

На углу Николаевской набережной и Шестой линии несколько человек в форме тревожно наблюдали за приближающейся гомонящей толпой. Ходнев дал распоряжение казачьему подхорунжему:

— Приказываю силами взвода казаков двинуться по Шестой навстречу толпе и, продемонстрировав решимость, рассеять толпу мощным натиском.

И, видя, как подхорунжий колеблется, резко добавил:

— Выполняйте!

Подхорунжий зло зыркнул на полковника и пошел в сторону сарая, где расположились казаки. Ходнев задумчиво смерил уходящего казака взглядом и, повернувшись к Басину, распорядился:

— Вот что, прапорщик, выводите полуроту на мост и, если что-то пойдет не так, ваша задача надежно загородить проход на мост. Надежно, вы меня поняли?

— Так точно, ваше высокоблагородие, не извольте сомневаться!

Пока полурота запасного батальона Лейб-гвардии Финляндского полка занимала свои места на мосту, казаки уже уселись на лошадей и, по команде подхорунжего, двинулась навстречу приближающейся толпе.

Полковник, стоя на углу, наблюдал за происходящим. Видя, что казаки отнюдь не спешат набирать ход, он крикнул подхорунжему:

— Почему вы медлите? Выполняйте приказ!

Тот даже не обернулся, а казаки лишь немного ускорили свое движение по улице. Расстояние между казаками и демонстрантами неумолимо сокращалось, однако полковник не видел даже признаков того, что казачий взвод готовится к решительной атаке.

Но вот подхорунжий что-то крикнул, и Ходневу в первое мгновение показалось, что тот отдает приказ к атаке, однако, судя по восторженным крикам приближающейся толпы, этот вывод был не совсем верен. Через считанные секунды полковник с изумлением наблюдал за тем, как казаки вливаются в толпу, как их там встречают радостными криками и похлопываниями.

Поняв все, Ходнев, сопровождаемый приданным ему охранением, побежал в сторону Николаевского моста, где прапорщик Басин спешно готовил мост к обороне.

* * *

ПЕТРОГРАД. Васильевский остров. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Улица наполнялась веселым гомоном. Тысячеголовая людская масса наполняла морозный воздух возгласами, выкриками, перекрикиваниями, веселым матом и злыми переругиваниями. Кто-то кого-то искал, кому-то что-то было нужно, где-то куда-то что-то несли. Кто-то был одет в праздничное, кто-то в повседневное, а кого-то события выдернули прямо с рабочего места. Толпа шумела, толпа двигалась, толпа несла флаги.

Революция. Именно это слово было на устах многих. Хотя еще несколько дней назад ни о какой революции и речи не было. Тогда все сводилось к требованиям хлеба, хлеба и еще раз хлеба. Перебои с продуктами в столице заставили тысячи и тысячи людей стоять на морозе многие часы в бесконечных очередях в ожидании подвоза. Но хлеба не было. Лавки закрывались, приказчики беспомощно разводили руками, очереди шумели. Несколько лавок были взяты штурмом и разграблены. Хлеба в них действительно не было, но, как говорится, раз уж зашли…

Ситуация с хлебом в Петрограде и так была сложной, но в последние дни хлеб практически исчез с прилавков. Власти успокаивали горожан сообщениями, что хлеба в столице достаточно, что перебои с подвозом возникли из-за заносов, но что пути уже расчистили и вот-вот хлеб начнет поступать на склады и лавки, и что нет никаких причин для волнений, мол, хлеба в Петрограде еще на две недели есть, а там уж его и привезут.

Но все эти заверения лишь подогревали страсти. По городу ползли самые нехорошие слухи, самым оптимистическим из которых был слух о том, что в столице хлеба осталось на три дня. Одни говорили о том, что нужно срочно запасаться любым хлебом и что вскоре и сухари будут за счастье. Другие убеждали, что хлеба в Петрограде полно, но лавочники и прочие спекулянты провоцируют голод для того, чтобы взвинтить цены до неба и нажиться на дефиците. Третьи заверяли, что власть города заодно со спекулянтами, а царь далеко в Могилеве и не знает о происходящем. Четвертые винили во всем царицу-немку и немцев вообще, которые уже открыли фронт и на Петроград, мол, уже движутся немецкие войска, а простой народ морят специально, чтобы не сопротивлялись немцам во время предстоящей оккупации города. Пятые спорили, что во всем виноват сам царь. Шестые… Седьмые… Восьмые… Двадцать шестые…

Слухи… Слухи… Слухи…

Хлеба… Хлеба… Хлеба…

И вот, в столице начались волнения. Кто-то надеялся, что власти обратят внимание на демонстрации и забастовки, вмешаются, наконец, в ситуацию с хлебом. Кому-то уже не было мочи терпеть голодные глаза своих детей и, выходя на демонстрации, они в отчаянии искали возможность как-то раздобыть припрятанный спекулянтами хлеб, может в закрытых лавках, а может и на складах. А где-то к требованиям хлеба уже добавились требования сокращения рабочего дня, повышения зарплат, уменьшения или отмены штрафов на предприятиях. И, конечно же, было немало и тех, кто вышел на демонстрации просто из-за самой возможности побузить и погорланить, возможности погулять на славу без особого риска наказания, да и возможности покрасоваться, явив честному народу всю свою дурь молодецкую.

И все время среди очередей и демонстрантов сновали шептуны, нагоняющие страх все новыми и новыми слухами, сновали провокаторы, сновали ораторы, которые зажигали сердца своими пламенными речами, сновали бездельники, сновали карманники, сновали все те, кому любая неразбериха и любой хаос были милы и желанны.

Все это было. И не было лишь одного — власти. Слухи не пресекались. Ситуация с хлебом не решалась. Меры не принимались. Столица с каждым часом все глубже погружалась в хаос анархии при полном самоустранении власти. Вскоре всем стало понятно — так дальше жить нельзя.

Это стало понятно и демонстрантам, и солдатам, и офицерам и самой петроградской власти. Жизнь утратила привычные очертания и наполнилась чем-то неясным, пугающим, но в то же время и будоражащим кровь.

Революция.

Толпа, ощетинившаяся красными флагами и транспарантами, двигалась по каменному ущелью между бесконечной вереницей домов. Двигалась, выкрикивая лозунги. Двигалась с мрачной решимостью. Двигалась куда-то, просто потому что туда двигались все.

Революция.

Егорка покатал это слово на языке и довольно причмокнул. События последних дней очень нравились ему. Ну так еще бы — пусть и голодно, но зато же весело! Эти дни наполнили событиями скучную жизнь десятилетнего мальчишки, и он меньше всего бы хотел того, чтобы все происходящее вдруг кончилось, вернувшись в обыденное русло. Пусть веселье продолжается!

Ну, а голодно, ну что ж, его двоюродным братьям и сестрам в деревне куда хуже, чем ему в городе. Батяня его вовремя бросил все и подался на заработки в Петроград. И вот теперь он был объектом глухой зависти для всей деревенской родни. Ну, еще бы — рабочий Путиловского завода жил несравнимо сытнее, чем крестьянин в деревне. Да и вообще, с каждым годом, несмотря на войну, сокращался рабочий день, жизнь становилась более обеспеченной и уже не шла ни в какое сравнение с тем, как жили рабочие еще двадцать лет назад. Во всяком случае, рассказы старых рабочих о жизни в старых заводских бараках холодили кровь пацанов не хуже выдуманных страшилок про нечистую силу.

Так что голод Егорка пока был готов немного и потерпеть. Только вот мамку жалко. В последние дни она приходила домой сама не своя от холода и усталости. И если поначалу она приносила домой хоть сколько-то хлеба, то последние три дня хлеба не стало вовсе. Лишь многие часы стояния на морозе и многие часы отчаяния — вот и все что выпадало на ее долю. Ну, и конечно, младшим братьям и сестрам не было дела до Егоркиного лихого веселья на улицах — они просто хотели есть. А есть-то было и нечего. Плакала мать, ожесточался отец, смотрели голодными глазами младшие. Как жить дальше и что будет — об этом все время спрашивали взрослые друг у друга.

Егорка покосился на идущего рядом отца. Батя был против того, чтобы его старший сын шел на эту демонстрацию, но, понимая, что малец все равно сбежит из дома, и все равно будет бегать по всяким митингам и демонстрациям, решил все же взять его с собой, держа, таким образом, сорванца в поле своего зрения.

И вот теперь они шагали рядом. Шагали в толпе таких же работяг. Женщин в толпе было мало, да чему ж тут удивляться, если большую часть времени они проводили в бесконечных очередях за хлебом, пытаясь купить хоть сколько-то его пока мужья их работали на заводах и фабриках Петрограда. Вот и батя Егорки, Иван Петрович Знахарев, слесарь-инструментальщик Путиловского завода, сегодня с самого утра отправился на смену, но дойти до своего рабочего места ему было не суждено — перед воротами стояла толпа митингующих, которые не пропускали никого на территорию завода и призывали всех на демонстрацию.

Батя только успел заскочить домой, чтобы предупредить мамку о том, что идет на демонстрацию и будет неизвестно когда, но оказалось, что мамка все еще не вернулась из очереди за хлебом, а за детьми присматривает соседка. Ну, за детьми она-то может и присматривала, но поскольку Егорка категорически отрицал такое определение к такому взрослому мужику, каким был он сам, то и слонялся он где хотел и с кем хотел.

В общем, выбора у родителя брать или не брать Егорку с собой особого не было. Так и оказался Егор в этой толпе. Ему нравилось идти, нравилось что-то кричать, часто даже не понимая значения выкрикиваемых слов. Нет, ну что такое сокращение рабочего дня или уменьшение размера штрафов он себе вполне представлял. А вот что такое «Земли и хлеба!» он понимал лишь наполовину, в той лишь части этой фразы, которая касалась хлеба. А вот про землю городской мальчишка не мог сказать ничего. Да, вроде как, если бы у родни в деревне было бы больше землицы, то тогда… Что тогда было бы, Егорка ответить затруднился бы, если бы, конечно, у него об этом кто-то спросил. Ну, что тогда? Не жила бы родня так голодно, как сейчас, так, наверное?

Впрочем, ум десятилетнего мальчишки не очень занимали проблемы деревенской родни, особенно если учесть, как весело стало теперь в Петрограде. Вперед, к революции!

Толпа завернула с Большого проспекта на Шестую линию и двинулась к набережной. Идущие шумели, выкрикивали лозунги о революции, и Егорка выкрикивал вместе со всеми. Батя пытался ему объяснить, что значит это слово «Революция», но не слишком преуспел в этом, постоянно сбиваясь на какие-то конкретные обиды и желания. Наиболее понятно объяснил революцию закадычный друг Матвей, который определил ее так: «Будем сами делить хлеб по справедливости». Впрочем, сам Егор для себя слово «Революция» определял как праздник вседозволенности и очень радовался тому, что революция продолжается.

Вдруг толпа зашумела. Что было впереди, Егорке видно не было, но шум и беспокойные крики говорили о том, что впереди что-то нехорошее. И вот прозвучало слово «Казаки!» и сердце учащенно забилось. Батяня начал высматривать кого-то поверх голов, держа одновременно сына за руку.

— Казаки! Казаки! Сейчас шашки наголо и подавят нас!

Демонстрация панически задергалась, пытаясь определить, что же делать дальше — идти вперед, стоять или же бежать отсюда. Впереди, что-то кричали казакам, но, судя по всему, те никак не реагировали на выкрики. И вот, достигнув кульминации нервного напряжения, толпа вдруг взорвалась радостными криками, приветствиями и здравицами.

Через минуту мимо Егорки проехали на своих скакунах казаки. Они спокойно продвигались сквозь толпу, никак не реагируя на выкрики, ободряющие похлопывания и призывы. К разочарованию многих, казаки не присоединились к демонстрантам, а просто проехали сквозь толпу и исчезли за углом улицы.

Однако то, что казаки не стали атаковать и вообще как-либо проявлять враждебность к демонстрантам, ободрило очень многих. Толпа радостно зашумела и двинулась дальше, в сторону Николаевского моста, выкрикивая призывы к спешно выстраивающимся на мосту солдатам.

* * *

ПЕТРОГРАД. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Кутепов осмотрел выстроившиеся три роты гвардейцев и спросил у их командиров в каком они состоянии. Поручики Сафонов и Браун переглянулись. Слово взял Сафонов.

— Ваше высокоблагородие, состояние рот хорошее, моральный дух тверд, патронов в достатке, но…

— Что, но? — Повернулся к нему Кутепов.

— Дело в том, что личный состав со вчерашнего дня ничего не ел. Им вчера даже ужин «забыли» выдать. Солдаты, конечно, держатся, но возможен ропот.

— Вот как? — Полковник нахмурился. — Преступное безобразие. Немедленно из полковой кассы выделить денег и купить в лавках по дороге достаточно ситного хлеба и колбасы. Накормите людей.

Сафонов козырнул и бросился выполнять распоряжение. Поручик Браун тем временем обратил внимание Кутепова на идущих по Невскому солдат пулеметной роты, которые тащили на себе пулеметы и ленты к ним. Выглядели пулеметчики неважно и довольно расхлябано.

— Здорово, братцы! — Зычно обратился к ним Кутепов, когда они подошли и построились.

Однако вместо бравого слитного ответа полковник услышал лишь несколько голосов, которые вразнобой ответили на его приветствие. Большинство просто промолчало.

Кутепов прошел вдоль строя, рассматривая лица солдат и пулеметы. Дойдя до конца шеренги, он спросил у молодого штабс-капитана, командовавшего ротой.

— Смогут ли ваши пулеметы и пулеметчики открыть огонь по первому требованию?

Тот очень сильно смутился и начал что-то лепетать про то, что нет в кожухах воды, да и масла нет совсем, поэтому…

Чем больше тот лепетал, тем больше хмурился Кутепов. Тут все было ясно — пулеметы есть, но их нет. Двадцать четыре пулемета, нужные ему как воздух. А из них нужно еще половину отдать. Следует хотя бы выбрать из них 12 наиболее работоспособных.

Тут он, пораженный внезапно пришедшей в голову мыслью, потянулся за лежащей в кармане телеграммой и, уже не слушая лепет штабс-капитана, буквально впился в сухие телеграфные строки:

«Я знаю, что сегодня Вам предложат возглавить сводный карантинный отряд из трех бригад с одним карантинным аппаратом — соглашайтесь. Позже вам поступят еще 24 карантинных аппарата — заклинаю вас, перед тем как отдавать половину, убедитесь в том, что ваша половина нормально работает».

Подняв глаза на стоящие в ряд 24 пулемета Кутепов похолодел…

 

Глава 7. Время решительных полумер

ГДЕ-ТО МЕЖДУ ГАТЧИНОЙ И МОГИЛЕВОМ. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

В общем, все в моей предстоящей миссии было крайне непросто. Царь-батюшка со своими тараканами, заговорщики-генералы в Ставке, заговорщики-депутаты в Петрограде, революционеры всех мастей и пошибов, иностранные посольства и стоящие за ними европейские и заокеанские правительства — все они были моими личными врагами в сложившейся ситуации.

Естественно, самым очевидным решением было бы разделить врагов и столкнуть их между собой, как это красиво описано в любом фильме или умной книге на эту тему. Но, ведь совершенно точно подмечено, что чаще всего всякого рода напыщенные преподаватели и советчики никогда в жизни сами на практике не делали ничего из всего того, что так активно советуют другим.

Все эти профессиональные оптимисты, которые с непередаваемым апломбом и всезнающим лицом советуют всем вокруг как им жить и что делать, и которые никогда ни за что в результате не будут отвечать. И все эти эксперты, аналитики, видные экономисты и прочие маститые политологи в действительности чаще всего оказываются просто ничтожествами и несостоявшимися в реальной жизни напыщенными индюками.

Поэтому побоку всех этих эксперДов. Да и нет у меня столько времени, чтобы подготовить какой-нибудь вразумительный план и провернуть какую-то интригу просто-таки мирового масштаба. Лишь импровизация, неожиданные ходы и смелые решения, которые опираются на мои собственные знания истории. Ну и, конечно же, на Его Величество Случай.

Мои размышления были прерваны появлением в салоне Горшкова.

— Ваше Императорское Высочество, по курсу сплошной облачный фронт. Явно метель. Мы постараемся подняться выше, но могут быть проблемы с топливом. У нас его просто впритык. Вы уверены, что нам не нужно садиться? Мы пролетели Витебск и еще можем вернуться!

Витебск в мои планы никак не входил, и я прокричал пилоту:

— Нет, Георгий Георгиевич! Об этом не может быть и речи! В Могилев! Я в вас верю!

Тот озабоченно кивнул и удалился в кабину. Мы начали набирать высоту.

Вскоре началась болтанка. Машина влетела в облака, и видимость упала до нуля. Минут пять нас основательно трясло, и вот в иллюминаторы брызнул свет закатного солнца. Белоснежные облака покрывали весь низ и полностью скрывали землю. Даже не верилось, что внизу бушует пурга.

Итак, предельно ясно мне было только одно — если царь-батюшка все-таки отправится на поезде в свое последнее императорское путешествие, то сделать что-то для изменения ситуации мне будет очень сложно или вовсе невозможно.

В этом случае в действие вступят такие силы и механизмы, на которые я просто физически не смогу повлиять. И дальше у меня будет лишь ожидание того, как на какой-нибудь станции Дно история Российской Империи достигнет своего дна, и Император Всероссийский отречется от своего Престола за себя и сына своего, и того момента, как корона «совершенно неожиданно» свалится на мою бедную голову.

Или не свалится? А Бог его знает, честно говоря, наворотил я уже здесь столько, чтобы ход истории, каким я его знаю, что называется, поплыл или же все пройдет именно в таком порядке? А вот не знаю, да и в этой реальности голова моя находится вовсе не на Миллионной улице Петрограда, а будет (надеюсь) в Могилеве.

* * *

ПЕТРОГРАД. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

— Браун!

— Слушаю, господин полковник.

— Лично опросите всех пулеметчиков. Отберите из них самых благонадежных на ваш взгляд и сформируйте 12 пулеметных команд. И отберите 12 самых исправных пулеметов.

— Но позвольте… — растерянно проблеял штабс-капитан, командовавший пулеметной ротой.

— Не позволю, — отрезал Кутепов. — Вашими стараниями боевая рота превратилась в стадо баранов! Где дисциплина? Где исправные пулеметы? Где, я вас спрашиваю?

— Но, дело все в том, что…

— Довольно! — Кутепов решительно махнул рукой. — Я отстраняю вас от командования ротой. Можете жаловаться кому хотите. Браун, распорядитесь прапорщику Кисловскому временно возглавить пулеметную роту. Мы забираем все 24 пулемета, уверен, что нам они пригодятся больше. Опросите всех солдат в наших ротах, необходимо выявить всех, кто хоть как-то умеет обращаться с пулеметом и заменить ими самые ненадежные команды. Далее. Даю вам полчаса на то, чтобы проверить все пулеметы, запастись водой и всем необходимым. Через 30 минут я хочу видеть в ближайшем дворе пробные стрельбы из всех пулеметов. Если найдутся пулеметы, которые не смогут стрелять их постоянные команды пойдут под трибунал. И передайте пулеметным командам — кто откажется выполнять приказ по открытию огня и вообще любой мой приказ, того я расстреляю собственноручно. Все понятно? Выполняйте!

Когда все разбежались выполнять приказы, Кутепов еще раз развернул телеграмму и задумался. Было уже ясно, что перед ним не ошибка и не бред сумасшедшего, а изложенная эзоповым языком военная депеша. Причем от лица, которое было явно в курсе происходящего и даже знало о том, что может произойти. Кто это лицо? Понятно, что «доктор» Романов Михаил Александрович, никакой не доктор. А кто? На ум приходил только один Романов — Великий Князь Михаил Александрович, да и сокращения «г. а, в.к.» скорее всего расшифровываются как «генерал-адъютант, Великий Князь». Ну, допустим. И даже допустим, что Великий Князь и брат Государя более осведомлен о происходящем чем простой полковник Кутепов. И что из этого следует?

Александр Павлович еще раз перечитал всю телеграмму. Так, значит можно предположить следующее. «Карантинный отряд» — это очевидно карательный отряд, который ему поручили возглавить. «24 карантинных аппарата» — это 24 пулемета. Правда предполагаемый Великий Князь пишет, что половину пулеметов нужно отправить, но тут уж Кутепов их не отдаст. Особенно с учетом того, что «Не спешите слепо выполнять распоряжения главного врача Петрограда — к вечеру эпидемия оставит столицу без всякого управления». Ну, «главный врач Петрограда» — это очевидно Хабалов и есть…

Тут его размышления были прерваны появлением на арене нового персонажа. Из подъехавшей коляски извозчика выпрыгнул путавшейся в длинных полах шинели полковник князь Аргутинский-Долгоруков и буквально побежал навстречу Кутепову. Тот удивленно пожал плечами и пошел ему навстречу.

Первым вопросом, который задал князь был:

— Александр Павлович, голубчик, вы не видели роту Лейб-гвардии Егерского запасного полка? Она должна была идти к вам навстречу.

Кутепов отрицательно покачал головой.

— Ах, видимо где-то потерялись… А я к вам по делу, Александр Павлович! — князь Аргутинский-Долгоруков явно был очень взволнован. — Дело в том, что вам необходимо срочно вернуться. Там взбунтовавшаяся толпа солдат и рабочих подожгла Окружной суд и движется в сторону Зимнего Дворца!

Кутепов не веря своим ушам поинтересовался:

— А у вас там что — мой отряд единственный?

Князь горестно вздохнул и, вместо того, чтобы вручить ему новый приказ, вновь принялся уговаривать:

— Дорогой мой, Александр Павлович, право, вам необходимо поспешить к Зимнему Дворцу. Положение просто отчаянное!

— Следует ли понимать, что предыдущий приказ генерала Хабалова, я должен считать отмененным?

Аргутинский-Долгоруков всплеснул руками.

— Так Хабалов меня и послал за вами! Поспешите, Александр Павлович!

Кутепов хмыкнул и ответил:

— Передайте генералу Хабалову, что я двинусь по Литейному проспекту, затем по Симеоновской улице, к цирку Чинизелли, откуда выйду на Марсово поле, где, вероятно, и встречу эту вашу толпу не допуская ее к Зимнему Дворцу.

Глядя вслед уезжавшему Аргутинскому-Долгорукову, Кутепов проговорил:

— Двинусь. Но не ранее, чем проверю и исправлю все пулеметы…

* * *

ПЕТРОГРАД. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Нестройное пение перемежалось с выкрикиванием лозунгов и здравиц, шум толпы время от времени перекрывался звоном разбитого стекла и хаотически звучавшими выстрелами. Возбужденная людская река текла по улицам столицы. Где-то били окна и витрины, какие-то подозрительные личности проводили «революционную экспроприацию» добра из подвернувшихся лавок и складов, выстрелы, как правило, не носили характера военной необходимости, а были неким выражением вседозволенности и долгожданной свободы от всего, что ассоциируется с такими старорежимными понятиями, как закон и порядок. Стреляли просто в воздух, разбивали выстрелами уличные фонари, пускали пули в окна домов, которые выглядели «крайне подозрительно».

Тимофей Кирпичников шел вместе со всеми и был мрачен. Так хорошо начинавшееся революционное предприятие, которым, по его мнению, стал успешный поход по казармам других полков для их включения в революцию, очень быстро превратился в хаос и солдаты, слившиеся с массой рабочих и других элементов, практически сразу перестали слушать любых команд и больше не представляли никакой военной силы. Только факт удивительного бездействия властей позволял «революционным массам» захватывать одну улицу за другой. Фактически властями столица была отдана на разграбление. Правда разграбление уже почти завоеванного города осуществляла не вражеская армия, а само население этого города, при поддержке солдат его же гарнизона. Солдат, которые когда-то давали присягу защищать и страну, и сам этот город.

Из-за угла потянуло дымом и, дойдя до поворота, Кирпичников увидел охваченное пламенем здание полицейского участка. Под общее улюлюканье и выстрелы в воздух к стене ближайшего дома вытолкали несколько человек, по обрывкам формы на которых в них можно было опознать чинов полиции. Грянули выстрелы, и толпа радостно завизжала глядя на упавшие у стены тела.

С какого-то, невидимого из-за толпы возвышения, вещала какая-то истеричная мадам, с другой стороны улицы, стоя на тумбе фонарного столба, толкал пламенную речь какой-то чернявый юноша и его кучерявая голова двигалась вверх-вниз в такт его крикам.

Кирпичников с безразличием посмотрел, как какие-то солдаты тащат сквозь толпу офицера с оторванным погоном и залитым кровью лицом. Проследив направление их движения, он увидел, как пара других солдат уже привязывают веревочную петлю к перекладине фонарного столба.

Сплюнув и втоптав в грязный снег окурок, Тимофей Кирпичников пошел в направлении центра города.

* * *

ПЕТРОГРАД. Васильевский остров. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

…Через несколько минут первые демонстранты показались с Шестой линии и стали заворачивать налево в сторону моста.

У входа на мост с винтовками на руку линией стояла полурота финляндцев, а прапорщик Басин стоял перед строем с обнаженной шашкой в руках. Приближающаяся толпа нестройными голосами распевала «Марсельезу» и явно не собиралась останавливаться, уверенная в том, что и здесь повторится номер, который произошел несколько минут назад с казаками, которых, кстати, в толпе видно уже не было.

Из походящей массы звучали крики «Да здравствует республика!» «Долой войну!» «Долой полицию!» и «Ура!». Какой-то рабочий с красным флагом «Долой самодержавие!» бросился на прапорщика пытаясь ударить его древком. Басин ухватился левой рукой за древко флага, а правой с силой толкнул рабочего в грудь эфесом шашки, да так, что тот упал и, падая, выпустил флаг из рук.

Прапорщик швырнул на мостовую флаг, и в этот момент из толпы раздалось несколько выстрелов. Одна пуля просвистела над головой Басина, а две другие ранили стоящих в цепи солдат. Какие-то молодчики бросились из толпы к шеренге, явно собираясь отнять винтовки. Первый из подбежавших немедля получил от солдата прикладом в лоб, но подбегали другие…

Полковник Ходнев поднял руку с шашкой и скомандовал:

— Первый… Поверх голов… Товсь…

Неизвестно, как выполнили бы этот приказ финляндцы до прозвучавших выстрелов и криков раненных товарищей. Однако, после этого и видя явную агрессию со стороны толпы, они, не колеблясь, выполнили приказ полковника Ходнева.

— Пли!

Залп потряс улицу, где-то зазвенели оконные стекла. Толпа испуганно отпрянула, кто-то дико закричал и, когда полковник вновь поднял шашку для команды, масса народу развернулась и, бросая флаги и транспаранты, кинулась врассыпную. Через пару минут на площади перед мостом остались лишь солдаты Лейб-гвардии Финляндского полка и полицейское оцепление позади них.

На грязном снегу до самого угла Шестой валялись брошенные красные тряпки, бывшие еще недавно революционными флагами и транспарантами. Среди них лежало несколько тел, попавших под каток бегущей и охваченной паникой толпы.

Такая же картина открылась полковнику Ходневу и на самой Шестой линии. Кроме лежащих на снегу, никаких других демонстрантов на улице не было видно.

* * *

ПЕТРОГРАД. Васильевский остров. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Он бежал, спотыкаясь, бежал со всех ног, толкаемый другими обезумевшими людьми. Бежал, изо всех сил стараясь удержаться на своих детских ногах, потому как знал, что стоит ему упасть и почитай все пропало — не встать ему уже никогда. Да и как тут встанешь, когда бегут тысячи, и бегут они, не разбирая дороги и не глядя, куда или на кого они ставят свои ноги.

И как же им было не бежать-то, если сзади бежит толпа, слепая и разрушающая все на своем пути. А позади прозвучал новый винтовочный залп.

От сильного толчка в спину Егорка все же не удержался на ногах, и лишь счастливый случай помог ему покатиться в сторону какого-то входа в полуподвал. Спуск туда был крошечным и состоял всего из несколько ступенек, однако то, что было существенным недостатком во время бега в толпе, на этот раз послужило добрую службу, ведь о том, чтобы спрятаться от пуль в таком небольшом углублении взрослому и думать было бы нечего. А вот десятилетний мальчишка сумел сжаться в три погибели, лишь наблюдая с ужасом за тем, как через его убежище перепрыгивают, сквернословя все новые и новые люди. К счастью для Егора ни один из них не попал ногой в его ухоронку, а то и костей бы ему не собрать.

Изловчившись, мальчик подергал дверь в полуподвал и тихо заскулил, убедившись в том, что та была наглухо заперта. Уже провожая взглядом последних скрывающихся за углом демонстрантов, он понимал, что остался один на один с теми, от кого они все с таким ужасом сейчас бежали по улице.

Опасливо обернувшись туда, откуда начался их бег, Егор к своему великому облегчению убедился, что не шагают по улице цепи солдат с винтовками наперевес, что их черные штыки более не грозят ему. Лишь одинокая фигура полковника виднелась на фоне набережной.

Так и смотрели друг на друга, поверх лежащих на снегу нескольких раздавленных тел, полковник, отдавший своим солдатам приказ стрелять в сторону толпы и мальчишка, который в этой самой толпе как раз и находился.

Полковник Ходнев постоял пару минут хмуро глядя на опустевшую улицу, отмеченную страшными приметами того безумия, который охватил в эти дни любимый полковником город, а затем медленно пошел в сторону удерживаемого его подчиненными моста.

Когда фигура полковника скрылась за углом, мальчишка спешно выбрался из спасшего его углубления и быстро подбежал к лежащим на грязном снегу. Метаясь от тела к телу он выискивал среди них кого-то знакомого, страшась сам себе признаться в том, что ищет среди лежащих своего отца. Но, к счастью для Егорки, отца среди задавленных толпой не было. Представив себе, как сейчас мечется отец ища в бегущей толпе его самого, он поспешил покинуть это страшное место. Завернув на Большой, Егор со всех ног помчался по проспекту вслед бегущей толпе.

* * *

ПЕТРОГРАД. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Сводный отряд полковника Кутепова двигался по Литейному проспекту. Впереди шагала ощетинившаяся штыками рота Лейб-гвардии Кексгольмского запасного полка, за ней двигалась пулеметная рота, следом шли две роты Лейб-гвардии Преображенского запасного полка.

Далее по проспекту уже видны были клубы дыма, поднимающиеся от здания горящего Окружного суда. С той стороны слышались отдельные выстрелы, в том числе иногда звучали и пулеметные очереди. Очевидно, что мятежники стреляли куда попало, поскольку лишь некоторые пули пока свистели над головами солдат сводного карательного отряда.

— Поручик Скосырский!

Тот подбежал к Кутепову и козырнул.

— В общем так, поручик, бегите к ближайшему телефону и передайте в Градоначальство генералу Хабалову, что ввиду сложившейся обстановки я вынужден отдать приказ приостановить свое продвижение в сторону Зимнего Дворца. Мы начинаем зачистку данного района. Выполняйте!

Скосырский метнулся выполнять, а Кутепов уже отдавал приказы кексгольмцам разомкнуть ряды на три шага во взводной колонне и выдвинуться к дому князя Мурузи, откуда, как успели доложить полковнику, как раз и бил пулемет.

Разведчики разбежались выяснять ситуацию в районе Преображенского собора, Собрания армии и флота, Кирочной улицы и Орудийного завода. В случае выявления сопротивления туда должны были выдвинуться на подавление взводы и полуроты при требуемом количестве пулеметов.

Рота преображенцев поручика Сафонова при четырех пулеметах выдвинулась для взятия под контроль Бассейную улицу со стороны Надеждинской и Баскову улицу, выходящую на Бассейную. Взводу с одним пулеметом из роты поручика Брауна было поручено закрыть Артиллерийский переулок, который выходил непосредственно на Литейный проспект. Все команды получили приказ при продвижении толпы в их сторону отрывать огонь сначала поверх голов, а если потребуется, то и на поражение.

Раздав указания Кутепов огляделся. Тут ему в глаза бросились группы солдат Лейб-гвардии Литовского запасного полка, которые кучковались в большом смущении вдоль Литейного проспекта. Отдельно стояла и переговаривалась группа офицеров того же полка, явно не собираясь руководить своими подчиненными. Полковник нахмурился, а затем послал подвернувшегося под руку унтер-офицера выяснить у господ офицеров, в чем собственно дело.

Через пару минут все офицеры подошли, как положено к Кутепову и доложились, что у них в казармах большая суматоха, и они не знают, что им в этой ситуации делать.

— Господа, мне непонятна ситуация. Потрудитесь объяснить мне, в чем дело и почему вы не командуете своими солдатами. — Кутепов хмуро оглядел собравшихся.

— Дело в том, ваше высокоблагородие, что солдаты не знают, как им поступить. Они не хотят участвовать в мятеже, но боятся, что их расстреляют за то, что они уже совершили. Поэтому они стоят и ждут, когда им скажут, что их не станут за это расстреливать.

Полковник удивленно воззрился на офицеров.

— Ну, а вы что им сказали?

Говоривший поручик помялся.

— Проблема заключается в том, господин полковник, что нам они не верят и требуют какое-то начальство повыше.

Кутепов оглядел офицеров цепким взглядом и жестко сказал:

— Это крайне прискорбно, что солдаты ваши не верят вам, своим офицерам и командирам. Это крайне плохо, вы меня понимаете, господа офицеры?

Собравшиеся понурились и прятали глаза.

— Ну, хорошо, господа, тогда решим так. Я как начальник сводного карательного отряда города Петрограда, назначенный приказом главнокомандующего Петроградским военным округом генерала Хабалова и имеющий самые широкие полномочия, в сложившейся обстановке принимаю общее командование над вашим запасным полком и включаю его в состав сводного отряда. Приказываю командиру Лейб-гвардии Литовского запасного полка дать распоряжение своим офицерам собрать всех своих солдат в двух ближайших дворах. Я буду говорить с людьми. Выполняйте.

Глядя вслед офицерам Кутепов повторял про себя фразу из телеграммы, которая все больше пугала его своей прямо-таки мистической достоверностью: «Действуйте решительно. Мобилизуйте здоровых врачей и санитаров. Отстраняйте растерявшихся, малодушных и имеющих симптомы заражения красной чумой. Назначайте здоровых и решительных. Принимайте под свое начало другие карантинные отряды».

Пока полковник думал, к нему подбежал старший унтер-офицер Преображенского полка Маслов и доложил:

— Ваше высокоблагородие! Там собрались солдаты Лейб-гвардии Волынского запасного полка, и их унтер-офицер очень просит ваше высокоблагородие подойти к ним. Они не хотят участвовать в мятеже, но боятся вернуться в казармы, опасаясь расстрела за мятеж. Просят дать гарантии и разрешить им вернуться в казармы.

Кутепова ситуация забавляла все больше.

— В казармы? — переспросил он. — Ну, идемте-идемте.

Когда они подходили к углу Басковой улицы и Артиллерийского переулка от толпы солдат отделился унтер-офицер и строевым четким шагом пошел навстречу полковнику. Подойдя он отдал честь и отрапортовал:

— Ваше высокоблагородие! Солдаты Лейб-гвардии Волынского полка раскаиваются в участии в мятеже и хотят вернуться в свои казармы. Просят дать гарантии, что их не будут судить и расстреливать за мятеж.

Кутепов кивнул и распорядился.

— Постройте людей.

Вслед за командой унтера солдаты спешно и несколько суетливо построились. Полковник прошел вдоль строя. Заметил, что построились не все, а в толпе стоят какие-то подозрительные штатские.

Выйдя на середину строя Кутепов громко сказал:

— Солдаты! Шпионы и провокаторы толкнули вас на измену своему долгу, на измену присяге и на измену Отечеству. Я говорю так, потому что толкнули вас на это преступление перед Государем и Родиной немецкие агенты, которым выгоден мятеж в столице России. Мятеж в Петрограде обезглавит страну и она, по мнению наших недругов, потерпит поражение в Великой войне. Не будьте мерзавцами и предателями, палачами своего Отечества, оставайтесь честными и верными присяге русскими солдатами!

Полковник сделал паузу и отчетливо произнес:

— Все, кто готов прекратить мятеж, может вернуться в казармы и я, полковник Кутепов, начальник сводного карательного отряда города Петрограда, обещаю вам, что вас не расстреляют.

Солдаты радостно загомонили.

— Однако…

Собравшиеся, и те, кто стояли в строю и те, кто стоял отдельно толпой, замерли в ожидании дальнейших слов полковника.

Кутепов выдержал театральную паузу и завершил мысль:

— Однако дело каждого из вас будет рассмотрено отдельно и суд определит степень вашего участия в мятеже и личную вину каждого. Но повторяю — вас не расстреляют, я вам это обещаю.

Солдаты вновь зашумели, но мощный голос полковника опять перекрыл гомон и заставил всех замолчать:

— Те же из вас, кто хочет полного прощения за участие в мятеже…

Над Литейным установилась тишина, нарушаемая лишь отдаленной стрельбой. А Кутепов повысил голос, громко и четко заговорил так решительно, как будто отдавал приказы:

— Итак, кто хочет прощения за участие в мятеже, тот не сможет отсидеться в своих теплых казармах, объявив нейтралитет. Никакого нейтралитета! Нейтралитет — это неисполнение приказа, это нарушение присяги и измена! Полностью прощены будут лишь те, кто вспомнит о том, что они верные долгу и присяге солдаты Русской Императорской Армии! А потому я повторяю — кто останется на улицах, будут считаться мятежниками, а мятеж будет подавлен любой ценой. Это я вам обещаю! Те, кто вернется в казармы — не будут расстреляны, но понесут наказание соразмерно своему участию в мятеже, но с учетом раскаяния их не расстреляют. И это я вам обещаю. Те же, кто верен Государю, долгу и присяге будут полностью прощены и займут места в нашем строю и будут беспрекословно выполнять приказы мои и ваших командиров. Каждый должен решить для себя. На размышления у вас будет десять минут.

Полковник сделал короткую паузу, оглядывая строй и вглядываясь в их лица, подмечая всю ту гамму чувств, которую испытывали сейчас стоящие перед ним. Всю эту смесь растерянности, отчаяния, азарта, решимости, недовольства и откровенного неповиновения. Видя все эти чувства и желания, Кутепов, тем не менее, чувствовал, что большинство все же растеряно, не знает, как правильно поступить и откровенно запуталось в происходящих в городе событиях. И если появится тот, кто продемонстрирует силу и решимость, тот, кто возьмет на себя ответственность, кто поведет их за собой, то они пойдут и будут выполнять приказы. Какое-то время. А вот насколько долгим будет это самое какое-то время, целиком и полностью зависит от твердости и воли их командира. А с командирами у них, судя по всему, не все так хорошо, как хотелось бы. Ну да ладно, с командирами определимся позже, решил Кутепов и подвел итог:

— Кто желает прощения и идет со мной — идут строиться в том дворе. Объявившие нейтралитет — возвращаются в свои казармы ждать суда. Мятежники остаются на улицах и ждут пулю. Повторяю — на размышления десять минут. Время пошло. А для того, чтобы вам лучше думалось, спешу вас всех обрадовать — в Петроград прибывают несколько корпусов с фронта, в том числе и фронтовые полки Лейб-гвардии, полки, знамена которых вы опозорили. И подумайте над тем, что сделают гвардейцы-фронтовики с теми, кто останется на улице…

— Товарищи! Он все врет! Не слушайте его! Вас всех расстреляют! — вдруг заверещал какой-то чернявый господин в штатском. — Только революция…

Громкий выстрел оборвал кричавшего и тот с дыркой во лбу и удивлением на лице упал навзничь на снег.

— А шпионов и провокаторов мы будем расстреливать на месте. Это я вам тоже обещаю…

И полковник Кутепов, пряча свой наган в кобуру, развернулся и твердым шагом пошел в сторону тех дворов, где уже стояли в строю и ждали его слова солдаты Лейб-гвардии Литовского полка.

* * *

ГДЕ-ТО МЕЖДУ ГАТЧИНОЙ И МОГИЛЕВОМ. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

…Перекошенные ужасом лица телеведущих, вид из космоса на взрывающейся вулкан, жуткие кадры разрушений и городов, сметаемых пирокластической волной, люди, задыхающиеся от пепла и гибнущие под обрушающимися под тяжестью скопившихся на крышах черных вулканических осадков.

На цветущий край наползает тьма. Солнце тонет во мраке небес. Черный пепел начинает свой танец, напоминая собой адскую метель. Бесконечные караваны машин, гигантские пробки, бредущие между неподвижными автомобилями тысячи и тысячи беженцев, спешащих убраться подальше от гнева разозленной планеты. С крыш машин или других возвышенностей к толпе взывают новоявленные пророки, верные своему долгу священники и просто сумасшедшие, коих в этот день появилось невообразимое количество.

Крики, плач и стенания. Выкрываемые имена потерявших друг друга в толпе. Чем гуще черный «снег» тем отчаяннее и страшнее звуки над дорогой.

Жуткие сцены безразличия к ближнему и предательства самых близких. Потрясающие примеры самопожертвования и свидетельства существования бесконечной и прекрасной любви. Каждая из этих историй могла быть описана в великих романах или послужить основой прославленных в веках киношедевров. Каждая из этих сцен могла посеять ужас в душах и вдохновить миллиарды сердец. Если бы эти миллиарды сердец еще существовали на Земле.

Но в тот день эти миллиарды еще жили на планете, хотя никто так и не подсчитал количество погибших от взрыва супервулкана и последствий его извержения. Не до того было, а потом уже и незачем. Ведь, когда пришло известие об одновременных подрывах ядерных фугасов в Вашингтоне, Нью-Йорке и Лос-Анжелесе всем стало понятно, что это начало Конца.

Паника, охватившая весь мир. Драки и убийства при штурме входов в метрополитены и бомбоубежища. Поджоги и разграбления. Банды, спешащие получить от оставшейся жизни максимум. Мародеры, в безумном желании поживиться напоследок.

Попытки каких-то военных взорвать двери в противоатомное убежище «Ковчега» и приказ Беррингтона открыть огонь по осадившей вход толпе. Автоматические огнеметы за считанные секунды превращают сотни людей в живые факелы, а крупнокалиберные пулеметы рвут на куски тела убегающих. Мгновение — и тысячи бегущих от бункера падают, ослепленные ярчайшей вспышкой. Люди катаются по земле, выдирая себе глаза и вопя от невообразимой боли. Над Лондоном встает ядерный гриб, еще один, еще и еще…

Ударная волна сносит пламя со вспыхнувших людей вместе с самими людьми. Тьма. Камеры уничтожены, сенсоры и датчики перегорели. Забившиеся в убежище счастливчики падают с ног, на их головы сыпется каменное крошево и светильники. Еще одна ударная волна сотрясает бункер, но уже потише. За ней еще одна…

Кто-то теребит мое плечо. Надо мной склонился Горшков.

— Уже подлетаем! Скоро будем садиться!

Киваю, и пилот, странно посмотрев на меня, возвращается в кабину. Я же платком утираю холодный пот со лба и пытаюсь придти в себя после приснившегося мне кошмара. Точнее не кошмара, а прорезавшегося кусочка памяти того меня, которому «посчастливилось» дожить в аду до 2023 года. Это ж надо было так «удачно» задремать! И что — у меня все время будут такие «веселые» сны? Не дай Бог такого счастья.

Оглядываюсь вокруг. Внизу облака. Голубое небо, переходящее на западе в багровое пламя заката. И было в этом закате что-то зловещее, грозящее то ли сильным ветром завтра, то ли кровью большой…

* * *

Телеграмма военного министра генерала Беляева генералу Алексееву от 27 февраля 1917 г. № 197

Положение в Петрограде становится весьма серьезным. Военный мятеж немногими оставшимися верными долгу частями погасить пока не удается; напротив того, многие части постепенно присоединяются к мятежникам. Начались пожары, бороться с ними нет средств. Необходимо спешное прибытие действительно надежных частей, притом в достаточном количестве, для одновременных действий в различных частях города. 197. Беляев.

* * *

ПЕТРОГРАД. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

К исходу часа под началом полковника Кутепова было уже девять вполне боеспособных рот, кавалерийский эскадрон и 36 пулеметов. Правда не все пулеметы удалось исправить, и их везли с собой больше для демонстрации силы, чем исходя из их боевой ценности. К бывшим ранее двум ротам Лейб-гвардии Преображенского запасного полка и роте Лейб-гвардии Кексгольмского запасного полка присоединились так же две роты Лейб-гвардии Литовского запасного полка и сводная рота Лейб-гвардии Волынского запасного полка. Кроме того к отряду присоединились рота Лейб-гвардии 4-го Императорской Фамилии запасного полка под командой штабс-капитана Розенбаха, рота Лейб-гвардии Семеновского запасного полка, ранее «потерявшаяся» рота Лейб-гвардии Егерского запасного полка, эскадрон Гвардейского кавалерийского запасного полка и полсотни разведчиков из разведывательной команды Лейб-гвардии 1-го Стрелкового Его Величества запасного полка.

Не обошлось и без происшествий, повлекших жесткие решения со стороны Кутепова. Так ему пришлось отстранить от командования командира Лейб-гвардии Литовского полка, который наотрез отказался подходить к построившимся солдатам своего полка, услышав речь Кутепова перед солдатами Волынского полка, сославшись на то, что он не сомневается в предстоящей расправе со стороны нижних чинов. Пришлось так же отстранить командира разведывательного отряда и командира кавалерийского эскадрона, которые отказались отдавать приказы своим людям, ссылаясь на то, что люди устали и их нужно отпустить на отдых. Полковник назначил временных командиров из числа их заместителей, а самих проштрафившихся командиров отправил под арест. Впрочем, он нисколько не сомневался в том, что те сбегут, поскольку выделять людей на их охранение полковник не собирался.

Тут со стороны Литейного орудийного завода и с колокольни Сергиевского всей Артиллерии Собора ударили пулеметы, кося всех, кто подвернулся под руку, включая солдат сводного карательного отряда, слоняющихся дезертиров и обыкновенных гражданских зевак. Рядом с Кутеповым рухнул на снег один из солдат, другой был ранен и повалился с диким криком боли.

Часть солдат, особенно те, кто ни разу не был в бою, кинулась в рассыпную, другие же стали занимать позиции в подворотнях, за афишными тумбами, деревьями, в полуподвалах и других возможных местах. Развернутые пулеметы дали ответный огонь, стараясь подавить огневые точки мятежников.

— Ваше высокоблагородие, — к Кутепову, пригнувшись, подскочил унтер, — штабс-капитан Розенбах приказал сообщить вам, что со стороны Марсового поля идет большая толпа. Рота с двумя пулеметами развернута на углу Пантелеймоновской и Моховой и будет препятствовать прохождению толпы дальше.

Кутепов кивнул.

— Передайте Розенбаху мой приказ открывать огонь на поражение при продолжении продвижения толпы в сторону роты.

Унтер козырнул и зигзагами, пригнувшись, побежал через проспект. Убедившись, что с ним все в порядке, полковник повернулся в сторону виднеющейся колокольни. В этот момент пулемет в Соборе замолчал, и солдаты сконцентрировали огонь на орудийном заводе. Стрельба на этом участке постепенно усиливалась с обеих сторон, однако можно было отметить, что огонь со стороны мятежников носил значительно более хаотический характер и пули далеко не всегда летели в сторону людей Кутепова, иногда кося и праздных зевак на проспекте.

Улицы, как это не может показаться странным, были довольно многолюдными. Даже выстрелы, звучащие с обеих сторон, казалось, не очень тревожили собравшихся. Точно так же, как в далеком 1993-м году в Москве находилось немало желающих поглазеть на бой в центре города и на стрельбу из танков по зданию парламента, так и здесь, в году 1917-м от Рождества Христова от зрителей не было отбоя.

Видимо такова уж натура русского человека с его неизменным фатализмом и желанием получить острые ощущения от драки сильных мира сего или от еще большего желания стать свидетелями падения былого величия. А может и наоборот стать свидетелями рождения нового вне зависимости от того, кто в этой бойне победит.

Бой между тем продолжался, то нарастая, то затихая, перейдя уже в ту фазу, когда уже трудно понять, где и кто, кто в кого или кто за кого. Выстрелы слышались отовсюду. Хаос усиливался и, несмотря на значительно численное преимущество со стороны восставших и значительно большее количество винтовок на их руках, бой все же исход склонялся на сторону сводного карательного отряда. Что, впрочем, не было удивительным, учитывая полное отсутствие дисциплины и боевой организации со стороны бунтарей. Те же мятежные солдаты, хотя и подняли бунт, но умирать не пойми за что не очень-то стремились и на рожон старались не лезть.

Естественной слабой стороной бунтовщиков была их неорганизованность и отсутствие любых зачатков командования, что превращало мятежников в толпу, хоть и местами вооруженную. Однако именно отсутствие любого подобия организации превращало бой в безумный хаос, когда выстрел мог прозвучать из любого окна, с любого чердака или подвала, из любой подворотни или просто из толпы. И чаще всего выстрел вовсе не означал появление новой оборонительной позиции, потому как стрелки редко делали более одного выстрела, паля в белый свет как в копеечку, часто толком не целясь и немедленно убегая со всех ног куда глаза глядят, с тем, чтобы пережив восторг бодрящей кровь опасности и отдышавшись, вновь побежать куда-нибудь, откуда можно было сделать выстрел, замирая в восторге от собственного геройства и в ужасе от возможности поймать шальную пулю.

Гримаса трагедии тех дней. Русская рулетка, когда участники часто не имеют особой ненависти персонально друг к другу, и лишь волею обстоятельств оказываются вовлеченными в некий процесс, выходом из которого может стать лишь выбывание из игры одного из участников по причине получения черепно-мозговой травмы несовместимой с жизнью. Причем оставшиеся в живых участники Игры, как ни в чем не бывало, могут встретиться на следующий день и степенно обсуждать погоду или цены на овес в этом году.

К Кутепову пробрался поручик Скосырский.

— Ваше высокоблагородие, в Градоначальстве никого нет. Телефоны не отвечают, и я разговаривал с одним из офицеров на улице, он утверждал, что видел, как здание Градоначальства спешно покидали все, кто был внутри, а во дворе там большим костром горят какие-то документы.

— «… — к вечеру эпидемия оставит столицу без всякого управления». Да-с… — горько проговорил полковник.

— Что, простите? — Скосырский удивленно посмотрел на Кутепова.

Тот печально усмехнулся и проговорил:

— Эпидемия, поручик, эпидемия. Красная чума охватила город.

Скосырский обеспокоено посмотрел по сторонам и уточнил:

— Вы полагаете, что в Градоначальстве был кто-то заражен чумой?

Кутепов лишь покачал головой.

— А тут и полагать нечего, поручик, совершенно нечего. В общем так, поручик, передайте ротам мою команду изготовиться к маршу по вражеской территории. Пойдем устанавливать карантин…

И пошел по проспекту не глядя на двух солдат, которые занимали позиции рядом с ним и которые слышали этот разговор.

* * *

ИЗ РАЗГОВОРА ПО ПРЯМОМУ ПРОВОДУ ГЕНЕРАЛА АЛЕКСЕЕВА С НАЧАЛЬНИКОМ ШТАБА СЕВЕРНОГО ФРОНТА ГЕНЕРАЛОМ ДАНИЛОВЫМ.

27 февраля (12 марта) 1917 года.

— Ссылаюсь на телеграмму главкосеву [Главнокомандующему Северным фронтом — авт] военного министра от сегодняшнего числа № 197. Государь Император повелел: генерал-адъютанта Иванова назначить главнокомандующим Петроградским военным округом. В его распоряжение с возможной поспешностью отправить от войск Северного фронта в Петроград два кавалерийских полка из самых прочных, надежных, одну пулеметную команду Кольта для георгиевского батальона, который едет из Ставки. Нужно назначить прочных генералов, так как, по-видимому, генерал Хабалов растерялся. […] Такой же силы наряд последует от Западного фронта, о чем иду говорить с генералом Квецинским. Минута грозная и нужно сделать все для ускорения прибытия прочных войск. В этом заключается вопрос нашего дальнейшего будущего. До свидания. Алексеев.

* * *

ПЕТРОГРАД 27 февраля (12 марта) 1917 года.

— Товарищи! Враг отступает! Они покидают район Литейного и направляются в сторону Николаевского вокзала! Не дадим им захватить вокзал! Нам нужно взять вокзал первыми иначе царь перебросит в Петроград войска с фронта. По машинам, товарищи!

Какой-то незнакомый Кирпичникову господин… или товарищ (?) отдавал команды и указывал на стоящие в ряд грузовики обтянутые красными полотнищами с написанными на них различными лозунгами. Толпа солдат и рабочих радостно полезла в кузова.

Кирпичников, которому до зубной боли уже надоела бессмысленная стрельба и не менее бессмысленное хождение по улицам, жаждал действия и потому без колебаний запрыгнул в кабину одного из грузовиков и сразу же поморщился от резкого запаха самогона, которым разило от радостного шофера.

Их колонна выехала на Знаменскую улицу стараясь объехать кратчайшей дорогой запруженный людьми Литейный проспект и выехать прямо на площадь у Николаевского вокзала. Флаги трепетали на ветру, лица в кабинах были шальные. У кого-то на лице была радость, у кого злоба, кто был просто угрюм, но всех их роднило желание сломать шею царской гидре, всем мироедам и всем тем, кто пил кровь трудового элемента, потому как революция, революция! Пришел час!

Ощетинившиеся штыками грузовики ехали по улице, и вдруг сидевший в кабине второго грузовика Тимофей Кирпичников увидел за идущей впереди машиной стоящие вдалеке пулеметы.

— Стой! Там пулеметы! — истошно заорал Кирпичников, но все еще радостный шофер успел лишь посмотреть на Тимофея и тут пулеметы впереди ударили по грузовикам кинжальным огнем.

Пули прошивали фанерные борта и косили революционных товарищей пачками. Кирпичников успел увидеть как радостный шофер получил пулю в горло и, заливая кабину кровью из перебитой артерии, повалился в его сторону. Еще несколько пуль просвистело около головы пригнувшегося Тимофея, и осколок стекла расцарапал ему ухо.

Кирпичников каким-то чудом выпрыгнул из заваливающегося на бок грузовика и принялся быстро ползти по грязному снегу в сторону ближайшей подворотни. Лишь добравшись до нее, он выпрямился и оглянулся на место побоища. Вся эта часть улицы была завалена окровавленными телами, некоторые из них еще дергались, многие уже затихли навсегда. Но было и немало раненных, которые стонали и взывали и помощи.

Прикинув, что пулеметы никуда не делись, а раненным возможно найдется кому помочь и без него, Тимофей Кирпичников решительно направился дворами в сторону Таврического сада. В одном из дворов он наткнулся на старого деда, который опасливо выглядывал из подвала.

— Отец, к Таврическому правильно я иду?

Дед опасливо посмотрел в ту сторону, куда махнул Тимофей и, пожевав губами степенно ответил:

— К Таврическому, мил человек, туда, токмо идешь ты солдатик туда неправильно…

— То есть как это? — Кирпичников опешил.

— Да так, солдатик, так. Болезня там. Вишь люди по домам хоронются?

Тимофей, не веря своим ушам спросил:

— Какая такая болезнь, отец? Ты чего старый городишь?

Дед обиженно посмотрел на него:

— Может я, мил человек, и старый, только из ума еще не выжил. Иди, коль умный и старших почитать тебя не научили.

Кирпичников поспешил окликнуть повернувшегося уходить обратно в подвал деда:

— Да не обижайся, отец, какая такая болезнь, скажи хоть!

Дед обернулся и, вновь пожевав губами, ответил:

— Дык, какая. Известно какая. Чума…

* * *

ТЕЛЕГРАММА ГЕНЕРАЛА БЕЛЯЕВА ГЕНЕРАЛУ АЛЕКСЕЕВУ 27 ФЕВРАЛЯ 1917 Г. № 198

Принята 27.02. в 19 ч. 35 м.

Совет Министров признал необходимым объявить Петроград на осадном положении. Ввиду проявленной генералом Хабаловым растерянности, назначил в помощь ему генерала Занкевича, так как генерал Чебыкин отсутствует. 198. Беляев.

* * *

ГДЕ-ТО МЕЖДУ ГАТЧИНОЙ И МОГИЛЕВОМ. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

И тут нас тряхнуло, после чего «Муромец» мелко затрясло. Пробежавший мимо меня Марсель Плиа глянул в правый иллюминатор и длинно цветисто выругался. Я посмотрел в ту сторону, и нехорошее чувство сдавило мое сердце.

У нас горел правый двигатель.

Моторист метнулся в кабину. Я поспешил за ним и увидел нешуточную суету в кабине. Из криков экипажа я понял, что лопнул трубопровод ближнего двигателя и вытекший бензин загорелся. Огонь таки перекинулся на крыло, в результате чего занялась ткань обшивки, и мы словно подбитые уверенно шли к стелющимся внизу облакам, а за нами в небо уходил дымный черный шлейф.

Пока Горшков удерживал похожий на автобусный руль штурвал, за его спиной суетились Орловский и Плиа. Бросаюсь к ним, помогая пилоту и мотористу привязаться к креплениям. В открывшийся правый люк хлещет мощный поток воздуха, задувая гарь и копоть внутрь кабины. Рядом с нами на крыле жирно чадит ближний к нам двигатель и сквозь черный дым вырывались языки сносимого ветром пламени.

Плиа махнув мне рукой, двинулся в сторону открытого люка. Я, высунувшись наружу, смотрел морщась от ветра на то, как оба члена экипажа, вооружившись огнегасителями, пробирались по крылу аэроплана и почему-то думал о том, что на более современных машинах такой номер бы не получился, ведь именно относительно небольшая скорость аэроплана позволяла такого рода «прогулки» по плоскостям во время полета.

Добравшись до горящего двигателя, Марсель перекрыл краник трубопровода, прекратив тем самым подачу топлива, но бушующее пламя вплотную уже подбиралось к баку и был большой риск взрыва, в результате которого наш аэроплан, вероятно, просто разорвет на куски. Оба летчика принялись спешно тушить огонь.

В этот момент «Муромец» влетел в облачный слой. Бешеная болтанка трясла машину. Две фигуры на крыле пытались загасить огонь стоя с двух сторон пылающего двигателя, в то время как их самих воздушный поток жестоко хлестал снежными жгутами и пытался сбросить вниз. Внезапно облака прочертила ветвистая молния. Грохнуло так, что я прикусил язык, дернувшись от акустического удара, едва не выпав при этом в открытый люк. Но я удержался, а вот ноги Марселя Плиа вдруг соскользнули с крыла.

Уцепившись руками за стойку плоскости он пытался удержаться, в то время как его ноги беспомощно скребли по поверхности крыла, не находя опоры. Пламя подбиралось к нему все ближе, а Орловский, находясь по ту сторону горящего двигателя с огнегасителем в руках, не мог ему ничем помочь, не успевая даже приблизиться к месту падения.

Не отдавая себе отчет в своих действиях, я выбирался на крыло и, уцепившись за край люка, попытался перехватить руку моториста, однако пальцы мои не дотягиваются до него. К счастью в этот момент поток набегающего воздуха сдернул зацепившуюся за что-то веревку и каким-то чудом мне удается ухватить за нее. Однако тут я со всей отчетливостью понимаю, что вытащить Плиа одной рукой у меня никак не получится, а бросить край люка я не могу, иначе меня просто выбросит из аэроплана, а я-то даже не привязан к нему!

С какими-то неимоверными усилиями, и таща веревку за собой, я забираюсь внутрь кабины, где пытаюсь в раскоряку упереться ногами в края дверного провала. Когда мне это все же удается, вторая моя рука оказывается свободной, и я начинаю втаскивать моториста в кабину, боясь лишь того, что веревка эта может лопнуть в самый неподходящий момент.

Зря я грешил на веревку, подлянка поджидала нас не там! Аэроплан сильно тряхнуло и он начал заваливаться на бок, прямо на ту сторону, где был отрыт люк! И сквозь проем вижу, что винт второго правого двигателя замер неподвижно. У нас не работало оба правых двигателя! Вот я сглазил, рассказывая Горшкову про беспроблемный полет на одном двигателе! Типун на язык болтунам таким идиотским!

Благо я упирался ногами в края люка, а потому сумел удержать равновесие и не провалиться в открытый зев проема. А вот двум летчикам на крыле было совсем не сладко! Вцепившись в выпирающие части, они пытались удержаться на плоскости и хорошо, что Горшкову удалось выровнять машину и аэроплан все же принял относительно горизонтальное положение, хоть и с явным креном вправо и вниз.

Видя, что Орловскому все же удалось загасить горевший двигатель, Горшков прокричал мне:

— Пусть возвращаются! Починить двигатели мы не успеем!

Обернувшись к пилоту, я увидел перед собой просто фантасмагорическое зрелище.

Горшков в темной кабине, запредельным усилиями удерживая в штурвал, глядит прямо в бушующий за лобовым стеклом ураган, прорезаемый какими-то потусторонними сполохами и ослепительными вспышками молний. Георгий кричал, не глядя в мою сторону:

— Будем садиться! В нас попала молния и что-то повредила! Я не удержу машину! Пусть быстрее возвращаются! Еще минуты две-три и все! Быстрее! Я ищу место посадки!

Конечно, слышать ни меня, ни, тем более Горшкова, Орловский и Плиа не могли, но, видимо, будучи профессионалами своего дела, они сами все поняли и уже спешно двигались в сторону люка. Вот Марсель ухватился за край проема, вот он ухватил за руку Орловского, вот я помогаю им обоим влезть в кабину, успев подивиться тому, как Горшков собирается выбирать место посадки в условиях, когда не видно даже земли внизу.

Оглянувшись на лобовое стекло, с ужасом вижу приближающуюся землю, какое-то поле, какие-то строения прямо перед нами, а дальше, сразу за домами, черной стеной тянется лес.

И словно в замедленной съемке мы летим навстречу то ли этим самым строениям, то ли самому лесу. А я, как парализованный, смотрел, как сквозь молнии и вьюгу падает с неба наш ангел…

 

Глава 8. Когда вечер перестает быть томным

ИНТЕРЛЮДИЯ I. ЗАГОВОР

Роль личности в истории. Насколько характер одного или нескольких человек может изменить историю человеческой цивилизации? Или же, как уверяли классики марксизма, все решают законы развития общественных отношений? Думаю, что наверняка ответить на этот вопрос не сможет никто. Если, конечно, не оперировать догмами и лозунгами о «единственно верных учениях».

Как бы повернулась история России и человечества, если бы на престоле Российской Империи в 1916–1917 годах был бы не Николай II? Что было бы, если бы не было Распутина? Или окажись на месте генерала Хабалова более решительный человек, который не побоялся бы взять ответственность на себя? Или, как развивались бы события, если бы председателем Государственной Думы в тот момент был не Михаил Владимирович Родзянко? Или будь у Родзянко менее болезненное честолюбие?

Еще в 1911 году, став председателем III Государственной Думы, Родзянко начал усиленно привлекать к своей персоне внимание широкой публики. Часто именно в его личном особняке проходили совещания руководителей думских фракций и групп, заседания руководства партии октябристов и другие мероприятия нижней палаты парламента. Позднее, в июле 1914 года, патриотические манифестации специально задерживали у дома Родзянко, где демонстранты были вынуждены слушать его «напутствия».

Понимая, что его личный вес зависит от значения должности председателя Госдумы, Родзянко всячески выпячивал значение парламента и, соответственно, говорил от его имени. Часто это сводилось к ожесточенной пикировке с министрами и самим царем, которые, по его мнению, «унижали честь и достоинство» Государственной Думы.

Отстаивание всегда и во всем «чести и достоинства» представительской власти часто выливалось в отстаивание значения и его персонального статуса, как председателя Думы. Часто устраивались безобразные скандалы из-за недостаточно, по его мнению, статусного места в поезде или в театре.

Не менее колоритные спектакли устраивались на государственном уровне. Если Император не прислушивался к его словам, то на заседании парламента объявлялось, что «достоинство Думы оскорблено». Если же царь соглашался с мнением Родзянко, то громогласно объявлялось о его личной победе и авторитете.

С началом войны предполагалось, что о политике будет забыто, а думские сессии будут посвящены сугубо практическим вопросам войны и бюджета. Однако, такое положение дел не устраивало Родзянко и он делал все, чтобы оставаться в центре общественного внимания. Он часто посещал действующую армию и одним из первых поднял тему измены в высшем руководстве страны.

Весь период войны Родзянко различными способами выдвигал требования об отставке действующего премьера и о даровании Думе права самой формировать новое правительство «пользующегося доверием общества». Так на сессии Государственной Думы в ноябре 1916 года правительство, назначенное Императором, подверглось резким нападкам, и нагнеталась истерия в обществе по поводу «глупости или измены» власти.

К концу 1916 года положение на фронтах внушало здоровый оптимизм. Снарядный и патронный голод был преодолен. Армия доукомплектовывалась и готовилась к решающему наступлению весной 1917 года, который должен был положить конец войне и принести России победу.

Однако пока военные оркестры разучивали марш «Торжественный вход в Константинополь», в столице происходили события, которые должны были в ближайшие месяцы потрясти Россию.

Никакие уступки власти уже не удовлетворяли думских лидеров, желавших безраздельной и ничем не ограниченной власти. Всякий орган власти, всякий министр подвергался травле и самым безумным обвинениям. Со страниц думской и оппозиционной прессы эти настроения проникали в массы, проникали в войска на фронте. Результатом чего стало тревожное настроение в армии. Под давлением Государственной Думы министры менялись с такой скоростью, что это явление получило название «министерской чехарды».

К 1917 году Родзянко стал одним из самых публичных политиков. Без его участия не обходилось ни одно крупное событие, мероприятие или торжество. И ни одна манифестация. Как вспоминала его супруга: «… Он положительно один для борьбы со всеми темными силами, и все напуганные обыватели, начиная с великих князей, обращаются к нему за советами или с вопросом: когда будет революция?»

В столичных салонах царило убеждение, что во главе заговора стояли Родзянко и английский посол Бьюкенен, и что сам переворот будет осуществлен офицерами гвардии по примеру государственных переворотов прошлого.

И если вопрос с насильственной сменой власти уже созрел во многих умах, то методы переворота еще не были определены всеми участниками заговора. Точнее центров заговоров было несколько.

Начальник Петроградского охранного отделения генерал Глобачев докладывал 6 января 1917 г.: «первую из этих групп составляют руководящие «дельцы» парламентского прогрессивного блока, возглавляемые перешедшим в оппозицию и упорно стремящимся «к премьерству» председателем Государственной думы, камергером Родзянко… Во главе второй группы, действующей пока законспирировано и стремящейся во что бы то ни стало выхватить будущую добычу из рук представителей думской оппозиции, стоят не менее жаждущие власти А. И. Гучков, князь Львов, С. Н. Третьяков, А И. Коновалов, М. М. Федоров и некоторые другие», которая «скрывая до поры до времени свои истинные замыслы, самым усердным образом идет навстречу первой».

В начале января 1917 года на квартире председателя русского парламента собрались заговорщики. Военных представлял генерал Крымов, который от имени генералов требовал от Государственной Думы осуществить переворот, который поддержит армия. В качестве примера решимости армии был процитирован генерал Брусилов, который заявил: «Если придется выбирать между Царем и Россией — я пойду за Россией».

Однако Родзянко мыслил себе переворот исключительно как военный, в то время как сам он рассчитывал извлечь из него максимальную выгоду, ничем особо не рискуя. Будучи осторожным политиком, он до самого конца рассчитывал оставаться в стороне от возможных проблем со стороны царя: «Я никогда не пойду на переворот… я присягал… прошу вас об этом в моем доме не говорить… Если армия может добиться отречения, пусть она это делает через своих начальников, а я до последней минуты буду действовать убеждением, а не насилием».

Но и военные не хотели таскать из огня каштаны для Родзянко.

Следует отметить, что если генеральский заговор в основном ограничивался желанием сместить конкретного царя и, возможно, установить конституционную монархию, то желанием Родзянко было увеличить вес Государственной Думы (и свой соответственно) до максимума, то есть упразднить монархию и установить в России парламентскую республику.

Участники заговора не доверяли друг другу всячески стремились переиграть. Так, например, генерал Алексеев предлагал царю проект установления военной диктатуры в стране, как единственную возможность наведения порядка, в то время как Родзянко, в качестве рецепта от всех бед, продвигал идею «ответственного министерства» с главой правительства наделенного обширными полномочиями, которого в свою очередь избирает парламент. Его в этом поддерживали Гучков, Некрасов, Львов и Керенский, игравшие, однако, в свои игры.

Также не было единства в методике переворота. Группа Родзянко предлагала инсценировку народных волнений в столице, в результате которых к зданию Государственной Думы должна была явиться «революционная общественность» и потребовать от Думы взять власть в свои руки. Гучков позднее вспоминал их рассуждения: «после стихийной анархии и уличных волнений настанет момент организации новой власти, и тут придет наш черед, как людей государственного опыта, которые, очевидно, будут призваны к управлению страной». Однако, сам Гучков считал: «Мне кажется, господа, — заявил тогда он, — что мы ошибаемся, когда предполагаем, что какие-то одни силы выполнят революционное действие, а какие - то другие будут призваны для создания верховной власти. Я боюсь, что те, кто будут делать революцию, сами станут во главе этой революции».

Группа Гучкова предлагала осуществить чисто дворцовый переворот, который поддержат одна или две части в Питере. В частности рассматривалась возможность захвата царя с целью принуждения его к отречению. В качестве вариантов были предложены захват Николая II в Царском Селе, в Петергофе или в Ставке. Но все три варианта были сопряжены с большим риском, что в любом из этих мест царь найдет достаточное количество верных войск для подавления мятежа. В связи с этим самым верным вариантом был признан вариант с захватом царского поезда в дороге между Могилевом и Петроградом, для чего было выяснено какие воинские части находятся на этом маршруте, после чего с их личным составом была начата аккуратная работа.

Также Родзянко с большим успехом была проведена работа с братом Императора — Великим Князем Михаилом Александровичем. Благородный и романтичный Михаил легко поддавался влиянию окружающих, чем и воспользовался Родзянко, пытаясь через брата повлиять на царя в требовании новых уступок и назначения себя любимого главой правительства. Кроме, того заговорщиками Михаил Александрович рассматривался в качестве возможного послушного регента при малолетнем Алексее.

Получив информацию о готовящихся на 14 февраля беспорядках, министр внутренних дел Протопопов приказал арестовать организаторов манифестации. Одновременно Император вывел столицу из подчинения генералу Рузскому и назначил отдельное управление во главе с генералом Хабаловым. Эти решения породили панику в рядах заговорщиков, и они решили действовать.

Родзянко добился аудиенции у Государя и, после чтения по бумаге длиной речи о настроениях в обществе, заявил: «Ваше Величество, нужно же принять какие-либо меры. Я указываю здесь на эти меры; что же Вы хотите во время войны потрясти страну революцией?» На что получил холодный ответ: «Мои сведения совершенно противоположны, а что касается настроений Думы, то, если Дума позволит себе такие же резкие выступления, как прошлый раз, она будет распущена». В ответ Родзянко заявил: «Я считаю своим долгом, Государь, высказать Вам свое убеждение, что этот доклад мой у Вас последний… Потому, что не пройдет трех недель, как вспыхнет революция».

И вот, словно по мановению волшебной палочки, 23 февраля, сразу на нескольких заводах вспыхивает забастовка. В толпе снуют какие-то темные личности и пожаром ширятся слухи: «В Питере нет хлеба», «Хлеб больше не привозят», «Грядет голод», «Запасайся мукой, православные!». Возбужденная толпа выметает все запасы продовольствия из лавок. Генерал Хабалов расклеивает по столице обращение, в котором сообщает, что хлеба в столице достаточно. Но слухи становятся все страшнее и обрастают новыми подробностями. Из толпы некие люди начинают бросать камни в полицию. Полиция не отвечает не имея приказа. А приказа все нет, все начальники заняты — идут беспрерывные совещания. Никто не хочет брать на себя ответственность и выполнять грязную работу.

25 февраля в арсенале никому не знакомых, но хорошо организованных личностей, камни сменяются бомбами и револьверами. Один полицейский ранен, другой убит. Войска томятся в ожидании какого-нибудь приказа, но приказа нет. Наверху идут совещания. Обсуждают вопрос — как отреагируют союзники на открытие огня по мятежникам и что скажут в столицах цивилизованного мира о жертвах среди мирного населения? И стоит ли уже информировать Императора о беспорядках и само все рассосется? Тем временем среди солдат снуют подозрительные личности и о чем-то говорят…

Анархия разрастается, и ответственные лица в столице погружаются в новую череду совещаний. Никто не решается отдать приказ о применении силы. Многие ищут возможности покинуть совещания и улизнуть.

Ночь совещаний приносит странный результат — 26 февраля власти обращаются к руководству Думы с просьбой о посредничестве между властью и восставшими. В это же время по Петрограду расклеивается обращение Хабалова с информацией о том, что в случае продолжения беспорядков войска применят оружие. Генерал, в очередной раз, пытается обойтись полумерами, рассчитывая на то, что угрозы возымеют эффект и трудное решение о реальном применении силы в столице принимать не придется. Однако, и толпа, привыкшая за эти дни безнаказанно бродить по улицам и уже привыкающая к мысли, что это и есть революция, и войска, которые видят ужас и нерешительность командиров, уже никак не реагируют на слова. И, хотя этим днем лишь 10 тысяч солдат из 170 тысячного гарнизона перешли на сторону революции, власти по-прежнему ждут, даже несмотря на усиливающуюся стихийную стрельбу в городе. Как телеграфировал Родзянко в Ставку: «На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга».

Но вот власти столицы и восставшие узнают об указе Императора о роспуске Думы. Растерянность власти достигает кульминации. Военный министр Беляев описывал состояние генерала Хабалова в тот день: «руки трясутся, равновесие, необходимое для Управления в такую серьезную минуту, он утратил».

Воля у власти отсутствует, приказы не поступают и, оставленные на произвол судьбы солдаты предпочитают перейти на сторону явного, по их мнению, победителя. К вечеру 27 марта на сторону восставших перешло уже 66 тысяч солдат гарнизона.

Однако Родзянко далеко не был уверен в победе, понимая всю шаткость положения, а также то, что достаточно твердая воля вполне может склонить чашу весов на сторону власти. Поэтому, будучи по натуре осторожным политиком, он старается сохранить поле для маневра и возможного отступления. Председатель Думы шлет телеграмму: «Положение ухудшается. Надо принимать немедленно меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба Родины и Династии». Одновременно с этим, пытающаяся соблюсти приличия, но уже откровенно перешедшая на сторону мятежа, Дума, под натиском Родзянко, принимает решение о создании Временного комитета депутатов Государственной Думы. Именно одно это слово «депутатов» демонстрирует попытку оставить поле для маневра и отступления, мол, это не мятеж против указа Императора о роспуске Думы, а, можно сказать, почти клуб или общественная организация депутатов, но, все же, не официальный орган власти.

Итак, Государственная Дума в лице ее лидеров сделала робкий ход. Остальные участники драмы в раздумье задержали руку над шахматной доской.

Император еще в Ставке и имеет все возможности.

Генералитет ждет развития событий и определения явного фаворита в этой гонке за власть, дабы сделать правильный ход, готовясь тем временем останавливать и блокировать царский поезд в случае отъезда Николая Второго из Могилева.

Новый Михаил Александрович пытается прорваться в Ставку и бросить на чашу весов истории свои аргументы.

А тем временем по улицам столицы с флагами и криками о революции бродят толпы статистов, но они очень мало интересуют участников Большой Игры…

* * *

ПЕТРОГРАД. Васильевский остров. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Телефон не приносил утешительных известий. Чем большее пытался вникнуть в происходящее полковник Ходнев, тем более отчаянным виделось ему положение.

Оставшиеся верными присяге офицеры, которые со своими взводами прикрывали важные пункты Васильевского, докладывали о том, что патроны на исходе, что мятежниками захватываются все больше улиц и сопротивления со стороны войск петроградского гарнизона практически не наблюдается.

Только что Ходнев был вынужден дать приказ подпоручику Каменскому оставить Тучков мост, который на протяжении нескольких часов мужественно оборонялся его солдатами. Сам Каменский был ранен, а огневые припасы взвод благополучно расстрелял до последнего патрона. И вот теперь солдаты «россыпью» должны были выбираться из охваченного смутой района. Но даже в таких условиях бравый подпоручик сумел отправить в расположение полка захваченный у мятежников грузовик, присовокупив к нему двух арестованных им пленных австрийцев, которые с красными бантами на груди принимали активное участие в нападениях на солдат Каменского.

На других участках ситуация была не лучше. Отовсюду к полковнику поступали требования подкреплений и патронов. И звучал один и тот же вопрос — что же делать дальше?

Вопрос, разумеется, был хорошим и правильным, но…

Ходнев в бессильной ярости сжал кулаки. Ну, как же так? Как такое могло случиться? Почему вовремя не были приняты требуемые решения? Кто стоит за тем идиотизмом, с которым полковник столкнулся в последние несколько дней? Как могло получиться, что войска получали приказы, которые лишь усугубляли ситуацию?

Что стояло за этими решениями — некомпетентность, трусость или измена? Почему все решения были словно специально составлены так, чтобы их было невозможно выполнить, а армия лишь попадала под каток бунта?

Чего стоил, например, приказ Хабалова не пропускать через мосты рабочих группами? И оказалось, что группами-то нельзя, а вот поодиночке им проходить никто не запрещал! Более того, приказ касался лишь мостов, но не оговаривал запрет на переход с одного района в другой, а потому солдаты лишь бессильно смотрели с мостов на то, как бунтующая чернь спокойно переходила по льду Невы, смеясь над любыми запретами и громкими окриками. А потом еще пришло восхитительное по своему идиотизму уточнение — одиночных через мосты можно пропускать, но только тех, у кого чистые руки!

Или приказ«…ни под каким видом не допускать никаких политических демонстраций с красными флагами» при прямом запрете на применение силы к демонстрантам. То есть солдатам приходилось стоять под градом проклятий и под напором толпы, не имея даже возможность воплотить приказ в жизнь. Естественно такой ход событий катастрофически снижал авторитет офицеров среди подчиненных, поскольку именно офицеры отдавали солдатам спущенные сверху идиотские приказы. А потому вряд ли следует удивляться тому, что войска очень быстро теряли остатки дисциплины и все чаще переходили на сторону бунтовщиков…

Внезапно распахнулась дверь и в кабинет вбежала заплаканная жена Ходнева, а за ней появился его верный денщик Яков Майзаков, державший на руках сына полковника. Ходнев вскочил из-за стола и бросился им навстречу.

— Что случилось? — спросил он, налив жене стакан воды. — Почему ты здесь?

Судорожно отхлебнув воды из стакана, жена выдохнула:

— Чернь… громит квартиры офицеров…

* * *

ПЕТРОГРАД. Васильевский остров. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Сидя на чердаке мальчишки наблюдали за тем, как перепуганный дворник поспешно распахивал ворота, и как во двор въехал грузовик, увешанный красными флагами и транспарантами, и буквально облепленный радостно ревущей вооруженной публикой, которая наполняла не только кузов, но и висела на подножках кабины, а пара геройского вида матросов сидела даже на капоте машины, используя крылья передних колес в качестве подставки под ноги. Когда грузовик затормозил, из него стали выпрыгивать вооруженные люди. Довольно странное сочетание солдат, матросов и даже каких-то рабочих, а также их довольно лихой вид и вызывающее поведение, характеризовали прибывших не как отряд, а, как не странно это звучит, именно как компанию военных и привоенившихся.

Многие из прибывших были крест на крест опоясаны пулеметными лентами, хотя вооружены были далеко не все. Да и оружие их поражало своим разнообразием и разномастностью. Тут были и обычные трехлинейки, и кавалерийские карабины, и маузеры, и наганы, а у некоторых вместо оружия в руках были казачьи шашки и даже лопаты, которыми они воинственно размахивали из стороны в сторону. Был в грузовике даже пулемет. Единственное что объединяло всю это разномастную компанию, это были красные банты на груди, да еще, пожалуй, общая страсть к выкрикиваниям революционных лозунгов и угроз в адрес буржуев вообще и офицеров в частности.

Старший в этой компании, диковинно одетый и поразительно похожий на незабвенного Попандопуло из фильма «Свадьба в Малиновке», подозвал к себе дворника и потребовал у него назвать «подозрительные квартиры», в которых следует немедля провести обыски и экспроприации «всего награбленного у трудового элемента». Бледный дворник что-то залепетал в ответ и вот уже прибывшие начали разбегаться по парадным.

— А чё у солдат командир не военный?

Егорка оглянулся на спросившего Матвея, с которым они сидели на чердаке, и пожал плечами.

— А я-то почем знаю? Могёт быть, что и переоделся.

Матвей хмыкнул и отрицательно замотал головой.

— Не, Егорка, не могет того быть. По ём же видать, что никакой он не военный. И морда в нево, как у прохиндея.

Где-то в доме прозвучал выстрел. Потом еще один. Несколько человек из прибывших побежали на звук стрельбы, кто-то кричал, что нужно кого-то ловить у черного хода, в общем, все пришло в то хаотическое движение, когда каждый действует сам по себе, но, тем не менее, подчиняется движению и настроению толпы, в которой он находится.

И вот из подъездов начали выталкивать каких-то перепуганных людей, среди которых попадались и женщины. Выведенных во двор жильцов, а так же дворника дома, начали заставлять залезть в кузов грузовика, но дальше случилась заминка — нужно было найти желающих ехать с задержанными в штаб в качестве конвоя, но ехать никто не хотел, порываясь принять участие в увлекательнейшем занятии — обыске «подозрительных квартир» и следующей за обыском экспроприации найденного.

Мальчишки на чердаке активно перешептывались глядя на то, как переругиваются прибывшие. Зрелище было забавным и Егорка с Матвеем время от времени прикрывали ладошками свои рты, для того чтобы не смеяться в голос и не привлекать к себе внимание.

Казавшееся поначалу таким скучным сидение на чердаке обещало стать весьма интересным и два друга уже не жалели о том, что им пришлось вместо интересных хождений по улицам отсиживаться в этом унылом месте. А вначале они сильно грустили по этому поводу и уже разрабатывали планы побега из под родительского запрета.

А запрет был весьма весомым. После того как Егор заявился домой и застал мамку всю в слезах, которая поначалу бросилась к нему и прижала к себе, а затем отходила какой-то тряпкой, он еще пытался вяло огрызаться про то, что все равно будет бегать на демонстрации. Но вот после того, как вернулся батяня, искавший его по всем улицам, а потом отходивший сына розгами по всем его худым мягким местам и запретивший даже нос показывать в районах всяких шествий и столкновений, Егорка решил от греха пока обождать с этим увлекательным делом, спрятавшись здесь, на крыше сарая со своим закадычным дружком, который попал под такой же запрет.

Отцы двух друзей хорошо знали друг друга и, возможно, так же были друзьями, хотя на взгляд мальчишек дружба взрослых весьма отличается от их совместных походов и озорных проделок. Впрочем, взрослые тоже не понимали их, ведь как иначе объяснить постоянные запреты и наказания? Разве в их возрасте они сами не так себя вели?

Но размышления на эти темы были скучными, тем более что события во дворе продолжали разворачиваться в интересном ключе.

После того, как желающих ехать в штаб не нашлось, «Попандопуло» долго размахивал маузером и угрожал расстрелом всем и каждому, а затем, внезапно, согласился никого не отправлять. Более того, он распорядился выгнать из кузова грузовика всех «арестованных» и начать грузить на их место в машине реквизированное контрреволюционное добро из квартир дома.

Самих же «арестованных» загнали в дворницкую и заперли там. Причем запирал сам дворник, который почему-то из арестованного превратился в тюремщика. Но такие мелочи мало интересовали прибывших на экспроприацию…

* * *

ГДЕ-ТО ПОД МОГИЛЕВОМ. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

— Всем покинуть машину! Быстрее! Могут баки взорваться!

Это Георгий, с разбитым лбом, кричал у люка и добрым словом подгонял всех к выходу.

Мы повыпрыгивали и, утопая в снежной целине, побежали подальше от дымящего аэроплана. Я пришел в себя, когда что-то твердое толкнуло меня в грудь. Остановившись, я определил, что наткнулся на плетень, а прямо передо мной стоит крестьянская мазанка. А перед мазанкой стоит местный мужичок и держит во рту «козью ножку».

И я, видимо еще не отойдя от стресса, спрашиваю первое, что пришло мне в голову:

— Далеко до Могилева?

И мужик, затянувшись, спокойно так отвечает (видимо, дымящие аэропланы у него в огороде падают по два раза на дню):

— Дык, почитай верст десять будет…

* * *

ПЕТРОГРАД 27 февраля (12 марта) 1917 года.

— «Первое. В виду чрезвычайных обстоятельств Государь Император не считает возможным отложить свой отъезд и выезжает завтра в два с половиною часа дня. Второе. Все мероприятия, касающиеся перемен в личном составе, Его Императорское Величество откладывает до своего приезда в Царское Село. Третье. Завтра отправляется в Петроград генерал-адъютант Иванов в качестве главнокомандующего Петроградского округа, имея с собой надежный батальон. Четвертое. С завтрашнего дня с Северного и Западного фронтов начнут отправляться в Петроград, из наиболее надежных частей, четыре пехотных и четыре кавалерийских полка. Генерал Алексеев».

Генерал Беляев отложил бланк телеграммы и посмотрел на растерянные лица присутствующих. Министры были обескуражены таким ответом Императора. Фактически, собравшись сегодня в четыре часа дня, они уже даже не пытались чем-то управлять, считая что все рычаги власти потеряны. Надеясь на чудо и в ожидании его они имитировали деятельность, принимая уже никому не нужные решения, но отказываясь от любых действий.

Так, например, с подачи генерала Беляева и Великого Князя Кирилла Владимировича, в надежде на успокоение улицы и автоматического разрешения проблем, был отправлен в отставку министр внутренних дел. Обиженный Протопопов сказал, что ему остается лишь застрелиться и покинул зал. Но, по обыкновению ответственных лиц тех дней, стреляться он не стал, а просто спрятался в одном из служебных помещений дворца в надежде переждать бурю и посмотреть чья возьмет.

А правительство тем временем вяло решало новый вопрос — на кого бы спихнуть освободившийся портфель министра внутренних дел. Изобразив работу мысли, и не найдя кандидатур, решили просто поручить исполнение дел старшему из товарищей министра.

В шесть часов вечера князь Голицын послал Императору телеграмму о том, что Совет министров объявляет город на осадном положении и просит Государя поручить командование войсками столицы какому-нибудь популярному в войсках генералу, которого солдаты будут слушаться. Кроме того, в телеграмме сообщалось, что Совет министров просит Государя его уволить и поручить лицу, пользующемуся общим доверием, составить новое правительство.

С облегчением переведя дух, полагая, что более не отвечают за происходящее, министры ждали официальной отставки и возможности спокойно разъехаться. И вдруг такая неприятность — Государь их не уволил. Общее настроение присутствующих выражал сам глава правительства князь Голицын, который все время повторял одну и ту же фразу:

— Что же делать, что делать?

Министры растеряно переглядывались. Казалось, что все сейчас разрываются между желанием немедленно бежать и необходимостью соблюдать приличия придумав повод для бегства.

Внезапно кто-то распахнул двери в зал заседаний и закричал:

— Сюда идет толпа!!! Будут здесь с минуты на минуту! Спасайся!

Словно получив команду, министры повскакивали со своих мест и, роняя стулья и никому теперь не нужные бумаги, рванулись к выходу. Шум паники охватил один из оплотов государственной власти России. Где-то хлопали двери. Зазвенело разбитое стекло. Погас свет.

Еще через несколько тягостных минут в опустевший дворец ворвалась толпа солдат и всякой веселой черни. Начался разгром.

Правительство, назначенное Государем Императором Николаем Вторым, перестало существовать…

* * *

ОКРЕСТНОСТИ МОГИЛЕВА. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Выстрел винтовки громыхнул в тишине ночного леса. Толчок в плечо.

— Слева!

Георгий не заморачивался всякими этикетами, лязгая затвором и вскидывая винтовку для нового выстрела. Резко обернувшись в указанном направлении, пытаюсь взять на прицел скользящие между деревьями фигуры. Сзади дважды громыхнул маузер. Марсель Плиа вел огонь с правого борта.

Стреляю. Толчок отдачи бьет в мое плечо. Ну, что я снайпер, попадать в активно движущуюся цель из маузера, пусть даже и с прикладом, используя в качестве платформы летящие через ночной лес сани? Не попал, конечно. Не знаю, попадал ли кто-нибудь из нас, но мне казалось, что целей становилось только больше.

Слева от меня заковыристо подгонял свою клячу Тихон. Стоп, не клячу — лошадку. Вывези нас родная, и я тебе куплю воз сена! Только быстрее!

Горшков стреляет и, к нашей секундной радости, одна из фигур, кувыркнувшись, затихла. Однако это лишь разозлило остальных наших преследователей.

Мои два выстрела уходят в молоко.

— Гони! Гони, родная! — Кричал Тихон, хлестая лошадь вожжами. — Господь меня наказует за жадность мою! Вывези, Рыжуха, век не забуду!

Как он, вероятно, сейчас в душе костерит нас на чем свет стоит! И отдельно, наверняка, перепадает Георгию, который так красноречиво его соблазнял на эту поездку.

Когда я впервые спросил хозяина огорода, которому мы свалились буквально на голову, о возможности срочно выехать в Могилев, тот лишь удивленно переспросил:

— Ночью? В лес?

Меня очень подмывало добавить фразу «В багажнике?», но я добавил лишь окончание этого известного анекдота:

— Плохая примета?

Тихон, как оказалось, так звали нашего собеседника, лишь хмыкнул:

— Шутник, ты барин…

— Что ж так?

— Дык, кто ж ночью зимой едет в лес? Тем более — волки. Вона их сколько за войну расплодилось. Стрелять-то некому, а в бесхозном лесу в лихолетье волк завсегда хозяин. А уж ночью…

Селянин безнадежно рукой махнул, показывая всю бесперспективность моей идеи. Но я вновь напирал на него.

— Ну, так и нас несколько человек при оружии. Разве не проедем?

Тихон активно замотал головой.

— Ох, барин, не ведаешь ты, о чем просишь!

В разговор вмешался Горшков.

— Разрешите, я с ним переговорю.

Дальше мы минут пятнадцать наблюдали сцену торга. Торговались ожесточенно. Георгий Георгиевич пару раз даже подозрительно спросил крестьянина:

— Ты часом не жид?

Пока Горшков торговался с мужиком, ко мне подошел Марсель Плиа:

— Ваше Императорское Высочество!

Я обернулся к нему, а тот смущенно продолжил:

— Я хотел сказать спасибо, за то, что вы бросились меня спасать.

— Пустое, братец! — я отмахнулся.

— Не скажите, Ваше Императорское Высочество, не скажите. Вы мне на самом деле жизнь спасли, ведь в этот раз падение с аэроплана я бы точно не пережил!

Я удивился:

— Что значит «в этот раз»? Раньше тоже приходилось падать с аэроплана?

— Так точно, Ваше Императорское Высочество, приходилось. — Марсель засмеялся. — В том бою, за который я получил первого Георгия на грудь, я как раз и упал. Был в верхнем люке над крыльями и стрелял из пулемета, когда в наш аэроплан произошло попадание с земли. Тогда наш «Муромец» вдруг рухнул вниз и я выпал из своего гнезда. Пока пилотировавший тогда лейтенант Констенчик не смог остановить наше падение я так и летел четверть версты за аэропланом словно камень. Слава богу, я привязался ремнем к своему сидению тогда и далеко не улетел, и когда машина остановила падение, я просто влетел в свой верхний люк, вот и все. Помню, тогда все сильно удивились, а я тогда, помню, сказал им, что предпочитаю падать не так быстро в следующий раз, вот. А в этот раз, я хоть и привязался, но пришлось бы мне волочься за аэропланом полверсты по полю этому во время посадки, да еще и удар об землю в самом начале…

Моторист, смутившись, замолчал, а я одобрительно похлопал его по плечу.

Тут торг был окончен и, весьма довольный Тихон пошел запрягать в сани лошадь, а в стороне, крайне раздраженный Горшков, бурчал что-то себе под нос.

Горшков погрузил в сани винтовку и пару пистолетов «Маузер К-96». Через четверть часа мы выехали в сторону Могилева, оставив Орловского охранять аэроплан и ждать ремонтную бригаду с аэродрома.

И вот теперь мы неслись по этому лесу. Лунный свет заливал округу мертвенным светом. Черные деревья и мечущиеся между ними темные фигуры с горящими глазами создавали воистину фантасмагорическую картину. Наши выстрелы давали результат, но процент попаданий говорил о том, что мы круто попали. Не факт, что нам элементарно хватит патронов.

— Гони, Рыжуха! Ах ты…

Крик возницы слился с выстрелом из винтовки и в этот момент сани заваливаются набок. Лечу куда-то в сторону и ныряю головой в большой сугроб на обочине. Пока выбирался из глубокого снега на несколько мгновений потерял нить происходящего, а когда осознал — мороз продрал меня до глубины души. Ибо это был конец.

Волки окружили нас. Горшков и Плиа стояли спиной к спине. Георгий остался без винтовки и держал в руках свой личный наган, а Марсель Плиа, сохранивший маузер, спешно пытался перезарядить магазин с новой обоймой патронов. Тихон стоял у перевернутых саней и затейливо матерясь, размахивал какой-то похожей на оглоблю палкой.

Я же, оставшись без маузера, спешно потянулся за табельным наганом, так и застыл нащупав открытую крышку кобуры. Нагана не было…

Вот первый волк прыгнул на Горшкова и тот трижды выстрелил в него. Вот прозвучал рык, и другой серый хищник прыгнул на нашего возницу. И вот большущий зверь сверкая в лунном свете глазами вышел прямо на меня.

Я вытащил из ножен, висевших на поясе, большой черкесский кинжал, бывший со мной еще со времен командования Дикой дивизией. Волк сделал шаг мне навстречу и утробно зарычал. Я присел и изготовился принять хищника на левую руку. Правая рука пошла назад для замаха острым клинком.

Все вокруг замерло для меня, и лишь какие-то смутные тени, словно в замедленной съемке, перемещались где-то на периферии моего зрения и сознания…

* * *

ПЕТРОГРАД. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Кутепов шагал по заснеженной мостовой. Замершие в каком-то оцепенении дома, пустая улица. Лишь через Фонтанку видны несколько групп с красными флагами, но на этой стороне все спешили убраться с дороги полковника.

Собственно в этом не было чего-то особенно удивительного, ведь Кутепов шел по набережной не один. За ним шагали рота Лейб-гвардии Преображенского запасного полка и рота Лейб-гвардии Кексгольмского запасного полка при четырех пулеметах каждая, и выражения их лиц были такими, что желающие бузить и ходить с транспарантами старались обходить ощетинившийся штыками строй по другим улицам. Тем более что тылы колонне прикрывал эскадрон Гвардейского кавалерийского запасного полка.

Полковник знал, что примерно в это время рота Лейб-гвардии Литовского и Волынского запасных полков берут под контроль Царскосельский вокзал столицы, роты Лейб-гвардии Преображенского и Литовского запасных полков уже взяли под опеку Николаевский вокзал. Сводный же отряд из трех рот — Лейб-гвардии 4-го Императорской Фамилии, Егерского и Семеновского запасных полков под командованием штабс-капитана Розенбаха имели задачу занять находящиеся рядом друг с другом Балтийский и Варшавский вокзалы. Каждая из рот формально имела при себе по четыре пулемета, хотя и не все из них были в рабочем состоянии.

А вот у разведчиков разведывательной команды Лейб-гвардии 1-го Стрелкового Его Величества запасного полка была особая задача — помимо прямой разведки Кутепов им поставил задачу распространять слухи о чуме в Петрограде, чем, по мнению полковника, можно было добиться хотя бы временного уменьшения количества людей на улицах столицы, а следовательно хоть немного сбить градус революционного возбуждения в городе.

Дойдя до цели своего похода, Кутепов отдал короткий приказ и строй рассыпался. Кто-то взял на прицел обе стороны набережной, а остальные, взломав запертую дверь, быстро растекались по коридорам и залам Министерства путей сообщения Российской Империи.

В коридоре к полковнику подскочил раскрасневшийся господин, который визгливым голосом закричал:

— По какому праву? Это произвол! Кто вы такие! На каком основании…

Кутепов молча достал из кобуры наган, и визг красного господина оборвался на верхней ноте. Удостоверившись, что собеседник более не выражает возмущения и вроде даже готов слушать, полковник спокойно проговорил:

— По Высочайшему Повелению город Петроград с 27 февраля объявлен на осадном положении. Имею предписание взять под контроль Министерство путей сообщения и обеспечить прибытие и разгрузку в столице частей с фронта…

Господин задохнулся от возмущения.

— Вы не имеете права! Это неслыханно! Я товарищ министра путей сообщения Борисов и я решительно протестую против…

— … и всякий, кто будет мне мешать выполнить мою задачу, будет считаться пособником мятежников и заговорщиком. Со всеми вытекающими последствиями. Вам все ясно господин товарищ министра путей сообщения Борисов?

* * *

ОКРЕСТНОСТИ МОГИЛЕВА. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Вдруг, уже начавшего свой прыжок волка сильным ударом снесло в кусты. Я автоматически повалился набок, едва до моего сознания донесся звук винтовочного залпа. Пули засвистели вокруг меня и я вжался в снег. Эхо выстрелов из множества винтовок слилось с волчьим воем, смешалось с ним и погнало его дальше в лес.

Осторожно приподняв голову, я увидел, что уцелевшие волки стремглав неслись в глубину леса подгоняемые пулями наших неожиданных спасителей. Десяток солдат вели методичный огонь по волчьей стае и тем самым, нужно признать, спасли наши жизни от страшной смерти в волчьих зубах.

Выбравшись на утоптанный тракт, переведя дух и убедившись, что непосредственная опасность миновала, я повернулся к командиру столь неожиданно появившегося отряда.

— Кто вы, наши спасители?

Офицер с погонами штабс-капитана цепко скользнул взглядом по нашей компании задержавшись на мгновение на полковничьих погонах Горшкова, и, поняв что я тут главный, вытянувшись по стойке смирно отдал честь и представился:

— Ваше превосходительство! Честь имею представиться — штабс-капитан Мостовский, сто тридцать третий Симферопольский полк. С кем имею честь?

Вот вашим превосходительством меня тут еще не называли, усмехнулся я про себя. Ну, это как раз понятно, про то что, я царских кровей он не знал, а вот погоны генерал-адъютанта он видел.

— Я, генерал-адъютант Великий Князь Михаил Александрович.

Мостовский, вытянувшись как на параде, попытался официально доложиться:

— Ваше Императорское Высочество, сводный отряд…

— Отставить, штабс-капитан. Мы не на плацу. Хочу выразить вам благодарность от своего имени и от имени моих спутников. Право, если бы не столь счастливое появление вашего отряда, то не встретить бы нам завтрашний рассвет.

Крепко жму руку Мостовского. Тот явно польщен, хотя и пытается скрыть это под маской видавшего виды служаки. После чего он обменивается рукопожатиями с Горшковым.

Беру инициативу в свои руки.

— Итак, откуда и куда вы, так удачно для нас, направлялись?

Мостовский несколько напрягся, но затем видимо на что-то решившись, ответил:

— В Могилев. В Ставку Верховного Главнокомандующего.

— Вот так презабавный случай! Мы направляемся туда же. Но, признаться, я полагал, что вы движетесь из Могилева на звуки выстрелов. Если не секрет, что вы делаете в лесу в столь поздний час?

Штабс-капитан, пока я это все говорил, цепко оглядывал окружающие кусты, словно ожидая там увидеть засаду или группу захвата.

— Мы, Ваше Императорское Высочество, пытаемся попасть в расположение Ставки, в обход возможных неприятностей. Простите, Ваше Императорское Высочество, но мы опасные спутники и я не уверен, что ваше присутствие остановит моих преследователей от атаки.

Лязг затвора винтовки в руках Георгия подсказал, что словам Мостовского поверил не только я один.

— Любопытно. Однако кто же вас пытается перехватить?

— Извините, Ваше Императорское Высочество, но я не могу ответить на этот вопрос. Это не моя тайна. Могу лишь сказать, что от этого, видимо, зависит судьба России.

Я с удивлением смотрел на Мостовского. Вот так. Судьба России. Не больше и не меньше! Хотя лицо штабс-капитана и не допускала мысли о том, что он шутит или рисуется, но вот так, два человека, у каждого из которых есть некая секретная миссия в Ставку, от которой зависит судьба России, вот так просто сталкиваются в ночном заснеженном лесу? И один из них спасает жизнь другого? Что это — каприз судьбы или ничего не значащий случай? Но события последних суток, полных жутких происшествий и чудесных спасений, жестко доказывали мне, что случайности вокруг меня в этом времени происходят крайне редко.

Тогда что это? И что делать дальше? С одной стороны опасно вверять свою жизнь неким непонятным людям с неясными намерениями. Но, с другой стороны, у нас явно безвыходное положение — лошади больше нет и идти вчетвером через ночной лес крайне опасно. Мало ли как там волки — вернутся или нет? Да и не только волки могут нам повстречаться. А у Мостовского десяток вооруженных винтовками солдат…

— Как ваше имя-отчество, господин Мостовский?

— Александр Петрович, к вашим услугам.

— Так вот, Александр Петрович, хочу предложить вам совместный вояж в Могилев.

— Но…

— Нет, нет, Александр Петрович, не возражайте. В крайнем случае, у меня появится возможность вернуть вам долг и спасти в свою очередь вашу жизнь. Не лишайте меня такой возможности, прошу вас!

Мостовский на мгновение кинул взгляд в сторону своих бойцов и кивнул.

— Хорошо, Ваше Императорское Высочество. Я согласен.

* * *

ПЕТРОГРАД 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Едва Ходнев проводил жену с сыном и денщиком на новый адрес, к инженеру Васильеву, который согласился пока приютить их и семью полковника Януша, как поступил доклад о том, что на Николаевской набережной к казармам Лейб-гвардии Финляндского полка движется толпа.

Явившись на место событий, полковник с удовлетворением отметил, что присутствие духа еще не покинуло его подчиненных. Глядя на то, как поручик Ожаровский разворачивает поперек набережной у 18-й Линии два пулемета, а его солдаты спешно возводят баррикаду из всего, что попадет под руку в казармах, Ходнев приказывает ввести в действие последние резервы и снять солдат со всех постов в казармах полка, где это было вообще возможно.

Толпа приближалась, выкрикивая лозунги и проклятия. Вот из-за спин идущих впереди в сторону солдат прозвучали первые выстрелы.

По знаку полковника Ожаровский отдает короткую команду и один из пулеметов дает короткую очередь поверх голов.

Толпа испуганно пятится и видно, как задние начинают рассасываться по соседним улицам. Памятуя, во что превращается бегущая в панике толпа, Ходнев приказывает не стрелять и дать демонстрантам уйти от казарм.

Глядя вслед уходящим полковник понимал, что это лишь отсрочка и они обречены…

* * *

ОКРЕСТНОСТИ МОГИЛЕВА. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Пока мы беседовали, солдаты Мостовского поставили на дорогу сани. За санями билась в конвульсиях Рыжуха Тихона. Тот причитал и гладил свою лошадку, а один из солдат что-то горячо втолковывал крестьянину. В конце концов, Тихон кивнул и, погладив лошадь в последний раз, отвернулся. Раздался выстрел и все затихло.

Я повернулся к Горшкову и тихо спросил:

— Георгий Георгиевич, вы при себе имеете деньги заплатить Тихону за лошадь и сани? Я потом отдам.

Тот с удивлением посмотрел на меня и, кивнув, пошел общаться с крестьянином. Через пять минут заметно повеселевший Тихон, при помощи солдат, прятал в лесу сани.

— Вот прохиндей! — Летчик аж задохнулся. — Уверял меня, что все сломано и придется покупать новые, а вот, поди ж ты, — прячет. Явно собирается их забрать, купив лошадь в Могилеве!

Задумавшись о ситуации с Мостовским, я пробормотал:

— Да, Георгий Георгиевич, все, все, что нажито непосильным трудом — все ж погибло. Собака с милицией обещала приехать…

Снова удивленный взгляд.

— Это вы о чем, простите?

— Да так. Вспомнил одного соседа инженера Тимофеева. М-да. Так, где там Тихон?

— Здесь я, барин!

Тихон подскочил, как будто ожидал вызова. Я оглядел его с ног до головы и усмехнулся. Такой нигде не пропадет и своей выгоды не упустит. Вон, как разжился деньжатами за этот вечер. И лошадку новую купит. А может и не одну.

— Так что, Тихон, до города далеко?

Тихон помолчал, прикидывая, пару раз оглянулся, а затем изрек авторитетно так:

— Думаю я, что, значится, версты две с гаком.

— Пешком дойдем?

— Пешими-то? Почему б не дойти пешими-то? Волки не сунутся более, да и у нас прибавка-то вышла.

Горшков фыркнул. Тихон степенно повернулся к нему и глянул так… снисходительно.

Через несколько минут мы двинулись по ночному тракту в сторону Могилева. Если верить прикидкам Тихона, то я рассчитывал дойти до города где-то за час-полтора, учитывая ночь, снег и мало ли что…

— Ваше Императорское Высочество, разрешите обратиться?

Оборачиваюсь. Мостовский поравнялся со мной и козырнул. Киваю.

— Обращайтесь, штабс-капитан.

— Вы сведущи в дворцовых порядках. Подскажите — как попасть на аудиенцию к Государю в Могилеве?

С удивлением его рассматриваю.

— К Государю? Лично? Штабс-капитану? Перед самым отъездом Государя из Ставки? Право не знаю чем вам помочь! Вас не пустят даже к царскому поезду.

— Государь уезжает? — Мостовский явно растерялся.

— Да. Такие предположения есть.

— Плохо.

Мостовский долго шел молча, а затем спросил:

— А, если не секрет, вы с Государем будете встречаться сегодня?

Я хмыкнул. Сегодня положительно мне везет на наглецов! Один Тихон чего стоит. Вон идет, морда аж светится от самодовольства. Ощущение такое, что положи ему еще рубликов сто и он своей физиономией будет нам путь освещать словно прожектор локомотива.

Штабс-капитан ждал.

— А, позвольте спросить, чем вызван такой неподдельный интерес простого офицера к распорядку дня и встречам Государя Императора? Уж не шпион ли вы, дорогой Александр Петрович? Откуда я знаю ваши намерения?

Мостовский безнадежно махнул рукой.

— Могу дать слово чести, Ваше Императорское Высочество. Я не шпион. Просто мне нужно увидеть Государя и срочно передать ему кое-что.

Я не знал — смеяться мне или плакать? Слово чести, что я не шпион! Забавно. Как говорится — забавно, если не сказать больше. Хотя, что я знаю о понятиях этого времени о чести? И может ли шпион в эти годы вот так разбрасываться клятвами? Прадед, в глубине моего сознания, почему-то ему верил. Но, говорят, прадед был вообще легко внушаемым человеком…

— Хорошо, штабс-капитан, я вам, допустим, верю. Но, помилуйте, что это меняет? В Могилев вы идете и так. В город патруль вас пропустит. А вот на военную платформу, где стоит поезд Императора, вас никто не допустит все равно. С собой же вас, штабс-капитан Мостовский, я провести решительно не смогу, равно как и передавать какие-то предметы Государю я не буду. Хотя бы из соображений элементарной безопасности Государя. Тем более что вы отказываетесь сообщить мне о сути вашего дела.

Мостовский помолчал. Затем нехотя проговорил:

— Простите, Ваше Императорское Высочество, но…

Я пожал плечами.

— Дело ваше, Александр Петрович, дело ваше…

* * *

ПЕТРОГРАД. Васильевский остров. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

— Господин полковник, Лейб-гвардии Преображенского запасного полка подпоручик Скосырский к вам с депешей от полковника Кутепова.

— Проси.

Ходнев встал из-за стола, прервав свои почти бесплодные попытки дозвониться до кого бы то ни было — барышни-телефонистки отказывались соединять с военными или государственными абонентами либо соединяя со всякими «революционными» абонентами типа Таврического дворца, либо просто игнорируя все просьбы и угрозы.

Вошел человек в солдатской шинели и, щелкнув каблуками, представился:

— Подпоручик Скосырский, честь имею. Имею при себе депешу от полковника Кутепова.

— Давайте.

Разорвав конверт, Ходнев впился взглядом в четкие строки депеши:

«Полковнику Д. И. Ходневу полковника А. П. Кутепова.

Милостивый государь, Дмитрий Иванович!

Сообщаю вам, что силами вверенного мне сводного отряда мною взяты под контроль Министерство путей сообщения, Николаевский, Варшавский, Балтийский и Царскосельский вокзалы, которые имею твердое намерение защищать. Имею сведения о том, что вечером или ночью всякое управление в Петрограде будет нарушено и город полностью будет охвачен анархией и мятежом. Так же имею сведения об отправке в столицу устойчивых частей с фронта для восстановления законности и порядка.

В этот непростой час, когда решается судьба Отечества, долг каждого русского офицера быть верным присяге и Государю. Однако нерешительность действий командования столичного гарнизона, преступное бездействие помноженное на половинчатые приказы приводят к полному разложению дисциплины, что грозит сделать невозможным исполнения своего долга для большинства из нас.

Посему, в случае невозможности действовать в установленном месте или в случае получения преступного приказа о прекращении сопротивления, призываю Вас и всех, кто остался верен присяге Государю и твердо намерен исполнить свой долг, присоединиться к нам, прибыв строем или россыпью в здание Министерства путей сообщения или же к одному из указанных мной выше вокзалов, для противодействия анархии и обеспечения прибытия верных присяге частей в Петроград.

От наших решений и действий зависит судьба России.

Прошу Вас сообщить о сим как можно большему числу верных присяге офицеров и солдат.

Да поможет Вам Бог.

Уважающий Вас,

Александр Павлович Кутепов»

* * *

МОГИЛЕВ. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Тракт оказался неплохо утрамбован проезжающими санями, и по колеям можно было идти довольно ходко. Ритмичное поскрипывание снега под нашими ногами и мрачный свет луны, сиявшей сквозь черные кроны деревьев, не располагали к романтическим мыслям. Чувствуя приближение решающих минут, я еще и еще раз возвращался к предстоящим встречам в Могилеве.

Безусловно, сейчас важнейшей для меня была встреча с царем. Именно ее исхода зависело мое личное будущее, ну и, заодно, и будущее самой России. Если мне удастся уговорить Николая никуда не ехать, да еще и удастся помочь ему удержать престол под своим мягким местом, то мне гарантируется наличие моего личного будущего в ближайшие, а может и отдаленные, годы. Страна избежит лишних миллионов смертей и не будет отброшена на десятилетия в своем развитии, а я, в свою очередь, смогу пользоваться благами своего положения. Брат царя, это тебе не кум королю. Это куда перспективнее при грамотном подходе. Что конкретно я собирался делать после победы космизма-монархизма в одной отдельно взятой стране, мне было еще не совсем ясно, но то, что я не собираюсь прожигать жизнь в Ницце, а собираюсь конвертировать свои знания, опыт, хватку и доставшиеся мне от прадеда капиталы одного из богатейших людей России в развитие — это я знал точно.

Для этого сейчас я должен сделать все, для того чтобы Император остался у государственного руля и провозгласил хотя бы половинчатые реформы для успокоения брожения в стране. И я должен быть, ну ОЧЕНЬ убедительным. И вероятнее всего придется вступить в контакт с генералами типа Алексеева, стараясь их убедить в выгодности для них сохранения лояльности царю в контексте войны и победы в ней.

Но сначала разговор с Николаем. Если мне удастся говорить Николая повременить с отъездом, остальное будет уже делом второстепенным. Даже если генералы позднее и будут продолжать заговор, то это будет уже иная история. Главное их разнести по времени с мятежом в Питере. И привлечь к наведению порядка в столице.

Однако повторюсь, навести порядок в стране, без значительных, а главное энергичных, реформ будет нереально. А значит, кроме того, чтобы уговорить Николая не ехать, мне кровь из носу нужно сейчас уговорить его на некоторые довольно радикальные реформы, которые придется проводить недрогнувшей решительной рукой. И тут пожалеешь, что на престоле у нас сидит такой человек, как Коля Второй, а не такой крутой тиран, как Ваня Четвертый или Петя Первый. Поэтому, разговор с царем нужно построить в жестком ключе, вплоть до запрещенных приемов.

Так что, будем жестко давить на психику. Мягкие и почтительные разговоры с данным конкретным монархом всея Руси, как свидетельствует история, закончились катастрофой.

Вопреки опасениям Мостовского до города мы добрались без всяких происшествий. На въезде патруль проверил наши документы, козырнул и выделил одного солдата для сопровождения к гостинице. Другого же солдата, офицер отправил бегом вперед с предупреждением о нас. Предложение вызвать автомобиль мы, по совету Горшкова, отвергли, дабы не тратить зря время на его ожидание. Могилев городишко совсем небольшой, тихий, да еще и набит войсками под завязку. Поэтому мы, ничего не опасаясь, двинулись в сторону центра города.

Итак, впереди ждет меня царь, которого я должен убедить, даже если он сам категорически не желает ни в чем убеждаться и фактически заставить самодержца сделать то, чего он делать совсем не хочет. Потому что, по-другому не получится, я в этом уверен на сто процентов и на моей стороне есть самый беспристрастный свидетель — История.

Ведь именно ради ее исправления я и преодолел ту самую пропасть шириной в триста миллионов секунд оттуда, из будущего, и расстояние в шестьсот километров уже здесь.

* * *

ЦАРСКОЕ СЕЛО. 27 февраля (12 марта) 1917 года.

Леопольд Иоганн Стефан граф Бенкендорф именуемый в просторечии Павлом Константиновичем сидел недвижимо в кресле в своем кабинете. Александровский дворец затихал в тревожной полудреме. Суета последних часов все еще прорывалась отдельными звуками приготовлений к отъезду.

Шутка ли, за несколько часов подготовить выезд царской семьи? Особенно учитывая тот факт, что сборы нужно было провести спешно, но, не ставя в известность Государыню, и не беспокоя августейшую семью?

Даже это, первое распоряжение Императора, расстроило обер-гофмаршала своей традиционной половинчатостью. Как обычно в последнее время, Государь старался решать вопросы таким образом, что до конца мало какие дела доводились. И в прежние годы Николай Второй отличался определенной нерешительностью, но после убийства «Друга» — Распутина, фатализм Государя принял прямо таки вопиющие размеры, которые все больше приближали, как чувствовал Бенкендорф, и Россию, и самого Императора к катастрофе.

Вот, скажите на милость, чем можно объяснить такое распоряжение — подготовить спешный вывоз царской семьи, но вывоза не осуществлять и в известность Государыню не ставить? И это на фоне ужасных событий в столице?

Тем более, что в течении дня по телефону из Петрограда сообщались просто ужасные новости. Государыня крайне расстроилась известиями об измене войск в столице, в особенности гвардейских. И то, что изменяли не кадровые части, которые были на фронте, а запасные батальоны Императрицу ничуть не успокаивало. Последнее известие об измене части Преображенского полка вызвало настоящий шок. Царица пыталась казаться спокойной, но всем было заметно, что она очень волнуется. Особенно с учетом болезни детей и того, что Цесаревичу стало значительно хуже. Окружающие же старались ее не информировать об ужасах того дня.

Александра Федоровна слала мужу тревожные телеграммы. От нее естественно не укрылась вечерняя суета, но о подготовке к отъезду ей никто не сообщил.

Павел Константинович окончательно утвердился в ощущении грядущей катастрофы после реакции Государя на сообщение от Родзянко. После того, как пару часов назад генерал Беляев передал через генерала Гротена сообщение от председателя Госдумы, Бенкендорф был настолько уверен в грядущих указаниях Императора, что, еще до ответа из Могилева, отдал все необходимые распоряжения о подготовке поезда для царской семьи. Ибо игнорировать совет Родзянко в сложившихся условиях было бы верхом легкомыслия или фатализма. Можно, как угодно относиться к Михаилу Владимировичу, но никак нельзя отбрасывать совет сегодня же вывезти августейшую семью из Царского Села, ввиду того, что он ожидает уже завтра в первой половине дня прибытие восставших толп из Петрограда!

И вот теперь Бенкендорф буквально впал в прострацию поле переданных генералом Воейковым повелений Государя о том, что вместо вывоза семьи, Государь собирается прибыть в Царское Село лично. Обер-гофмаршал еще и еще раз перебирал в уме возможные варианты и не мог представить более странного и необъяснимого решения Императора в сложившейся ситуации.

 

Глава 9. Ночь во мгле

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Вот уже четверть часа члены Временного комитета депутатов Государственной Думы напряженно поглядывали на двери, за которыми скрылся Родзянко. Бурные события последних дней, казалось, достигли кульминации в ночь на 28 февраля. Переворот приобрел реальные черты и теперь от решений собравшихся в этой комнате во многом зависел исход революции. Революции, которую готовили и подталкивали так много фигур разного калибра. Но в которую, как оказалось, почти никто из них не верил и готов к ней не был. Когда на окраинах столицы завертелось и закрутилось, большинство из «деятелей революции» рассчитывало просто погреть руки на беспорядках и, в очередной раз, выступив «спасителями Отечества», пожинать дивиденды после восстановления порядка. Мало кто сомневался в том, что в итоге власть сумеет жесткой рукой удержать ситуацию под контролем. Однако растерянность власти привела к растерянности думских лидеров.

Годами вся эта публика раскачивала державную лодку в стремлении расширить свои полномочия и привилегии путем откусывания кусочков от пирога власти, который сжимали подрагивающие руки самодержавия. И вот теперь, когда к ним в руки рухнула власть, они озадачено оглядывались по сторонам, пытаясь понять — что же им делать?

Некоторые, имеющие между собой организационную связь более высокого порядка и состоящие во всяких тайных обществах, попытались перехватить инициативу и подхватить власть. Однако, на настоящий момент, авторитет Государственной Думы был еще слишком силен, чтобы обойтись без нее в деле захвата власти в стране. И, в ожидании решительных действий, все взоры обратились к Родзянко.

Ситуация усугубилась тем, что сегодня утром был опубликован указ Императора о роспуске Государственной Думы. И наступил момент истины — как далеко в борьбе за власть готовы пойти депутаты в лице своих лидеров? Оказалось, что пока еще все лидеры не могут решиться открыто заявить об участии в мятеже против Государя. Так, в результате взаимного подбадривания и запугивания и возник этот ублюдочный Временный комитет депутатов — вроде и власть, а вроде и частная вечеринка, вроде государственный орган, а вроде и чаепитие.

Однако, продолжаться долго так не могло. С одной стороны в Государственной Думе боялись, что царь таки найдет исполнителя, который всем сильно умным эти умные головы и пооткручивает, а остальным Сибирь станет домом родным. С другой стороны улица выходила из под контроля. Громились казармы и склады. Толпа вооружалась. Солдаты объявляли нейтралитет или переходили на сторону восставших. Офицеры массово разбегались. Какие-то темные личности переодевались офицерами и отдавали войскам приказы, которые усиливали хаос. Из тюрем выпустили заключенных и теперь вчерашние «узники режима» также стремились к власти. Вот, прямо в этот момент, прямо в этом же дворце, организовывается некий Совет рабочих депутатов, с абсолютно непонятными полномочиями и легитимностью уличного митинга.

Поэтому на Родзянко наседали. Он же до последнего момента панически отказывался от роли «Ответственного за все, если вдруг что не так». Колебался и все время повторял:

— Я не желаю бунтовать… Я никаких революций не делал, и делать не желаю.

Долгие уговоры председателя со стороны Милюкова и остальных депутатов пока ни к чему не привели. Все аргументы о том, что поскольку правительство само себя распустило и позорно разбежалось, то власть кто-то же должен взять на себя, и кто это еще должен сделать как не избранный народом орган законодательной власти, действия не возымели. Родзянко, который столько сделал для того, чтобы революция состоялась, внезапно резко остановился.

Вдруг выяснилось, что Император вовсе не готов с ними торговаться. Более того, Государь двинул на Петроград генерала Иванова с верными власти полками. Запахло жаренным. Но, в отличие от правительства князя Голицына, опасность не парализовала депутатских лидеров. Поняв, что час расплаты близок, они, уподобившись загнанным в угол крысам, решили атаковать. Они коллективно кинулись к Родзянко уговаривать его в том, что другого выхода нет, кроме как взять власть в свои руки.

И вот теперь, практически все члены Временного комитета сидели в кабинете Родзянко и ждали его решения об измене Императору и осуществлении государственного переворота. «Тяжкие четверть часа, — писал позже Милюков в реальной истории, — от решения Родзянки зависит слишком многое, быть может, зависит весь успех начатого дела. Вожди армии с НИМ в сговоре и через НЕГО с Государственной Думой».

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Итак, Владимир Николаевич, чем обязан столь позднему визиту? — Алексеев хмуро и раздраженно смотрел на дворцового коменданта генерала Воейкова, который только что поднял его с постели.

— Я к вам с повелением Его Императорского Величества.

— Слушаю вас.

Воейков с удивлением отметил некоторую иронию, которая вдруг прорезалась в словах генерала Алексеева.

— Хочу сообщить вам о решении Государя немедленно, по мере готовности поездов, выехать в Царское Село. Он желает доехать до места как можно быстрее.

Алексеев помассировал глаза и пробормотал себе под нос:

— Выехать и даже доехать…

Воейков ошеломленно смотрел на генерала.

— Что значат ваши слова?

Наштаверх с некоторой досадой поглядел на своего визави и поспешил исправить ситуацию:

— Это я ото сна не отошел еще. Обрывки сна крутятся в голове. Не обращайте внимания.

Дворцовый комендант, тем не менее, не успокоился и настаивал на разъяснениях.

— Простите, Михаил Васильевич, но если вы имеете сведения об опасности этой поездки, то, как верный Государю человек, вы обязаны сообщить их мне.

После некоторой паузы Алексеев твердо сказал:

— Нет. Ничего не знаю такого. Я просто предположил.

Встревоженный Воейков продолжал смотреть на генерала.

— После того, что я от вас только что слышал, вы должны мне ясно и определенно сказать, считаете ли вы опасным Государю ехать, или нет.

Алексеев усмехнулся каким-то своим мыслям:

— Отчего же. Пускай Государь едет… Ничего…

Дворцовый комендант был буквально ошеломлен словами начальника штаба Верховного Главнокомандующего.

— Господин генерал-адъютант! Как верноподданный и патриот вы обязаны немедленно пойти к Государю и откровенно изложить имеющуюся у вас информацию. Если у вас есть хоть какие-то сведения об имеющейся опасности для жизни и правления Императора, вы должны приложить все усилия для отмены этой поездки!

Наштаверх Алексеев кивнул:

— Всенепременно. Только приведу себя в порядок. Спал я знаете-ли…

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

В эту ночь в Таврическом дворце заседал еще один новый орган революционной власти — Совет Рабочих и Солдатских Депутатов. Собравшиеся делегаты, которые большей частью были самочинно «выдвинутыми» от якобы каждой тысячи рабочих и каждой солдатской роты, а в реальности просто набранные с площадей и улиц, ошалело крутили головами разглядывая интерьер дворца и восторженно слушали выступающих ораторов.

Однако, в отличие от привычно тонущей в пустопорожних разговорах Государственной Думы, собравшиеся здесь были людьми более наглыми и решительными. Еще сегодня днем их было аж девять человек, объявивших себя «Временным Исполнительным Комитетом Совета Рабочих Депутатов». И эти девять человек, половина из которых еще утром пребывала в тюрьме, развернули кипучую деятельность.

В казармы и в цеха были посланы представители «Комитета» с призывом присылать делегатов. В казармах заявлялось, что «Комитет» уже принимает меры по улучшению их довольствия и о питании тех солдат, которые «отбились» от своих частей.

И вот, привлеченные обещаниями и вдохновленные «ветром свободы», люди собрались в Таврическом дворце. Член Государственной Думы Чхеидзе открыл заседание. После коротких выступлений был избран Исполнительный Комитет председателем которого оказался социал-демократ Чхеидзе, товарищем председателя — Керенский.

Исполком назначил комиссаров во все районы столицы, приказал на местах формировать Красную Гвардию, утвердил Продовольственную комиссию для организации питания солдат и назначил «Штаб» из нескольких человек, в задачу которых входила организация обороны дворца от «царизма».

Но никаких войск в распоряжении штаба не было. В ту ночь, все, что реально контролировал и защищал этот орган, была комната 41, в которой он и располагался. Никакими войсками на тот момент не командовал и Временный комитет депутатов Государственной Думы. И напрасно панически ждал их нападения генерал Хабалов. Вооруженные толпы на улице в ту ночь подчинялись лишь сами себе и не настроены были подставлять свои головы под пули.

Столица замерла. Безвластие достигло апогея.

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Тревожная ночь раскинула свои черные крылья над провинциальным Могилевом. Хруст снега под ногами редких патрулей, черные окна прячут мысли и чувства, и лишь свистки паровозов и лязг сцепок на станции, слышимые сквозь пропитанный тревогой морозный воздух, подсказывали — город все еще жив и лишь затаился до утра.

Мы подошли к мрачному в темноте зданию гостиницы, и даже свет фонаря над входом не смог развеять то чувство тревожного ожидания, которое, как мне казалось, было буквально разлито вокруг. Горшков, поднявшись по ступенькам, принялся стучать в дверь, а штабс-капитан Мостовский, стоял рядом со мной и нервно оглядывался. Да и его солдаты ненавязчиво держали улицу под прицелом.

— Почему вы так нервничаете, штабс-капитан?

Тот явственно вздрогнул и как-то нервно рассмеялся.

— А это так заметно, Ваше Императорское Высочество? — Мостовский покачал головой. — Нет, ничего такого, рассказом про что стоило бы беспокоить Великого Князя и брата Государя. В данный момент у меня лишь есть желание обеспечить вашу безопасность. После того, как вы поселитесь в гостинице, мы, в свою очередь, так же пойдем определяться на постой.

— Что ж, воля ваша, Александр Петрович. Просто мне показалось, что вы хотели бы мне что-то рассказать или о чем-то важном попросить? Или я не прав?

Мостовский задумался и замолчал. На его лице явственно читались муки каких-то колебаний, и он явно взвешивал сейчас все за и против. Не став смущать его разглядыванием в упор, я повернулся в сторону входа в гостиницу, на крыльцо которой как раз вышел Горшков и сделал приглашающий жест.

Еще раз выжидающе взглянул на штабс-капитана, но тот, видимо, решив не рисковать или же и вовсе не придя ни к какому решению, лишь козырнул и мы распрощались.

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Родзянко сидел неподвижно. Его взгляд уставился в одну точку. Решение было очевидным. И страшным.

Много лет он играл с Императором в очень опасную игру. Он играл. Играл, как играет мальчишка, который лазит в соседский сад за яблоками. Для которого ценность яблок определялась не их вкусом, а сладостью опасной и рискованной игры с соседом, его злыми собаками, заборами и колючими кустами.

Ему нравилось нервное возбуждение перед лицом опасности. Нравилась сама игра с властью во власть и во имя власти. Часто он играл на грани фола, получая удовольствие от опасности, как во время самой схватки, так и в процессе планирования. Но, как и лихой проказник, планирующий залезть в чужой сад, думающий о том, как обхитрить больших собак и не попасться при этом злому и бдительному сторожу, он отчаянно трусил и от всей души надеялся, что, в случае провала его плана, наказание за эту шалость будет не очень строгим.

Когда начинались беспорядки в столице, Родзянко был полон азарта. Наступил его звездный час! Он был сама энергия восстания! Он старался опередить власти хотя бы на один шаг, на один час, на одно верное решение!

Вести с окраин вдохновляли его, ожидание столкновений с войсками и полицией, будоражило кровь. Он — лидер! Он — народный трибун! Он окажется умнее и хитрее коварного врага! И в случае успеха ему все лавры и почет! А вдруг что — он, конечно же, блестяще и гениально найдет возможность ни за что не отвечать…

Но сменялись дни, и оказалось, что власть из Питера тихо ушла. Оказалось, что забор под сорванцом упал, собак нет, а сторож пьяный сидит в кабаке. Эйфория сменилась растерянностью. Яблоки — вот они, протяни руку! Но не влекут его яблоки. Стоит мальчик посреди чужого сада и готов заплакать от обиды и непонимания. Налетел ветер и вдруг яблоки начали падать ему под ноги, и не нужно было больше обдирать руки о ветки пытаясь добраться до вожделенных плодов. Но разве теперь нужны ему эти лежащие у его ног яблоки? У него и своих в саду полно…

В последние сутки Родзянко охватила апатия. Победы не радовали. Острота ощущений ушла. Даже настораживающий отказ Великого Князя Михаила Александровича от прибытия в столицу под опеку Родзянко и безумный полет в Могилев не до конца вывел Михаила Владимировича из заторможенности. Да, на Великого Князя строились определенные планы, но не настолько критичные, чтобы все рухнуло. А в способность Михаила Романова решительно повлиять на события Родзянко не верил. Обдумав все, он решил ничего не предпринимать. Все равно он до Ставки или не доберется, или доберется слишком поздно, или ни на что не повлияет. Не та фигура. Да и мысли сегодня были заняты совсем не братом царя.

Вечером события начали вызывать реальные опасения. По городу поползли какие-то странные слухи об эпидемии, но на это можно было бы пока внимания не обращать. А вот царь вдруг проявил обычное ослиное упрямство и отказался идти на уступки. Более того заявил о посылке в столицу войск. А Родзянко, лучше чем кто бы то ни было знал, насколько иллюзорна массовая поддержка революции со стороны солдат в Петрограде. Едва на горизонте объявится реальная сила, многие немедленно объявят либо о нейтралитете, либо быстро вернутся под императорские знамена и сделают вид, что ничего не было. А остальные просто разбегутся не желая проливать свою кровушку за не пойми какую свободу для всех.

Поэтому боялся Родзянко. Боялся отрезать все пути спасения, сжечь все мосты и оказаться не на той стороне реки, ведь одно дело выступить спасителем Отечества от анархии и совсем другое стать официальным лидером попытки государственного переворота. Особенно если риск поражения этой затеи все еще очень велик. И потому он до последнего момента твердил, что он противник революций и участвовать в них не желает. Чутье опытного политика подсказывало — многое еще может измениться и велик риск ответить за все яблоки в чужом саду. Даже за те, которые он никогда не видел.

Но больше всего нервировало отсутствие определенности в отношениях с участниками заговора со стороны армии. Алексеев и Лукомский вели свою игру, а присутствие в Ставке Императора делало идею карательного похода на Петроград конкретной и реальной. А известие о том, что Государь лишь завтра днем собирается выехать в Питер, отодвигало идею с захватом царского поезда в туманную даль. Император мог выехать, а мог и не выехать. Особенно, если этому поспособствуют эти прохиндеи с генеральскими погонами или явившийся с неба Михаил Александрович, понесла его туда нелегкая.

С другой стороны ситуация в столице требовала решительных действий. Власть, которая, как еще утром казалось, упала в руки Родзянко, к вечеру начала выскальзывать и разваливаться на отдельные куски.

Колебался Михаил Владимирович. Власть или виселица? Или обойдется все? Станет ли он прославленным в веках вождем революции или будет халифом на час? Как поступить?

Пока он не был готов заявлять о своем участии и лидерстве в мятеже. Генерал Иванов с войсками был том фактором, который превращал легкое наказание за шалость в приговор к смертной казни. Застыл Родзянко. Как сорванец, который вдруг увидел, что пьяный сосед вернулся домой, снял со стены ружье и вышел в сад. И смотрит малец на ружье в руках пьяного и думает: «Выстрелит или обойдется? Что у него в ружье? Соль? А вдруг нет? Что делать? Бежать? А вдруг выстрелит? Стоять на месте? А вдруг застрелит?».

Поедет царь в Петроград или не поедет? Когда он поедет? Не будет ли поздно? Что сделает генерал Иванов? Какое решение принять?

И стоит испуганный шалун посреди чужого сада и бормочет:

— Я не желаю бунтовать… Я никаких революций не делал и делать не желаю…

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Графу Фредериксу не повезло дважды — не повезло с фамилией и не повезло иметь дом напротив казарм Кексгольмского полка.

В то время, пока одна рота полка мужественно защищала здание Министерства путей сообщения, другие солдаты-кексгольмцы находили себе куда более увлекательные и безопасные занятия. И если часть солдат просто праздно шаталась по окрестным улицам, то другая часть поздно вечером начала собираться у дома Министра Двора и уделов Его Императорского Величества. Среди собравшихся перед домом ходили разговоры о том, что сам 79-летний граф Фредерикс находится в Могилеве с царем, а дома, кроме перепуганной прислуги да жены с двумя дочерями нет никого. А это создавало в головах собравшихся определенные перспективы.

Тимофей Кирпичников с тоской слушал очередного оратора, который, сняв шапку и мельтеша черными кудрями, взывал к толпе:

— Товарищи! Революционная справедливость требует от нас разобраться с этим гнездом предательства и мракобесия! Именно из-за таких вот жирных господ с немецкими фамилиями и терпит Россия поражение за поражением на фронтах! Именно такие господа, и царица — немецкая шпионка, и ведут вас на убой! Долой немецких прихвостней и да здравствует революция!

Кирпичников сплюнул, слушая восторженные и пьяные крики собравшихся на площади солдат. Среди общего гула были слышны отдельные возгласы: «Бей немецких шпионов!», «Пустить красного петуха!», «Революция!» и разговоры о том, что таком большом и богатом доме наверняка нужно восстановить социальную справедливость трудовому элементу.

Однако идти вперед толпа пока не решалась, ибо ходили слухи об установленных в окнах и на крыше пулеметах, которые начнут стрелять, как только толпа двинется на штурм. Потому, подогреваемая выступающими и собственными криками, толпа пока лишь распаляла себя, заодно стараясь разглядеть эти самые пулеметы, не решаясь пока даже стрелять рядом с домом.

Но вот к дому подошла новая большая толпа расхристанных солдат и матросов, которая еще не была в курсе про «пулеметы» и сходу принялась бить в особняке окна и ломать двери. В адрес прислуги звучали требования немедля открыть, а иначе их сожгут к чертям собачьим вместе с домом. Кто-то из перепуганной прислуги все-таки не выдержал, и вот уже толпа революционных мародеров наполнила комнаты и коридоры особняка. Начался грабеж.

И если в первые минуты сего действа еще звучали стыдливые лозунги об «изъятии оружия» и «поиске шпионов», то позже подобными условностями никто себе голову не забивал. Кое-где уже начало гореть и дымом затянуло улицу.

На глазах у изумленного Кирпичникова несколько «агитаторов» еврейской наружности во главе с известным в Петрограде актером Мамонтовым-Дальским вытащили из особняка два громадных чучела сибирских медведей и потащили их к ожидавшему их автомобилю с красным флагом. И судя по выражению их лиц, тащили эти чучела они отнюдь не в музей и даже не в Таврический, а куда в более интересное и выгодное место.

Дом уже пылал подожженный сразу с нескольких сторон, из его окон и дверей выпрыгивали революционные элементы, не забыв прихватить с собой все самое ценное. К счастью для семейства графа Фредерикса, толпа была слишком занята спешной экспроприацией всего, что плохо лежало, и не обратила особенного внимания на старушку и двух сопровождавших ее женщин, которые спешно покидали родной дом через черный ход.

И не было до них никому никакого дела. Равно как и не было борцам с немецкими шпионами дела до того, что граф Фредерикс немцем и не был, а был наследником старинного шведского рода, служившего России уже не один век.

Да и какое это все имеет значение во время социальной революции?

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Я вытащил часы и посмотрел время. Половина двенадцатого. Нужно торопиться. Дело не в том, что я не помнил точно, когда царь уехал из Могилева и где он сейчас. Эти данные из моей истории я знал. Но так ли это? Не изменилось ли чего? Ведь даже мои телеграммы, об эффекте которых я пока ничего не знал, могли как угодно изменить ситуацию.

Тем более, если относительно местоположения Николая Второго я мог уточнить, то вот о времени отъезда, возможно, точно не знает и он сам. И будет, мягко говоря, очень обидно и неприятно, если царь-батюшка изволит отбыть из Ставки прямо перед моим носом. Поэтому быстро застегиваю генеральскую шинель и присоединяюсь к Горшкову, который уже ждет меня у дверей моего номера.

Внезапно в коридоре гостиницы появился офицер и направился к нам.

— Ваше Императорское Высочество! Штабс-капитан Григорьев, честь имею! Прикомандирован в ваше распоряжение вместе с авто по приказу генерала Лукомского.

Козыряю ему в ответ.

— Здравствуйте, штабс-капитан.

— Какие будут распоряжения, Ваше Императорское Высочество?

— Вы знаете, где сейчас Государь?

— Так точно! Их Императорское Величество изволят быть в своем кабинете во дворце!

Насколько я помнил из истории, царь в Могилеве располагался в губернаторском доме. Но хотите именовать дом дворцом, так ради бога. Во дворце, так во дворце. Как говорится, красиво жить не запретишь.

— Значит во дворец.

— Прошу в машину, Ваше Императорское Высочество!

* * *

ТЕЛЕГРАММА ГЕНЕРАЛА ХАБАЛОВА ГЕНЕРАЛУ АЛЕКСЕЕВУ

№ 615

«Число оставшихся верных долгу уменьшилось до 600 человек пехоты и до 500 чел. всадников при 13 пулеметах и 12 орудиях с 80 патронами всего. Положение до чрезвычайности трудное».

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Машина тронулась и отъехала от парадного. Мы с Горшковым расположились на заднем сидении, а Григорьев сел рядом с шофером.

Внезапно впереди послышались какие-то крики. Сидящий рядом со мной пилот, к моему немалому изумлению, быстро вытащил из кармана шинели наган и взвел курок.

Шепчу ему на ухо:

— Вы реально опасаетесь нападения?

Тот пожимает плечами и вглядывается вперед сквозь лобовое стекло.

И вот в снопах света от фар появляются запряженные тройкой сани, из которых слышатся развеселые крики, женский смех и звон стекла.

Сани свернули к гостинице. В ночной тишине веселые крики смешивались с топотом лошадиных копыт и с их тяжелым дыханием. Из темных окон на выгуливающих дам офицеров смотрели удивленные лица. Их смех казался наигранным. Я даже мог предположить, что сейчас за темными окнами квартир многие недобро комментировали происходящее.

Между санями и автомобилем оставалось метров пятьдесят…

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Полковник Фомин мрачно смотрел на просящего. Тот стоял, пряча глаза, а затем повторил просьбу:

— Отпустите, господин полковник! Христом Богом прошу! Совсем болезнь доконала…

Полковник видел, что стоящий перед ним офицер явно недоговаривает и причины, которые заставили ротного командира придти к своему непосредственному начальнику, несколько иные.

— В чем дело? Говорите прямо! Вы, георгиевский кавалер, в самый важный в истории государства момент вдруг являетесь ко мне и просите отпустить вас домой из-за какой-то только что придуманной болезни! Вы что? С ума сошли? Или вы струсили?

Штабс-капитан подтянулся, и глаза его сверкнули бешенством:

— Господин полковник, разрешите говорить откровенно?

Фомин хмыкнул.

— Мне кажется, я этого от вас уже четверть часа требую.

Офицер заговорил, четко выговаривая слова, зло, жестко и вместе с тем обреченно.

— Господин полковник! Я офицер и давал присягу. Но я не понимаю кому теперь нужна моя присяга. Правительство сбежало. Где Государь неизвестно и ходят слухи, что он убит. Цесаревич еще дитя и не сможет управлять Империей. На улицах анархия. Офицеров заставляют отдавать оружие и снять погоны. Или просто убивают. Распоряжения высшего военного начальства бессмысленны, противоречивы или просто преступны, а это значит, что наши генералы в полной растерянности и не понимают происходящего или сами участвуют в том, что сейчас происходит. Безнадежность и агония. Солдаты и офицеры обсуждают куда и как бежать. Я пришел к вам просить меня отпустить, но остальные не придут. Они просто разбегутся. Господин полковник, прошу вас, как человека — отпустите. У меня молодая жена дома и я не знаю, что с ней. Отпустите! Или я сам уйду…

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Развеселая карета приближалась.

— И часто у вас так?

Григорьев покосился на меня и хмуро бросил:

— Опять господа офицеры развлекаются. Как переехал сюда Двор, так и пошло в Могилеве расслабление. Премьеры, дамочки…

Я смотрел на приближающуюся в санях компанию, и мне подумалось, что вижу я сейчас иллюстрацию реального состояния власти в России в этот день. Пир во время чумы. «Титаник» уже получивший пробоину и стремительно набирающий тонны воды в трюмы в то самое время, когда в салоне лайнера все еще льется рекой шампанское и играет оркестр…

* * *

ЦАРСКОЕ СЕЛО. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Ночью граф Бенкендорф был вызван к телефону генералом Хабаловым.

— Доброй ночи вам, Сергей Семенович!

Хабалов нервно охнул.

— Шутить изволите, Павел Константинович? Какая ж она добрая?

— Вам виднее. С какими делами ко мне, Сергей Семенович? Я так понимаю, вы вовсе не о превратностях ночи хотели поговорить в столь поздний час?

Было слышно, как на том конце провода засопел Хабалов.

— Я к вам, Павел Константинович, по делу. Очень важному. Дело в том, что под моей командой верные войска взяли под охрану Зимний дворец. У главных ворот поставили два орудия…

Бенкендорф перебил собеседника:

— Сергей Семенович, это, безусловно, очень интересно, но что вы от меня-то хотите?

— Проблема у нас, которую можете решить только вы, Павел Константинович. Но все дело в том, понимаете ли, что войска голодны, а пищу из запасов дворца нам не дают. Говорят, что нет у них такого распоряжения, и никто не хочет брать на себя ответственность за возможные убытки казне. Вы уж дайте указание, Павел Константинович, а то и эти разбегутся, понимаете? И так уж Западный Кавалерийский полк сообщил нам, что у них нет пищи и фуража, да и смерти они не хотят. Не хотят нам и не хотят себе, понимаете? Поэтому делегаты от полка к нам пришли и сообщили, что полк покидает нас и походным порядком уходит в Новгород в свои казармы. А остальные-то это видят, понимаете? И моральный дух у них, скажу я вам, такой что… Вы меня понимаете? Так что если еще и этих не накормим, то сами понимаете…

Пораженный Бенкендорф молча слушал нелепое бормотание растерянного командующего Петроградским военным округом и понимал, что столица Государем уже потеряна.

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Сани весело бежали навстречу автомобилю. Сидящие в санях стали разворачиваться в сторону машины, под радостные крики кто-то привстал в полный рост и что-то прокричал в нашу сторону, приветственно размахивая бутылкой шампанского.

— Пьянь, позорящая звание офицера, — зло процедил Горшков взяв наган поудобнее, явно опасаясь, что пьяные пассажиры саней могут метнуть в нас бутылкой.

В этот момент, обгоняя сани с левой от нас стороны, в нашу сторону метнулась черная тень с черным саквояжем в руках. Шофер нашей машины ругнулся и поспешно добавил скорость, стараясь оставить веселые сани между нами и черным человеком, но мы явно не успевали.

Черная рука начала движение назад, замахиваясь тяжелым саквояжем. Два выстрела из нагана разносят вдребезги стекло. Выбежавший из-за саней человек успевает что-то прокричать, но вторая пуля находит цель и я, словно на премьере дорогущего блокбастера вижу, как удивленно раскрываются глаза нападающего и струйка крови брызнула из дырки в переносице. Ноги его подгибаются, и из безвольно падающей руки выпадает саквояж…

* * *

ИНТЕРЛЮДИЯ II. СЛУХИ

Слухи оказывают влияние на нашу жизнь и на ход истории. Слухи рождаются сами собой и запускаются со злым умыслом. Слухи используются как средство конкурентной борьбы или как диверсионное оружие. Слухи заставляют людей совершать действия и принимать решения с учетом этих слухов.

Слух о денежной реформе рождает панику, очереди и необдуманные действия. Слух о подорожании хлеба/сахара/соли/спичек/макарон (нужное подчеркнуть) приводит к ажиотажному спросу и пустым полкам магазинов. Слух об аварии на атомной станции создает панику, вокзалы берутся штурмом, аптеки выполняют годовой план по продаже йода. Слух об аварии на магистральном водоводе приводит к спешному наполнению водой всех емкостей и к очередям за бутилированной водой. Слух об очередном конце света вызывает…

Впрочем, каждый из нас знает, что происходит в таких случаях, и к чему приводят подобные слухи, поскольку каждый из нас был свидетелем, а нередко, чего греха таить, и участником судорожных глупых действий в связи с тем или иным слухом. И пусть в разговорах с друзьями, родными и коллегами мы будем иронично посмеиваться над всеми нелепыми слухами и над дураками, которые им верят, но на всякий случай…

На всякий случай мы прикрываем форточку от возможной радиации, покупаем лишнюю пачку ожидаемого дефицита, осматриваем шкаф или кладовку с инспекцией запасов, делаем другие действия, за которые в глубине души над собой смеемся и за которые порой себя презираем. Но делаем. Так уж устроен человек.

Конечно, следует особо упомянуть о слухах во время реальных стихийных бедствий, войн, катастроф, когда происходящие вокруг катаклизмы сами подтверждают массовые опасения что все плохо, а будет все значительно хуже. В этих условиях люди охотно верят во что угодно — от исчезновения хлеба до второго пришествия.

Достаточно вспомнить о том, что революция в феврале 1917 года в Петрограде как раз и началась со слухов во время мировой войны о том, что хлеба в городе осталось на три дня. Поэтому уже взбудораженная слухами и происходящими событиями общественность была готова снова поверить во многое…

Слухи о чуме в Петрограде поползли с самого утра. Трудно сказать, кто конкретно стал первым человеком, который рассказал слух жене, мужу, соседке, молочнице, торговке или еще кому. Вполне может быть, что первым человеком стал кто-то из тех, кто принимал или доставлял телеграмму нашего героя полковнику Кутепову. Возможно, этот человек лишь пересказал текст телеграммы и посмеялся над ним. Или выразил опасение. А может просто упомянул о ее содержании мимоходом, говоря о погоде или ценах на хлеб. Все это для новой истории уже совершенно неважно.

Важным было то, что к обеду слух уже гулял по очередям, где говорили о чуме, как о реальном факте. К вечеру слух оброс новыми пугающими подробностями, в которых упоминалось множество жертв, отравленные немцами колодцы, в которых бросали крыс и погибшую скотину, и даже упоминался вскользь момент, что бунт против помазанника Божия как-то совпал с появлением чумы в столице.

Уловивший выгодный для себя слух и сделавший правильные выводы Кутепов стал активно способствовать распространению слухов, ставя перед собой цель убрать побольше людей с улиц и сократить количество участников демонстраций, а заодно и переключить общественное внимание с революции на другую тему. Полсотни посланных Кутеповым «паникеров» красочными рассказами о сотнях и тысячах погибших от чумы, о переполненных мертвецких и о том, что доктора получили распоряжение отрицать факт эпидемии, подливали масла в огонь, и слухи пошли гулять самые невероятные, вплоть до ожидаемого конца света с общим мнением, что не к добру это все. А потому нужно поберечься от греха подальше.

И тут подоспел новый страшный слух — все вокзалы Петрограда уже блокированы для недопущения расползания чумы по остальной России. Поговаривали, что вокзалы охраняют какие-то страшные карантинные войска имеющие приказ расстреливать всех, кто попытается покинуть столицу или будут собираться толпами, что карантинных войск прибыло в Петроград восемь дивизий и что у них ровно по сто пулеметов на каждом вокзале.

Невзирая на очевидные преувеличения и явные нестыковки версий, слухи обрастали новыми подробностями, бойкие тетушки смаковали их, добавляя от себя все новые и новые детали. Когда же сунувшаяся на Царскосельский вокзал толпа получила поверх голов несколько очередей из пулеметов, а посланный на вокзал парламентер принес толпе известие о том, что вокзалы и в самом деле заняты специальными карантинными войсками, которые действительно имеют приказ никого к этим вокзалам не подпускать, то тут уж начала распространяться по Петрограду форменная паника.

Во всяком случае, уже к ночи количество праздношатающихся на улицах заметно снизилось. Тема революции в разговорах и головах временно стала отходить на второй план. Главной темой стала чума. Причем, сам факт чумы уже почти не подвергался сомнению, спорили о масштабах и о том, что же лучше делать в этой ситуации — отсидеться несколько дней по домам или же попытаться все же прорваться из обреченной столицы.

Однако самым интересным феноменом в эти часы стало то, что слухи, которые так радикально повлияли на настроение толпы, практически никак не коснулись ни лидеров мятежа, ни прежних руководителей города. Во всяком случае, до самого утра ничего в их действиях особенно не изменилось, и они продолжали привычно жить в каком-то своем особом мире, который традиционно никак не пересекался с жизнью простых смертных.

Итак, последняя ночь зимы, полная тревоги и дурных предчувствий, тяжелой и неповоротливой тушей переползла за свою середину. Весы истории замерли в шатком равновесии всеобщей анархии и нерешительности.

 

Глава 10. Финиш

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Сквозь вату забвения пробивались какие-то звуки. Кто-то тряс мое плечо и что-то от меня хотел. А может чего-то добивался. Но хотел ли я сам чего-то?

Больно то как…

— Ваше Императорское Высочество! Ваше Императорское Высочество! Вы слышите меня? Ваше Императорское Высочество!

С трудом открываю глаза и, резко дернувшись, закрываю. Что это было? Вторая попытка совершить открытие века смогла прояснить ситуацию. Надо мной склонился Горшков и именно его окровавленная физиономия ввергла меня в шок.

— Ваше Императорское Высочество!

— Да что ж вы так меня трясете… Я ж не глухой вроде…

С трудом приподнимаю голову.

Картина представшая моему взору была чудовищной. Куски мяса на мостовой, кровь, обломки саней. Несколько тел на красно-черном снегу. Наша машина перевернута. Из под нее торчит рука с погоном штабс-капитана на плече…

— Что… это было?

— Бомбист, судя по всему. Вы не ранены?

— Не знаю. Нет, наверное. Все болит…

Горшков быстро ощупывает меня и удовлетворенно кивает.

Нервный смех пробирает меня:

— Отделался… легким исп… испугом… Легким! В гробу я видел такой испуг…

Опомнившись, оглядываю пилота.

— Вы, как сами-то?

Тот болезненно скривился.

— Чепуха. Голова разбита. Но не страшно. Вон и санитары прибыли.

Действительно, по улице неслась машина с красным крестом на борту.

— Уцелел еще кто-нибудь?

Горшков отрицательно покачал головой.

— Только одна девушка из саней. Но, говорят, что очень плоха. Вы куда?

Он пытается предотвратить мою попытку встать. Я, в свою очередь, стараюсь вырваться.

— Сколько времени?

— Какое время? Вам в лазарет нужно!

Однако мне все же удается подняться на ноги. И я шепчу на ухо своему спутнику:

— Как вы не понимаете?! Я должен успеть к Государю, понимаете — должен! Господу Богу было угодно оставить нас в живых! Зачем? Как вы думаете?..

Однако подбежавшие санитары силой подхватили меня под руки, а рядом на забрызганную мостовую уже устанавливали носилки…

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Родзянко сел на председательское место и обвел взглядом напряженные лица присутствующих. Мастерски выдержав театральную паузу, он произнес лишь два слова:

— Я согласен.

Эти слова вызвали бурю восторга у присутствующих членов Временного Комитета депутатов Государственной Думы. Итак, официально курс на переворот взят!

В последовавшем далее пространном выступлении председателя Госдумы было заявлено о том, что Временный Комитет объявляет себя правительственной властью. Родзянко потребовал от присутствующих полного подчинения. Были отданы первые распоряжения…

Однако перед глазами Михаила Владимировича то и дело всплывали строки из телеграммы, которую ему только что принесли в «комнату раздумий». Текст телеграммы гласил: «ВЫЕЗЖАЕТ СЕГОДНЯ НОЧЬЮ В ЦС». Прочтя это, Родзянко понял — генералы решились и в ближайшие часы механизм государственного переворота пройдет точку невозврата. Рубикон перейден. Карты сданы. Ставок больше нет…

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Ночной морозный воздух приятно наполнил легкие. Рядом со мной стоял очередной штабс-капитан присланный генералом Лукомским вместе с очередным автомобилем. Правда теперь к автомобилю прилагался грузовик с солдатами и конное сопровождение моей драгоценной персоны. Я с усмешкой вспоминал разговор с Лукомским, который произошел в кабинете главного врача госпиталя всего сорок минут назад.

Генерал залетел в больницу со скоростью паровоза. Шумел и пыхтел примерно так же. Излив на меня весь полагающийся случаю комплект охов, восторгов от моего чудесного спасения, пожеланий всяческого здоровья и удалив всех лишних людей из помещения, Лукомский сразу посерьезнел.

— Ваше Императорское Высочество, я наслышан и об остальной вашей эпопее. Решившись на столь отчаянный поступок, как перелет из Гатчины в Ставку, а затем, мужественно пережив несколько катастроф и покушений на вашу жизнь, в стремлении исполнить свой долг вы снискали всеобщий восторг и уважение. Однако, ваше неожиданное появление в Могилеве, да еще и таким необычным образом заставило многих встревожиться. Чем вызвана подобная спешка и не несет ли она определенной угрозы? А учитывая ваше стремление попасть к Государю, как можно скорее, возникает резонный вопрос — а не имеется ли угрозы для Государя Императора? Как только весть о покушении на вас достигла Ставки, я счел своим долгом лично выехать к вам без промедления. Учитывая, что заболевший генерал Алексеев отправился отдыхать, а также спешку, с которой вы стремитесь к Государю, я допустил, что могут потребоваться решения незамедлительного характера. После столь тягостного покушения на вашу жизнь, вам необходим покой и медицинский уход. Вместе со мной прибыл дежурный взвод. И если Государю действительно грозит опасность, я прошу вас располагать нами для немедленных действий.

Я благодарно смотрел на него. Вот же жучара! Каков красавец!

— Я признателен вам, Александр Сергеевич, за столь живое участие к моей судьбе и моему делу. Мое дело спешно и секретно, но для вас не тайно. Вы знаете о событиях, которые происходят сейчас в столице. Я пришел в ужас от происходящего. Мы на пороге гражданской войны. А кому, как не вам, генерал-квартирмейстеру Верховного Главнокомандующего, знать о том, что гражданская война приведет к немедленному падению фронта и поражению в войне. А вместе с поражением в войне сама Россия рухнет в пучину хаоса.

— Да, Ваше Императорское Высочество, мне это понятно. Но чем вызван ваш спешный вояж? Эти сведения известны всем в Ставке и, я уверен, известны Государю. Однако вы неоднократно смертельно рисковали за сегодняшний день. А вашу обеспокоенность можно было передать по телеграфу. Или я чего-то не понимаю? — Лукомский сделал удивление на лице.

— Вы правы, Александр Сергеевич. Но моя миссия не в том, чтобы рассказывать Государю прописные истины, тем более что мы беседовали об этом неоднократно. В последний раз не далее чем неделю назад. Но из Могилева не виден истинный размах нынешних событий в столице. Государь тянет с принятием решений о смене правительства и о назначении популярного, но авторитетного генерала командующим в Петрограде. Каждый час промедления приближает нас к катастрофе. Зная, что убедить моего брата по телеграфу практически невозможно, я счел своим долгом лично отправиться к Императору и молить о необходимости общественных реформ.

Лукомский внимательно смотрел на меня. Затем спросил:

— И кого, Ваше Императорское Высочество, вы видите во главе правительства?

— Александр Сергеевич, я уверен, что Русь-матушка полна одаренными и мужественными людьми. Кто-нибудь обязательно да сыщется. Тут важно, чтобы эта фигура устроила Государя и Государственную Думу. А также, что очень важно, устроила и армию.

Выражение глаз генерала на мгновение изменилось, но затем он взял в себя в руки. Усмехнувшись про себя, я продолжил развивать тему.

— Касаемо кандидатур, то, насколько я знаю, в обществе обсуждается несколько персон. Среди них Родзянко и князь Львов. Кроме того, сегодня днем, перед отлетом из Гатчины, я имел разговор по прямому проводу с председателем Государственной Думы Родзянко. Михаил Владимирович призвал вашего покорного слугу принять на себя обязанности диктатора, а также, возможно, регента. Однако я не счел для себя возможным, дать окончательный ответ, не заручившись поддержкой Государя и нашей доблестной армии. Я уверен, что, только опираясь на авторитет и могущество Русской Императорской Армии, а также привлекая к выработке решений высший генералитет Империи, сможет выполнить свой долг будущий глава…

Я намеренно не стал заканчивать мысль, оставляя вариант толкования понятия «глава». Чего глава? Петрограда? Правительства? Государства? Бог весть. Тут пусть каждый фантазирует в выгодном ему ключе. Я же, в свою очередь, сохраняю возможность маневра вплоть до полного отрицания.

Но Лукомский, конечно же, был тертым калачом и продолжил зондаж моих намерений.

— Однако же, основные события происходят сейчас в столице. И даже если вы, Ваше Императорское Высочество, заручитесь поддержкой Государя и армии, как вы сможете влиять на события в Петрограде из Могилева? Да и, как показывает опыт последних дней, одной вооруженной силы не достаточно для усмирения черни. Не говоря уж о том, что войска массово переходят на сторону восставших.

— Вы абсолютно правы, Александр Сергеевич. Это очень серьезный вопрос. И без объявления широких реформ одной лишь силой не справиться. Должны произойти глубинные изменения. Общество должно быть привлечено к управлению. Однако тут нужно быть предельно аккуратным и осторожным и не допустить узурпации власти в руках нечистых на руку дельцов или горлопанов. В условиях войны такие действия приведут к развалу армии и поражению. Поэтому, я уверен, что именно армия, как сила несущая на своих плечах основные тяготы войны, должна иметь больший вес в разрешении общественного кризиса. Исходя из этого я и счел невозможным для себя уехать в Петроград не обсудив все это с Государем и высшим военным командованием. Это, знаете ли, очень легко быть популярным в толпе и вести ее на слом всех устоев. Легко и безответственно. Безответственно перед сражающимися на фронтах. Безответственно перед Россией. Безответственно перед своей совестью. Поэтому, в этот критический для будущего Империи час, я пренебрег личной безопасностью и предпринял это путешествие. И я хотел бы, после встречи с Государем, обсудить все с высшими генералами для выработки совместных рекомендаций и решений. Надеюсь, Александр Сергеевич, на понимание и вашу поддержку в этом вопросе.

Лукомский пару мгновений размышлял. Затем, видимо приняв какое-то решение, ответил:

— Мне отрадно слышать, что в это судьбоносное время, вы, Ваше Императорское Высочество, мыслите не только как политик, но и как государственный муж и, более того, как боевой генерал. Что, в общем, не удивительно учитывая ваш фронтовой опыт. Многие беды России произошли из-за политики отстранения армии от политической жизни страны и ограничения влияния на происходящие события. И это не смотря на то, что армия, без сомнения, является наиболее здоровой и ответственной частью государственного организма, который, как вы, Ваше Императорское Высочество, правильно отметили, несет основной груз этой страшной войны. Я надеюсь, что сегодня на аудиенции у Государя вы сумеете убедить Императора в необходимости преобразований. Со своей стороны я и генерал Алексеев постараемся поддержать ваши рекомендации.

— Спасибо, Александр Сергеевич. Я рад, что мы поняли друг друга.

— Всегда к вашим услугам, Ваше Императорское Высочество! Я оставлю машину с солдатами для вашего охранения и сопровождения к Государю во избежание новых проблем. Думаю, что на сегодня хватит, не так ли?

— О, да.

— Я уверен, что все тревоги теперь позади. В течение часа за вами придет машина и доставит вас к Государю. За сим разрешите откланяться. Но я не прощаюсь, Ваше Императорское Высочество. Думаю, что мы сегодня еще увидимся.

… И вот теперь я дышал ночным воздухом и размышлял о превратностях судьбы. Не прошло еще и суток с момента моего провала в эту жизнь. Менее суток понадобилось судьбе на то, чтобы вывалить на меня вагон и маленькую тележку всяких событий. Ужасы сменялись удачей, а катастрофы оборачивались новой ступенью в моем движении к цели. И хотя я движусь вперед, каждый шаг, каждый рывок дается с огромным трудом и требует огромных жертв. Причем теперь уже и настоящих. Сколько я еще должен пережить, прежде чем достигну цели? И какой она окажется в итоге эта цель?

Хотя, кажется, что остался последний рывок — встреча с Николаем Вторым, жесткая беседа и вот мой «любимый братец» уже никуда не едет. А за этим следует подавление мятежа для страны и уже совсем другая история и другие перспективы, в том числе и для меня. Но сегодняшний день меня уже научил, что Законы Мерфи никто не отменял и в этом времени. Как там — «Когда дела идут хорошо, что-то должно случиться в самом ближайшем будущем»? Это именно мой случай.

Мои философствования были прерваны в этот самый момент. Разве я сейчас вижу не вестника катастроф, который опять явился ко мне и снова в образе штабс-капитана Мостовского? Хотя в последнюю нашу встречу вроде ничего плохого не произошло. Во всяком случае, сразу. Но оценивая выражение его лица, что-то подсказывало мне, что проблемы у меня не кончились.

Глубоко вздохнув, я дал команду охране пропустить Мостовского к моей обожаемой персоне.

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Ну, что Александр Петрович? Какую злую весть вы мне принесли?

Мостовский растерялся.

— Почему вы так решили?

— Ох, Александр Петрович, Александр Петрович… — Качаю головой. — Жаль, что у меня с собой нет большого зеркала, вы бы сами насладились выражением собственного лица. Итак, милостивый государь, не отбирайте моего времени — у меня его в обрез. Государь вот-вот уедет. С чем пожаловали?

— Да собственно с этим и пожаловал. Простите, Ваше Императорское Высочество, где бы мы могли переговорить наедине?

— В машине, как вариант.

Через минуту мы, предварительно выгнав из машины шофера, сидели на заднем сидении моего временно персонального авто.

— Итак?

— Можно вопрос, Ваше Императорское Высочество? Это очень важно!

— Задавайте.

— Вы не могли бы, если это не большая тайна, конечно, сообщить мне ваше личное мнение — должен ли Государь в ближайшие часы уезжать из Ставки или же лучше было бы ему остаться в Могилеве?

Я внимательно рассматривал Мостовского. Вопросики у него, однако… С чего бы?

— А позвольте, господин штабс-капитан, поинтересоваться целью этих расспросов? В прошлую нашу встречу вы мне дали слово, что вы не шпион. Отлично. Тогда кто вы, господин Мостовский? Может вы заговорщик?

Мостовский устало покачал головой.

— Я выполняю личное секретное поручение командующего восьмой армией генерала Каледина. Я должен любым путем передать некий пакет лично Государю.

— Почему генерал Каледин лично не передал письмо Его Императорскому Величеству? Ему ведь это сделать было бы несравнимо проще?

— Не могу сказать. Возможно, он не хотел привлекать внимание к письму.

— Странное объяснение, право. О чем письмо?

— Простите, Ваше Императорское Высочество, но…

— Ах, да. Я не ответил на ваш вопрос, не так ли?

Мостовский кивнул. Я усмехнулся и с иронией посмотрел на него.

— А хотите, я угадаю, о чем письмо?

— Сделайте одолжение.

— В этом сверх и архисекретном послании генерал Каледин сообщает о том, что Государь не должен ехать в Петроград? — Видя удивление на лице Мостовского продолжаю. — Это не сложное умозаключение. Вы спрашивали мое мнение о том, должен Государь ехать или нет. В лесу вы были явно обеспокоены моими словами, что Государь уезжает. Вы стремились срочно, не смотря на ночь, попасть к Императору. Да, и кроме того, я знаю Каледина и могу себе представить его отношение в возможному выезду нашего благословенного монарха из Ставки в эти тревожные дни, а также причины его побудившие написать такое письмо. Мне одно не понятно — почему пакет отправили через вас? Или вы не единственный курьер?

Мостовский молчал.

— Ну, хорошо. Я скажу вам мое мнение, которое я буду отстаивать — Государь не должен ехать в Петроград в ближайшие дни. И я все сделаю для того, чтобы его в этом убедить. Вы удовлетворены?

— Да, Ваше Императорское Высочество. Вы правы почти во всем. — Штабс-капитан вздохнул. — Я действительно не единственный курьер, который вез такое письмо. Но, насколько я могу судить, ни один из курьеров до Государя не добрался. Я также не могу попасть к Императору. Значит, я должен найти вариант письмо передать лично в руки Государя. И такой вариант у меня есть только один — передать письмо через вас, Ваше Императорское Высочество. Других вариантов у меня нет. Я все перепробовал.

— Что в письме?

— Информация о заговоре генералов против Государя. Среди заговорщиков много высших военных чинов. В частности главнокомандующий Юго-Западного фронта Брусилов. Именно по его приказу некие люди пытались меня перехватить. Я потерял трех человек — двоих по пути и одного уже здесь, в Могилеве. Я не удивлюсь, что и покушение на Ваше Императорское Высочество может быть связано с этим делом. Возможно, кто-то посчитал, что письмо я вам уже передал. Или мог передать. В любом случае охота за письмом идет, а времени больше нет. Я с радостью вижу, что охрана у вас серьезно увеличилась. Итак, Ваше Императорское Высочество, вы согласны передать письмо Императору?

— Я могу прочесть письмо?

Мостовский отрицательно покачал головой.

— Нет. Простите, Ваше Императорское Высочество, но оно адресовано лично Государю, и вскрыть письмо может лишь он. Поймите меня правильно, но у меня приказ.

Слушая сбивчивый рассказ штабс-капитана, я размышлял об этом деле. В моей голове крутились и отбраковывались варианты, идеи, вопросы, предположения и прочие умопостроения. Что мы имеем в сухом остатке? Вот какой-то пакет, по словам Мостовского, написанный генералом Калединым для Николая. Какие выводы можно сделать из этих исходных данных? В принципе, какие угодно, но что-то подсказывает, что вряд ли здесь имеет место розыгрыш или какая-то глупая шутка, все-таки речь идет о письме к Самодержцу, да еще и в такое нервное время. Конечно, нельзя исключать того, что штабс-капитан, вовсе может и не штабс-капитан, а какой-нибудь переодетый революционер или военный заговорщик. Но прямого доступа к телу царя сейчас вроде не предусматривается, а значит, ни выстрелить, ни кинуть бомбу в царя-батюшку у них не выйдет. Покушение через письмо? Как-то сложно все слишком. Ну, что они могут в письме отправить? Споры сибирской язвы? Белый порошок, как после 11 сентября рассылался по Америке? Или какой-нибудь яд, типа того же яда клана Медичи, который был так красочно описан Александром Дюма? Да, ну, бред. Опять-таки — все слишком сложно. В нынешнее время (о, какой я молодец, уже освоился с мыслью, что февраль 1917-го — время «нынешнее», ставим в уме смайлик), так вот, в нынешнее время вряд ли серьезные люди прибегали бы к столь сложным и экстравагантным попыткам, с учетом того, что столица уже охвачена революцией, да и в самом Могилеве заговор военных.

Кстати, помнится мне из истории, что генерал от кавалерии Каледин до самого конца оставался верен царю и к Февральской революции отнесся крайне отрицательно, за что и был спешно снят с должности командующего 8-й армией и нового назначения от Временного правительства так и не получил. Да и читал я кое-где о том, что были данные о том, что Каледин узнал о заговоре и даже пытался как-то предупредить Николая Второго. Но насколько эта информация достоверна, сказать я не мог.

Во всяком случае, сейчас рядом со мной сидит офицер, который утверждает, что он, якобы, послан к царю именно от Каледина и именно с каким-то письмом, которое нужно вручить в августейшие руки непременно до отъезда Императора в свой последний царский вояж. Могу ли я опереться на эту информацию и сделать вывод о том, что в письме именно то самое предупреждение о заговоре? И да, и нет. Правильнее и однозначнее было бы письмо это вскрыть и прочитать, но Мостовский решительно против ссылаясь на приказ. Хотя, я могу вскрыть письмо и позже, когда штабс-капитана рядом уже не будет.

Да и, кроме того, что мне в его письме? О заговоре я знаю не хуже Каледина, а может и лучше его в сто раз. Говорить с «братом» я собираюсь именно о заговоре и о необходимости отложить поездку. Аргументов у меня всяко побольше чем у Каледина, так чего же я раздумываю?

— Где письмо?

Штабс-капитан все еще не мог решиться отдать свой секретный груз.

— Дайте мне слово, что письмо откроет лично Государь Император.

Я секунду колебался, но все же решился. Если все будет нормально, то письмо это так и останется у меня в кармане, так что нужно брать его, и не морочить себе голову с этим вопросом, а то и Николай уедет пока я тут рассиживаюсь в «антанабилях энтих», как сказал один из солдат охраны.

— Даю слово.

Мостовский достал пакет. Разорвал его и вытащил из него еще один. Я взял в руки запечатанное письмо. Действительно, адресовано «Государю Императору Николаю Александровичу в собственные руки». Везли его издалека, судя по его внешнему виду, хотя это ровным счетом ни о чем не говорило.

Тут в окно машины постучали. Я выглянул. Это оказался приданный мне штабс-капитан.

— Ваше Императорское Высочество, прибыл курьер от генерала Лукомского. Вам пакет.

Киваю. Беру. Вот теперь еще одно письмо у меня. Но это хотя бы адресовано мне. Вскрываю.

«Ваше Императорское Высочество! Сообщаю Вам, что наш милостивый Государь Император изволил выехать к поезду. Отправка состоится в самое ближайшее время. Если Вы намерены встретиться с Его Императорским Величеством сегодня, то вам следует поторопиться. Желаю здоровья Вашему Императорскому Высочеству и полного успеха в той помощи, которую Вы хотите оказать Государству Российскому. Генерал Лукомский».

Вот, блин! Так действительно ушмыгнет царь-батюшка из под самого носа и буду я бегать по платформе и кричать матерно так, что слышно будет лет через сто. Поехали, поехали! Император ждать не будет даже собственного брата!

— Хорошо, я беру письмо и постараюсь его передать Государю. А сейчас, прошу простить, я вынужден с вами расстаться. Всего доброго!

Через минуту наша колонна из грузовика, легковой автомашины и кавалерийского конвоя, двигалась по ночным улицам Могилева навстречу судьбе.

* * *

«К вечеру 27 февраля, когда выяснился весь размер революционного движения, Временный комитет Государственной думы решил сделать дальнейший шаг и взять в свои руки власть, выпадавшую из рук правительства. Решение это было принято после продолжительного обсуждения… Все ясно сознавали, что от участия или неучастия Думы в руководстве движением зависит его успех или неудача. До успеха было ещё далеко: позиция войск не только вне Петрограда и на фронте, но даже и внутри Петрограда и в ближайших его окрестностях далеко ещё не выяснилась. Но была уже ясна вся глубина и серьезность переворота, неизбежность которого сознавалась… и ранее; и сознавалось, что для успеха этого движения Государственная дума много уже сделала своей деятельностью во время войны — и специально со времени образования Прогрессивного блока. Никто из руководителей Думы не думал отрицать большой доли её участия в подготовке переворота. Вывод отсюда был тем более ясен, что… кружок руководителей уже заранее обсудил меры, которые должны были быть приняты на случай переворота. Намечен был даже и состав будущего правительства. Из этого намеченного состава кн. Г. Е. Львов не находился в Петрограде, и за ним было немедленно послано. Именно эта необходимость ввести в состав первого революционного правительства руководителя общественного движения, происходившего вне Думы, сделала невозможным образование министерства в первый же день переворота. В ожидании, когда наступит момент образования правительства, Временный комитет ограничился лишь немедленным назначением комиссаров из членов Государственной думы во все высшие правительственные учреждения для того, чтобы немедленно восстановить правильный ход административного аппарата».

Цитата по «Милюков П. Н. Война и вторая революция. Пять дней революции (27 февраля — 3 марта) // Страна гибнет сегодня. Воспоминания о Февральской революции 1917 г». Составление, послесловие, примечания С. М. Исхакова. М.: Книга, 1991.

* * *

МОГИЛЕВ. ЛИЧНЫЙ ВАГОН ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ АЛЕКСАНДРОВИЧА. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Я смотрел в лицо царя. Я видел тысячу раз этого человека на портретах и в кинохронике. Я помнил всю его жизнь своей второй памятью. Я встречался с ним. И теперь я был поражен.

Я вдруг понял, почему победила революция.

Я увидел перед собой смертельно уставшего человека. Многие отмечали фатализм присущий последнему русскому царю. Этот фатализм ставили ему в вину и называли одной из главных причин поражения. Но, то, что я понял, стало для меня откровением. Именно фатализм позволял ему ВСЕ ЕЩЕ не упасть под тяжестью короны. Какое-то непостижимое сознание богоизбранности. Но не той, богоизбранности, осознание которой многим срывает крышу от самовлюбленности. Именно жертвенной богоизбранности. Обреченной. Невыносимой.

Он очень постарел за последние дни. Только внутренняя сила воли все еще держала ровной его спину и расправляла плечи. Но вот глаза…

В его глазах была усталость и смирение. Именно смирение, а не обреченность или безразличие! Многие утверждали, что Николаю Второму и его жене перед самой революцией приходили странники, в церквях говорили пророческие слова монахи, возможно и сам Распутин попал на благодатную почву чувствующей, готовой поверить в свою жертвенность своего служения царской четы? Что повлияло на это? Болезнь Цесаревича? Тяжелейшая и полная неудач война? Кто знает…

«На все воля Божья. Я родился 6 мая, в день поминовения многострадального Иова. Я готов принять мою судьбу». Эти слова Николая Второго были последними, которые услышал до отречения его дядя, Великий Князь Александр Михайлович, предостерегавший его относительно приближающейся революции. И в этих словах был весь глубинный смысл той атмосферы обреченности и отчаяния, которые распространялись вокруг царя в последние месяцы перед революцией.

Он, похоже, все для себя решил. Не знаю, кем он себя чувствовал в эти дни. Вероятнее жертвенным агнцем, чем мессией или пророком. Некоей искупительной жертвой, которая должна быть принесена для спасения России? Возможно. Не было в его глазах того божественного огня, который поднимает миллионы и ведет их на подвиг. Лишь пепел…

— Итак, ты испросил срочной аудиенции…

Голос его сух. В словах слышится усталость.

— Да, Государь.

— Настолько срочной, что ради нее ты преодолел за один день шестьсот верст и пережил столько опасностей?

— Да, Государь.

Николай внимательно смотрит мне в глаза.

— Что-то стряслось или должно случиться?

— Государь, откажись от своего намерения сегодня выехать из Ставки в Петроград. Железная дорога блокирована мятежниками. Я предпринял головокружительное путешествие в том числе и потому, что не смог проехать по железной дороге.

Царь парировал слегка иронично:

— Я не верю, что какие-нибудь скоты посмеют остановить поезд самого Государя. К тому же со мной будут мои гвардейцы.

Качаю головой.

— Для того, чтобы остановить поезд в чистом поле нужно лишь блокировать пути впереди и сзади. Например, опрокинуть вагоны. Дело не хитрое.

Император сидит недвижимо. После некоторой паузы бросает:

— Меня сегодня решительно все уговаривают не ехать. Почти все…

— Почти?

Печаль и отблеск какой-то обиды скользнул по осунувшемуся лицу Хозяина Земли Русской.

— Алексеев, например, совсем не против этой поездки…

Пробую провести разведку боем.

— Государь, есть человек, который самым решительным образом будет тебя уговаривать отказаться от поездки и остаться в Ставке. И человек этот, как ты правильно отметил, преодолел сегодня шесть сотен верст, трижды был на грани гибели, рисковал жизнями верных тебе людей только для того, чтобы убедить тебя, мой Государь, не делать этой фатальной ошибки!

Николай неопределенно пожал плечами.

— И человек этот, понятно, ты? И что же ты мне хочешь сказать? Что может перевесить мою решимость выехать немедленно и мое беспокойство о больных детях? Ты мне будешь рассказывать о беспорядках в Петрограде? Но это не повод отложить поездку. В Царском Селе беспорядков нет и гарнизон верен мне. В провинции пока особых бунтов не отмечено. И я уверен, что мне гарантировано расчистят путь к Царскому Селу не смотря ни на каких бунтовщиков.

— Никки, но зачем тебе пытаться прорваться в Царское Село? Зачем августейшему семейству сидеть и ждать твоего возможного прибытия в то время, когда смертельная опасность нависла над их головами? Не разумнее ли было бы вывезти их в Могилев, под охрану георгиевского батальона?

По-прежнему никаких эмоций на его лице.

— Я рассматривал этот вариант и даже дал команду готовить отъезд семьи из Царского Села, но потом вынужден был отказаться от этой идеи. Цесаревич очень плох. Да и девочки больны. Для них в таком состоянии очень опасна зимняя поездка. Я не могу рисковать их здоровьем.

Зайдем с другой стороны.

— Но разве безопаснее оставлять семью и, в особенности, Наследника Престола в зоне непосредственной близости от очага мятежа? Не далее чем завтра мятежники будут в Царском Селе! Родзянко предупреждал о…

В глазах Николая мелькнул стальной блеск, но он с усилием подавил вспышку гнева и подчеркнуто спокойно ответил:

— Я не желаю больше слышать о Родзянко, о его письмах, телеграммах и предупреждениях. Я. Не. Желаю. Точка.

Я уставился на «обожаемого монарха».

— Это, позволь спросить, почему же?

Царь вновь раздельно произнес:

— Потому, что я не желаю. Это моя самодержавная воля и оставим эту тему.

Возникла пауза, и я лихорадочно разрывался между желанием расхохотаться или покрыть его венценосное величество многоэтажным загаром. Разговор явно смещался в эмоциональную сторону. Вот тут нужно быть очень осторожным и внимательным к словам. Я совершил этот дикий вояж не для того, чтобы он меня тупо выгнал из поезда. Поэтому стараюсь аккуратно, но в то же время продолжаю раскачивать его эмоционально.

— Как прикажешь, Государь. Твоя воля — закон в нашей благословенной Империи. Жаль только, что не все эту волю признают.

Николай очень раздражен, но старается говорить, не показывая внутреннего огня.

— История знает массу примеров, когда даже самым лучшим правителям приходилось время от времени подавлять мятежи. В этом нет ничего сверхъестественного. В мое царствование уже была подавлена одна революция, и я не вижу причин, чтобы в этот раз было иначе.

Отмечаю этот разгорающийся внутренний огонь и продолжаю раскачку.

— Нет, Никки, нет, кое-что все же изменилось с тех пор. Тогда войска оставались верными Императору. Смею тебе так же напомнить, что, невзирая на верность армии, та вспышка волнений и восстаний продлилась целых два года. Даже если сегодня или завтра не победит революция и власть удержится — сможет ли Россия выдержать два года бунтов в условиях третьего года мировой войны, когда истощены ресурсы и озлоблены подданные? Боюсь, что сегодня в столице, а завтра и в Царском Селе озлобленных подданных будет слишком много. А войск, которые ты посылаешь для подавления мятежа, напротив, слишком мало. Они не справятся.

Самодержец, явно неосознанно протянул руку к кофейной чашке, но, не взяв ее, погладил край стола.

— Генерал Хабалов проявил отсутствие воли. Столица кишит смутьянами, а войска растеряны отсутствием твердого командования. Назначение Хабалова было ошибочным. Генерал Беляев также долго слал успокаивающие телеграммы, и момент для быстрого усмирения бунта был упущен. Но сегодня в Петроград отправится генерал Иванов и, я уверен, что он сможет недрогнувшей рукой восстановить порядок в городе и окрестностях.

Николай встал и подошел к окну. Затем продолжил.

— Мои данные говорят о том, что размеры волнений сильно преувеличены. Во всем виновата паника и растерянность власти в столице. Они нуждаются в твердом и решительном руководителе. Потому я и назначил генерала Иванова. А количество войск… В таких ситуациях все решает не количество штыков и сабель, а моральное превосходство. Уверен, что излишне ставить вопрос о том, у кого большее моральное преимущество — у солдата, который верен своему Императору, или у мятежника, который думает лишь о воровстве и разбое. Как только в столице появятся верные мне войска, мятеж быстро пойдет на спад, а бунтари разбегутся как крысы.

Киваю.

— Допустим. Но, Государь, повторюсь, разве в такой тревожной обстановке нужно покидать Ставку? Войска останутся без управления, что в условиях смуты чревато самыми серьезными проблемами. Как только поезд тронется ты станешь слаб и беззащитен. Еще раз прошу тебя не уезжать из Могилева. Я понимаю твое беспокойство о семье и здоровье детей. Вывези их сюда.

Но самый главный человек в России продолжает смотреть в окно и молчит. Пауза затягивается.

— Позволь спросить, Государь мой?

Кивок.

— Знаешь ли ты, что происходит вокруг тебя? Что происходит в столице и вокруг нее? Что происходит в головах окружающих тебя генералов и сановников?

Царь гневно обернулся и четко с расстановкой выговорил:

— Смею надеяться, что да.

— В таком случае ты знаешь о том, что Петербург уже пал? Что в столице больше нет императорской власти, и практически не осталось верных тебе войск? Прости мою дерзость, но твой долг, как Государя и Верховного Главнокомандующего, оставаться на посту во главе Ставки и спасти Россию. А сделать это ты можешь, лишь реально опираясь на войска. Необходимо издать Манифест, пообещать некоторые реформы и тем самым…

Император не дал мне договорить и буквально взорвался.

— Ты думаешь, я не знаю о заговоре? Или, быть может, ты допускаешь мысль, что я не осведомлен о твоем участии в этих позорных сборищах? О том, что тебя собираются сделать регентом при малолетнем Алексее? Ты смеешь мне, Самодержцу Всероссийскому, говорить, в чем состоит мой долг перед Россией?? А ты помнил о долге, когда спутался с этой интриганкой, нынешней графиней Брасовой? Ты, ТЫ давал мне слово не жениться на ней и свое честное слово, слово данное своему Государю и Главе Императорского Дома нарушил! Ты помнил тогда о долге? А теперь твоя ненаглядная и горячо тобой любимая женушка ходит по светским салонам и ее принимают там, как будущую регентшу! Они все тянут руки к моей короне, а ты, ты, мой младший брат, прибыл уговаривать меня сделать уступки этим скотам?! Как вы собираетесь меня устранить? Ударом табакерки в висок или удушить гвардейским шарфом? Или, быть может, будет что-то новомодное, и вы устроите показательную казнь на гильотине на потеху черни? Как ты смеешь, после этого всего, мне еще что-то советовать?

Николай стоял у окна весь красный и тяжело дышал. Я с трудом сдержался от ответных реплик, понимая, что как только наша аудиенция перейдет в формат крика с обеих сторон, мое дело можно считать полностью проваленным и можно смело выметаться из царского вагона.

Переждав всю эту бурю, я твердо заговорил:

— Государь! Я благодарен тебе за то, что ты напомнил мне о моих ошибках. Именно память о них помогла мне сделать мой выбор в этот решающий для судеб Отчизны час. Именно моим долгом и верностью присяге было продиктовано это решение. Да, ты прав, Государь, я действительно принимал участие в некоторых собраниях и встречах людей, которые нынче встали на путь мятежа. Соглашаясь на эти встречи, я преследовал лишь цель определения наилучшего пути для развития нашего Отечества. Я никогда не скрывал от тебя своих воззрений о том, что России нужны реформы и разумная политика смягчения противоречий в обществе. Ситуация в России дошла до уровня общественного взрыва и, если мы не устроим революцию сверху, взрыв социальной революции сметет Россию и Династию. Я говорил это раньше и абсолютно убежден в этом сейчас. Мы еще можем предотвратить катастрофу. Я пытался убедить тебя, мой Государь, в этом напрямую. Я пытался убедить тебя через других лиц. Среди этих лиц были высокопоставленные сановники и военноначальники. В том числе среди них были и многие члены Императорской Фамилии. Я не считал свою деятельность изменой Государю, ибо направлена она была лишь на выработку советов Самодержцу о вариантах обустройства России. Но то, что я узнал о планах заговора, повергло меня в смятение и ужас. Люди, которые так громко говорили об облегчении доли простого народа, на деле оказались государственными преступниками и изменниками замыслившими свержение Помазанника Божьего и закабаления подданных твоих, вверенных Господом нашим в твое попечение и заботу. Я узнал о замысле заговорщиков выманить тебя из Ставки и о плане блокировать сегодня-завтра твой поезд где-то между станциями, где они собираются принудить тебя к отречению в пользу Алексея. Мне предложено стать регентом Империи и осуществить все свои чаяния и идеи самому от имени малолетнего Императора.

Николай мрачно слушал мою тираду, но не перебивал.

— И вот, Государь, сегодня утром Родзянко вызывал меня в столицу для объявления себя диктатором и регентом. Государственная Дума поддержала бы нового правителя-регента и узаконила переворот. Но я, может быть, плохой брат Императора, но все же я брат и член Императорского Дома. Узнав о предложении Родзянко, я не поехал в Петроград, а вместо этого сел в аэроплан и поспешил предупредить тебя о смертельной опасности и отговорить от выезда. Вот, Государь, как доказательство моих слов, текст моих сегодняшних переговоров с Родзянко.

Я протянул царю ленты моих телеграфных переговоров, которые я прихватил из Гатчины.

Император взял бумажки и быстро просмотрел текст и бросил листы на стол. Затем зло бросил:

— Дворцовые перевороты случались со времен сотворения мира. И часто совершали их именно ближайшие родственники или даже наследники Государя. Почему я должен верить твоим словам, а не фактам, которые мне докладывали регулярно?

Я пожал плечами.

— То, что я здесь и убеждаю тебя не ехать в Петроград, а не сижу в Таврическом дворце во главе переворота, разве само по себе не доказательство моей лояльности Императору? Если я хочу стать регентом, то, что я здесь делаю? Ты можешь сказать, что я прибыл в Ставку для того, чтобы взять под контроль армию, после того как ты уедешь? Но я тебе на это отвечу следующее — в этом случае я бы просто пожелал тебе счастливой дороги или организовал свое прибытие в Могилев так, чтобы мы обязательно разминулись и ты уже уехал.

Николай молчал, а я, вдохновленный снижением сопротивления, продолжил наступление:

— Тебя предали все. Тебя предала Государственная Дума. Тебя предала аристократия. Тебя предали твои генералы. Пусть не все открыто уже встали на сторону мятежа и ждут удобного момента для измены. Но многие из них колеблются и хотят выступить на стороне самого сильного. На стороне победителя. У тебя есть лишь один шанс — остаться во главе армии и из Ставки склонить колеблющихся на свою сторону.

Самодержец вскинулся.

— Что? Я должен убеждать подданных, что я законный Император, в верности которому они клялись на Святом Писании? Я должен простить изменников и убеждать их в том, что я все еще силен? Да ты в своем уме?

— Государь! У нас нет иного выхода. Спасение России требует от правителя смирить свою гордость и проявить хитрость. Со скрытыми изменниками можно будет разобраться позже. Да, многие генералы предали тебя. Да, войска в столице открыто перешли на сторону мятежников, а воинские части на твоем пути из Могилева в Царское Село уже ждут твоего приближения для начала мятежа и захвата царского поезда. Да, многие на фронте сочувствуют лозунгам восставших. Но, прошу тебя Государь, прояви твердость и решительность! Останься в Ставке и возьми бразды правления армией в свои руки! Используй с кнутом пряник и даруй подданным некоторые вольности, объяви о даровании Конституции, текст которой будет вырабатывать специальная комиссия. Что будет в этой Конституции — разберемся потом. Главная задача настоящего момента — сбить накал выступлений…

Николай резко перебил меня.

— Что?! Какая Конституция? Я никогда не пойду на это! Наш царственный родитель завещал нам беречь самодержавие, как самобытное естество России, а ты предлагаешь такое! Помнишь, как наш венценосный отец говорил — «Конституция? Чтоб русский царь присягал каким-то скотам?»

— Государь, может некоторые из них форменные скоты, но большинство твоих подданных — русские люди, которых ты обещал беречь и защищать, о коих ты обещал заботиться. Разве русский человек не достоин лучшей жизни? Разве не обязанность правителя — спасать свой народ от чужаков даже поступаясь своей гордостью? Если ты не объявишь о новом времени для подданных, то всякие дельцы сначала уничтожат монархию в России, а затем загребут все в свои жадные ручонки. И не будет царя, который смог бы защитить народ от их произвола. Я знаю далеко не обо всех планах заговорщиков, но уверен в том, что если монархия падет, то не пройдет и года, как Россия подпишет капитуляцию перед немцами. А затем страна погрузится в многолетнюю гражданскую войну, по сравнению с ужасами которой война нынешняя будет выглядеть дракой между мальчишками на гимназической перемене. Дай согласие, Государь, и я встану рядом с тобой в любом деле, которое потребуется для спасения Отчизны. Нужно будет — выступлю посредником по мирному урегулированию, а прикажешь — лично возглавлю карательную экспедицию для подавления мятежа в столице! Решайся! Отмени выезд из Могилева!

Император кипел, но уже потише.

— Но почему? Почему я должен отменять поездку к семье? Впереди будет двигаться генерал Иванов с войсками, и я уверен в успешности своей поездки! Руководить подавлением мятежа я могу и из Царского Села! Да и, в конце концов, ты можешь остаться в Могилеве и присмотреть за генералами!

— Боюсь, Государь, я не смогу обеспечить лояльность генералов. Я им не начальник и слушать меня они не обязаны. А Верховный Главнокомандующий тем временем наглухо застрянет на какой-нибудь маленькой станции и будет принужден заговорщиками к отречению. И если раньше приемлемым для заговорщиков было отречение в пользу Алексея или даже меня, то теперь они будут добиваться полного упразднения монархии и сосредоточения всей власти в руках лидеров Думы.

Новый взрыв царских эмоций.

— Что ты такое говоришь?! Да ни один скот не принудит меня отречься от Богом данного Престола!

Я продолжать давить:

— Тебя блокируют в вагоне и все руководители армии, включая генерала Алексеева и главнокомандующих фронтами, потребуют от тебя отречения во имя спасения России. А делегация Временного правительства, которое учредят мятежники, прибудут к тебе для получения Манифеста об отречении. И у тебя не будет другого выхода, кроме как отречься!

— Почему ты в этом уверен?

— Потому, Государь, что они захватят в заложники твою семью.

Николай вскочил.

— ЧТО?!! Нет! Не может такого быть! Никаких мятежников не допустят в Царское Село! Там надежный гарнизон!

Киваю.

— Вот именно они и захватят. Мятеж назначен на 28 февраля, то есть уже на сегодня. Государь, выход только один — немедленно дать команду Бенкендорфу о спешной отправке августейшей семьи поездом в сторону Могилева. Генерал Иванов должен двигаться им навстречу и расчищать путь. Если путь расчистить не удастся, задачей Иванова будет взять под охрану царскую семью и обеспечить ее безопасность. Можно будет даже подумать о вывозе Государыни и детей на аэроплане.

Император ошарашено смотрит на меня.

— Да ты что? Мне хватит того, что ты нарушил мое повеление и поднялся в воздух. Впрочем, тебе не привыкать нарушать мои повеления. Но ты вспомни, чем закончился твой сегодняшний полет? Катастрофой? Тебе твоего случая мало? Это же смертельно опасно! Как я могу засунуть свою семью, своих детей в эту страшную машину?

Снова киваю.

— Опасно. Но значительно безопаснее той судьбы, которая им уготована мятежниками.

— Какой судьбы? О чем ты?.. ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ?!

— После отречения ты, Государь, будешь сразу взят под арест, также под арест возьмут и твою семью. Позднее ты и вся твоя семья будете расстреляны по приговору революционного трибунала в подвале одного грязного дома, ставшего вашим узилищем и местом казни. А ваши тела обольют кислотой, затем бросят в шахту и забросают гранатами.

Николай без сил опустился в кресло. А я продолжил.

— Похожая судьба после революции ждет всех членов Императорской Фамилии, включая меня самого. Революционеры постараются сделать все для невозможности реставрации монархии и уничтожат всех Романовых под корень. Всех, Никки.

Я помолчал, давая Императору освоиться с этой страшной новостью, и добил его.

— Ты меня спрашивал о том, почему я так рвался к тебе сквозь катастрофы и покушения? Теперь понимаешь, какую страшную информацию о планах заговорщиков я тебе нес? Понимаешь, почему потерпел катастрофу мой аэроплан, почему в меня кидали сегодня бомбы и старались не допустить до тебя? Понимаешь, что лично я сделаю абсолютно все, что только возможно для подавления мятежа?

Потрясенный самодержец сидел опустив голову. Я ждал. Наконец Император проговорил.

— Если армия на стороне мятежа, то что мы можем сделать? Алексеев вот тоже советует ехать…

Я видел, что царь уже почти готов и нужно лишь закрепить успех дополнительными аргументами.

— Государь, наша задача обезопасить августейшую семью, удержать ситуацию в Ставке под контролем, а также поднять верные части. Я могу вылететь в Гвардейский Корпус и двинуть его на Петроград. И далеко не все генералы предали тебя. Келлер, Хан Нахичеванский и Каледин предоставят свои армии и корпуса в твое распоряжение. Если в Могилеве у нас будут сложности, то можно будет вылететь к ним. Тот же Каледин провел целую операцию для доставки тебе этого пакета. Мне его сейчас передал верный человек генерала Каледина. Адресовано лично тебе. Здесь списки заговорщиков и планы переворота, которые ему стали известны от генерала Брусилова — одного из лидеров заговора.

Николай взял пакет и спросил:

— Брусилов тоже?

— Да. Обиделся он на тебя, что ты ему орден не дал.

Царь грустно кивнул и распечатал пакет. Вытащил листы бумаги. Посмотрел на них. Перевернул. Поднял взгляд на меня. Листы были пусты…

В глазах у меня потемнело. Твою же мать! Вот же я дурак… Я смотрел на эти листы лихорадочно соображал, что делать в такой ситуации. Пытаюсь ухватиться за соломинку.

— Очевидно, это тайнопись! Прикажи принести керосиновую лампу!

Через несколько минут я с дрожью в руках спешно водил листами над лампой. Государь мрачнел все больше и больше. Спустя пять минут я сдался. Листы местами побурели, но текста не было.

— Возможно тут другая тайнопись, нужно найти офицера, который привез пакет, очевидно, он должен знать…

Я бормотал все это, хотя уже понимал, что ничего Мостовский не знает, иначе бы он мне об это сказал. Мог он забыть такое? Нет, не верю. Что же делать?

Николай молча смотрел за моими телодвижениями и явно выходил из того гипнотического транса, в который он впал под напором моих речей. Наконец он сказал:

— Будем считать эти листы списками заговорщиков. Но в них ничего нет! Возможно в них, что-то было и волей Проведения исчезло. А может, там и не было ничего. Я склоняюсь к мысли, что это все происки Родзянко, а твой офицер, как впрочем, и ты сам, стали жертвой мистификации призванной поссорить меня с моими верными генералами, с моей верной армией. Прости, но я не верю в твой рассказ. Слишком он фантастичен, чудовищен и бездоказателен. Да и в гарнизоне Царского Села я уверен. Как и в том, что генерал Иванов подавит мятеж в ближайшие дни. Господь не оставит меня и не оставит Россию.

Он помолчал, а я стоял как оплеванный. Император добавил несколько слов, и они стали мне приговором:

— Ты, Миша, всегда был таким легкомысленным и доверчивым…

 

Часть третья. Бульдозер истории

 

Глава 11. Будущее рождается сейчас

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

От Временного Комитета Гос. Думы.

Временный Комитет членов Государственной Думы при тяжелых условиях внутренней разрухи, вызванной мерами старого правительства, нашел себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка. Сознавая всю ответственность принятого им решения, Комитет выражает уверенность, что население и армия помогут ему в трудной задаче создания нового правительства, соответствующего желаниям населения и могущего пользоваться его доверием.

Председатель Государственной Думы М. Родзянко.

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Мы смотрели вслед уходящему царскому поезду. Ну, не дать не взять — группа членов Политбюро провожает дорогого Никиту Сергеевича Хрущева в тот его последний отпуск. Смесь напряжения, облегчения и страха витала над военной платформой. Ощущение близких и грозных перемен прочно поселилось в общей атмосфере этой ночи. Невдалеке от группы тихо переговаривающихся генералов Ставки переминалась с ноги на ногу толпа казаков Собственного Е. И. В. Конвоя, которые в массе своей не успели погрузиться в спешно отправившийся поезд. Их растерянные лица и возбужденные голоса добавляли тревожности этой полной событий ночи.

Великий Князь Сергей Михайлович был мрачен. Строгий и нелюдимый по жизни, сегодня он был просто таки символом духа близившийся катастрофы. Как близкий друг Императора, он, невзирая на участие в заговоре, пытался убедить Николая Второго не выезжать из Ставки, но Государь сегодня не слышал никого и ничего. И теперь уходящий поезд увозил с собой всю привычную и понятную жизнь Великого Князя. Жизнь, которая неумолимо растворялась в сгущавшемся Мраке и которая стремительно приближалась к своему скорому концу на краю Нижне-Селимской шахты…

Генерал Алексеев сосредоточено смотрел вслед ушедшему поезду, и на лице его отражалась усиленная работа мысли. Понять их ход можно было лишь зная всю подноготную череды заговоров и интриг, адская смесь которых помноженная на вечный российский бардак и разгильдяйство, собственно и привели Россию к революции. Вот и сейчас Алексеев пытался еще раз решить для себя наилучший вариант действий в нарастающем хаосе, искал пути завершения Большой Игры с наилучшими, по его мнению, результатами. Результатами, которые, если я ничего не изменю, приведут его к гибели от воспаления легких в тяжелую осень гражданской войны в восемнадцатом…

Лукомский старался не демонстрировать свои размышления, но очевидно его мысли двигались в схожем направлении с Алексеевым. Однако хаос революции был и к нему скор на расправу — уже через месяц генерал Лукомский был отправлен командовать армейским корпусом, а затем, за участие в корниловском мятеже, был в августе арестован по приказу Керенского все тем же генералом Алексеевым…

Генерал Иванов стоял напыщенный и торжественный, всем своим видом демонстрируя свою великую миссию восстановления порядка, порученную им лично Государем Императором. Он не знает о том, что сумев в реальной истории, в отличие от Николая Второго, добраться до Царского Села, он получит две телеграммы. Одну — от генерала Алексеева: «Частые сведения говорят, что в Петрограде наступило полное спокойствие. Войска, примкнув к Временному Правительству, в полном составе приводятся в порядок. Временное Правительство, под председательством Родзянки, заседая в Государственной Думе, пригласило командиров воинских частей для получения приказаний по поддержанию порядка. Воззвание к населению, выпущенное Временным Правительством, говорит о незыблемости монархического начала в России, о необходимости новых оснований для выбора и назначения правительства. Ждут с нетерпением приезда Его Величества, чтобы представить ему всё изложенное и просьбу принять это пожелание народа. Если эти сведения верны, то изменяются способы ваших действий, переговоры приведут к умиротворению, дабы избежать позорной междоусобицы, столь желанной нашему врагу, дабы сохранить учреждения, заводы и пустить в ход работы. Воззвание нового министра Бубликова к железнодорожникам, мною полученное окружным путём, зовёт к усиленной работе всех, дабы наладить расстроенный транспорт. Доложите Его Величеству всё это и убеждение, что дело можно привести к хорошему концу, который укрепит Россию. Алексеев». Вторую — от обожаемого монарха: «Царское Село. Надеюсь, прибыли благополучно. Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не предпринимать. Николай. 2 марта 1917 г. 0 часов 20 минут». После ареста генерал Иванов будет взят на поруки лично Керенским. Всего этого Николай Иудович еще не знает и готовится стать Спасителем Отечества…

Главные Игроки могилевской части Большой Игры готовились выбросить кости и сделать каждый свой ход. Но, как известно, хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах…

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Этой же ночью некими молодыми людьми был арестован председатель Государственного Совета Российской Империи Щегловитов. Керенский лично запер его в одной из комнат дворца, а ключ положил себе в карман…

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Взглянув еще раз на господ генералов, я прошелся по платформе, пытаясь осмыслить масштабы разразившейся катастрофы. Что ж, моя миссия к царю-батюшке, нужно признать, завершилась полным фиаско. Я полностью лишился возможности влиять на события через Николая, а значит, вся концепция, на которой базировались мои действия и планы, полностью несостоятельна. Теперь у меня нет ни власти царя, ни его имени, ни возможностей от его имени говорить. А это значит, что заговор, безусловно, достигнет успеха и история покатится по известной мне колее, результатом которой станет гражданская война для страны, катастрофа для человечества и пуля под Пермью лично для меня.

И варианта пока вырисовывается целых два. Первый — быстренько пытаться исчезнуть и ждать, пока мой незабвенный «братец» через три дня скинет корону на мою голову. И что дальше? Пытаться организовать сопротивление Временному правительству? Ерунда, ведь за три дня революция охватит обширные территории, а власть Временного правительства сильно укрепится. И тогда любые мои возможные действия обязательно приведут к Гражданской войне уже прямо сейчас. Это как раз то, чего хочет Беррингтон и аналитики из «№ovus ordo seclorum», но никак не я. Так что этот вариант — не вариант.

Второй вариант — я исчезаю совсем и спешно стараюсь покинуть Россию, поскольку, как показала реальная для меня история, после революции Михаила Александровича возьмут в разработку очень быстро и не упустят до того самого выстрела в голову под Пермью. И даже если мне, зная итог всего, и удастся сейчас уйти от бдительного ока всяких революционеров, то меня ждет горькая и позорная эмиграция, в которой я буду никто и влиять на мировую политику я больше не буду никогда.

И дальше одно из двух. Либо я буду заниматься ерундой, конкурируя с всякими Кириллами Владимировичами и прочими относительно того, кто из нас глава Императорского Дома в эмиграции и, соответственно, кто из нас теоретический претендент на теоретический Престол. Зная, что на ближайшие сто лет реставрации монархии в России ожидать не приходится, то все это чисто мышиная возня.

Либо я отправляюсь в какую-нибудь Аргентину, где буду жить на ферме, бессильно глядя из аргентинского далека на то, как мою страну рвут на части все кому ни лень и, буду в усмерть напиваться аргентинским вином, смотря на то, как гибнут десятки миллионов моих соотечественников, и, зная о том, что впереди мир ждет гибель всего человечества.

Такое вот многообразие выбора нарисовалось. То есть, вариантов у меня больше нет. Ни одного. Совсем. Такой вот исторический тупик.

Но если не помогает ювелирный подход с его точечным, буквально хирургическим влиянием на ход истории, то, пожалуй, придется мне применить для этой цели более прогрессивный бульдозерный метод, снеся этот театр абсурда к чертовой бабушке. И глядя на то, как генерал Иванов раскланивается с остальными «членами Политбюро» и покидает платформу, я, усмехнувшись, заметил сам себе — раз я целый день не переставал слегка забавлять Ее Величество Историю своими бесплодными потугами что-то мягко изменить, то значит пришла пора Историю эту неприятно удивить, а, возможно, и просто безобразно шокировать. Так что вперед, майор Романов, пришла пора сыграть по-взрослому.

Итак, внимание, я выхожу!

— Господа, прошу вас уделить мне несколько минут вашего внимания. У меня такое чувство, что для нас четверых ночь только начинается…

* * *

— Как дела в столице?
(Из разговора Министра Императорского Двора графа Фредерикса с военным и морским министром Временного правительства Александром Гучковым.)

— В Петрограде все спокойно, но дом ваш сгорел, и что сталось с вашим семейством, неизвестно.

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Императорский поезд ушел, господа. Ушел, оставив нам неразрешенными целый ворох проблем. Проблем, которые усугубляются с каждым часом. Мятеж ширится. Решения нужны и нужны немедленно. Но в ближайшие часы, а возможно дни, Государь не сможет отдать приказ о наведении порядка в стране. С момента отъезда Императорского поезда из Могилева и до прибытия Государя в Царское Село имеет место быть отсутствие Верховного Главнокомандующего у руля армии и страны. Законное правительство Империи пало. Государственная Дума распущена указом Императора. Возникло абсолютное безвластие, столь опасное в любое время и смертельное в период великой войны.

Ловлю усталый, но ироничный взгляд Алексеева. Ну, понятно, явился местный Иванушка-дурачок и будет их, умудренных и опытных, учить жизни, толкая разный наивный патриотический бред, в то время, когда у него на счету каждая минута. Не слушать же меня он с такой спешкой явился из Крыма всего десять дней назад, и это при том, что находился Алексеев в Крыму на лечении аж с самого октября 1916 года и, как писал потом Лукомский в мемуарах, явился, когда никто уже и не ожидал его возвращения в Могилев. Причем следует отметить, что вернулся он сильно больным, но, тем не менее, решительно перебрал на себя все дела в Ставке, распорядившись докладывать даже о незначительных событиях. Да и сейчас он, невзирая на болезнь и высокую температуру в районе 39 градусов, словно паук, крепко держит в руках все нити заговора и старается не упустить ни одной мелочи, к коим явно относит и мои нынешние бредни.

Взгляд Лукомского более оценивающ, ну да мы с ним общались сегодня, и он наверняка заметил какие-то перемены в царском брательнике. Возможно, в нем живет и червь некой обиды на Алексеева за то, что тот фактически оттер его на вторые роли в предстоящем перевороте, да еще и отправил из Могилева назад в Особую армию генерала Гурко, исполнявшего дела наштаверха с ноября по февраль, проведшего ряд эффективных реформ в армии, разработавшего план кампании 1917 года, с которым у Лукомского отлично сложились отношения, и к которому тот явно симпатизировал. Тем более что именно генерал Гурко сосватал перед царем Лукомского на должность генерал-квартирмейстера Верховного Главнокомандующего. Быть может, мне удастся сыграть на некоторых внутренних противоречиях в руководстве заговором среди военных?

А вот «дядя» — Великий Князь Сергей Михайлович просто в непонятках, что это его племянничку-мажору в голову стукнуло? Что за новая блажь посетила Мишу заполночь? Зачем он уважаемых и уставших людей отрывает от сна?

Продолжаю речь, внимательно изучая их лица и реакцию.

— Империя на грани гибели. Столица фактически в руках мятежников. Балтийский флот на грани измены. Войска в Петрограде в массе своей либо перешли на сторону восставших, либо заняли позицию выжидания. Растеряны или выжидают многие высшие чиновники в столице и на местах. Правительство князя Голицына преступно самоустранилось и прекратило свое существование. Военные начальники в Петрограде демонстрируют полную беспомощность, переходящую в предательство.

Обвожу взглядом присутствующих. На лице Алексеева откровенная насмешка, которую он даже не пытается скрыть. Лукомский практически потерял интерес к моей речи и к моей персоне. Великий Князь изо всех борется с желанием зевнуть и с желанием немедля покинуть премьеру этого фарса. Не спеши, дядюшка, катарсис в этом шоу еще впереди. Интригуем почтенную публику.

— Сегодня утром я имел беседу с председателем Госдумы Родзянко, он предлагал мне стать диктатором и возглавить революцию в России.

Впервые на лице Лукомского проявляется удивление. Он рассматривает меня, как будто видит заговоривший о стратегии диван. Алексеев все еще иронично смотрит, но проблески удивления мелькают во взгляде. Дядя Сергей впервые за время моей речи оторвал взгляд от темного окна и уставился на меня. Не то, чтобы новость эта была каким-то невозможным откровением, но, по крайней мере, в головах их пошли какие-то сопоставления известных им фактов и анализ возможных вариантов в связи с этим.

В любом случае, начального интереса я добился. Эх, господа хорошие, не знаете вы, как эффективно работают СМИ по промывке мозгов в двадцать первом веке. А у меня знаний и практического опыта воздействия на аудиторию несравнимо больше, чем у всяких политОлухов, которых мы приглашали в студию в мое время. Итак, продолжаем наше вещание, уважаемые телезрители. Мы работаем без рекламных пауз. Не переключайтесь.

Делаем драматическую паузу, меняя тему. Пусть возникший интерес пока подвиснет в их головах.

— Как вы все знаете, я всегда был сторонником общественных реформ, здоровых преобразований и расширения народных прав и свобод. Но я, тем не менее, являюсь русским патриотом и генералом Русской Императорской Армии, и я знаю, к какой катастрофе приведет Россию та неконтролируемая революционная вакханалия, которая сейчас происходит в столице. Я прибыл убедить брата пойти на определенные уступки и предотвратить революцию решительными и эффективными мерами, как военного, так и общественного характера, которые снимут остроту выступлений и дадут Империи плавно, без лишних потрясений выйти из революционной ситуации, не допустив развала армии и страны. Могу сказать, что моя миссия удалась лишь наполовину. Мне удалось уговорить Государя провести определенные реформы, но мне не удалось убедить его объявить о них немедля. К сожалению, наш Государь отложил обнародование реформ до своего прибытия в Царское Село. Объявить об этом он хочет именно там. Я же, воспользовавшись уже привычным «Ильей Муромцем», присоединюсь к нему, когда он уже прибудет на место. Пока же я хотел бы заручиться вашей поддержкой и обсудить перечень срочных реформ, которые смогут, как минимум, смягчить остроту ситуации и открыть двери для глубоких и коренных реформ в нашем обществе.

Делаю сюжетный поворот в своих речах, опять переключая внимание аудитории на новую тему.

— Однако, господа, мы должны четко осознавать, что революционная неразбериха нарастает, и у России нет возможности ждать несколько дней. В ближайшие часы в Петрограде образуется несколько самозваных органов власти. Среди них будут и заигравшиеся политиканы из Государственной Думы, и радикалы из крайних левых партий, немецкие шпионы и просто проходимцы. Каждый из этих, так называемых органов революционной власти, будет, соревнуясь друг с другом, стремиться завоевать благосклонность черни, которая в данные минуты громит улицы столицы и окрестностей. Каждый из этих горлопанов будет давать все более дикие и нелепые обещания, каждый из них будет заявлять о себе, как о наиболее радикальной революционной власти и, как следствие, будет все больше разжигать пожар русского бунта. Бунта, который, как мы знаем, бессмысленного и беспощадного. Бунта, который уничтожит всякое подобие дисциплины в столице, а теперь расползается в провинцию, то есть в тыл русской армии. Более того, революционное падение дисциплины уничтожит изнутри и саму Русскую Императорскую Армию. Чем это чревато в условиях войны, не мне вам говорить, господа, ибо все мы прекрасно понимаем, что фронт рухнет, и немцы с австрияками маршевыми колоннами начнут наступление вглубь России.

Перевожу взгляд с одного на другого, а затем на третьего. Пытливо всматриваюсь в их лица, усиливая психологическое давление. Продолжаю.

— Поэтому, нет никакого сомнения в том, что сейчас речь идет не только о чести нашей Отчизны, но и о самом ее существовании, на котором революционными толпами будет поставлен жирный и кровавый крест. Про многие миллионы погибших, я думаю, не стоит и говорить. Но, кто же виноват, и что делать? Извечные русские вопросы, господа. Итак, кто виноват? Мятежники-революционеры? Политиканы из Госдумы? Иностранные шпионы? Нет, господа. Я убежден, что, не смотря на активные телодвижения и шум со стороны всех этих крикунов, главная вина не на них. В этом виноваты мы с вами. Да, господа, в первую очередь именно мы, присутствующие в этой комнате. Господа, дайте мне договорить!

О, есть реакция на провокацию. Присутствующие на ток-шоу негодуют! Алексеев с раздражением вскинулся. Лукомский что-то пытается возразить. Дядюшка просто возмущен. Эмоции при промывке мозгов — первейшая вещь! Зритель уж не безразличный статист на съемках и готов вступить в дискуссию, возразить или прокомментировать. Зритель уже в теме, она его начала цеплять. Едем дальше!

Не давая аудитории утонуть в междусобойских разговорах и обсуждениях, продавливаю свою мысль через ропот возмущения.

— Да-да, господа, именно на нас лежит крест ответственности за судьбу России, за судьбу Династии, за здоровое будущее Отечества. Мы же безответственно ждем, уповая на то, что все как-нибудь разрешится само собой и придет к нужному нам результату. Нет, господа, не придет!

Твердо и жестко проговариваю каждое слово:

— Мы и именно мы обязаны были убедить Государя Императора осуществить те шаги, которые изменили бы ситуацию в обществе и не допустили бы нынешней смуты! Да, господа, я знаю, что Государя трудно убедить, особенно в тех случаях, когда он не хочет быть убежденным. Я также знаю, что на Государя влияли не только военные, но и правительство и Государственная Дума. Но, господа, что взять со штатских политиканов, которых интересует лишь популярность? Разве они могут принимать непопулярные решения? Такие решения может принимать лишь военная элита Империи, которая долгое время была отстранена от принятия политических решений, и которая на полях сражений собственной кровью доказала свое право влиять на будущее России!!!

— Миша, что ты собственно предлагаешь? — раздраженно спрашивает «дядя».

Я встаю из-за стола и продолжаю уже стоя, нависая над ними.

— Обязанность верных своему долгу военных в условиях тяжелейшей войны и революционного хаоса — взять ответственность на себя и очистить общество от безответственных политиканов, зарвавшихся хамов и пьяного отребья, которое пытается захватить власть в стране.

Воцаряется тишина. Все в шоке. Точнее в шоке не от того, что я сказал, а от того, что сказал это я. Местный Иванушка-дурачок, романтический Миша, любитель светской жизни и лошадей, объект сплетен в салонах, причина скандалов, потрясших Империю, и, как сказали бы в мое время, — известный тусовщик и мажор, вдруг заговорил о вещах, которые от него меньше всего можно было бы ожидать. Усилим давление.

— Ситуация в столице и вокруг нее на данный час такова, что ни одна из сторон не имеет реальной силы. Войска не подчиняются никому. Подавляющая масса солдат не готова проливать кровь за революцию. Они просто не хотят на фронт. Но, при реальном вступлении боеспособных войск в столицу, или даже при поступлении реальных известий о подходе таких войск, эти крикуны-дезертиры вероятнее всего разбегутся или примкнут к победителю. Толпы сами по себе бродят по улицам и заняты разгромом магазинов. Лидеры мятежа увлеченно делят портфели, но их реальная власть не распространяется дальше залов заседаний. Мятеж в данный час лишь колосс на глиняных ногах. И пожар мятежа еще можно погасить решительными действиями. Потому, в сложившейся ситуации, именно наши действия и наши решения или же наши бездействия и нерешительность, определят будущее России.

Три пары глаз в упор смотрят на меня. Господа-товарищи ждут продолжения. Как опытные бойцы-интриганы они вовсе не готовы обнаруживать свою позицию раньше времени, давая козыря в руки оппонента. Я же, сохраняя телевизионный покер-фейс (то есть лицо максимально эмоционально соответствующее текущему сценарному моменту в шоу, но по которому совершенно невозможно угадать, о чем же я думаю на самом деле), фактически иду в Ва-Банк. Мне позарез нужно установить контроль над армией, над возможностью двигать воинские части и получить право приказывать хотя бы некоторым из них, не допустив при этом безвластия и хаоса в стране. Установить, опираясь на поддержку присутствующих в кабинете или же без их поддержки и участия вообще. Причем, мне это все нужно сделать именно сейчас, буквально до наступления утра, иначе будет поздно и можно смело паковать отсутствующие у меня чемоданы или гулять к ближайшей расстрельной стенке.

Держу паузу и смотрю в лица присутствующих. Они не торопятся реагировать и ждут завершающего предложения с моей стороны.

— Господа, на плечах каждого из присутствующих в этой комнате генеральские погоны. И думаю, что излишним будет подчеркивать непреложную истину, что долг каждого солдата, каждого офицера и генерала оберегать Отчизну от угроз ее благополучию и самому существованию. Оберегать, даже ценой собственной жизни. Наш долг помочь Государю Императору, которому мы все присягали в верности, в этот невыносимо сложный час. Это наш долг и вопрос чести. Помочь ему спасти Отечество в самое страшное для страны время, стать опорой его правления, а затем, как подобает верным офицерам, смиренно вручить его милости наши судьбы и саму нашу жизнь, если это потребуется. Но я убежден, что только сочетание быстрых и эффективных военных мер по прекращению мятежа и немедленное объявление реформ может спасти Россию. Время решительных полумер безвозвратно ушло, господа. Времени больше нет.

Стою перед ними с горящим взглядом. Ноздри мои раздуваются, правая рука упирается кулаком в стол. Набираю в грудь воздуха и чеканю каждое слово:

— Перед лицом нависшей над Россией опасностью, я, как ближайший к Престолу взрослый член Императорской Фамилии, как брат Императора и как возможный Регент Государства, и при поддержке с вашей стороны, временно принимаю на себя диктаторские полномочия во имя спасения Отчизны и армии. Я лично готов нести всю полноту ответственности за это решение перед историей и Государем. После того, как Государь Император сможет вернуться к управлению Империей, я сложу свои временные диктаторские полномочия и преклоню колени перед Императором с мольбой утвердить наши действия и наши проекты реформ. Уверен, что Государь милостив, простит нас недостойных и поддержит наши действия. Если же нет, то я готов к любому повелению Императора относительно себя и приму такое решение спокойно. Ибо я буду знать, что я сделал для России все, что от меня зависело и Господь Бог тому свидетель. За вами слово и за вами решение, господа!

Перевожу дыхание. Жду. Решающий момент наступил, но пауза затягивалась. Лукомский пил кофе, Сергей Михайлович курил папиросу, а наштаверх задумчиво глядел куда-то в стол. Наконец Алексеев заговорил.

— Ваше Императорское Высочество! Мы выслушали ваше эмоциональное выступление и его эмоциональность нам понятна. Однако ряд моментов, высказанных вами, заставляют нас отнестись к вашим желаниям с крайней осторожностью. В настоящее время силы армии напряжены до предела. Войска растянуты на всем протяжении фронта от Балтики до Черного моря и Кавказских гор. Задействование сколь-нибудь значимых сил в наведении порядка в тылу мне представляется опасным с военной точки зрения.

— Почему? На улице зима, на фронтах затишье. Ожидать наступление противника по глубокому снегу вряд ли стоит. Да и не готовы они к масштабному наступлению. Значит, у нас есть возможность задействовать резервы, которые готовятся к весеннему наступлению.

Алексеев хмурится и бросает быстрый взгляд на Лукомского. Тот включается в разговор.

— Это довольно сложно организовать без ущерба для боеготовности войск и подготовки их к весеннему наступлению. Кроме того, вмешательство армии в общественные волнения внутри страны является крайне неразумным с политической точки зрения.

Перебиваю его вопросом:

— Поясните свою мысль. Почему спасение страны является делом неразумным?

Лукомский морщится, но стараясь говорить спокойно, отвечает:

— Это решение неизбежно приведет к массовому кровопролитию и большому числу жертв. В армии начнутся сильные брожения. Кроме того, это произведет тяжелое впечатление на союзников. Европейская и североамериканская пресса просто взбесится, рассказывая о русских варварах. Цивилизованные народы от нас отвернутся. Такое решение нам не простят, и клеймо дикарей навечно ляжет на русских.

С трудом подавляю желание навернуть Лукомского стулом по голове. Ну, чисто из профилактики. Эх, господа хорошие, неужели ваше преклонение перед Западом и пиетет перед всем заграничным мешают вам понять, что Россия для них просто дикая территория заселенная белокожими индейцами, которые нуждаются в надсмотрщике в виде джентльмена в пробковом шлеме и стеком в руках? И никогда мы не станем для них цивилизованными. Даже если некоторые из нас станут покупать недвижимость в Лондоне целыми кварталами, устраивать грандиозные приемы на собственных фешенебельных яхтах и изо всех сил пыжится, доказывая этой «цивилизованной» публике, что они такие же, свои в доску «джентльмены». И все эти ужимки будут встречать лишь брезгливые улыбки на лицах хозяев мира в адрес заискивающих перед господами грязных туземцев. Потому что эти джентльмены понимают и уважают лишь силу, только силу и помноженную на силу. Только так. И если я переживу сегодняшнюю ночь и, возможно, еще пару-тройку ближайших дней, то я не правнук Государя Императора Михаила Второго, если господа олигархи, либералы и прочие общечеловеки не узнают мою личную точку зрения на этот вопрос. Уверен, что точка зрения эта им крайне не понравится, хотя их мнение об этой точке зрения меня будет интересовать меньше всего…

Вслух же я спросил:

— Вы вот это все серьезно говорите?

Лукомский запнулся. Лицо его начало приобретать багровый оттенок. Вмешался Алексеев.

— А какие части вы предполагаете привлечь для наведения порядка в столице?

— Прежде всего 1-й гвардейский корпус генерала Потоцкого, гвардейский кавалерийский корпус Хана Нахичеванского, 3-й конный корпус графа Келлера с Юго-Западного фронта, Отдельную Черноморскую морскую дивизию из Крыма и мою любимую Дикую дивизию с Румынского фронта. Часть из этих сил будет двинута на Москву для подавления возможных выступлений в Первопрестольной, а остальные в Петроград для восстановления законности и порядка в столице.

Алексеев криво усмехнулся:

— Да уж, запросики у вас, да и подбор частей…

Смотрю на него в упор.

— Какой?

— Скажем так — ошибочный. Предлагаю другие, проверенные части из состава Северного и Юго-Западного фронтов. Генералы Рузский и Брусилов подберут надежные части.

О, да. Эти подберут. Да и реакция самого Алексеева не оставляет сомнений в его позиции. Ему, видишь ли, выбор самых лояльных Императору частей кажется странным. Ну-ну, мой дорогой Михаил Васильевич, ну-ну…

Алексеев меж тем вел мысль дальше.

— Ваше Императорское Высочество, вмешательство армии в петроградские события действительно крайне нежелательно. Процессы в обществе должны идти своим чередом. Революционная волна должна смести всю ту накипь, все одиозные фигуры, которые мешают обновлению общества и рывку к победе. Только после того, как схлынет эта волна, потребуется вмешательство армии, как силы, которая зафиксирует новый порядок и установит требуемый режим жизни. И мне, Ваше Императорское Высочество, право странно слышать ваши язвительные комментарии относительно реакции в Европе на события в России. Мы должны стремиться в Европу и равняться на цивилизованные народы. Именно в этом я вижу роль и значение русской элиты.

О, как! Занятно. Придется пропалывать и эту грядку в головах. Возможно прямо вместе с головами, как завещал товарищ Коба. Вы, господа, уже довели страну до исторической ручки. Что ж, в целом итог ночного заседания мне понятен, но нужно срочно скальпелем вскрыть нарыв и довести первый акт спектакля до конца.

— Скажите, Михаил Васильевич, следует ли понимать ваши слова так, что к накипи вы относите и нашего благословенного Государя Императора, которому вы присягали в верности? Ведь именно ваши действия сделали возможным весь этот заговор. Именно ваши действия обеспечат блокировку поезда Государя где-нибудь у станции Дно. Ваши действия, генерал Алексеев, являются организацией и участием в мятеже с целью свержения законного Императора, то есть действиями, которые являются государственной изменой. Я вам дал возможность вовремя выйти из заговора и стать героем Отечества, но вы очевидно предпочитаете плаху…

Алексеев вскочил на ноги.

— Ах ты… Возомнил о себе много… Да знаешь ли ты, что ты нам и не нужен вовсе? Неужели мы не найдем кого на трон посадить? Да я…

Вмешался Лукомский.

— Я думаю, что не стоит принимать скоропалительных решений. Предлагаю до окончания всего дела поселить вас под замком в подвале Ставки. А потом решим, что с вами делать…

— Нет, господа, я протестую! — Великий Князь Сергей Михайлович решительно встал. — Миша очень эмоционален и все что он тут наговорил — следствие его вспыльчивой натуры. Да и сажать в подвал Великого Князя и родного брата Государя как-то чересчур. Это определенно произведет весьма тягостное впечатление на общество, да и союзники могут не понять. Давайте пока определим его под домашний арест в гостинице и жестко ограничим ему круг общения. Он абсолютно не опасен, господа.

Лукомский и Алексеев переглянулись. Лукомский кивнул:

— Ну, будь по-вашему, Сергей Михайлович. Пусть пока отдохнет в своем номере, остынет немного, а там, я уверен, мы найдем точки взаимопонимания.

Алексеев поморщился, но не стал возражать, молча вышел в коридор и через минуту в комнату ввалились солдаты во главе с все тем же штабс-капитаном, которого приставил ко мне Лукомский.

— Штабс-капитан Добронравов! Его Императорское Высочество решением руководства Ставки взят под домашний арест до выяснения некоторых обстоятельств. Ваша задача сопроводить Его Высочество в номер в гостинице и взять под охрану. До особого распоряжения, покидать пределы номера ему не разрешается. Посетителей не пускать ни под каким видом, без подписи генерала Алексеева или моей. Все. Выполняйте!

Я пожал плечами и вышел из кабинета вместе с конвоирами. Что ж, маски сброшены, первый акт пьесы завершен. Антракт. Кстати, а есть ли в местном буфете коньяк и бутерброды с красной икрой? И театральный бинокль мне бы сейчас очень пригодился. Как же я буду смотреть второй акт без театрального бинокля? Никак нельзя мне без него.

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Светало. В окно Адмиралтейства была видна толпа, которая скапливалась у ворот. Два орудия у входа и пулеметы в окнах еще сдерживали собравшихся от штурма, но волны гомона долетали даже сквозь закрытые по случаю зимы окна.

Бледный генерал Беляев с жаром говорил в телефонную трубку:

— Михаил Владимирович, вы должны повлиять на них! Ну, это же невозможное положение! Я знаю, что у вас есть влияние на этих…

— Что вы, Михаил Алексеевич, в самом-то деле! Вы преувеличиваете значение моей скромной персоны. Я предупреждал Императора о подобном, но он не хотел слушать меня! Теперь народ вышел на улицы и сам вершит свою судьбу.

— Но они же с минуты на минуту пойдут на штурм! Я буду вынужден отдать приказ об открытии огня!

— Не совершайте ошибку, Михаил Алексеевич! Революция уже необратима и вам припомнят все! Да и не уверен я, что ваши подчиненные выполнят этот приказ. Армия хочет быть с народом! Берите пример с Преображенского полка!

— Некоторые солдаты батальона запасного полка это еще не Преображенский полк! Не клевещите на героев, которые верны присяге на фронте! И вы предлагаете мне брать пример с изменников?! Они нарушили присягу!

— Бросьте, Михаил Алексеевич, кому присяга-то? Революция устанавливает новый порядок, и армия приносит присягу новому, революционному правительству. Только что гарнизон Петропавловской крепости подчинился командованию Временного комитета Госдумы. У вас есть только два выхода — распустить ваш отряд или признать власть нового правительства!

В кабинет вбежал адъютант. Беляев прикрыл трубку ладонью и вопросительно посмотрел на офицера.

— Ваше высокопревосходительство! Разведка полковника Фомина докладывает, что в казармах Преображенского батальона получен приказ о штурме Адмиралтейства.

На площади раздались винтовочные выстрелы, заржала раненная лошадь, а в кабинете генерала Беляева брызнуло, разлетаясь осколками оконное стекло…

 

Глава 12. Бросок кобры

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Створки дверей распахнулись, и в лицо пахнул морозный воздух февраля. В проем по одному вышли солдаты конвоя. Штабс-капитан Добронравов вежливо указал мне на дверь.

— Прошу вас следовать за нами, Ваше Императорское Высочество.

На площади перед зданием Ставки было малолюдно. Часовые, патруль да несколько офицеров, спешащих по каким-то явно служебным делам. С неба срывался снег, и его белые колючки ледяной ветер швырял прямо в лицо. Погода явно не располагала к прогулкам на свежем воздухе. Ночь, которая венчала собой такой безумный день, явно близилась к своему завершению.

Близилась к завершению и моя политическая карьера. Во всяком случае, так думали господа, которые отдали приказ о моем аресте. Их логика была понятна и прогнозируема — засадить меня под замок на несколько дней, а там сам ход событий решит, как им со мной поступить. Возможно, меня захотят предать скорому и пафосному революционному судилищу. Возможно, если все пойдет не по плану, я им могу понадобиться как предмет торга или в качестве зиц-Императора Фунта. А может тихо удавят шнурком от штор за неимением шелковых офицерских шарфов, да и прикопают где-нибудь в лесочке. И нет им уже дела до моих мыслей и желаний. Все. Фигура списана в расход…

Я поднял глаза к небу. Восток, наверное, уже должен окраситься в розовые тона, которые, увы, не видны сквозь толщу туч. Но даже тучи не могли надолго задержать наступление последнего дня зимы. Последнего дня этого страшного для России февраля тысяча девятьсот семнадцатого года от Рождества Христова.

Вот не знаю почему, но я чувствовал, что сегодня именно двадцать восьмое февраля, а не тринадцатое марта по привычному для меня счету дней. Возможно эпоха накладывала свой отпечаток, а может я, где-то в глубине того неуловимого, что зовут душой человеческой, чувствовал — наступает решающий день. И мне было психологически комфортнее считать, что завтра наступит весна и все, буквально все, изменится. И в моей жизни и в жизни всего известного мне мира. И нынешнего и грядущего. Просто хотелось в это верить. Потому что это все, что мне осталось, ибо я сделал все, что зависело лично от меня…

И вдруг, совершенно неожиданно и для себя самого, и уж тем более для окружающих, я напел:

— Па-ра-ра-ра-ра-ра-ра-рам па-ра-ра-ра-ра-ра-рам па-ра-ра-ра-ра-ра-ра-рам па-рам па-ра-ра-ра-ра-ра-ра-рам рам па-рам!

На меня резко обернулись. Кто-то из солдат нервно передернул затвор. Добронравов поежился. Бедные. В какой неподходящий момент им приходится знакомиться с легендарным хитом Эннио Морриконе из второй части тарантиновского «Убить Билла-2», а именно из той его сцены, когда похороненная заживо Беатрикс Киддо, сбитым в кровь кулаком пробивает крышку гроба. Музыку эту мои конвоиры, конечно, не знали, но что-то в моем пении и моем настроении им крайне не понравилось. Солдаты нервно заглядывались, а штабс-капитан поспешил распахнуть дверцу.

— Прошу садиться, Ваше Императорское Высочество. — Добронравов указал на чрево автомобиля.

Я усмехнулся. Что ж, господа, даст Бог, я познакомлю эту эпоху еще с очень многими музыкальными шедеврами моей эпохи. И не только музыкальными.

Вслед за мной в машину сел сам штабс-капитан и еще один унтер. В салоне нас всего четверо, ну если считать с шофером. Остальные одиннадцать солдат позапрыгивали в кузов грузовика. Наша колонна тронулась в путь сквозь вьюгу.

Однако вскоре оказалось, что грузовик с солдатами резко вильнул и встал посреди дороги. Резко затормозили и мы.

Добронравов, обернувшись, пытался понять сквозь тьму и снег причину остановки. Поняв, что не преуспеет в этом, он бросил унтеру:

— Сбегай, братец, узнай, почему встали.

Тот кинулся исполнять приказ их благородия. А я мстительно пропел:

— Па-ра-ра-ра-ра-ра-ра-рам па-ра-ра-ра-ра-ра-рам па-ра-ра-ра-ра-ра-ра-рам па-рам па-ра-ра-ра-ра-ра-ра-рам рам па-рам!

— Прекратить! — Добронравов это буквально выкрикнул, но затем все же взял себя в руки и уже спокойнее добавил. — Прошу простить, Ваше Императорское Высочество, но петь нельзя.

С издевкой смотрю на штабс-капитана и спрашиваю:

— А то что? Расстреляете меня? Или в карцер посадите на хлеб и воду?

Добронравов промолчал. Через минуту унтер вернулся и сообщил, что шофер грузовика разбирается в поломке, но дело явно не минутное.

— Вот черт! Угораздило же… Митрофанов, сбегай в гараж, может другой есть.

Унтер возбужденно замахал руками.

— Никак нет, ваше благородие. Мы последнюю, значится, взяли из гаража. Остальные на разъездах и найти другую антанабилю никак не возможно, ваше благородие. Токмо ждать.

— Вот нелегкая! — Добронравов минуту думал и, посмотрев на мою ухмыляющуюся физиономию, спешно отдал команду. — Едем одни. По одному солдату на каждую подножку и поехали. Тут недалеко!

Через минуту наша машина, завернув за угол, скрылась в ночи, оставив на площади грузовик и столпившихся вокруг него солдат.

Я же продолжал психическую атаку:

— Будьте любезны, штабс-капитан, ответить мне лишь на один вопрос — вы и ваши люди знаете о том, что вы участвуете в мятеже, и вас ждет трибунал за измену Государю Императору?

Добронравов промолчал, но покосился на унтера. Тот в свою очередь сморщил лоб и покосился на шофера. Я внутренне усмехнулся — все с вами ясно, ребята…

— Я - Великий Князь Михаил Александрович, родной брат нашего Государя Императора и следующий, после Цесаревича Алексея, наследник Престола российского. По повелению Государя, я его полномочный представитель в Ставке Верховного Главнокомандующего на период отсутствия Императора в Могилеве. В настоящее время группой изменников из числа генералов Генштаба организован мятеж против Его Императорского Величества Николая Александровича. Я взят под стражу, как представитель Императора, что является актом государственной измены, все виновные и исполнители преступных приказов пойдут на плаху или на каторгу. Но я все еще верю, что вы являетесь верноподданными Его Императорского Величества и исполняете преступный приказ, не зная об этом…

— Молчать! — Добронравов аж взвизгнул.

— Штабс-капитан, если вы готовы идти на плаху, как заговорщик и агент врага, который выполняет приказы иностранных разведок…

Офицер взорвался:

— Каких еще разведок?!! Что вы несете?!

— Ага! Значит, по поводу заговорщика вы не спорите?

И тут он меня ударил. Вернее попытался ударить. Унтер перехватил его руку и прижал к сидению брыкающегося Добронравова. Тот, сверкая глазами, шипел на подчиненного:

— Митрофанов… Пусти… Сгною…

Тот, продолжая жестко удерживать штабс-капитана, ласково так, словно припадочному, объяснял:

— Вы не серчайте, вашбродь, но невместно бить брата Государя то… Вам, благородным, оно што, а нас, мужиков, в Сибирю на вечные поселения или на плаху за дела господские… Не серчайте, вашбродь, не пущу… Щас приедем, охрану выставим, а там разберемся хто за кого…

Я провожу контрольный информационный удар в головы:

— Целью заговора является не только свержение Императора. Главной задаче заговорщиков из числа генералов и крупных богачей является недопущение принятия Государем ожидаемых народом великих законов, в том числе и закона о земле.

Унтер охнул и…

Тут мы приехали. Солдаты с подножек попрыгали на заснеженную мостовую, и стали озираться по сторонам водя по воздуху винтовками с примкнутыми штыками. Митрофанов отпустил «их благородие» и злой Добронравов с ненавистью поглядывал то на меня, то на унтера. Затем, видимо приняв какое-то решение, приказал:

— Выходить из машины!

Через минуту, выстроившись боевой свиньей (Добронравов впереди, я в центре, унтер слева, шофер справа и два солдата сзади) мы двинулись к моему номеру.

Подойдя к двери, мы увидели двух солдат, стоявших у входа в номер. Злой штабс-капитан не обратил на них никакого внимания и лишь рявкнул раздраженно:

— Открывай!

Солдаты распахнули дверь, и мы по одному начали заходить в номер. Сначала Добронравов, затем шофер, затем унтер, а уж потом я.

Картину, которая предстала мне внутри, можно было заказывать у лучших фламандских живописцев. Или у режиссеров блокбастеров приснопамятного Голливуда. Добронравов (уже разоруженный) стоял посреди номера и смотрел на направленный ему в лоб маузер. Солдаты шедшие сзади меня были мгновенно разоружены «часовыми» у дверей. А успевшие войти в номер, живописно стояли с поднятыми руками, косясь на винтовки в руках обступивших их солдат. Мостовский сидел в кресле у стены, однако в руках также держал маузер.

Я усмехнулся:

— Что ж, Александр Петрович, я рад вас видеть в добром здравии.

Мостовский, поглядывая на то, как его орлы связывают руки Добронравову и отводят в угол остальных, встал с кресла и спокойно ответил:

— Взаимно, Ваше Императорское Высочество. Не замерзли в авто?

— Нет. Мы долго не стояли. Грузовик — ваша работа?

— Степан постарался. — Мостовский кивнул на унтер-офицера из своих. Тот подтянулся и доложился:

— Унтер-офицер Урядный, Ваше Императорское Высочество!

— Молодец, братец!

— Рады стараться Ваше Императорское Высочество!

— И как ты умудрился?

Гигант ухмыльнулся и подкрутил свой длинный ус.

— Дык, до войны у свояка в гараже работал, усю ихнюю железную нутрость знаю. Дело не хитрое…

Я пожал руку Урядному, тот аж раскраснелся от удовольствия.

— Александр Петрович, напомните мне после о Степане. Но, господа, дело еще не не завершено! Что там с письмом?

Мостовский вытянулся:

— Письмо доставлено адресату и встретило понимание. Нас ждут!

Я кивнул и обратился к бывшим моим конвоирам.

— Что ж, господа, я обиды не держу на вас, потому как вы выполняли приказ, не зная о его преступности. Но сейчас всем, кроме штабс-капитана Добронравова, я предлагаю решить с кем вы — с Государем Императором, который готовит принятие народных законов о земле, власти народной в уездах и деревнях, об статусе ветеранов войны и наделении их особо землей и хозяйством, о многом другом для столь же важном простого народа или же вы с заговорщиками, которые хотят свергнуть Богом данную власть и всласть грабить народ русский?

Народ зашумел. Люблю задавать вопросы с очевидными ответами, типа кем хочешь быть — молодым, здоровым и богатым или старым нищим, больным и отсидевшем на зоне лицом нетрадиционной сексуальной ориентации? Реакция меня не разочаровала — не прошло и пяти минут, как мы все грузились в автомобиль и грузовик. Тушка штабс-капитана Добронравова была заброшена в кузов и наша колонна двинулась навстречу рассвету.

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года. НЕСКОЛЬКО РАНЕЕ.

— Ну, что там, Ваше Императорское Высочество? Пригодился пакет? Стоило оно тех усилий?

Я хмуро поглядел на Мостовского.

— Ваши усилия, дорогой мой Александр Петрович, привели к катастрофе.

Видя его растерянную физиономию, я пояснил:

— Фокус в том, господин Мостовский, что в вашем пакете ничего не было. В смысле ничего вообще. Он, видите ли, оказался пустым.

— Как пустым?! Как так?

Я промолчал. Мостовский нервно зашагал по перрону. Затем вполголоса горячо заговорил.

— Во имя чего же мы с боями прорывались в Могилев? Во имя чего я потерял несколько человек? Кому это было нужно?! А может мне дали неправильный пакет? Или письмо перепутали? Вместо письма положили чистый лист бумаги? Ведь, черт возьми, должно же быть рациональное объяснение этой нелепице! Я не понимаю… Вы уверены?

— Уверен.

Штабс-капитан опускает глаза под моим тяжелым взглядом.

Выслушав его сбивчивую речь, я заметил:

— А еще я уверен, что ваше письмо погубило Императора и всю нашу Империю. Я имел глупость выполнить данное вам обещание не вскрывать пакет и несчастье воспользоваться вашим письмом для аргументации Государю. И вот, в момент, когда я его почти убедил, черт меня дернул за руку достать ваш пакет. Можете представить, какой эффект на Государя произвела чистая бумага вместо списков заговорщиков? Итог — Государь уезжает. Впереди его ждет западня, арест и принуждение к отречению от Престола. А Россию ждет анархия и гражданская война. Именно мы с вами, из-за вашего рокового пакета, теперь несем моральную ответственность за грядущую гибель России и за те миллионы русских людей, которые теперь погибнут по нашей с вами милости. Вот так, Александр Петрович.

Штабс-капитан подавлен. Нервно рвет ворот и пытается вздохнуть поглубже. Хрипло спрашивает:

— Неужели ничего нельзя сделать?

Жестко смотрю ему в глаза.

— Смотря на что вы готовы для спасения России и Государя.

Мостовский выдерживает взгляд и твердо отвечает:

— Кого надо убить?

Я чуть истерически не расхохотался, так забавно звучала в это время и в этих обстоятельствах эта популярная в мое время фраза. Но штабс-капитан серьезен.

— Приказывайте, Ваше Императорское Высочество.

С минуту мы бодаемся взглядами, а затем я киваю в конец императорского состава.

— Пойдемте, Александр Петрович, прогуляемся. Здесь не место для подобных разговоров.

В последнем вагоне я выгнал из тамбура солдата Императорского Конвоя, и мы смогли продолжить беседу.

— Я собираюсь арестовать заговорщиков. Вы со мной?

— Так точно, Ваше Императорское Высочество. Приказывайте.

С минуту я помолчал, собираясь с мыслями, затем быстро заговорил.

— Существует военный заговор против Государя Императора. Его возглавляют Алексеев, Лукомский, Брусилов, Рузский, Гурко и ряд других генералов и высших офицеров. Цель заговора — воспользоваться смутой в Петрограде и совершить переворот. Руководят заговором из-за границы. Силами заговорщиков поезд Государя будет блокирован между Петроградом и Могилевом, где он и будет принужден к отречению или же его убьют. Царская семья будет арестована, а Алексей станет марионеткой в руках Регентского совета, который заговорщики и возглавят. Я сейчас попытаюсь обойтись словами и постараюсь склонить Алексеева и Лукомского к переходу на сторону Государя. Однако велик риск неудачи, и тогда, скорее всего, я буду взят под арест.

Мостовский был потрясен.

— Но… Тогда зачем с ними разговаривать?

Качаю головой.

— В условиях войны и смуты я бы предпочел обойтись без таких потрясений, как силовое противостояние в Ставке Верховного Главнокомандующего. Я предпочту, чтобы первый шаг в активных действиях сделали сами заговорщики.

Видя недоумение на лице штабс-капитана, я пояснил:

— Я должен попытаться обойтись без рек крови. Если мне удастся с ними договориться хотя бы на время, мы сможем разобраться со смутой. Иначе гражданской войны не избежать. Если же мне не удастся их склонить на сотрудничество или, хотя бы, на его видимость, то нам придется зачищать всех.

— Зачищать?

Блин, следи за языком, майор!

— В смысле арестовать всех заговорщиков, а при сопротивлении их уничтожить. Итак, ваша боевая задача, господин штабс-капитан. После того, как я удалюсь с перрона вместе с генералами Алексеевым и Лукомским, а также с Великим Князем Сергеем Михайловичем, вы должны сделать следующее. Прежде всего, вы должны найти полковника Горшкова и изложить ему все случившееся. Если он все еще со мной в вопросе подавления мятежа, то пусть немедля найдет генерала Иванова и передаст от меня письмо, а также расскажет суть происходящего сейчас. Я думаю, что полковнику будет легче сговориться с генералом. Вас же, Александр Петрович, я попрошу сделать следующее. Нужно будет организовать наблюдение за зданием Ставки, дабы понять, взяли ли меня под арест и где я буду находиться. Если я правильно понимаю традиции и привычки, то очевидно местом моего заточения будет избран мой номер в гостинице. Возможны варианты запереть меня в здании Ставки или отвезти в другое место. Поскольку охранять меня будут не обученные конвоиры, а обычные солдаты, то и охранять меня будут кое-как. Ваша задача обеспечить мое немедленное освобождение, где бы я ни оказался в результате ареста. Есть вопросы?

— Никак нет. Все ясно.

— Я надеюсь на вас и ваших людей, Александр Петрович. Мне пора возвращаться на перрон. Поезд вот-вот тронется. Рубикон будет перейден.

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Я неоднократно читал о том, что главным оружием генерала Иванова была его борода и вот, теперь, имел возможность воочию в этом убедиться, глядя на монументальную фигуру не имеющего сомнений человека, который стоял передо мной, решительно выпятив вперед бороду.

— Ваше Императорское Высочество, я рад, что с вами все в порядке! Взятие под арест брата Императора это неслыханная дерзость!

— Рад приветствовать вас, Николай Иудович. Дерзость — это ерунда по сравнению с организацией заговора и изменой Государю. Вы получили мое письмо?

Ну, собственно, это было совершенно ясно по присутствию рядом с генералом полковника Горшкова. Но, как говорится, нужно же как-то разговор поддержать!

Борода качнулась вниз.

— Получил. Все что вы написали — это очень серьезно. Прошу простить, но как вы, Ваше Императорское Высочество, допустили отъезд Императора, если обладали такими сведениями?

Иванов с некоторым вызовом смотрел на меня. Никакого заискивания перед родным братом самого Императора Всероссийского не было и в помине. Да и чего ожидать от человека, который прошел такой путь наверх, о котором многим и задуматься страшно — от сына ссыльнокаторжного до полного генерала от артиллерии, для которого нынешняя война была уже третьей, поскольку воевал он и в русско-турецкой войне 1877–1878 годов, и в русско-японской 1904–1905 годов. Передо мной стоял, выставив вперед свою бороду, кавалер Ордена Святого Георгия II, III и IV степени (причем Георгием II степени за всю Первую Мировую войну было удостоено лишь четыре человека, включая генерала Иванова), кавалер Георгиевского Оружия и Георгиевского Оружия с бриллиантами (за русско-японскую войну). А нужно опять вспомнить, что такие награды не давались абы за что. Как было записано в Статуте Ордена: «Георгиевское Оружие никоим образом не может быть жалуемо в качестве очередной боевой награды или же за участие в определенных периодах кампаний или боях, без наличия несомненного подвига». И подвиг этот (для любого Ордена Святого Георгия) должен был быть четко документирован, иметь описание самого подвига, доказательную базу и свидетельские показания его совершения.

Например, даже во времена постреволюционного хаоса и разгула революционной целесообразности, для награждения «первого солдата Революции» Тимофея Кирпичникова солдатским Георгиевским Крестом IV степени генералу Корнилову пришлось подделывать наградные бумаги, включив в них описание не существовавшего в природе подвига Кирпичникова, который якобы лично героически нейтрализовывал полицейские пулеметы, стрелявшие в борцов Революции.

Так что, генерал Иванов заслуженно считался человеком по-настоящему героическим. Более того, не вызывала ни малейшего сомнения его личная преданность Николаю Второму. И вот теперь, этот человек стоял и ждал ответа на свой прямой вопрос. И было понятно, что никакие абстрактные рассуждения о чести, долге и нашей исторической миссии его не устроят.

Наступал решающий момент. Если я не смогу его убедить, то вся затея провалится. И лучшее из того, что ждет меня, будет опала и ссылка куда-нибудь в имение. Что ждет страну и мир в этом случае, я даже не хочу думать.

Я кивнул.

— Сведения у меня были и сведения весьма обширные. Только моим сведениям о заговоре недоставало лишь одной малости — доказательств, не вызывающих ни малейшего сомнения у Государя. Моих слов, моих предостережений, моих выводов и моей информации, к сожалению, оказалось мало для того, чтобы Император принял окончательное решение. Мы с ним обсудили все необходимые меры, которые необходимо будет предпринять, в случае, если все изложенное мной окажется правдой, но все же Государь решил отложить окончательное решение вопроса до своего прибытия в Царское Село. Но, я-то знаю, что он туда не доедет!

Перевожу дыхание и с жаром продолжаю:

— Вы понимаете, что значит точно знать, что твоему Государю, твоему старшему брату грозит смертельная опасность и видеть то, как он сам отправляется в ловушку? Видеть, как на твоих глазах происходит величайшая катастрофа, которая не только погубит Императора, но и уничтожит Россию, убьет миллионы русских людей? Как можно в такой ситуации лишь вздыхать и бессильно разводить руками, лепеча что-то о том, что нет у тебя каких-то особых и дополнительных доказательств того, что изменники убьют Государя и погрузят наше Отечество в пучину братоубийственной гражданской войны? Воля ваша, Николай Иудович, но я не мог сидеть и ждать, сидеть и не пытаться что-то сделать!

Иванов выжидающе смотрит на меня, однако никак не комментирует мои слова. Ему категорически чужды розовые сопли и эмоциональные восклицания. Ему нужны факты и доказательства. Или, по крайней мере, то, что он согласится принять за доказательства. А я же должен убедить его, во что бы то ни стало! Иначе конец всему!

— Я знал, что согласно с планом захват императорского поезда намечен уже на сегодняшний день, — продолжал я. — Поэтому я счел единственным приемлемым вариантом в такой ситуации спровоцировать заговорщиков на активные действия прямо этой ночью, нарушив, таким образом, планы заговора и вынудив его участников проявить себя уже этой ночью. А активные действия заговорщиков сами по себе являются доказательством наличия такого заговора равно и их участия в нем. Именно потому я дождался вашего ухода с платформы и только после этого обратился к заговорщикам. Если бы пошли туда все вместе, то, боюсь, вы так же были бы арестованы, а значит, наше дело стало бы абсолютно безнадежным.

Мой собеседник медленно кивнул, но по выражению его лица трудно было понять, был ли кивок выражением согласия или просто знаком того, что он принял к сведению, те аргументы, которые я ему привел. Поэтому, не сбавляя натиск, я заговорил дальше.

— Я предложил на этой встрече программу активных действий по обеспечению безопасности императорского поезда, по принятию скорейших мер для отправки надежных частей в столицу для усмирения мятежа, а также другие меры по снижению революционного накала в Петрограде и в стране в целом. Генерал Алексеев заявил мне, что войска не должны вмешиваться в происходящее и революция должна снести всю накипь, имея в виду нашего Государя. И, лишь после этого, как выразился наштаверх, армия зафиксирует новый порядок в России и новую власть.

Иванов нахмурился, чем признаться ободрил меня. Что ж, как говорится, куй железо, не отходя от кассы! Потому наношу последний удар.

— Я прямо обвинил генерала Алексеева в измене Государю, в организации мятежа и попытке свергнуть Императора. И он нисколько не возражал против моих обвинений. Более того, заявил о том, что они найдут кого посадить на Престол. Генерал Алексеев распорядился взять меня под домашний арест до той поры, пока, как он выразился, все не закончится. А потом, мол, они решат, что будут со мной делать. Только благодаря предвидению событий, заступничеству Великого Князя Сергея Михайловича и счастливому случаю в лице молодцев штабс-капитана Мостовского мне удалось вырваться из заточения и прибыть к вам.

И финальный аккорд:

— Николай Иудович, сегодня перед отправлением императорского поезда, наш Государь повелел мне присмотреть за генералами в Ставке и в случае необходимости принять меры к тому, чтобы восстановить власть Императора и управление войсками со стороны Верховного Главнокомандующего. И я это сделаю.

Уже привычно чеканю слова:

— В условиях начавшегося в Империи мятежа, в виду того, что заговорщики захватили высшие командные посты в армии, учитывая то, что Государь Император не имеет сейчас возможности управлять войсками и принять необходимые меры для исправления катастрофической ситуации, я, Великий Князь Михаил Александрович, брат Императора и, не дай боже, в случае чего, Регент Государства, временно принимаю на себя руководство мерами по стабилизации ситуации в Ставке и в стране. Я приму все необходимые меры для того, чтобы Государь Император сохранил трон, а Россия сохранила порядок в этой непростой ситуации. Как только наш благословенный Государь Николай Александрович вновь сможет повелевать, я немедленно сложу свои полномочия и отдам себя на его суд.

И после секундной паузы, давая Иванову возможность осмыслить мои слова, требовательно вопрошаю:

— В связи с этим, ваше высокопревосходительство, я хочу услышать от вас, намерены ли вы освобождать Государя Императора из лап заговорщиков? Намерены ли вы выполнять порученные вам Высочайшим Повелением обязанности руководителя военной миссии по восстановлению порядка в столице и обязанности главнокомандующего Петроградским военным округом? И намерены ли вы помочь мне восстановить власть Императора в Могилеве и вернуть ему управление армией? Вверенный вашему командованию Георгиевский батальон готов к выступлению?

Я до боли сжал кулаки в ожидании ответа. Иванов некоторое время молчал, видимо колеблясь, но затем принял решение и выпятил вперед бороду.

— Ваше Императорское Высочество! Георгиевский батальон поднят в ружье и ждет команды на построение!

Горячая струйка сбежала у меня между лопаток. Стараясь не дрогнуть голосом, я заявил:

— Отдайте приказ строить батальон, Николай Иудович. Я хочу сказать георгиевцам несколько слов.

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Ваше Императорское Высочество! Личный состав Георгиевского батальона охраны Ставки Верховного Главнокомандующего построен! Командир батальона полковник Тимановский!

Я козырнул в ответ на его приветствие и повернулся к батальону. Батальон этот совершенно не случайно назывался Георгиевским, поскольку комплектовался исключительно из Георгиевских кавалеров, заслуживших свои награды личными подвигами и прошедшими реальную войну. Хоть батальон и не полк, и тем более не дивизия, но с учетом того, что составляли его закаленные в боях герои-ветераны, он было очень весомым аргументом в решительных руках. В моих решительных руках, поправил я сам себя.

Светало. Четкий строй батальона застыл в ожидании приказа.

— Здорово, братцы!

Слитный хор луженых глоток гаркнул:

— Зрав-желав-ваш-имп-выс-во!

Глубоко вздохнув, я громко заговорил.

— Братцы! Близок час нашей победы! На весну намечено грандиозное наступление русских войск, которое должно положить конец этой долгой войне! Венгры и наши братья славяне уже вступили в контакт с нами и ждут нашего весеннего наступления для начала восстания, которое мы поддержим победоносным наступлением! А после выхода Австро-Венгрии из войны Германия будет вынуждена искать мира, и выведет войска с нашей земли! На склады уже завезли комплекты новой формы для Парада Победы в Берлине! Военные оркестры уже разучивают торжественный вход в Константинополь! По случаю столь славной победы в войне подписи у Государя ожидают долгожданные законы о земле, о народном управлении, о сокращении рабочего дня, о награждении всех воевавших землей и деньгами за каждый день на войне, за каждую рану, за каждую награду! Все вы получите особое положение в Империи и личную благодарность Государя Императора! Скоро с почетом домой, братцы!

Генерал Иванов кивнул, и строй слитно ответил:

— Ура! Ура! Ура!

— Но не всем по нутру благость народная! Хотят помешать нашему Государю подписать эти законы народные! Хотят отстранить народного защитника от власти и принудить отречься от народа своего, отречься от Престола! Хотят ограбить народ русский и загнать его в процентную кабалу навечно!

В строю зашумели. Я продолжал накачку.

— В России заговор против народа русского. Мятеж против Государя Императора поднят кучкой богатейших депутатов бывшей Государственной Думы, которые соблазнили деньгами и властью некоторых генералов. Прикрываясь лукавыми словами о революции, они хотят полной и бесконтрольной власти для себя, которая позволит им снять с народа последнюю рубашку!

Шум усилился.

— Братцы! Заговорщики занимая высшие посты в армии хотят сегодня арестовать Государя в поезде и принудить отдать им власть над Россией, власть над народом русским!

Гул стал угрожающим.

— Главарь мятежа против народа и Государя — генерал Алексеев! Я, Великий Князь Михаил Александрович, брат Государя Императора и действую по его Высочайшему Повелению. Я приказываю вам — все, кто верен присяге, кто готов отстоять право народа на землю и правду — за мной! Мятежников и сочувствующих им брать под арест, а при сопротивлении стрелять без пощады! С нами Бог! По машинам!

Призывно машу рукой, разворачиваюсь и демонстративно бегу к машине. Сзади слышится топот сотен ног.

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Грузовики затормозили у здания Ставки и из них горохом посыпались георгиевцы. Солдаты быстро окружали здание.

Выходы из Ставки блокировались, окна брались на прицел. С криком: «Именем Государя Императора!» подавлялись стихийные очаги сопротивления. Где не хватало крика, в ход шли кулаки и приклады, но пока обходились без стрельбы и кровопролития.

Двери кабинета наштаверха оказались запертыми. Несколько человек пытались прикладами открыть дорогу, но крепкая дверь держалась. Наконец унтеру Урядному это надоело, и он с веселым матом приложился к замку своим огромным плечом. Треск ломаемой древесины слился с грохотом падающего тела. В образовавшийся проем бросился Мостовский, а за ним сдуру сунулся я. Пуля просвистела у моей головы, и через мгновение Мостовский выстрелил в ответ.

Генерал Алексеев грузно завалился набок с дыркой в правом виске.

— Не стреляйте! Не стреляйте!

За столом сидел бледный генерал. Я хмыкнул:

— О, генерал Лукомский собственной персоной! Штабс-капитан Мостовский, прошу вас обеспечить конфиденциальность.

Тот быстренько спровадил лишних зрителей из кабинета, а затем по моему знаку, истребовал у генерала личное оружие.

Итак, я вновь в кабинете наштаверха. Действующие лица данной сцены могут быть описаны словами «Четверо и труп». Состав живых наполовину обновился и теперь кроме меня и Лукомского на площадке присутствовали Мостовский и Горшков. Штабс-капитан сел так, чтобы Лукомскому был хорошо виден наган у него в руках, а полковник встал за спиной нашего пленника.

Я же уселся напротив Лукомского и открыто так ему улыбнулся, ну, словно старому знакомому.

— Вот видите, Александр Сергеевич, антракт закончился, и мы снова свиделись во втором акте. Я, признаться, рад нашей встрече. Вот Михаил Васильевич меня несколько расстроил. Ах, какое нелепое самоубийство! А ведь мог бы еще жить и жить! Но с вами-то, мой дорогой Александр Сергеевич, надеюсь все в полном порядке?

Лукомский что-то неопределенно буркнул и я продолжил:

— Я рад, что вы себя хорошо чувствуете. В наше беспокойное время это немало. Так вот, Александр Сергеевич, раз уж вам не посчастливилось нелепо покончить жизнь самоубийством при штурме, то у меня к вам будет деловое предложение. Вы здесь и сейчас пишете несколько бумаг. Первая — рапорт на имя Государя о выявленном вами и вашими людьми заговоре против Его Императорского Величества. Лидерами заговора являются генералы Алексеев, Гурко, Брусилов, Рузский и далее по списку, а также господа Родзянко, Милюков, Шульгин, Львов, Керенский и прочие. Вы и ваши люди героически, рискуя жизнью, раскрыли заговор. Напишите все что знаете, и я не советую вам о чем-то или о ком-то забыть. Лично мне ваши откровения даром не нужны — всю схему и подноготную заговора я знаю и без вас. Эта бумага для Государя.

Лукомский натурально разыграл праведный гнев.

— Ваше Императорское Высочество! Мне оскорбительно выслушивать ваши фантазии. Я…

— Воспитанные люди не перебивают собеседников, Александр Сергеевич, тем более, как вы справедливо заметили, я выше вас по положению.

— Простите, Ваше Императорское Высочество, но я…

— И я хотел бы обратить ваше внимание на то, что когда я два часа назад говорил о том, что я принимаю на себя полномочия диктатора до приезда Государя в Царское Село, то я, милостивый государь Александр Сергеевич, вовсе не шутил. А потому вы, как воспитанный человек, выслушаете все, что я, как диктатор, вам вежливо предлагаю. Иначе я расстроюсь и не стану предлагать вам вообще никаких вариантов.

Лукомский изобразил на лице оскорбленную невинность.

— Слушайте молча, будьте добры. У меня мало времени, а вы не единственный мой собеседник на сегодня. Итак, я вам вежливо предлагаю взять на себя официальное раскрытие и расследование заговора. Вы указываете всех участников и все что знаете о заговоре. Все без всякой забывчивости. Если в процессе расследования выяснится, что вы что-то забыли, то лучше бы вас нелепо самоубили при штурме, ибо я вам решительно и категорически не завидую. Отдельно укажете список ваших людей, которые вместе с вами раскрыли заговор. Им мы покажем ваш рапорт и возьмем с них рапорты обо всем, что они знают. Затем вы напишете мне вторую бумагу — прошение об отставке по состоянию здоровья без указания даты. После завершения наведения порядка в Империи, и если по какой-то причине не будете дальше очень полезны России, вы тихо и с почетом уйдете в отставку с мундиром и пенсией. Сможете на досуге развлекать высший свет героическими историями о том, как вы спасли Империю. Вы, ваша семья, ваша прелестная супруга будете купаться в дорогих лучах славы. Империи всегда нужны герои и образцы для подражания, не правда ли, мой дорогой Александр Сергеевич?

Лукомский мрачно слушал меня. Затем поинтересовался:

— А если я не соглашусь?

Я отпустил ему светскую улыбку.

— В таком случае я слегка расстроюсь, ведь вы мне в принципе можете быть полезны для облегчения моей задачи. А вот господин Мостовский расстроится сильно и сейчас же сорвет с вас ордена и погоны, а вы будете через четверть часа расстреляны во дворе Ставки. Ваше имущество будет конфисковано, ваша семья с позором поедет убирать снег в Сибирь — без денег и положения в обществе, как семья изменника и заговорщика.

Генерал вскинулся.

— Это неслыханно! Без суда? На каком основании? Это незаконно!

Я усмехнулся.

— Бросьте, Александр Сергеевич, какой закон в данном случае? Вежливое время рождает вежливые методы, не так ли? Ведь вы, затевая заговор, не думали о соблюдении закона или хотя бы о верности присяге? Мне представляется, что у нас беспредметная дискуссия. Итак, или-или — вы раскрываете заговор, арестовываете участников и движетесь на встречу своей славе или вы не переживете этот час и покинете этот мир с позором. Решайте. У вас две минуты, время пошло.

Я демонстративно вытащил карманные часы и открыл их.

Лукомский вытащил платок и промокнул лоб.

Горшков принялся качаться с носка на пятку, издавая сапогами ритмичный скрип.

Мостовский вытащил револьвер и озабочено начал изучать количество патронов в барабане. Затем вытащил из кармана патроны и, откинув барабан, начал методично снаряжать его.

Наконец две минуты истекли.

Штабс-капитан резким движением захлопнул барабан и прокрутил его. Лукомский вздрогнул и покосился на Мостовского. Тот встал. Горшков перестал издавать скрип. Генерал затравленно оглянулся на меня и поспешно спросил:

— Что я должен сделать?

Я пожал плечами.

— Мне кажется, я уже объяснял. Садитесь за стол и пишите рапорт Государю.

Лукомский двинулся к столу, но наткнувшись на тело Алексеева, вздрогнул и пошел вокруг.

Затем взяв листы бумаги и занеся над ними ручку, он вдруг спросил:

— А я могу раскрыть заговор совместно с генералом Гурко?

Я усмехнулся своим мыслям, а затем кивнул:

— Ну, если вы сможете убедить его в этом, а так же обеспечите его безусловную лояльность Государю Императору, то почему бы и нет.

Через пятнадцать минут генерал разродился несколькими листами исписанной бумаги. Я бегло просмотрел листы и кивнул.

— Что ж, я рад тому, что у нашего Государя есть такие верные патриоты, как вы, Александр Сергеевич. Как говаривал в свое время старик Шорр Кан, вы станете героем, а героев у нас не вешают! Итак, теперь слушайте официальную версию событий. Вы и ваши люди раскрыли заговор против Государя. Вы доложились об этом мне. Мы потребовали объяснений у генерала Алексеева и он, подтвердив все изложенное в рапорте, как человек чести, попросил дать ему револьвер с одним патроном. Свидетельство тому валяется под столом с дыркой в правом виске. Далее. Вы назначаетесь исполняющим дела наштаверха. За вашей подписью в войска уйдут приказы об аресте всех лиц, которые указаны в рапорте. Не забудьте объяснить вашим людям о том, что они теперь герои Империи. Штабс-капитан Мостовский с коллегами поможет вам быть предельно убедительным. Если вдруг, кто-то не захочет быть героем тот героем не будет. Я не стану возражать, ведь желания должны исполняться, не правда ли? Таких немедленно изолировать, а при сопротивлении расстреливать на месте как заговорщиков, которые пытались захватить здание Ставки Верховного Главнокомандующего. Ну, или они внезапно совершат нелепое самоубийство. В общем, со сценарием определитесь по месту.

Следующее. С этого момента Мостовский является вашим адъютантом. Мимо него не должна пройти ни одна бумага, ни один приказ и ни один телефонный звонок. Люди штабс-капитана помогут вам с охраной. Ваши приказы и распоряжения будьте добры согласовывать со мной. И вот еще что. Александр Сергеевич, вы надеюсь, понимаете, что после обнародования ваших приказов об аресте изменников возврата назад у вас не будет?

Лукомский тяжело вздохнул и буркнул:

— Понимаю. Что уж теперь-то…

Я кивнул.

— Думаю, мы поняли друг друга. Теперь вы или со мной навстречу славе, или…

И уже выходя, вдруг оборачиваюсь:

— Кстати, а кто приказал кинуть в меня бомбу?

Генерал сильно побледнел и замотал головой:

— Не я! Я тут ни при чем! Я не знаю ничего об этом происшествии, но мы будем искать, Ваше Императорское Высочество!

Молча выхожу и закрываю дверь за собой.

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Я затушил папиросу в хрустальной пепельнице. Черт, как я не люблю сигареты, а уж тем более папиросы. Нужно будет потом напрячь Джонсона, пусть он мне сигары организует что ли. Хотя какие к дьяволу сигары? Диктатор России с сигарой, словно колумбийский наркобарон какой-нибудь? Нет уж! Трубку и только трубку! Как же я соскучился по трубке. У меня дома их целая коллекция… М-да. Дома. Где теперь дом? Или, вернее, когда?

— Следует ли мне считать себя арестованным?

Вздыхаю и поднимаю глаза на собеседника. Великий Князь Сергей Михайлович в крайнем нервном напряжении, рука сжата в кулак, костяшки побелели, ноздри раздуваются. Какие мы грозные… Вслух же благодушно отвечаю:

— Нет, дядя, какие могут быть аресты? Великого Князя, как ты недавно правильно заметил, нельзя арестовывать. Вот кое-кто попробовал, и что вышло из этого? Я просто слышал, что ты плохо себя чувствуешь, вот и пришел осведомиться о твоем здоровье. Может нужно что?

— А пост охраны за дверью и внизу под окнами?

— Сугубо для обеспечения твоего покоя, дядя. Чтобы ты хорошо отдохнул, успокоился и голова твоя прояснилась. Вот у генерала Лукомского голова резко прояснилась, и он, подумав ровно две минуты, сразу раскрыл заговор против нашего обожаемого Государя Императора. В данную минуту просветленный Лукомский, вместе со своим новым адъютантом Мостовским, производит аресты заговорщиков. И знаешь, у него вдруг оказалось так много помощников по выявлению и искоренению мятежников, что я диву даюсь. И, кстати, просветленный Александр Сергеевич теперь исполняет дела наштаверха.

Сергей Михайлович удивленно уставился на меня.

— А куда делся Алексеев?

— А вот он не смог просветлиться.

— И где он сейчас?

— Думаю там, где и был полчаса назад — валяется под своим столом. Некогда им заниматься сейчас.

На меня глянули с подозрением.

— Под столом?

— Револьверная пуля пробила правый висок генерала, и он изволил скончаться на боевом посту.

— Сам?

Я усмехнулся.

— Скончался точно сам. По причине нелепого самоубийства, полный раскаяния за измену Императору. И никого из заговорщиков с собой не прихватил, представь себе. А жаль. Хотя уже троих, у кого мозги не прояснились, четверть часа назад расстреляли прямо во дворе Ставки. Так сказать, публично. И после этого действа количество просветленных в Могилеве стало расти просто с бешеной скоростью. А солдаты георгиевского батальона присматривают за выздоровлением.

Сергей Михайлович взорвался.

— Миша! Ты что творишь?! Кем ты себя возомнил?! Тебе что — законы не писаны? Что скажет Никки? Он никогда не позволит тебе…

Я резко хлопнул ладонью по столу.

— Хватит! Надо же — расшалившиеся детишки, когда запахло наказанием за проказы, вдруг вспомнили о папе! Наше драгоценное семейство только и занято интригами и заговорами! Сотня Великих Князей, Великих Княгинь и прочих членов Императорской Фамилии навредили Империи больше чем все революционеры вместе взятые! Мы, мы все, каждый из нас давал присягу верности Государю, как главе Императорского Дома. Мы должны были быть опорой государства и Императора, на нас должна была держаться вся конструкция государственной машины. А все мы, включая меня самого, только и делали что машину эту расшатывали и разламывали! Я удивляюсь Никки! Как, как он мог терпеть все это?! Почему всю нашу камарилью он не призвал к порядку? Что мы сотворили? Бунт черни? Ситуацию, когда рушатся устои и низвергаются авторитеты? Кто мы, как не неразумные детишки, которые из озорства ради готовы сжечь отчий дом?! Хватит! Запомните, дядя! Все вы запомните! Я, именно я, ваш бедный и глупый Миша, сверну шею всей вашей вольнице ибо достали вы! И запомните — вы все будете любить главу Дома, как отца родного или пуля коварных мятежников вырвет непросветленных из наших рядов!!! Хорош бузить!

Шокированный «дядя» не сводил глаз с меня. Я глубоко вздохнул и продолжил уже менее эмоционально и, следя за языком, чтобы новояз будущего больше не попадал в мою речь.

— Я надеюсь на тебя, дядя. Надеюсь, что чувство долга и ответственность за Империю еще живы в тебе. Если мы, Великие Князья, не объединимся в этот страшный для Отчизны час в единое целое с Императором, если мы не явим образец государственной мудрости и заботы о грядущем, то история сметет нас с арены, и наши непросветленные тела будут гнить в русских лесах. Правильно сказал Пушкин: «Не приведи Бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка». Точнее и не скажешь. Бунт вышел из под контроля. Безумцы типа Родзянко, Гучкова или Шульгина мечтают оседлать стихию. Они глупцы. Бунт сожрет их, как сожрет всех нас. Глупцы также те, кто воображает, что можно все вернуть в прежнюю колею. Этого не случится. Остановить волну бунта невозможно. Революцию можно лишь возглавить. Или Император возглавит преобразования в интересах народа, или народ сметет его. Подчеркиваю — преобразования в интересах народа, а не в интересах жирной верхушки, этих ростовщиков, которые наживаются на бедах и горестях своих соотечественников. Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы спасти страну. Спасти Династию. Спасти монархию. И я хочу спросить у тебя — ты со мной или же против меня и моих целей?

Великий Князь молча прошелся по комнате. Затем спросил:

— Что ты конкретно собираешься делать?

Я без раздумий отчеканил:

— Подавить мятеж элит, успокоить толпу, провести радикальные и всеобъемлющие реформы в интересах простого народа, победить в войне и сделать Россию самой великой страной в мире. И я не остановлюсь ни перед чем для этого.

Он долго смотрит на меня. Затем произносит:

— Знаешь, Миша, возможно России давно нужен был такой Император, но…

Смотрю на него выжидающе. Тот продолжает:

— Все, что ты так эмоционально говорил во многом правильно. С одной стороны. Но есть и другая сторона медали. Самодержавие прекрасная форма правления при сильном и авторитетном Императоре. При таком Государе, который знает, куда и зачем ведет он свой народ и свою Империю, понимающий цену, которую придется заплатить лично ему и всему народу за достижение Империей этой цели, более того — по-настоящему готовый эту высокую цену заплатить. Заплатить, если потребуется всем, в том числе кровью своей и своих подданных. Всех подданных без исключения, включая его собственную семью, детей, родственников, друзей и знакомых, не делая различия между ними и абстрактными подданными. Не пряча дорогих ему людей от испытаний, которые выпали на долю его народа. Ведь народ не дурак и на самом деле все прекрасно видит и пойдет за своим правителем лишь тогда, когда будет знать, что во главе Империи их настоящий вождь и отец, разделяющий со своим народом все — и горе и славу, идущий навстречу опасности вместе со всеми, а часто и впереди всех. Любое великое государство становится таковым лишь при таком правителе. Так было и так есть. Так будет и впредь. Сейчас, в этот переломный момент русской истории, решается вопрос, кто станет новым Великим. Если сохранится монархия, то Великим станет новый Император. Если монархия в России падет, то тогда Великим станет кто-то из новых правителей России, который создаст великое государство заново. До сегодняшнего дня я, скажу откровенно, не видел кандидатур на величие. Если взглянуть правде в глаза, то нынешний Государь Император абсолютно не подходит для этой роли. Мы все отлично знаем Никки. Мы с ним друзья детства. Он — образцовый семьянин, искренне верующий примерный человек, но он не вождь, за которым пойдут миллионы. Нет, он готов принести в жертву лично себя и даже где-то бравирует этим, но это отнюдь не главное качество для правителя. Кроме того, он нерешителен до упрямства, но зато подвержен влиянию своей супруги. С каждым днем его правления хаос в Империи нарастает, Россия катится в пропасть, а он с упрямством осла не желает ничего замечать!

Великий Князь смахнул ладонью невидимые крошки со стола и поправил бумаги на нем. Через несколько мгновений ему удалось совладать с эмоциями, и он заговорил вновь.

— Его беспомощность видят все. Смутьяны осмелели, армия разлагается, аристократы его презирают, чернь смеется над ним, в салонах открыто говорят о колдовстве убитого Распутина, который затуманил мозг Николая, а наши союзники, тем временем, полным ходом готовят в России государственный переворот. За Никки никого нет. От него отвернулись почти все, включая руководство армии. Это настолько очевидно для всех, кроме самого Николая, что даже его драгоценная женушка решила фактически отстранить Государя от управления Империей и править от имени Императора через своих людей. Что из этого могло выйти мы видим по беспомощности и позорному бегству ее протеже князя Голицына вместе с его ублюдочным правительством. И это в условиях многолетней войны и смуты в столице!

Он отпил воды из стакана и, переведя дух, продолжил.

— Ты говоришь о том, что все члены Императорской Фамилии плетут интриги против Главы Дома? А как, позволь узнать, они должны реагировать на происходящее? Дать Аликс уничтожить Россию? Дать Никки сделать то же самое? Ждать нового Распутина? О чем мы говорим, если ты сам был и являешься активным участником всех этих интриг?

Я барабанил пальцами по столу, чем несказанно раздражал Сергея Михайловича, но он вынужден был терпеть мои выходки.

— Хорошо, дядя, допустим. Но все не столь однозначно на сегодняшний день. В салонах на светских раутах обсуждались разные варианты, из которых чаще всего склонялись к идее дворцового переворота…

Мой собеседник кивнул и вставил:

— С тобой в качестве Регента при малолетнем Алексее.

Я не прореагировал и продолжил, как будто меня не прерывали.

— … по образцу переворотов минувших эпох, когда группа гвардейцев осуществляла быстрый военный переворот и возводила на престол нового монарха. Но, в отличие от событий прошлого, сейчас налицо одновременное осуществление сразу нескольких переворотов. И, несмотря на явное расхождение с планом, вы все-таки решились на осуществление чисто дворцового переворота, а именно захватить силами армии императорский поезд и принудить его к отречению…

Великий Князь вновь повторил:

— С тобой в качестве Регента при малолетнем Алексее!

Качаю головой.

— Сценарии в салонах были разные. В том числе был сценарий свержения всей правящей ветви Династии и возведение на престол Николая Николаевича. Но я не об этом. Осуществление вами дворцового переворота играет на руку политическим трепачам типа Родзянко, Шульгина и Милюкова с Керенским. Чем бы вы ни руководствовались, какие благие цели перед собой ни ставили — вы таскаете каштаны из огня для других. Плодами ваших трудов воспользуются те, кто жаждет лишь бесконтрольной власти для личной наживы или удовлетворения своих утопических идей. Вы расчищаете дорогу на вершину грязным дельцам и интриганам, которые не имеют никаких благородных качеств, в том числе и благодарности. Никки, возможно, не самый лучший Государь, но они…

Я покачал головой. Мы помолчали. Наконец, Сергей Михайлович, заговорил.

— Возможно, ты во многом прав, но переиграть уже вряд ли возможно. Слишком много людей задействовано. И слишком многие ненавидят Никки. Мне представляется, что есть только один вариант выхода из этой ситуации — отречение Николая в пользу сына при твоем регентстве. Не перебивай. Так вот, смена монарха, новая верховная власть в лице Регента, новое правительство, которое сформировано на принципах ответственного министерства и единения с народными представителями Государственной Думы, плюс объявление о реформах — все это должно сбить накал выступлений, а при решительных действиях и вовсе прекратит смуту.

Ох, дядя, все-то у вас расписано, да не все-то вы знаете. Не знаете, например, что Алексей не будет Императором и что царь-батюшка отречется в конце концов в пользу меня любимого. Но, за эти оставшиеся до отречения три дня, ситуация выйдет из под контроля у всех, кто строит свои планы здесь и в столице. Не учитываете вы Петросовет и его Приказ № 1. Не ведаете о том, что Балтийский флот полностью выйдет из под контроля и начнет играть в самостоятельную игру, а подчинить его удастся только большевикам Тухачевского, да и то через массовые расстрелы. И, главное, вот же упертый народ, — их план переворота рушится по всем статьям, а они мне диктуют, как я должен поступить. Как немцы в сорок первом, когда при попадании в плен предлагали захватившим их красноармейцам почетную сдачу непобедимой германской армии. Тут мне в голову пришло еще более точное сравнение — ну прямо Юрий Венедиктович и Виктор Харитонович из «Нашей Раши». И я, полным иронии голосом, ответствовал.

— Вот слушаю тебя, дядя, и прямо таки слезы на глаза наворачиваются от умиления. И так у тебя все складно и так у тебя все хорошо! И члены Императорского Дома ночей не спят, все о России думают, и народные представители в Государственной думе здоровья не берегут, о народе заботясь… — Вздыхаю. — Отдохнуть бы им надо!

Вот честное слово, не смотря на весь драматизм ситуации, чуть не заржал глядя на вытянувшуюся физиономию Великого Князя. Но едва он открыл рот для того видимо, чтобы что-то сказать, как я хлопнул ладонью по столу и жестко продолжил.

— Господа из Государственной думы путают себя с народом, а некоторые члены Императорской Фамилии путают себя с Россией. Господа заигрались. Пора всех приводить в чувство и ставить в угол коленками на соль. Чем, кстати, сейчас георгиевцы и занимаются во главе с пришедшим в здравый рассудок Лукомским. Плох Никки или хорош, но он Государь и Помазанник Божий. И не нам Императора свергать или на престол возводить. А вот помочь ему править по правде и в согласии с народом русским — это наша обязанность! Мы должны помочь, понимаешь, ИЗО ВСЕХ СИЛ ПОМОЧЬ Императору решиться и провести необходимые реформы, а также помочь ему и народу навести порядок в Империи, убрав с дороги тех, кто мешает строить новую Россию. Всех, тех, кто мешает Императору дать народу землю, хорошее жалование и достойное будущее для их детей. И уж, поверь, дядя, у меня получится указать толпе на явных врагов народа, а каждому отдельному мужику доходчиво объяснить его личный интерес в строительстве новой жизни. Или ты считаешь меня самонадеянным?

Сергей Михайлович сидел молча глядя в стол. Через несколько минут он произнес:

— Знаешь, еще несколько часов назад я был уверен, уж прости меня за прямоту, что ты романтический осел, которым помыкают все кому не лень, начиная от твоей супруги и заканчивая проходимцами всех мастей. Но твои действия, да и твои слова, в последние часы заставляют меня пересмотреть свою точку зрения. Всего за два часа ты успел лихо убедить генерала Иванова, а он, как мы все знаем, упрямый осел, который верит и подчиняется лишь одному человеку — Никки. Ты смог радикально изменить точку зрения Лукомского и сбросить с шахматной доски такую тяжелую фигуру, как генерал Алексеев. Наконец, ты умудрился поднять на выступление георгиевский батальон, а я успел переговорить с солдатами, которые «охраняют мой покой» — у них горят глаза и я уверен, что если поступит приказ стрелять в тех, кто у них якобы отнимает обещанное тобой, то они не станут колебаться. Ты провел нас всех. Ты так талантливо изображал недалекого романтика, что тебя абсолютно никто не принимал в расчет, разве что как пешку на шахматной доске. Я не знаю, что будет с Никки, но вполне допускаю, что у тебя получится все задуманное тобой вне зависимости от того, кто будет Императором.

— И?

— Я хочу спросить, что ты собираешься делать сейчас и чего ты ждешь от меня?

Я пару минут тяжело смотрел на Сергея Михайловича. И после, такой вот, эффектной паузы твердо сказал.

— У всех участников мятежа и всех вариантов заговора есть один шанс — заявить мне о своем «просветлении», об обнаружении и раскрытии заговора, и о готовности участвовать в подавлении мятежа и аресте заговорщиков. Срок — до конца сегодняшнего дня. Все «прозревшие» будут считаться борцами с мятежом, им честь, слава, хвала и никаких претензий. Отличившиеся станут героями. Отказавшиеся будут отвечать по всей строгости военного времени. От тебя, дядя, я хочу следующего. Если ты на стороне победителей, то есть Императора, то подготовь от имени Великих Князей обращение к Государю о необходимости проведения радикальных реформ, в том числе реформы земельной и трудовой. Текст мы с тобой обсудим. Мы должны показать народу, что правящий Дом на его стороне. Далее я прошу тебя связаться со всеми членами Императорской Фамилии и убеди их подписать это Обращение Великих Князей. И постарайся объяснить упрямцам, что для них есть только два варианта действий — либо они поддерживают народ и Государя в борьбе с врагами народа, либо может случиться так, что нам потом придется вписывать их имена в списки героев, которые погибли от рук мятежников. И все что, мы потом сможем для них сделать как для членов Императорской Фамилии — это обеспечить почетные похороны и память как о славных героях. Империи нужны герои, а члены Императорского Дома не могут быть предателями и изменниками. Это просто исключено.

Я помолчал раскуривая папиросу затем, затянувшись, спросил:

— Итак, дядя, твое решение? Ты с героями за народ и Императора или…?

Сергей Михайлович горько усмехнулся:

— Умеешь ты, Миша, доходчиво объяснять. Лукомского долго убеждал?

— Нет. Пяти минут хватило. Плюс две минуты на размышление. Все-таки он не член Императорской Фамилии и у меня нет необходимости обязательно спасать его доброе имя, а потому беседа наша была короче и насыщеннее. Твое решение?

Великий Князь вытащил папиросу и старательно ее раскурил. Вот, гад, на нервах решил поиграть. Если бы он мне так был не нужен, я бы с ним так долго не возился, и он это прекрасно понимает. А раз вожусь, значит, его акции еще котируются.

Наконец, выпустив клуб дыма, Сергей Михайлович спокойно произнес:

— Я с тобой.

Крепко жму ему руку, и уже вставая из-за стола добавляю:

— Начни, будь добр, с Кирилла Владимировича. Он у нас сегодня самое слабое звено в цепи…

У двери оборачиваюсь:

— Кстати, а кто приказал кинуть в меня бомбу?

Дядя пожимает плечами.

— Не знаю, Миша, не знаю. В Могилеве бомбисты не бродят табунами…

* * *

ТЕЛЕГРАММА ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИМ ФРОНТАМИ, КОМАНДУЮЩИМ АРМИЙ, КОРПУСОВ, ДИВИЗИЙ
Генерал-лейтенат Лукомский

В связи с гибелью генерал-адъютанта Алексеева до особого повеления Верховного Главнокомандующего принял и.д. начальника Штаба Верховного Главнокомандующего с шести часов утра двадцать восьмого февраля 1917 года.

 

Глава 13. ВЧК

К НАРОДУ РОССИИ, АРМИИ И ФЛОТУ

Спокон веку ждет народ русский справедливого устройства в Державе нашей, ждет достойной жизни для всех людей, вне зависимости от происхождения и достатка.

Пришло время исполнения законных народных чаяний о жизни по Справедливости и Правде.

Давно требует Государь Император принятия справедливых законов «О земле», «О сокращении рабочего дня на предприятиях», «Об особом наделении землей и льготах для защитников Отечества», «О защите труда и здоровья российских подданных», «О народном самоуправлении», «О народном образовании», «О поддержке вдов и сирот» и прочих народных законов.

Однако принятию таких истинно народных законов мешают те, кто наживается на бедах и горе простого народа. Те, кто хочет и дальше грабить народ. Те, кто хочет принятия законов только в интересах грабителей и врагов народных.

Зная, что законы, которые подготовлены врагами народа, несправедливы и лишь усилят беды людские, Государь Император повелел распустить Государственную Думу. России нужны новые, действительно всеобщие всенародные выборы и созыв из избранных посланцев народа Учредительного Собрания, на котором сам народ определит, какие законы нужны в деревне и в городе, какие законы действительно написаны для народа и в интересах народа, какие законы расширяют права честного труженика и не позволят более мироедам, ростовщикам и спекулянтам грабить простой народ.

Зная, что есть срочные законы в интересах простого народа, которые не могут ждать созыва Учредительного Собрания, а ждать от распущенной Государственной Думы таких законов более невозможно, Государь Император будет оглашать необходимые законодательные акты ближайшие дни в виде Манифестов и Высочайших Повелений.

Часть из этих законов вступит в действие в ближайшие дни, другая же часть, в том числе касаемо распределения земли между тружениками будет отложена до окончания войны и возврата наших доблестных воинов с фронтов, дабы могли они лично участвовать в разделе земли и других благ, не опасаясь обмана и воровства со стороны продажных чиновников и ростовщиков-лихоимцев.

Видя, что Государь Император полон решимости защитить народ Свой, подлые изменники нанесли народу нашему удар в спину и решили помешать Государю Императору Николаю Александровичу подписать повеление о даровании верным своим подданным давно и горячо ожидаемых в народе законов.

Враги народа обманом и подкупом подняли в Петрограде антинародный мятеж, цель которого свергнуть Государя нашего и не допустить принятия Императором народных законов. Враги всего русского, при содействии германского Генерального Штаба, они подкупили предателей среди руководства распущенной Императором Государственной Думы, а также некоторых изменивших присяге генералов.

Враги народа организовали и сейчас пытаются воплотить в жизнь подлое похищение Государя нашего Николая Александровича для принуждения Его к отречению от народа Своего и передачи всей власти в России ростовщикам-угнетателям.

Враги народа уже арестовали правительство, некоторых членов Императорского Дома, руководителей и многих членов Государственного Совета, а также сжигают в Петрограде подготовленные списки народной земельной реформы.

Но враги народа просчитались. Решительными действиями Великих Князей и высшего руководства русской армии заговор был раскрыт, и сейчас идут аресты грязных заговорщиков. После дознания многие из них уже дали признательные показания и указали на сообщников. Одним из вождей антинародного заговора оказался изменивший воинской присяге бывший начальник Штаба Верховного Главнокомандующего генерал Алексеев, подло и коварно завлекший Государя в ловушку. Под тяжестью доказательств он раскрыл детали страшных планов заговорщиков и, указав на сообщников, застрелился, смывая позор измены с себя и своей семьи.

Однако, с раскрытием заговора и арестом многих его участников, еще не исчезла опасность для России и народа. Заговор пустил глубокие корни. Враги народа и международные ростовщики, через своих соплеменников, пытаются погубить Россию, разорвать ее на части и уничтожить все русское на нашей земле. Они сами, их агенты и соплеменники, разжигая «пламя революции» стремятся разжечь пожарища братоубийственной гражданской войны и превратить Россию в огромное пепелище, где лишь обгорелые кресты на могилах будут напоминать о народе нашем.

В связи с изложенным выше и осознавая угрозу нависшую над Государством Российским, объявляем всем солдатам и матросам, мичманам, унтер-, обер-, штаб-офицерам, генералам и адмиралам, всем верным подданным Российской Империи

ПРИКАЗ № 1

ВРЕМЕННОГО ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО КОМИТЕТА СПАСЕНИЯ НАРОДА И РОССИИ

В условиях осуществляющегося в России мятежа, попытки захвата Государя Императора и попытки государственного переворота, учитывая арест заговорщиками правительства и законных органов власти в столице, с учетом общего нарастания анархии и роста преступности, не имея права дать народ на растерзание врагам его и неся ответственность за Россию, мы образуем Временный Чрезвычайный Комитет спасения народа и России, который, до освобождения и особого повеления Государя Императора, принимает на себя все функции и полномочия по управлению Российской Империей, ее армией и флотом.

Временный Чрезвычайный Комитет имеет право приостанавливать действие любых законодательных актов и объявляет о введении Особого периода управления до окончательного подавления антинародного мятежа. Временный Чрезвычайный Комитет назначает народных комиссаров в те губернии, области, округа, генерал-губернаторства и градоначальства Российской Империи, которые охвачены смутой или волнениями. Народные комиссары ВЧК будут иметь всю полноту власти на местах на Особый период управления. На время действия Особого периода управления, до специального повеления Государя Императора, руководство армией и флотом будет подчинено Временному Чрезвычайному Комитету спасения народа и России.

Приказываем всем главнокомандующим фронтами, командующим армиями, корпусами, дивизиями и бригадами, всем офицерам, солдатам Русской Императорской Армии и морякам Российского Императорского Флота, оставаясь верными присяге Государю Императору Николаю Александровичу, с честью выполнять свой воинский долг, сохранять бдительность, не допускать разложения армии, арестовывать, а при необходимости расстреливать на месте всех паникеров, агитаторов, заговорщиков и шпионов врага.

В настоящее время для усмирения мятежа с фронта движутся пехотные, кавалерийские и казачьи корпуса при поддержке бронепоездов. Войска имеют твердый приказ любой ценой подавить мятеж врагов народа.

Всем верным присяге офицерам, унтер-офицерам и солдатам обеспечить охрану и удержание стратегически важных объектов — телеграфа, телефона, мостов, железных дорог, вокзалов, банков, учреждений государственной власти, обеспечить свободный проход верных присяге войск, жестко пресекать любые попытки препятствовать нормальной работе этих объектов, а также проводить агитацию и митинги.

Всем солдатам, матросам, унтер-, обер- и штаб-офицерам, а также офицерам запаса, кто оказался на охваченной смутой территории приказываем объединиться с другими верными присяге солдатами и офицерами для восстановления порядка на местах и для борьбы с мятежниками. Те же солдаты, унтер-, обер- и штаб-офицеры, кто по недомыслию или обманом был втянут в противозаконные действия, принимал участие в беспорядках, но осознал свою вину, должны обратиться к ближайшему офицеру или жандарму и, указав на зачинщиков, исполнять приказы императорской власти.

Гражданское население на территориях охваченных мятежом призываем оставаться дома и не участвовать в массовых акциях, дабы не пострадать от мер по восстановлению порядка либо присоединиться к верным присяге военным отрядам на правах народного ополчения.

Призываем всех верноподданных русского Престола сохранять спокойствие и проявлять бдительность. Враг не дремлет! Заговорщики и враги народа могут оказаться рядом с вами! Сообщайте о них полиции или органам императорской власти. Дадим отпор врагам народа и их приспешникам!

Весь наш народ теперь должен быть сплочен и един, как никогда. Временный Чрезвычайный Комитет призывает вас еще теснее сплотить свои ряды вокруг наших славных армии и флота, вокруг нашего Государя Императора Николая Александровича. Наше дело правое. Наше дело народное. Победа будет за нами.

Во славу России за народную Империю!

Зачитать Обращение и текст Приказа № 1 Временного Чрезвычайного Комитета спасения народа и России во всех воинских частях и подразделениях Русской Императорской Армии до роты включительно, а также на кораблях и береговых объектах Российского Императорского Флота.

Великий Князь Михаил Александрович, генерал-адъютант, председатель ВЧК

Великий Князь Александр Михайлович, адмирал, член ВЧК

Великий Князь Сергей Михайлович, генерал-адъютант, член ВЧК

Лукомский Александр Сергеевич, генерал-лейтенант, и.д. начальника Штаба Верховного Главнокомандующего, член ВЧК

Иванов Николай Иудович, генерал-адъютант, Высочайшим Повелением назначен главнокомандующим Петроградским военным округом, член ВЧК

* * *

ТЕЛЕГРАММА ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ЗАПАДНЫМ ФРОНТОМ ГЕНЕРАЛА ЭВЕРТА ГЕНЕРАЛУ ЛУКОМСКОМУ

«34-й Севский, 36-й Орловский под нач. начальника 9-й пех. дивизии, ген. Лошунова, 2-й Гусарский Павлоградский и 2-й Донской Казачий полки под командой командира бригады, ген. Юрьева, и нач. дивизии ген. Кн. Трубецкого — выступают. Одновременно для Георгиевского батальона пулемётная команда Кольта из 10-го корпуса. Посадка начнётся в полдень 28-го и окончится 2-го марта. Кавалерия Западного фронта должна прибыть в Петроград через 60–65 часов, а пехота — через 75–80 часов. Эверт».

* * *

ТЕЛЕГРАММА И.Д. НАШТАВЕРХА ГЕНЕРАЛА ЛУКОМСКОГО ГЕНЕРАЛУ ЭВЕРТУ

«Погрузку и отправку частей ускорить насколько возможно. Головным впереди эшелонов отправить бронепоезд № 4М и надежную команду желбата. По мере погрузки эшелоны отправлять до станции Орша на соединение с ген. Ивановым. Лукомский».

* * *

ТЕЛЕГРАММА ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ МИХАИЛА АЛЕКСАНДРОВИЧА ГЕНЕРАЛУ КОВАНЬКО

Милостивый государь Александр Матвеевич!

Прошу вас выделить из аэродромного охранения надежных бойцов для взятия под контроль городской типографии. Необходимо наладить тиражирование «Обращения ВЧК» для распространения по Гатчине, а так же для разбрасывания означенных прокламаций над Петроградом. Для этой цели прошу задействовать все аэропланы, имеющиеся в вашем распоряжении. Успех сейчас в слове правды, а не в штыках и пулях.

В. К. Михаил Александрович

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Шум двигателей «Муромца» постепенно стихал. Я провожал взглядом уменьшающийся силуэт аэроплана, который уносил в своем чреве Великого Князя Сергея Михайловича. Тот летел в Москву в должности народного комиссара Москвы и округи с неограниченными полномочиями.

Уже сев в машину я прокручивал в уме принятые решения.

Начальнику Московского охранного отделения полковнику Мартынову был отдан приказ произвести превентивные аресты лидеров и активистов мятежа, обеспечить охрану органов власти, отделений полиции, архивов, картотек и агентурных дел и прочего. Большого эффекта от этого я не ждал, но учитывая то, что в моей истории Мартынов к концу дня сделал ноги из Москвы, то возникла мысль его чем-нибудь занять, пока назначенный ЧК комиссар не прибудет на разборки и не поотрывает некоторым особо глупые головы и особо резвые ноги.

Далее. Командующему войсками Московского военного округа генералу Мрозовскому был отдан приказ, не ожидая прибытия Сергея Михайловича, любой ценой обеспечить функционирование железных дорог московского узла, начать срочный набор, публикацию и распространение листовок с «Обращением ВЧК» и нашим вариантом Приказа № 1 среди солдат и офицеров Москвы, обещать участникам наведения порядка те же блага, что и фронтовикам, а также сообщить им о подходе к Москве нескольких гвардейских дивизий с фронта для решительного усмирения мятежников и расстрела дезертиров. Особенно подчеркнуть тот момент, что среди приближающихся к Москве войск движется Дикая дивизия и горячие горцы обещают лично и весьма затейливо разобраться со всеми кто изменил присяге.

Главное было не допустить потери управляемости войсками и, если не выиграть у мятежников информационную войну за умы московского гарнизона, то хотя бы замедлить сползание в анархию. Для этого в первопрестольной нужен был жесткий и решительный человек, который не будет оглядываться на мнение «прогрессивной общественности» и сумеет отдавать конкретные адекватные ситуации приказы. В Москве такого человека, как показала известная мне история, не было, но я надеялся, что «дядя» справится. Реально Сергею Михайловичу терять было уже нечего, да и ветер он уловил, как мне показалось, правильно. Тем более, что перед отлетом он успел пообщаться с некоторыми родственниками, в том числе и с Кириллом Владимировичем, так что у меня была надежда на то, что тот не приведет завтра Гвардейский Экипаж к присяге Временному правительству, а наоборот Собственный ЕИВ Конвой, Собственный ЕИВ железнодорожный полк, дворцовая полиция и Гвардейский Экипаж сохранят верность Престолу. Я очень на это рассчитывал, надеясь, что им удастся удержать под контролем ситуацию в Царском Селе и железную дорогу для пропуска наших войск.

С Западного фронта к Петрограду должны были подойти два пехотных и два кавалерийских полка, да бронепоезд с командой Кольта в придачу к георгиевскому батальону.

С Юго-Западного фронта войска перебрасывались к Москве. Эти части первоначально планировались для отправки в Петроград, но после того, как я изложил на заседании ЧК свои аргументы, было решено разделить выделенные войска на две группы — «Центр» и «Север». В группу «Север» должны были войти части Северного и Западного фронтов в составе шести кавалерийских и четырех пехотных полков, двух бронепоездов, георгиевского батальона и двух пулеметных команд. Командовать этой группировкой будет генерал Иванов. Войска с Юго-Западного фронта в составе кавалерийского корпуса, трех гвардейских пехотных полков, двух бронепоездов направлялись на Москву под общим командованием Великого Князя Александра Михайловича, пока брат его, в Москве принимает управление городом и гарнизоном на себя.

Насколько я помнил из моей истории, первые выступления в Киеве и на Украине вообще относились где-то к 3–4 марта. Было, конечно опасение, что ускоренные созданием ВЧК события могут подстегнуть начало выступлений в регионе, но я надеялся, что пронесет и пару дней у нас есть.

Кстати, к жирным плюсам своей авантюры я отношу полное взаимопонимание с Сандро, которое установилось сначала при посредничестве его брата Сергея Михайловича, а затем уже напрямую. Александр Михайлович, к моей радости, полностью поддержал нашу затею и присоединился к ВЧК в качестве полноправного члена.

На Юго-Западном фронте уже началась немедленная погрузка и отправка в Москву гвардейского кавалерийского корпуса, выводились в резерв и готовились к погрузке в эшелоны Лейб-гвардии 3-й стрелковый Его Величества полк, Лейб-гвардии 4-й стрелковый Императорской фамилии полк и Лейб-гвардии Преображенский полк, артиллерийская батарея и два бронепоезда с соответствующими железнодорожными батальонами. Еще одна гвардейская кавалерийская дивизия считалась резервом и могла быть отправлена 2–3 марта, как в Москву, так и в Петроград, в зависимости от ситуации в Москве. В случае форс-мажора в Киеве, эта дивизия могла принять участие в восстановлении порядка и там. Я пытался не допустить расползания мятежа по стране и стремился показать чреватость таких телодвижений. В том числе и для руководителей на местах.

Так что на юге у нас положение было сравнительно нормальным. Стихийные выступления в городах пока носят эпизодический характер, войска все еще управляемы. Среди солдат распространялся тексты «Обращения» и Приказа № 1 и всем обещались разные вкусности и льготы после усмирения мятежа. Командирам частей, как перебрасываемых в столицы, так и остающихся на местах, было строго приказано жестко пресекать любую революционную агитацию среди солдат, а агитаторов и прочих «революционных уполномоченных» расстреливать на месте, как германских шпионов.

Я протер слипающиеся глаза. Вот уже сутки в бешеном ритме плюс моральная усталость. Хотя, может быть именно такой адский ритм пока предохраняет меня от психологического шока и срыва от попадания в прошлое, да еще и в другое тело. Ладно, долой рефлексию и самокопание.

Итак, Сергей Михайлович улетел. Мы же с Ивановым готовились к отбытию из Могилева уже к вечеру сегодняшнего дня. По утвержденному плану переброски и развертывания войск, мы должны были вместе с георгиевским батальоном отбыть в Оршу, где было назначено рандеву с войсками, которые перебрасывались с Западного фронта. Я предполагал лично встречать прибывающие эшелоны и устроить там серию зажигательных выступлений для укрепления морального духа войск.

В ставке же за главного оставался Лукомский, который развернул поистине кипучую деятельность рассылая телеграммы, делая звонки и отправляя курьеров во все стороны. Особо напирал на три темы: раскрытие заговоров с арестами/расстрелами заговорщиков, отгрузка и обеспечение переброски войск для усмирения мятежа и указания по мерам противодействия ожидаемым проверкам прочности нашего фронта со стороны германской и австрийской армий.

Вообще Лукомский оказался весьма полезным в деле наведения порядка. Зная общие расклады и лично многих участников заговора, он сумел найти правильный подход ко многим, теперь уже бывшим, заговорщикам. Так, к моему изумлению, ему удалось договориться с Брусиловым и, словно по мановению волшебной палочки, на Юго-Западном фронте был раскрыт заговор против особы Государя Императора, были произведены аресты и даже кое-кого расстреляли. Причем у меня была твердая уверенность, что расстреляли быстренько тех, кто слишком много знал о роли самого Брусилова во всем этом и мог (или даже хотел) об этом разболтать. Но меня это мало интересовало в данный момент. В любом случае расстрелянные состояли в заговоре, а значит туда им и дорога. Зато теперь генерал Брусилов демонстрировал прямо таки образец служебного рвения и местами даже грозил затмить в этом вопросе самого Лукомского. Главнокомандующие Румынского и Западного фронтов также быстро прониклись сутью новой доктрины и уже вовсю развернули поиск врагов народа, масонов и прочих заговорщиков. Конечно, есть вероятность ареста, а то и расстрела лиц, которые никак не причастны к заговору, но тут уж как получится. Времени разбираться не было и требовалось сохранить тот напор, который вводил в ступор реальных заговорщиков, в результате которого многие предпочитали продемонстрировать себя образцом лояльности и патриотизма.

Удалось Лукомскому, как в принципе и ожидалось, договориться с генералом Гурко, так что и со стороны Особой армии Западного фронта подвохов в ближайшие дни не ожидалось.

Конечно, существовал огромный риск, что недобитая мной контра заговора, все эти Лукомские, Гурко и Брусиловы, попробуют замутить что-то новое, но это будет (если будет) явно несколько позднее и я надеялся что после решения вопросов с Петроградом и Москвой у меня будет больше вариантов для маневра и решений.

А вот с Северным фронтом пока все получалось значительно хуже. Генералы Рузский и Данилов наотрез отказались признавать наш Чрезвычайный Комитет и, соответственно отказывались выполнять его распоряжения. Начавшаяся было по приказу покойного Алексеева отгрузка четырех кавалерийских, двух пехотных полков и пулемётной команды была приостановлена и чем все это закончится пока не совсем понятно. А значит, был риск, что части, которые перебрасываются с Западного фронта, окажутся без подкрепления.

И где-то там, в Пскове мог застрять мой драгоценный секретарь. Хотя я надеюсь, что вылетели они все же благополучно.

И самое главное — важнейшим фактором всей игры было то, как поведет себя благословенный монарх Николай Александрович, когда узнает о моих проказах.

* * *

ТЕЛЕГРАММА ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ МИХАИЛА АЛЕКСАНДРОВИЧА СВОЕМУ СЕКРЕТАРЮ ДЖОНСОНУ

Милостивый государь Николай Николаевич!

Вам надлежит немедля выехать в Петроград в качестве моего доверенного лица для координации действий и ведения переговоров. Найдите полковника Кутепова и дайте мне знать об этом в Ставку.

В. К. Михаил Александрович

 

Глава 14. Говорит Петроград

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Хмурое рассветное небо посылало застывшему внизу городу слишком мало света для того, чтобы уверенно разогнать мрак, царивший на его улицах. Ветер гнал по грязной заснеженной мостовой новые хлопья снега, еще белого и пушистого, еще такого чистого и праздничного, но уже обреченного через считанные мгновения смешаться с прозой бытия, став частью перепачканного сажей печных труб и лошадиным навозом последнего дня этой зимы.

Вместе с хлопьями снега были гонимы ветром куски всякого рода мусора и пучки сена. Непривычно тихо было на улице в этот час. Не спешили по своим делам люди, не переругивались возницы, не кричали под окнами торговки, не бегали по улицам мальчишки-газетчики, не звучали даже выстрелы, ставшие за последние дни не менее привычным атрибутом окружающего мира, чем ржание лошадей на улицах или мерный цокот их копыт по заснеженной мостовой. Лишь где-то хлопала на ветру незакрытая дверь. Лишь одинокий собачий вой тоскливо катился над затаившимся городом.

Даже у хлебной лавки никого не было, что было совершенно немыслимо еще вчера. Лишь надпись мелом на деревянном щите, который прикрывал ее окно. Надпись гласила:

«Хлеба нет».

И ниже другой рукой наискось размашисто приписано:

«Чума».

Сообщения о чуме, бывшие лишь неуверенными сплетнями еще сутки назад, за прошедшие день и ночь трансформировались в нечто совершенно неописуемое. Слухи ходили самые жуткие и, как часто это бывает с такого рода слухами, их содержание было совершенно иррациональным, таким, которое у любого отдельного человека может вызвать лишь недоверчивую скептическую улыбку, если ему кто-то расскажет об этом в обычной и привычной для него обстановке. Но, когда об этом говорят все вокруг, когда всё вокруг никак не может считаться обычным и привычным, а скорее наоборот является доказательством полного безумия и абсурда происходящего, тогда и восприятие таких разговоров меняется совершенно невообразимо.

Нет, нельзя сказать, что бездоказательные слухи, неподтвержденные никакими объективными наблюдениями и личным опытом каждого, могут продержаться сколь-нибудь долгое время, но достигнув своего пика на волне массового психоза и потрясений последних дней, они вполне могут привести к неожиданным результатам.

И пусть потом это явление массового психоза будет исследоваться врачами и социологами, пусть оно войдет в учебники в качестве классического примера влияния слухов на толпу в условиях нестабильности социума, пусть потом убеленные сединами профессора будут рассуждать о механизме этого явления, а очередные околоинтеллигентные персонажи, кривя свои губы, будут цедить о дремучести быдла и умственной ограниченности простонародья, пусть. Ведь все эти рассуждающие и брезгливо кривящиеся постараются не вспоминать тот день, когда они сами белея от страха, запирали наглухо двери, гнали посетителей и молочниц, и молились тому, кого не вспоминали уже давно, чтоб уберег и пронес чашу сию мимо. Пусть к соседям, знакомым, другим людям, но только лишь мимо. Спаси и сохрани!

Пусть так. Пусть чуть позже город начнет понемногу отходить, появятся первые робкие смельчаки, вышедшие на разведку или по острой необходимости. Пусть к обеду оковы страха начнут потихоньку спадать, пусть позже на смену ужасу начнет приходить нервный смех, пусть к вечеру город вновь начнет наполняться жизнью и вновь начнут на его улицах происходить события, исполненные молодецкой удали и лихости, которой обыватель постарается компенсировать свой утренний страх, но это все будет потом. Позже.

А в то утро Петроград замер.

Больше не собирались в кучки митингующие. Больше не ходили по улицам демонстранты. Развеселые солдаты и матросы не стреляли куда попало и не выискивали на улицах офицеров, а наоборот сидели по своим казармам, хмуро следя за тем, чтобы никто из сослуживцев не ходил в город, дабы не принести с его улиц заразу. Во многих частях даже выставили специальные караулы с этой целью.

На улицах революционной столицы России в то утро было безлюдно. Лишь ветер трепал на афишной тумбе газету. Лишь ветер этим утром мог прочитать:

«Исторической задачей русского народа в настоящий момент является задача уничтожения средневекового режима немедленно, во что бы то ни стало… Как можно законными средствами бороться с теми, кто сам закон превратил в оружие издевательства над народом? С нарушителями закона есть только один путь борьбы — физическое их устранение»…

Но не умел ветер читать, а потому невидимой своей рукой сорвал газету с тумбы и поволок ее дальше по пустынной улице…

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

В зале висела тягостная тишина. Одни растерянно смотрели на Родзянко, другие же, наоборот, усиленно прятали глаза. Триумф, который был так явственен, так очевиден, что казалось, был уже вполне осязаем, вдруг начал стремительно удаляться от них, а на его место вдруг снежной лавиной начали прибывать одни проблемы за другими.

Всеобщее радостное возбуждение, тот горячечный восторг, который двигал маховик революции, вдруг обернулся растерянностью. Заседавшие весь вечер и всю ночь вожди российской революции, трибуны великих социальных преобразований, борцы со старым режимом, поэты бунта, мыслители прогресса и вожди народа, все те, кто ночь напролет с упоением рассуждали о новой эпохе России, о прекрасном будущем и ненавистном прошлом, все те, кто с горящими от восторга глазами писали воззвания и новые законы, сочиняли директивы или размышляли о своих будущих мемуарах, стараясь не пропустить ни одного мгновения ошеломительной свободы, ни одного мгновения рождения нового мира, все они, вдруг, оказались неприятно поражены тем обстоятельством, что их власть, их влияние и придуманный ими мир, сияющий в лучах ослепительных перспектив — все это лишь иллюзия, игра их воспаленного ума, мираж, фантом и фантазия. Все оказалось тем сладким сном, который неожиданно оборачивается кошмаром. И вот уже промакивают накрахмаленными белоснежными платочками липкие от страха капли пота на лбах и шеях, вот рвут руки душащий воротник на шее, вот селится отчаяние в их глазах и начинается лихорадочное припоминание всего того, что каждый из них успел наговорить за эту ночь, кляня себя за болтливость и скудоумие, вот начинают они размышлять о том, что же будут говорить следователю на будущих допросах, как будут выгораживать себя, топя других для того, чтобы отвести удар от себя любимого…

Плохие новости проникали в Таврический дворец с самого рассвета. Сначала робкие отдельные сообщения об эпидемии чумы в городе не вызывали в залах дворца ничего, кроме презрительных улыбок и раздражения от того, что занятых таким важным делом, каким, безусловно, является организация революции, вдруг отвлекают такой совершеннейшей чепухой. Затем, с увеличением сообщений о том, что солдаты вернулись в казармы, а митингующие спешно разошлись по своим домам, в штабе революции воодушевление начало сменяться обеспокоенностью.

Вот уже, вместо презрительного игнорирования друг друга начались взаимные консультации, сначала осторожные, между отдельными членами Временного Комитета членов Государственной Думы и Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, а затем уже и в почти официальном порядке. На повестке дня два вопроса — что происходит и что делать дальше?

Беспрерывно заседали комитеты, советы и прочие возникшие революционные органы. Заседали с разной степенью продуктивности, но с неизменным накалом страстей и эмоций. И если на заседании Временного комитета Государственной Думы все было относительно чинно и респектабельно, то к заседаниям других органов революционной власти, собравшихся в разных комнатах Таврического дворца, слово «заседание» подходило весьма условно, поскольку на них мало кто сидел на месте. Чаще всего все выливалось в подобие митинга, где преимущество имели самые горластые и наглые ораторы, а более умеренные «пораженцы» могли быть запросто стащены с трибуны и ознакомлены с аргументами непосредственного физического воздействия.

Причем многие «заседатели» бегали из одного кабинета в другой, из второго зала в третий, из четвертого комитета в пятый совет. Вместе с ними переносилось возбуждение и перемещался хаос, тем более, что многие ораторы забывали о том, где они находятся в данный конкретный момент или же просто не успевали остыть от горячки дебатов в предыдущем зале.

Родзянко хмуро проводил взглядом раскрасневшегося и полного эмоций Керенского, который вбежал на заседание Временного комитета Государственной Думы, после очередного выступления на каком-то «революционном органе». Добравшийся до своего стула Александр Федорович все никак не мог успокоиться и аж подпрыгивал от возбуждения.

В принципе, по-хорошему, всех лишних горлопанов и прочую революционную публику было проще выставить из Таврического на улицу, но лидеры революции понимали, что с этим неизбежным злом проще мириться в здании, чем допустить, чтобы вся эта публика, оказавшись на свежем воздухе, быстро пропиталась бы слухами и разбежалась бы на все четыре стороны. Собирай потом их!

Председатель Госдумы вполуха слушал жаркие дебаты вокруг вопроса о посылке агитаторов в казармы и на предприятия, которые должны еще раз разъяснить, что никакой эпидемии чумы в городе нет, что все это происки врагов революции и лично царицы-немки, что всем необходимо выйти на улицы и совершить последний рывок на пути к счастливой жизни. Но эта тема не очень интересовала Михаила Владимировича, поскольку уже было многократно проверено — агитаторы уходят на агитацию и не возвращаются. И вопреки фантазиям некоторых участников дискуссии, Родзянко был уверен, что агитаторов никто не арестовывает и уж тем более не расстреливает. Скорее всего они просто разбегаются по укромным местам, надеясь переждать непонятное время, а затем уж определиться на чью сторону перебежать.

Глава распущенного Императором парламента смотрел на шумящих в зале членов Временного комитета и предавался мрачным размышлениям.

Ситуация с чумой или со слухами о чуме сильно портила всю обстановку и нарушала все планы. Ну, а кто мог такое учесть при составлении этих самых планов? В том-то и дело, что никто не мог. Но проблема свалилась вдруг, словно снег на голову, и теперь все дело принимало нежелательный оборот.

Во-первых, революция теряла темп. Уже начались сомнения и брожения. Уже имеются сведения о том, что кое-кто из тех, кто еще вечером и даже ночью не имел сомнений в успехе дела, теперь начали задумываться о поиске путей отхода и о дистанцировании от революции, как говорится, от греха подальше. И самому Родзянко приходилось прикладывать массу усилий для того, чтобы удержать весь этот Временный Комитет от расползания. Впрочем, и сам Родзянко, всеми фибрами души стремившегося возглавить создаваемое Временное Правительство и сильно оскорбившегося тем, что Львов, Керенский и Шульгин оттерли его в сторону, теперь ловил себя на мысли, что может это все и к лучшему.

Во-вторых, каждый час задержки в деле революции рождал сомнения в головах участвующих в заговоре генералов, которые вполне могут отойти в сторону в столь щекотливом деле и отказаться от ареста царя. И даже принять активное участие в подавлении мятежа.

В-третьих, с каждым часом ближе становились к Петрограду, посланные царем карательные войска, а чем ближе они были к столице, тем меньше воодушевления было среди революционной общественности, в особенности среди ее солдатской массы. А Родзянко не тешил себя иллюзиями о том, что вся эта революционная публика действительно готова умереть за революцию. Впрочем, он и сам, положа руку на сердце, готов к этому не был.

В-четвертых, в таких условиях нечего было и думать о действенном блокировании железнодорожного сообщения вокруг Петрограда. В лучшем случае можно было что-то сделать с отдельными станциями, подняв восстание на них или захватив их отдельными революционными отрядами. Но было понятно, что при подходе карательных войск к столице, вся эта публика разбежится. Максимум что можно было сделать — это повредить железнодорожное полотно или пустить под откос товарные составы. Но совершенно очевидно, что такие препятствия не задержат надолго верные царю войска. А, из-за проклятых слухов о чуме, для захвата вокзалов и здания МПС сил катастрофически не хватало, и было очевидно, что отряды Кутепова засели там крепко. Как докладывали наблюдатели, вокзалы и набережная у Министерства путей сообщения перегорожены баррикадами из мешков с песком и оборудованы пулеметными гнездами. Более того, замечены постоянные подходы туда отдельных лиц, в том числе и гражданских, которые получали там оружие, из чего следовало, что количество защитников этих стратегических объектов растет. И уже очевидно, что штурм этих самых объектов без применения артиллерии уже невозможен. И все бы хорошо, но артиллеристы вдруг под утро объявили нейтралитет и заперлись в своих казармах.

В-пятых…

Тут дверь распахнулось, и в зал буквально вбежал раскрасневшийся Милюков, державший в руках какие-то листы бумаги.

— Господа, — заговорил он возбужденно, — только что получено по телеграфу. Разрешите прочесть?

В зале зашумели, призывая Милюкова к чтению и тот, игнорируя предостерегающий жест Родзянко, начал читать громко и с выражением:

« К НАРОДУ РОССИИ, АРМИИ И ФЛОТУ

Спокон веку ждет народ русский справедливого устройства в Державе нашей, ждет достойной жизни для всех людей, вне зависимости от происхождения и достатка.

Пришло время исполнения законных народных чаяний о жизни по Справедливости и Правде…»

* * *

ТЕЛЕГРАФНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ МИХАИЛА АЛЕКСАНДРОВИЧА С ПОЛКОВНИКОМ КУТЕПОВЫМ

«У аппарата полковник Кутепов».

«У аппарата в. кн. Михаил Александрович».

«Здравия желаю, Ваше Императорское Высочество!»

«Здравствуйте, Александр Павлович! Ознакомлены ли вы с воззванием ВЧК?»

«Так точно, Ваше Императорское Высочество, текст прочитан, понят и меры принимаются».

«Доложите обстановку».

«Подчиненным мне сводным отрядом взят под контроль здания Министерства путей сообщения, Николаевский, Царскосельский, Балтийский и Варшавский вокзалы. В моем подчинении девять запасных рот разной степени укомплектованности и устойчивости, кавалерийский эскадрон и 36 пулеметов, из которых полностью исправны 19. Ночью обстановка в столице стабилизировалась, атак больше не было, но после полудня я ожидаю новые попытки выбить нас с занимаемых участков. К счастью слухи об эпидемии очень помогли нам, поскольку количество народу на улицах резко уменьшилась, а многие части отказываются покидать свои казармы, прекратив активное участие в мятеже и объявив нейтралитет. Сильно осложняет ситуацию фактическая потеря телефонной связи, поскольку телефонная станция находится в руках Временного Комитета Госдумы. Однако общее положение в Петрограде я бы охарактеризовал, как шаткое равновесие».

«Получили ли вы вчера мою телеграмму об эпидемии красной чумы?»

«Так точно, Ваше Императорское Высочество, получил. Телеграмма мне очень пригодилась, благодарю вас».

«Имеются ли вопросы?»

«Когда мне ожидать прибытия подкреплений с фронта, каков мой статус и кто мой непосредственный начальник?»

«Первые части с фронтов уже на погрузке, но, к сожалению, командование Северного фронта пока блокирует отправку требуемых частей со своего участка. Поэтому реальное прибытие основных надежных частей с фронта возможно не ранее 3–4 марта. Мы делаем все возможное для ускорения, но пока вам необходимо рассчитывать в первую очередь на свои силы. Организуйте печать и распространение текста «Обращения ВЧК». Есть надежда, что это несколько охладит революционные страсти. С войсками в столицу прибудет назначенный Высочайшим Повелением новый главнокомандующий Петроградским военным округом генерал Иванов. До его прибытия и вступления в должность вы назначаетесь и. д. главнокомандующего Петроградским военным округом и и. д. военного коменданта Петрограда. Подчиняетесь непосредственно ВЧК. Вашей задачей является принятие мер по стабилизации ситуации в столице и обеспечение функционирования железнодорожной сети со стороны юга Петрограда для свободного прибытия и разгрузки эшелонов с войсками. Постарайтесь восстановить верность присяге как можно большего количества войск, формируйте сводные отряды из разрозненных подразделений и отдельных военнослужащих. За участие в подавлении мятежа обещайте права фронтовиков. Так же организуйте пункты записи добровольцев из числа офицеров запаса и гражданских патриотов Отечества. Сегодня будет издано новое обращение ВЧК, обещающее прощение всем участником беспорядков, которые к полудню сегодняшнего дня прекратят участие в мятеже и вернутся по своим домам и казармам. Все кто продолжит мятеж будут подлежать трибуналу по законам военного времени. Все ли понятно?»

«Так точно, Ваше Императорское Высочество».

«Я надеюсь на вас и на вашу твердость. До свидания. Желаю вам успехов. Михаил Александрович».

«Благодарю. До свидания. Кутепов».

* * *

ТЕЛЕГРАФНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ ГЕНАРАЛА ИВАНОВА С ГЕНЕРАЛОМ ХАБАЛОВЫМ

«У аппарата генерал-лейтенант Хабалов. Положение отчаянное. В моем распоряжении, в здании Адмиралтейства, четыре гвардейских роты, пять эскадронов и сотен, две батареи. Прочие войска перешли на сторону революционеров или остаются, по соглашению с ними нейтральными. Связи с ними не имею. Отдельные солдаты и шайки бродят по городу, стреляя в прохожих, обезоруживая офицеров. Похоже, что все вокзалы во власти революционеров, строго ими охраняются. Все артиллерийские заведения во власти революционеров. В городе чума. Все в панике. Хабалов»

«Здесь генерал-адъютант Иванов. Высочайшим Повелением я назначен новым главнокомандующим Петроградского военного округа. До моего прибытия и вступления в должность исполнять дела главнокомандующего войсками Петроградского военного округа назначен полковник Кутепов. Потрудитесь сдать ему дела и передать оставшиеся в вашем подчинении отряды в его распоряжение. Если вы не возьмете себя в руки и не выполните мой приказ, то когда мы доберемся до столицы, я лично вас расстреляю, за все что вы натворили. Извольте исполнять. Иванов»

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Родзянко похолодел. Настроение, которое и так было хуже некуда, вдруг просто-таки обвалилось куда-то в мрачные подвалы Петропавловской крепости. От оглашаемого в затихшем зале документа веяло смертельным холодом, и перед глазами живописно возник образ дыбы, да именно дыбы, а отнюдь не цивилизованных камер в которых сидели в России политические заключенные.

Все становилось на свои мрачные места. Все его неясные тревоги и осознанные опасения, вдруг стали воплощаться в кошмарную реальность. И ощущение неопределенной опасности от полета «неопасного» Миши в Могилев, и непонятные игры участвующих в заговоре генералов, и два брата всегда бывших себе на уме, два Великих Князя — Александр и Сергей Михайловичи. И самое главное, так и непонятое Родзянко — кто тот злой гений, кто за этим всем стоит?

И если буквально до последнего момента у него еще были надежды на то, что во главе военного заговора стоит генерал Алексеев, с которым можно договориться, то судя по отправленным в войска телеграммам о смерти Алексеева и о том, что Лукомский исполняет дела наштаверха, все это не так. И уж тем более это не так исходя из этого самого «Обращения ВЧК», которое сейчас зачитывает этот дурак Милюков. В дело вступил игрок совершенно непредставимого масштаба. Игрок, которому удалось скрыть свое участие в Игре, да что там участие — само свое существование от внимательного взора остальных участников Большой Игры. И вот, в самый решающий момент, он сделал свой ход.

О масштабе этого нового Игрока красноречиво говорило то, с какой легкостью он перехватил инициативу, как устранил такое мощное препятствие, каким, без сомнения был генерал Алексеев, как быстро ему удалось сформировать этот самозваный комитет…

— «…Видя, что Государь Император полон решимости защитить народ Свой, подлые изменники нанесли народу нашему удар в спину и решили помешать Государю Императору Николаю Александровичу подписать повеление о даровании верным своим подданным давно и горячо ожидаемых в народе законов…»

Милюков читал с каким-то упоением, и Родзянко казалось, что тому самому доставляет удовольствие быть сейчас в центре внимания, и буквально провозглашать смертную казнь всем присутствующим в этом зале.

— «…Враги народа обманом и подкупом подняли в Петрограде антинародный мятеж, цель которого свергнуть Государя нашего и не допустить принятия Императором народных законов. Враги всего русского, при содействии германского Генерального Штаба, они подкупили предателей среди руководства распущенной Императором Государственной Думы, а также некоторых изменивших присяге генералов…»

Для Родзянко в настоящий момент интерес представляли лишь три вещи — где сейчас царь, кто вошел в этот самый комитет и кто стоит за этим комитетом, кто использовал шалопая Мишу в качестве ширмы для себя?

— «…Но враги народа просчитались. Решительными действиями Великих Князей и высшего руководства русской армии заговор был раскрыт, и сейчас идут аресты грязных заговорщиков. После дознания многие из них уже дали признательные показания и указали на сообщников. Одним из вождей антинародного заговора оказался изменивший воинской присяге бывший начальник Штаба Верховного Главнокомандующего генерал Алексеев, подло и коварно завлекший Государя в ловушку…»

Председатель распущенной Госдумы шумно выдохнул сквозь зубы. Все было еще хуже, чем ему казалось вначале. Если это не блеф и если действительно идут аресты и допросы, то это значит, что тот или те, кто стоит за этим самозваным комитетом подготовкой к выступлению занимались долго и серьезно. Если все и в самом деле так, то нет сомнений в том, что участники заговора сейчас показывают друг на друга пальцем, стремясь побыстрее стать на сторону победителей. И проблема в том, что, похоже, у многих из них уже нет сомнений в том, кто победит в этой Игре. В этом контексте становится понятным нежелание генералов Брусилова и Гурко отвечать на его телеграммы. Похоже, что крысы побежали с корабля…

— «…Временный Чрезвычайный Комитет спасения народа и России, который, до освобождения и особого повеления Государя Императора, принимает на себя все функции и полномочия по управлению Российской Империей, ее армией и флотом. — Милюков аж светится от восторга, подумал глядя на него Родзянко. — Временный Чрезвычайный Комитет имеет право приостанавливать действие любых законодательных актов и объявляет о введении Особого периода управления до окончательного подавления антинародного мятежа…»

— Это измена! — ахнул кто-то.

Милюков на секунду прервал свое чтение и с любопытством посмотрел на воскликнувшего об измене. Тот быстро опустил голову и стал перебирать бумаги перед собой. Милюков иронично усмехнулся и продолжил свое чтение.

Да, думал Родзянко, похоже, этот уже все понял и готов перебежать к победителю.

— «…кто по недомыслию или обманом был втянут в противозаконные действия, принимал участие в беспорядках, но осознал свою вину, должны обратиться к ближайшему офицеру или жандарму и, указав на зачинщиков, исполнять приказы императорской власти…»

Михаил Владимирович Родзянко горько усмехнулся, услышав эту фразу. Можно себе вполне представить, что начнется вскоре. Но, проклятие, нельзя же просто так опускать руки и идти на заклание! Нужно бороться! Нужно перехватить инициативу! Мысли лихорадочно роились в его голове, пытаясь сформулировать порядок действий. Он схватил лежащие перед ним бумаги и, перевернув на чистую сторону один из листов, принялся лихорадочно записывать пункты плана.

Когда Милюков дочитал список членов ВЧК, несколько секунд царила гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом от записей Родзянко, а потом зал взорвался. Зазвучали крики, кто-то вскочил, роняя стул, на столе упал на бок графин, заливая водой проекты законов Временного Правительства России. Громче всех, конечно, кричал Александр Федорович Керенский.

— Откуда вы взяли это? Кто вам его дал? Это провокация! Господа, нужно немедленно остановить распространение!

Милюков пожал плечами.

— Мне кажется, что я уже говорил об этом. Текст только что получен по телеграфу из Ставки.

— Господа! — Родзянко встал и перевел внимание присутствующих на свою персону. — Давайте соблюдать порядок! Ничего страшного не произошло. Во всяком случае, пока. Обратите внимание, господа, что по утверждениям этого самого Комитета царь находится под арестом. Пусть мы пока не знаем, кто его арестовал, но, тем не менее, мы можем допустить, что Император арестован самими членами, так называемого Временного Чрезвычайного Комитета и, следовательно, сидит под замком где-нибудь в Могилеве. Во всяком случае, эти самозваные члены этого самозваного Комитета уверено заявляют об аресте Николая Второго какими-то мифическими заговорщиками. Более того, они делают свои заявления фактически от его имени, нисколько, по видимому, не опасаясь какой-либо реакции со стороны самого монарха. Это дает уже нам все основания считать, что фигура царя уже сброшена с доски и сейчас перед нами мятеж, направленный против завоеваний нашей с вами революции, то есть фактически явный контрреволюционный мятеж. Во всяком случае, относиться мы к происходящему должны именно так и вести агитацию в Петрограде и по всей России мы должны именно с таких позиций.

Михаил Владимирович оглядел притихших подельников.

— Признаться, эти нелепые слухи об эпидемии чумы беспокоят меня куда больше, чем эти писульки этого самозваного Комитета. И я практически уверен, — продолжил он, повышая градус своей речи, — что все эти нелепые слухи о чуме в Петрограде распущены агентами именно этого самозваного Комитета! Именно они стоят за этим скандальным делом! Распуская опасные для нашего дела слухи, они стремятся сбить накал революционных выступлений! В этом главная опасность для нас, господа! В этом, а отнюдь не в том, что пишут они в своих прокламациях!

— Однако, — возразил Милюков, — их аргументы могут найти отклик в сердцах беднейших слоев, а именно они являются основной движущей силой революции…

— Это заблуждение! — Керенский вскочил с места и с жаром заораторствовал. — Я настаиваю, что это опаснейшее заблуждение, господа! Никто не умоляет значимость рабочего и солдатского элемента для наших целей, однако, господа, давайте не забывать о том, что движущей силой любой революции являются отнюдь не эти низовые элементы, чтобы они там о себе не думали. Я подчеркиваю, именно интеллектуальная и финансовая элита всегда была, есть и будет движущей силой любой революции! Без подготовки, без плана выступлений и, самое главное, без соответствующего финансирования любая революция вырождается в стихию, в погром, в бунт люмпена. И когда в истории подобное случается, всегда элите общества приходится загонять бунтующий элемент в стойло, где ему самое место! Поэтому я позволю себе…

Родзянко поморщился. Керенский вновь занялся традиционной рисовкой перед зрителями, подчеркивая значимость себя любимого практически через каждую фразу. И чем больше он говорил, тем больше возбуждался сам. Пафос захлестывал сего оратора, стоило ему сказать больше двух-трех предложений за одно выступление. Его глаза загорались, речь становилась эмоционально заряженной и «народный трибун Керенский» начинал вещать, изливая на присутствующих потоки слов, часто забывая о том, что «присутствующие» и «благодарные слушатели» не всегда суть одно и то же. Да, по большому счету, было ему это абсолютно безразлично. Вот и сейчас, стоя за столом заседаний так, словно он на трибуне, Александр Федорович Керенский патетически вскидывал руки, очевидно призывая небо в свидетели этого триумфа ораторского мастерства.

— …и я, господа, подчеркиваю в этой связи, что только мобилизация всех здоровых сил элиты нашего общества сможет завершить священное дело нашей революции. Мы должны решительно продемонстрировать Европе и Америке, что знамя французской и американской революций подхвачено в России. Я предлагаю, не мешкая составить обращение к мировым правительствам с призывом поддержать русскую революцию. Я, невзирая на чуму и опасность нападения со стороны врагов революции, готов лично отвезти это обращение в посольства Франции, Великобритании и Соединенных Штатов. Я уверен, что готовность к самопожертвованию и пренебрежение к личной опасности, это как раз те качества, которые должные демонстрировать народу вожди нашей революции в этот важнейший момент в истории рождения свободной России!..

Дождавшись, когда Керенский сделает паузу для набора в свои легкие новой порции воздуха, Родзянко решительно взял ситуацию в свои руки и заговорил.

— Александр Федорович, безусловно, прав в контексте того, что мы должны обратиться в американское и европейские посольства за поддержкой. Однако нам нужна в первую очередь не моральная поддержка со стороны союзников, а юридическое признание нашего Временного Правительства единственной законной властью в России. Такое признание продемонстрирует всем, как в самой России, так и в мире, кто теперь власть в бывшей Российской Империи, что особенно важно в ситуации, когда самозваный Комитет пытается вбить клин между нами и народом. Это привлечет на нашу сторону колеблющихся. Но, господа, я хотел бы напомнить уважаемому Александру Федоровичу о том, что именно массы солдатского и рабочего элемента являются материалом, формирующим ту самую горную реку, которая снесет со своего пути все пережитки старого режима. Увлекшись поездками по посольствам, мы рискуем не уделить достаточного внимания наполняемости этой самой горной реки народного гнева. Если поток пересохнет, то участь нашей революции можно считать предопределенной. Посему, я предлагаю нам сосредоточить свое обсуждение на выработке мер, по прекращению этих провокационных слухов о чуме. Нам нужно вернуть народ на улицы, нам нужно придать новый импульс революции, нам нужно вернуть инициативу в свои руки.

— И что вы предлагаете собственно? — Керенский был традиционно раздражен тем, что его перебили, и считал нужным это продемонстрировать окружающим. — Какие меры вы, Михаил Владимирович, предлагаете, помимо обращения к союзникам?

Александр Федорович не преминул подчеркнуть, что именно он автор идеи с посольствами. Во избежание, так сказать, недоразумений. Чтоб не оттерли завистники его персону от скрижалей Истории.

Опытный Родзянко проигнорировал реплику Керенского, не желая вступать с ним в дискуссию. Вместо этого он продолжил оглашать тезисы своего плана.

— Итак, господа, задача номер один — вернуть людей на улицы. Однако мы должны трезво отдавать себе отчет в том, что наши лозунги больше не эффективны. И пока на улицах не соберется достаточно большое количество революционно настроенной публики, наши призывы не будут находить решительно никакого отклика. Поэтому посылку в разные места агитаторов с призывами к революции я считаю ошибочной и вредной в сложившихся условиях. Накал выступлений явно спал, и для того, чтобы вновь зажечь толпу, нам необходимы принципиально другие методы.

Михаил Владимирович обвел взором присутствующих и, взяв карандаш, начал мерно отстукивать пункты своего плана.

— Первое. Мы должны организовать доставку в Таврический сад подвод с хлебом и мукой. Второе — мы должны начать раздачу хлеба всем желающим. Третье — нам необходимо оповестить об этом всех и тут как раз пригодятся агитаторы, которые должны рассказывать о том, что новая революционная власть организовала бесплатную раздачу хлеба и все желающие могут придти к Таврическому дворцу и получить свою долю…

— А вы представляете, что тут начнется? — Милюков вскочил с места.

Родзянко с холодной улыбкой кивнул.

— Вполне себе представляю, уважаемый Павел Николаевич, вполне себе представляю…

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Полковник Кутепов в этот час так же был на заседании. Собрав офицерский совет, он выслушивал мнения и предложения каждого из своих офицеров, продолжая при этом раздумывать над тем, что же делать дальше.

Назначение исполняющим дела главнокомандующего округом и коменданта столицы вовсе не добавили ему оптимизма. До рассветного разговора по телеграфу с Великим Князем Михаилом Александровичем у него хотя бы была надежда на то, что в Петрограде есть кто-то, кто видит и знает больше чем он сам, что есть те, кто точно так, как и Кутепов держат оборону на своих участках, что кто-то вот-вот решительно возьмет командование в свои руки, что в Петрограде вот-вот появятся надежные части с фронта и вся эта революционная кутерьма, наконец, закончится. Однако теперь ему было совершенно ясно, что положение их просто отчаянное, и что не будь этих слухов о чуме, его отряд вероятно прекратил бы свое существование еще вечером вчерашнего дня.

Решительные действия, удержание инициативы, привлечение дополнительных сил за счет нескольких взятых под контроль рот Лейб-гвардии и другие мероприятия — все это лишь оттягивало неизбежный конец. Слишком несопоставимыми по численности были силы, слишком легким и привлекательным был путь анархии и хаоса, слишком много накопилось обид, неудовлетворенности и слишком сильным было желание перемен.

Слухи о чуме, которыми так удачно удалось воспользоваться, позволили сбить накал революционных выступлений и разведка фиксирует почти полное отсутствие людей на улицах. Но Кутепов не строил иллюзий на сей счет и был уверен в том, что не позже вечера все вернется на круги своя. Более того, рассчитывать на то, что у них есть время далее обеда он бы не стал. К тому же нельзя было сбрасывать со счетов действия господ-товарищей из Таврического дворца, которых полковник вполне обоснованно считал куда более искушенными во всяческих интригах, чем он, обыкновенный боевой офицер, пусть даже и из элитного Преображенского полка Лейб-гвардии, пусть даже казармы его и располагались рядом с Зимним дворцом.

Единственным вариантом виделось активное влияние на события, удержание инициативы и принуждение превосходящего по силам противника к постоянному реагированию на твои неожиданные операции, в результате чего тот вынужден будет распылять силы и внимание по всей ширине и глубине фронта, не имея возможности спрогнозировать места нанесения следующего удара. Но для этого отрядам Кутепова нужно не отсиживаться в пассивной обороне удерживая занятые объекты, а предпринимать действия по взятию под контроль новых стратегических точек, вести борьбу за умы солдат гарнизона и жителей столицы.

Полковник прекрасно понимал, что здесь и сейчас влияние психологического фактора велико как никогда. Естественно и там, на фронте, моральный дух влиял на общую дисциплину в войсках и на их устойчивость в бою, но на передовой солдатам по крайней мере было понятно, что германец он вон с той стороны, а русские они вот здесь, в окопах, рядом с тобой. В Петрограде же русскими были все и Рубикон гражданской войны был уже фактически перейден, поскольку в столице уже несколько дней русские стреляют в русских безо всякого колебания. Более того, в отличие от фронта, здесь и переход от одной противоборствующей стороны на другую не просто возможен — он наблюдается весьма регулярно. А потому в этом противостоянии победит тот, кто будет владеть умами и желаниями толпы. И уже не имеет значения какая это толпа — цивильная или военная, поскольку падение дисциплины превратило солдат в обыкновенную вооруженную толпу, сравняв их с такой же толпой гражданских, вооружившихся точно так за счет разграбления арсенала.

И в этом контексте положение верных Императору войск, как это прекрасно понимал Кутепов, было куда более проигрышным в моральном плане, ведь все что они могли предложить это довольно абстрактные в нынешних условиях некогда святые понятия, такие, как честь, долг и верность единожды принесенной присяге. В этом плане революционные лозунги для вчерашних крестьян, из которых и были сформированы запасные полки, звучали значительно привлекательнее.

Отношение же самого Кутепова к революции было довольно противоречивым. Твердый сторонник сильной власти и решительной руки с отчаянием видел, как разлагается государственная и военная машина, как снижается дисциплина в войсках, как копится брожение в обществе, как все больше недовольства вызывают действия правительства и все больше эти неудачные действия связывают с личностью Императрицы или самого Государя. Складывалось ощущение, что текущим положением были недовольны решительно все — от беднейших крестьян и до богатейших землевладельцев, от простых неквалифицированных рабочих и до видных промышленников, от рядовых солдат до самой верхушки армии, и от простого обывателя до самой родовитой аристократии. Будучи безусловно верным присяге, Александр Павлович не мог не видеть, что, вместо того, чтобы решительно принять одну из сторон и опереться на нее, Государь избрал самую неудачную тактику в этой ситуации — не делать ровным счетом ничего и ждать пока все само собой рассосется. А такая политика, по мнению Кутепова, была сродни желанию врача ничего не делать и ждать, пока зараженная рана исцелится сама. Время шло и ситуация становилась все хуже, пока наконец гной неудовольствия не поставил общественный организм на грань гангрены.

Однако полковник не считал революцию или дворцовый переворот способами решить накопившиеся проблемы в государстве, сравнивая эти варианты с лечением заражения крови в ноге методом отсечения головы на гильотине. Он был глубоко уверен, что любая революция в условиях затяжной войны погубит Россию, равно как погубит и всех тех, кто к этой революции стремится. Не верил Кутепов в то, что эти дельцы и говоруны из Государственной Думы, все эти крикуны и позеры смогут дать стране надежную власть и укрепляющую дух идею для мобилизации всех сил общества во имя победы в войне. А без победы у России нет будущего, поскольку поражение неизбежно приведет к еще большим массовым волнениям, лишениям, голоду, беспорядкам, гражданской войне и, как следствие к распаду государства.

Самым печальным было то, что Кутепов не видел, как сложившееся положение исправить. Действия революционеров губили Россию, но и бездействие Государя вело Империю в пропасть. Единственным шансом Александр Павлович считал скорейшее восстановления порядка и дарование русскому обществу новой перспективы. Он тешил себя надеждой, что после восстановления порядка в столице, Император примет меры, для снижения напряжения в обществе и даст подданным новую надежду, новую общую цель, без которой невозможно победить в этой войне.

Но надежды уже почти не было, брожения грозили разорвать перегретый котел государственной машины и поэтому положение дел полковник считал практически безнадежным, уповая лишь на скорое прибытие в Петроград устойчивых и не испорченных революционной пропагандой частей.

Причем единственным шансом было немедленное и решительное применение прибывших в Петроград войск в деле восстановления законного порядка, поскольку Кутепов был уверен в том, что если прибывшие части оставить на день-два без дела в столице, то червь агитации и анархии подточит и их. Теперь, после разговора с Великим Князем, не стало и такого, пусть призрачного, но шанса, ведь прибытие войск третьего или четвертого марта уже ни на что, по мнению полковника, не влияло, ибо к тому времени все уже будет кончено.

Впрочем, безнадежным положение он считал лишь до тех самых пор пока он не прочитал это самое «Обращение ВЧК». И пусть у самого Кутепова отношение к этому ВЧК было довольно противоречивым, поскольку он сомневался не придется ли ему отвечать за исполнение приказов этого Комитета. Равно как и вызывала острое беспокойство полковника судьба Государя Императора. Но все же он понимал, что если шанс на успех с анархией и есть, то он достижим только такими методами, которые демонстрирует этот новоявленный Комитет. А потому, он исполнит эти, представляющиеся вполне разумными меры, которые от него требует Великий Князь Михаил Александрович. В конце концов ведь именно с его утренней телеграммы началась борьба полковника Кутепова с мятежом в столице. И как повернулась бы история, если бы этой телеграммы не было? Как знать, как знать…

Итак, именно сочетая решительную силу и решительные реформы можно склонить чашу весов общественного мнения на свою сторону. Несколько дней анархии и беззакония напугали обывателя и у него уже значительно меньше революционного запала. Солдаты, в массе своей поддержавшие революцию после обещания не отправлять их на фронт в случае победы этой самой революции, были готовы бузить на улицах, выкрикивая лозунги о свободе, но решительно не были готовы умирать за эту самую свободу.

Да и вообще, довольно абстрактные лозунги революции уже несколько померкли в сознании масс на фоне смертельной угрозы чумы, которая, как казалось, представляла опасность здесь и сейчас для всех и каждого в этом городе.

И вот теперь, когда, как прогнозировал Кутепов, люди начнут отходить от испуга и лихорадка революционных выступлений вновь вернет толпы на петроградские мостовые, было очень важно бросить на чашу весов более привлекательные лозунги вместе с демонстративными фактами решительного восстановления порядка в столице.

— Итак, господа офицеры, я выслушал все ваши мнения и доводы. — Кутепов взял заключительное слово, когда последний из присутствующих офицеров высказался. — Вижу что большинство из вас положительно оценивает то влияние, которое «Манифест ВЧК» может оказать на общественные настроения в столице. Отрадно, что здесь, в здании Министерства путей сообщения, имеется типографский станок. Необходимо срочно найти печатников и отдать в набор данный текст. Его распространение является жизненно важным в нашей ситуации. По мере печатания экземпляры «Обращения» необходимо расклеивать по городу. Это первое.

Полковник еще раз просмотрел свои записи.

— Второе. Полковник Ходнев, вам предписывается принять командование над войсками в Министерстве путей сообщения. Задача удержать контроль над зданием, решительно пресекая любые попытки захватить Министерство или внести дезорганизацию в его работу. Я требую жестко пресекать все случаи паникерства, агитации и прочего разложения. Телеграфные линии Министерства должны оставаться под контролем императорской власти. Задача ясна?

— Так точно. — Ходнев кивнул.

Кутепов продолжил:

— Третье. На основании полученных мной директив приказываю на Николаевском, Царскосельском, Балтийском и Варшавском вокзалах начать подготовку к срочному приему и разгрузке прибывающих в столицу частей. Первые эшелоны с батальонами ожидаются уже сегодня вечером и будут поступать беспрерывно на протяжении нескольких дней. Обеспечить выгрузку и обеспечение всем необходимым для немедленного выполнения поставленных перед ними боевых задач по восстановлению порядка в Петрограде. Подготовку к прибытию войск вести скрыто, но так, чтобы об этом узнали как можно больше народу.

Подумав минутку, полковник добавил еще одно распоряжение.

— И четвертое. Необходимо сформировать из числа добровольцев группы парламентеров, задачей которых будут визиты в те части, которые объявили нейтралитет. Нужно будет доставить туда текст «Обращения ВЧК» и мое письмо с гарантиями того, что кто присоединиться к нам сегодня, до прибытия войск в столицу, тот получит прощение и будет в числе тех, кто подавлял мятеж. После прибытия войск в Петроград те, кто все еще будет сохранять нейтралитет, будут немедленно отправлены на фронт, на самые безнадежные его участки. Те же, кто будет и дальше принимать участие в мятеже будут расстреливаться на месте или будут преданы суду военного трибунала. Это все, господа. Я с ротой преображенцев отбываю в Адмиралтейство принимать дела от генерала Хабалова. Если вопросов больше нет, тогда, с Богом!

 

Глава 15. Пляска на головах

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Жители революционного Петрограда! Граждане Свободной России! По распоряжению Временного Комитета депутатов Государственной Думы и Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов в столицу начались поставки хлеба! Бесплатная раздача хлеба! Все нуждающиеся в хлебе идите в Таврический сад! Началась раздача хлеба! Внимание! Жители революционного…

Кирпичников сплюнул на дно кузова. Вот уже час они ездили по пустынным улицам Петрограда призывая горожан выйти из домов и присоединиться к рево… в смысле отправиться за выдаваемым революционным правительством хлебом.

Отправиться в эту поездку Тимофея Кирпичникова вынудила скука. Ему до смерти надоели бесконечные митинги в жутко закуренных помещениях Таврического дворца. Загнанная внутрь слухами о чуме революционная общественность находила выход своей безудержной энергии в нескончаемой череде выступлений, в яростных аплодисментах и не менее яростных попытках стащить оппонента с трибуны.

Некогда сверкающие и поражающие чистотой помещения дворца все больше напоминали хлев, когда слоняющиеся без дела расхристанные солдаты, матросы и рабочие ходили куда хотели, плевали где хотели, бросали на пол что считали нужным, нередко не удосуживались даже найти уборную в здании и используя для этой цели любые приглянувшиеся им места.

К утру Тимофей был уже вне себя от бешенства. Нет, его вовсе не бесило происходящее в здании, поскольку он считал, что это лишь следствие отсутствия четких указаний от вождей революции и, соответственно, лишь следствие общего безделья. Его страшно бесило, что вожди заняты пустой говорильней и явно не собираются предпринимать никаких действий для того, чтобы обеспечить коренные интересы трудового элемента. Почему до сих пор не национализировано все имущество паразитов? Почему не объявили о разделе земли? Почему всякое офицерье все еще ходит по городу? До каких пор это будет продолжаться? Ведь офицер, в конце концов, это лишь военный советник солдат, которые сами должны решать как им жить и как им воевать. И никаких там отдачей чести и прочих ваших благородий быть не должно!

Кирпичникова раздражало все вокруг. Все было не так, как ему представлялось в те часы, когда он агитировал своих сослуживцев поднять восстание. Восстание они подняли и что же теперь? Вместо решительных действий какая-то говорильня! И это при том, что накал революции явно идет на убыль! Людей на улицах нет, флаги и транспаранты в Таврическом саду лишь сиротливо хлопают на ветру, сиротливо подражая яростным овациям, которые звучали там еще вчера днем.

Но разве может все так закончиться? Разве долгожданная революция обернется лишь долгим и протяжным паровозным гудком, в который уйдет весь пар народного гнева, и который оставит после себя пустой котел, а паровоз революции так и останется на тупиковой ветке истории? Нужно же что-то делать в конце концов!

Именно с такими настроения шатался Тимофей Кирпичников по коридорам Таврического дворца, когда услышал о том, что формируются агитационные бригады для выезда на улицы Петрограда. Он поспешил принять участие в этом деле, поскольку это было хоть какое-то, но дело.

И вот уже час колесили они по улицам столицы, но к разочарованию Кирпичникова не выбегали им навстречу радостные толпы, не спешили по их призыву к Таврическому дворцу, да и вообще, по большому счету, никак не реагировали. Лишь выглядывали из окон испуганные люди, лишь в подворотнях торопились закрыть ворота дворники, лишь свистел ветер в изгибах крыш и в водостоках.

— …Граждане Свободной России! По распоряжению Временного Комитета депутатов Государственной Думы и Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов…

Внезапно Тимофей услышал какой-то новый звук, основательно забытый за эти несколько дней.

— Погоди-ка…

Кирпичников положил руку на плечо кричавшего в рупор и прислушался. Где-то пели. Причем пели не ставшие уже привычными революционные песни, исполняемые разрозненным многоголосием, когда, что называется, каждый кто в лес, а кто по дрова. Нет. Пели громко и слажено. Пели так, что любой, кто хоть единожды слышал такое, сможет сразу сказать — это поет маршевая колонна солдат и поет именно во время марша, на ходу, четко попадая в ритм размеренных шагов движущегося солдатского строя. И тут звук стал четче и Тимофей к ужасу своему разобрал слова песни.

   Твёрд наш штык четырехгранный    Голос чести не замолк    Так пойдем вперед мы славно    Грудью первый русский полк

Тимофей стал пробираться по кузову к кабине шофера, но сделать ничего не успел — их грузовик выскочил на Вознесенский проспект и очутился прямо перед марширующей колонной, которая как раз выходила на проспект.

— Преображенцы! — Кирпичников взвизгнул и заколотил по крыше кабины грузовика. — Поворачивай! Живее!

Перепугавшийся шофер начал крутить баранку, но вывернуть до конца не сумел и грузовик со всего размаха врезался в стену. От удара Тимофей вылетел из кабины и перекувыркнулся по мостовой. Дивясь, что ничего себе не сломал, Кирпичников устремился вслед за выпрыгнувшими из кузова агитаторами, которые спешили завернуть за спасительный угол и скрыться. А сзади звучало громовое:

   Государям по присяге    Верным полк наш был всегда    В поле брани не робея    Грудью служит он всегда!

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Полковник Кутепов шагал впереди роты Лейб-гвардии Преображенского полка. Звучал полковой марш эхом отдававшийся от стен притихшего города. Преображенцы пели его с воодушевлением, и было видно, как наполняются торжественностью их лица, как уходит из них безнадега, как появляется что-то такое, что невозможно описать никакими словами, но которое вместе с тем ясно говорит — солдаты устали отступать и устали бояться завтрашнего дня. Было ясно — наступает решающий день. А потому слова полкового гимна пелись ими не голосом, а сердцем самим, самой душой солдатской.

   Знают турки нас и шведы,    И про нас известен свет.    На сраженья, на победы    Нас всегда Сам Царь ведет!

И развевалось впереди строя знамя Лейб-гвардии Преображенского полка. И играл полковой оркестр. И было ощущение, что идет по улице не жалкая рота, а весь тот полк, гвардейцы которого воюют на фронте, не прячась и не кланяясь врагу. И пусть их сейчас не так уж и много, но у них на этих промерзших улицах свой фронт и свой долг перед Отечеством.

   Славны были наши деды,    Помнят их и швед, и лях.    И парил орёл Победы    На Полтавских на полях!

Когда к нему ночью пришел поручик Сафонов с идеей переагитировать музыкантов полкового оркестра, Кутепов сначала отнесся к этой инициативе довольно скептически. Вояки с музыкантов оркестра были, как говорится, еще те, и мало чем могли помочь в случае серьезного штурма, разве что поставить их на второстепенные участки. Так что, отправляя Сафонова с группой солдат в казармы полка, он, вместо оркестра, дал приказ доставить полковое знамя, да и то, лишь для того, чтобы революционно настроенная публика с ним чего-нибудь нехорошее не сотворила. Ну, а оркестр… На него полковник согласился, только для того чтобы Сафонов прекратил забивать ему голову и не мешал думать над их отчаянным положением.

   Знамя их полка пленяет    Русский штык наш боевой    Он и нам напоминает,    Как ходили деды в бой.

А вот идея с торжественным проходом по улицам Питера пришла ему в голову уже после телеграфных переговоров с Великим Князем Михаилом Александровичем, когда тот сообщил полковнику о том, что он назначается временным главнокомандующим столичного округа и комендантом Петрограда. Причем основная цель такого марша с песней и оркестром была более чем прозаичной — Кутепов собирался произвести впечатление на части находящиеся в Адмиралтействе и лично на генерала Хабалова. Он рассчитывал на то, что такое эффектное появление облегчит ему агитацию одних и отстранение от командования другого. И вот теперь, оглядываясь на окна, на высовывающиеся с балконов и подворотен головы, на то, как светлеют лица, и как появляются надежда, полковник, считал, идею поручика Сафонова не просто удачной, а исключительно превосходной.

   Твёрд наш штык четырехгранный    Голос чести не замолк    Так пойдем вперед мы славно    Грудью первый русский полк

Внезапно из-за угла выскочил обвешенный красными транспарантами грузовик. В кузове что-то закричали и какой-то унтер начал колотить кулаком по крыше кабины. Машина вильнула и не успел Кутепов вытащить свой наган, как грузовик со всего разворота в печатался в стену дома. Из кузова горохом повалились какие-то расхристанные личности и спотыкаясь побежали к углу дома.

Идущие впереди преображенцы сопроводили это происшествие смехом и свистом, а задние ряды продолжили петь:

   Государям по присяге    Верным полк наш был всегда    В поле брани не робея    Грудью служит он всегда!

И, уже проходя мимо поверженной машины, солдаты Лейб-гвардии Преображенского полка с особым воодушевлением допели:

   Преображенцы удалые    Рады тешить мы царя    И потешные былые    Славны будут ввек, Ура!

* * *

ТЕЛЕГРАММА ГЕНЕРАЛА ЛУКОМСКОГО ТОВАРИЩУ МИНИСТРА ПУТЕЙ СООБЩЕНИЯ НА ТЕАТРЕ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ ГЕНЕРАЛУ КИСЛЯКОВУ

«Управление всеми железными дорогами временно принимаю на себя через тов. министра путей сообщения на театре военных действий. Приказываю решительно пресекать попытки любых лиц дезорганизовать работу железных дорог или взять на себя управление перевозками. Текст «Обращения ВЧК» и информацию о выдвижении войск на Петроград довести до всеобщего сведения. За исполнение отвечаете лично. Ген. Лукомский»

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Итак, господа, уже можно сказать что определенный эффект от нашей агитационной кампании имеется. Под стенами Таврического дворца уже полным ходом идет раздача хлеба жителям города, и мы видим, как она растет прямо на глазах. Однако мы должны отдавать себе отчет, что мы не Иисус Христос и пятью хлебами многотысячную толпу мы не накормим.

Родзянко обвел взглядом притихших членов Временного комитета депутатов Госдумы и стукнув карандашом по столу продолжил.

— Хлеба для раздачи нам хватит от силы на час. После этого мы должны перенаправить толпу туда, куда нам нужно или же голодная и злая толпа вынесет нас из этого здания, не спрашивая о том, кто какой партии, кто как относился к революции, кто за какую форму правления был. Посему, господа, у нас нет времени на упражнения в красноречии. У нас вообще нет времени. Только что стало известно, что на Николаевском вокзале полным ходом идут приготовления к прибытию на вокзал большого количества войск. Причем ждут их уже сегодня к вечеру.

Некрасов поднял руку. Глава Госдумы кивнул:

— Да, Николай Виссарионович, слушаем вас.

— Господин председатель, я хотел бы уточнить, а откуда так скоро могут прибыть войска, ведь по тем сведениям, которые есть у нас, отправка войск с Северного фронта остановлена, а войска с других фронтов никак не успеют в столицу даже к завтрашнему дню, не говоря уж про день сегодняшний. — Кадет недоуменно развел руками. — Как понимать такую информацию?

Родзянко покачал головой.

— По имеющимся у нас данным, действительно войска еще даже не приближались к Петрограду и прохождение воинских эшелонов через станции столичного округа не отмечено. Однако давайте не забывать, что Министерство путей сообщения все еще не под нашим контролем и у нас нет всей полноты информации. Более того, без взятия нами самого означенного Министерства мы не можем управлять перевозками по железным дорогам. Поэтому мы должны быть готовы к внезапному прибытию войск в Петроград.

— Господа! — Керенский встал с места и заявил. — Мы с вами совершенно недостаточно уделяем внимание революционной работе в войсках гарнизона. Я, конечно, понимаю, что после ночных слухов потребуется какое-то количество времени на то, чтобы раскачать обстановку вновь, но это нужно делать незамедлительно! Я не считаю, что затея с раздачей хлеба правильная. Я уверен, что эта публика не может стать опорой нашей революции, поскольку пришла сюда не ради наших идей, а ради простого куска хлеба. Я против того, что нам под эту затею пришлось задействовать почти весь революционный автопарк. Именно на работе по агитации в казармах должны были мы сосредоточиться!

Александр Федорович указал на Некрасова и продолжил.

— Вот, например, Николай Виссарионович спрашивал о возможном прибытии царских войск в Петроград. И очевидно выражал беспокойство этим вопросом. А я хочу спросить у господина Некрасова, почему же он сам не взял достаточное количество солдат из тех самых запасных полков, сослуживцы которых засели в Министерстве путей сообщения, и не отправился с ними в это самое Министерство для распропагандирования сидящих там? Хочу вам, господа, напомнить, что только так революции удавалось призывать под свои знамена солдат Петроградского гарнизона. Только так нам удавалось обеспечивать относительно бескровный ход нашей революции и минимальное сопротивление войск.

Некрасов вспыхнул.

— Александр Федорович, я попросил бы вас выбирать…

Керенский отмахнулся от него и завершил мысль, как будто его никто и не перебивал.

— Мы слишком много времени тратим на заседания. Мы должны действовать и проявить все свои лидерские и организационные способности. Давайте перестанем уповать на то, что толпа вновь вернется под наши стены, и мы станем властителями ее дум и помыслов. Время упущено, господа, и нам всем нужно засучить свои рукава, взявшись на тяжелую практическую работу на местах, вместо того, чтобы вырабатывать здесь пустые планы и лишенные реального обеспечения проекты решений. Поэтому я предлагаю уважаемому Николаю Виссарионовичу взять солдат и отправиться на улицу спасать революцию. Я предлагаю назначить господина Некрасова нашим комиссаром путей сообщения и поручить ему занять свое рабочее место в Министерстве. Возьмите под контроль Министерство путей сообщения и возьмите в свои руки препятствование всяким перевозкам вокруг Петрограда. Сделайте это и мы все прекратим гадать на кофейной гуще. Точно так же и с остальными вопросами…

Побагровевший Некрасов не стал ждать, когда же Керенский наговорится и тут же его со злостью перебил.

— А что же вы сами, глубокоуважаемый Александр Федорович лишь разговоры разговариваете? Почему бы вам прекратить выступления в безопасности этого здания и не отправиться в казармы? Вы же сами только и делаете, как выступаете с речами! То здесь, то Екатерининском зале, то в зале заседаний!

Керенский покровительственно кивнул и с пафосом ответил.

— Я, господин Некрасов, отправлюсь сразу вслед за вами! А пока я выступлю в упомянутом вами Екатерининском зале, и даже в том самом зале заседаний! Я выступлю на площади перед Таврическим дворцом! Я вдохновлю добровольцев! Мы должны сформировать революционные отряды и взять под контроль министерство путей сообщения, все вокзалы Петрограда. Кроме того необходимо захватить железнодорожные узлы Царского Села, Гатчины и Тосны для блокирования переброски в столицу царских войск с юга. Для этого нам срочно необходимо поднять восстание в гарнизонах Царского Села и Гатчины! Мы должны продержаться несколько дней любой ценой, пока восстание не охватит другие города. До тех пор, пока нас не признают союзники. Сегодня же отряды сознательных граждан новой России выедут в эти очаги царизма и деспотии! Мы выкорчуем эту заразу! Я иду на площадь! А на вашу унизительную попытку умолить мою роль в революции, дорогой мой Николай Виссарионович, я гневно отвечу — я то же не буду сидеть в Таврическом дворце. Я сам отправлюсь к войскам. И не куда-нибудь в казарму, как вы изволили сейчас выразиться, а в сам Кронштадт!

Керенский, опрокинув стул, выбежал из зала. Родзянко мрачно проводил его взглядом. Что екнуло внутри от нехорошего предчувствия…

* * *

НА БЛАНКЕ НАЧАЛЬНИКА ШТАБА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО

«Генералу от артиллерии Иванову

На основании 12 статьи Правил о местностях, объявленных на военном положении, мною предоставляется Вашему Высокопревосходительству принадлежащее мне на основании 29 ст. Положения о полевом управлении войск право предания гражданских лиц военно-полевому суду по всем делам, направляемым в военный суд, по коим еще не состоялось предания обвиняемых суду. Распоряжения Вашего Высокопревосходительства о суждении гражданских лиц в военно-полевом суде могут быть делаемы, как по отношению к отдельным делам, так и по отношению к целым категориям дел, с предварительным, в последнем случае, объявлением о сем во всеобщее сведение.

Генерал-лейтенант Лукомский. Генерал-лейтенант Кондзеровский».

* * *

ОРША. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Император Всероссийский изволил гневаться. Фредерикс, Воейков и Нилов молча ждали, пока Государь закончит выражать свое негодование. Наконец Николай Второй заявил:

— Кругом измена и трусость и обман! Михаил тоже хорош! Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость! Владимир Николаевич, садитесь, я буду диктовать Высочайшее повеление!

Воейков принялся записывать под царственную диктовку.

«1. Деятельность самозваного «Комитета спасения народа и России» прекратить, все решения и распоряжения этого комитета отменить, все отпечатанные «Обращения ВЧК» изъять и уничтожить.

2. Генералу Иванову взять под домашний арест всех участников самозваного Комитета по обвинению в измене Государю Императору.

3. Произвести тщательное расследование гибели генерала-адъютанта Алексеева.

4. И. д. наштаверха назначить генерала-адъютанта Иванова.

5. До Нашего прибытия в Царское Село никаких действий не осуществлять.

Николай»

— Прошу великодушно простить, Государь, но возможно стоит сначала Вашему Величеству переговорить с братом? Быть может, его ввели в заблуждение, и он действительно считает, что вас, Государь, захватили заговорщики? И он искренне пытается спасти Ваше Величество? В тексте «Обращения» речь не идет о том, что этот Комитет узурпирует власть. Наоборот, насколько я смею судить, его действия действительно имеют целью лишь подавить мятеж и они готовы подчиниться Вашей воле…

Николай мрачно смотрел на Воейкова. По мере того, как тот говорил, Государь становился все более мрачным. Дослушав генерала, Император раздельно произнес:

— Очевидно, Владимир Николаевич, вы не отдаете себе отчет в серьезности положения. Дело тут вовсе не в том, что этот самозваный Комитет действует от моего имени. Здесь я готов с вами согласиться, что, быть может, Михаил считает, что я где-то блокирован и меня пытаются принудить к каким-то противным моей сути действиям. Но ужас в том, Владимир Николаевич, что этот Комитет провозглашает от моего имени вещи, на которые я никогда не соглашусь. Никаких конституций и прочего непотребства я не допущу. Михаил же, нахватавшись в столичных салонах всяких идей и попав под влияние интриганов типа Родзянки и собственной женушки, пытается принудить меня согласиться на эти ужасные реформы. Я уверен, что Михаил сам додуматься до такого не мог, и мне важно понять под чью же диктовку он объявляет об этих обещаниях. Поэтому я повелеваю деятельность этого Комитета прекратить, его распоряжения не выполнять, любые документы и обращения уничтожить, а генералу Иванову исполнить мое повеление и свой долг.

Воейков кивнул и вышел. Но отправлять Высочайшее повеление не стал, твердо уверенный, что Государь действует на эмоциях и через некоторое время изменит свое решение. Во всяком случае сам генерал Воейков приложит все свои силы для этого.

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Именем революции я приказываю вам сложить оружие и покинуть здание Министерства путей сообщения! С этого момента я являюсь здесь главным!

Ходнев с удивлением поднял голову на зашедших в кабинет уверенным шагом двух человек.

— Мазайков!

— Тут я, вашвысокоблагородь!

Полковник строго посмотрел на денщика и брезгливо поинтересовался.

— Кто пустил сюда вот это… этих…

Говоривший возмутился:

— Позвольте, господин полковник, вы забываетесь! Вы не отдаете себе отчет в том, что вы разговариваете с новым комиссаром путей сообщения! Я попросил бы вас сменить тон и освободить мой кабинет!

Ходнев продолжал игнорировать вновь прибывшего и смотрел на Мазайкова, ожидая ответа на свой вопрос. Тот явно стушевался.

— Так это, вашвысокоблагородь, они прибыли с солдатами Лейб-гвардии Кексгольмского запасного полка, и, значится, хотели поговорить с однополчанами, вот. Стоят они щас там внизу, у баррикады, разговаривают с нашими солдатами. А этих господ в здание провел сам товарищ министра путей сообщения Борисов, ну и солдаты не посмели препятствовать ему. Вот значится, как было дело, вашвысокоблагородь…

Полковник, наконец, перевел взгляд на вошедших.

— Итак, милостивые государи, соблаговолите объяснить, кто вы такие и почему я вообще должен уделять вам внимание.

Лицо Некрасова потемнело от гнева.

— Я, милостивый государь, Некрасов Николай Виссарионович, депутат Государственной Думы, и я назначен комиссаром в министерстве путей сообщения! Мне предписано арестовать прежнего министра господина Войновского-Кригера и принять управление Министерством на себя.

Ходнев обратил свой взор на второго гостя.

— А вы кто такой будете?

— С вашего позволения, я Бубликов Александр Александрович, депутат Государственной Думы и товарищ комиссара в министерстве путей сообщения.

Ходнев подумал несколько мгновений и уточнил.

— Стало быть, и вы тоже назначены?

— Точно так, — Бубликов степенно кивнул, — назначен.

— Итак, вы, господа, оба назначены и с этим ничего не поделаешь. — Ходнев сокрушенно вздохнул и тут же спросил. — Но позвольте поинтересоваться, а кем назначены, собственно?

Взбешенный Некрасов закричал в лицо полковнику:

— Назначены Временным Комитетом Государственной Думы, которому сейчас принадлежит вся власть!

Ходнев еще раз подумал и крикнул:

— Конвой!

И уже вошедшим солдатам приказал.

— Этих взять под арест как изменников.

Некрасов взвизгнул:

— Вы не имеете права!

Полковник спокойно возразил:

— Насколько мне известно, вся власть в России принадлежит Государю Императору, Государственная Дума Именным Повелением распущена, не имеет права заседать и принимать какие-либо решения. Ваш комитет депутатов — самозваная группа заговорщиков, которая устроила мятеж в столице. А что касается управления железными дорогами, то я имею телеграмму из Ставки, которая указывает, что сейчас означенное управление осуществляет генерал Лукомский через генерала Кислякова. Так что вы, милостивые государи, самозванцы и заговорщики. Майзаков!

Денщик подскочил.

— Тут я, вашвысокоблагородь!

— Где эти агитаторы, что пришли с этими господами? На улице? Ну и славно. Под арест их.

 

Глава 16. На суше, на море и в воздухе

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Генералы смотрели через окно на то, как по площади марширует колонна солдат Лейб-гвардии Преображенского полка с полковым знаменем и оркестром.

— Хорошо идут. — Беляев аж крякнул. — Наконец-то!

Хабалов с сомнением покачал головой.

— Идут-то они, может, и хорошо, только…

Он недоговорил и в зале повисло напряженное молчание. Через несколько минут тишина была нарушена мерными шагами множества сапог по коридору и вот, наконец, спустя несколько невыносимо долгих мгновений, двери распахнулись, и на пороге появился полковник Кутепов.

— Александр Павлович, голубчик, наконец-то!

Кутепов смерил генералов тяжелым взглядом и сообщил:

— Генералы Хабалов и Беляев, вы арестованы по обвинению в трусости, должностных преступлениях и государственной измене. Соблаговолите сдать личное оружие…

* * *

КРОНШТАДТ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Адмирал Вирен проклинал все на свете. Ведь только сегодня они проводили совещание офицеров флота и гарнизона о том, можно ли будет рассчитывать на надежность балтийцев в случае получения приказа на подавление мятежа в столице. Итогом этого совещания стал вывод о том, что не только нельзя быть уверенными, что матросы флота не перейдут на сторону мятежников, но и вообще желательно сделать все возможное для того, чтобы не допустить распространения среди нижних чинов информации о событиях в Петрограде. И вот теперь ему докладывают, что словно чертик из табакерки возник господин Керенский, и он даже проводит митинг! Адмирал Вирен, в сопровождении контр-адмирала Бутакова спешили к месту событий.

Однако вскоре сама возбужденная толпа матросов во главе с Керенским показалась из-за угла и двинулась им навстречу. Адмирал Вирен отметил, что тут и моряки 1-го Балтийского флотского экипажа и 2-го крепостного артиллерийского полка, и других частей Кронштадтской базы флота. Дело приобретало нешуточный оборот, и информация о мятеже в столице явно разлетелась повсюду. И джина из сказки назад в бутылку не загонишь. Да и какая уж тут сказка…

— Что здесь происходит? — Адмирал постарался перекричать толпу.

Керенский широко улыбнулся и сообщил:

— Революция, Роберт Николаевич! — и на распев повторил — Ре-во-лю-ци-я!

Вирен выхватил наган и, размахивая им, закричал:

— Я приказываю всем вернуться по своим местам! Я не допущу анархии и беспорядков!

— Дави Вирена!

Адмирала окружили и начали толкать со всех сторон. Раздался выстрел и обернувшись Вирен увидел как у Бутакова отобрали наган и ударили им контр-адмирала по голове. Кровь залила ухо и лицо.

— Александр Федорович, остановите их! — вскричал Вирен.

Продолжая улыбаться, Керенский покачал головой. Адмирала схватили и стали срывать с него погоны. Рядом хрипел избиваемый Бутаков.

— Бейте их! Дави Вирена! Кончай!

Двух адмиралов поволокли к ближайшей стенке и буквально с силой впечатали в нее. Кто-то из матросов поднял наган Вирена и выстрелил сначала в одного адмирала, а затем в другого. Еще несколько выстрелов и расстрелянные перестали шевелиться.

К окровавленным и растерзанным телам адмиралов подошел Александр Керенский. Весело осмотрев место расстрела он сообщил убитому Вирену:

— Революция, Роберт Николаевич! Именно так и только так!

А затем обратился к толпе:

— Товарищи! Петроград ждет! Россия ждет освобождения! Вперед же, товарищи!

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

«По всей сети. Всем начальствующим. Военная. По поручению Комитета Государственной Думы сего числа занял Министерство путей сообщения и объявляю следующий приказ председателя Государственной Думы: «Железнодорожники! Старая власть, создавшая разруху во всех областях государственной жизни, оказалась бессильной. Комитет Государственной Думы взял в свои руки создание новой власти. Обращаюсь к вам от имени Отечества — от вас теперь зависит спасение Родины. Движение поездов должно поддерживаться непрерывно с удвоенной энергией. Страна ждет от вас больше, чем исполнение долга, — ждет подвига… Слабость и недостаточность техники на русской сети должна быть покрыта вашей беззаветной энергией, любовью к Родине и сознанием своей роли транспорт для войны и благоустройства тыла…»

Сидящий за столом криво усмехнулся и поднес к краю листа зажженную спичку. Досмотрев до конца пиршество огня, и бросив остатки горящей бумаги в пепельницу, полковник Ходнев поднял взгляд на бледного товарища министра путей сообщения Борисова и вкрадчиво спросил:

— Так это вы, милостивый государь, встретили перед баррикадами господ Некрасова и Бубликова словами «Слава Богу! Наконец-то! А мы вас ещё вчера ждали!»? Благоволите объясниться, вы по недомыслию радовались попытке захвата мятежниками вашего министерства или, быть может, вы полагали, что вам воздастся за ваше предательство и измену Государю Императору тридцатью сребрениками? Так можете в том быть вполне уверены — воздастся. Как Иуде воздалось в свое время… Впрочем, вы это и сами знаете из Писания.

Человечек трясущимися руками вытирал крупные капли пота со лба и срывающимся голосом спросил:

— Н-на каком основании собственно? Вы… Вы не имеете права!

— На каком основании, спрашиваете вы меня? Я не имею права, говорите вы? В таком случае, милостивый государь, я полагаю, что для вас будет небезынтересным содержание вот этой бумаги.

Ходнев не спеша раскрыл лежавшую на столе папку, вытащил лист бумаги и с расстановкой начал читать.

— «На основании 12 статьи Правил о местностях, объявленных на военном положении…»

* * *

ТЕЛЕГРАММА КОМАНДУЮЩЕГО БАЛТИЙСКИМ ФЛОТОМ АДМИРАЛА НЕПЕНИНА АДМИРАЛУ РУСИНУ

«Мною объявлены Свеаборг, Моондзундская и Абоская позиции на осадном положении. В подчиненных мне частях все в полном порядке. Непенин».

* * *

МОГИЛЕВ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Сквозь морозный воздух доносилось лошадиное ржание, лязг метала, скрип колес, приглушенная ругань, в общем, весь тот размеренный гул, который неизбежно сопровождает большую массу военных людей, организованно выдвигающихся в заданном направлении. Десятки птиц, поднятые в небо непонятной суетой на станции, поглядывали на множество суетливых двуногих внизу. Постепенно обитателям воздушной стихии звуки земли заглушил мощный звук, идущий уже непосредственно с высот, и птицы прыснули в стороны от тяжелого гиганта вторгшегося в небо над станцией.

Полковник Горшков смотрел на людскую реку, растекающуюся отдельными потоками по платформам и в каждом таком потоке угадывался независимый ручеек, который двигался в общем направлении, но упорно не смешивался с остальными.

Тяжелый гул разливался над станцией. Сотни человек крутили головами, пытаясь между темными силуэтами вагонов разглядеть источник басовитых раскатов. И вот некоторым счастливцам марширующим по левому флангу удалось рассмотреть плывущий по зимнему небу гигантский аэроплан с красно-сине-белыми кругами на крыльях.

Командир «Муромца» коснулся моего локтя и указал большим пальцем вниз.

— Может быть, лучше было бы поездом, Ваше Императорское Высочество? Зима. Погода неустойчивая. В Орше тридцать минут назад шел снег!

— Нет, Георгий Георгиевич! Нельзя! В Оршу вот-вот начнут прибывать войска из Минска и мне нужно их обязательно встретить!

Горшков пожал плечами, мол, мое дело предупредить, а там, хозяин-барин. Я и сам понимал всю рискованность моей авантюры, но выбора не было. Меня не покидало ощущение, что мы теряем темп, да и оставлять войска в Орше без хозяйского ока было рискованно. Мало ли там какие настроения.

Я задумчиво проводил взглядом уплывающую вдаль станцию, на которой сотни солдат спешно, но без лишней суеты, начали погрузку.

Георгиевский батальон выдвигался в сторону Орши.

* * *

ОРША. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Император стоял у окна и смотрел на метущийся в разные стороны снег. Несущийся вдоль состава ветер гнал орды снежинок и Николаю в этом бесконечном хаотическом вихре чудилось грозное предзнаменование грядущих бедствий. Мрачное низкое небо усиливало напряженную атмосферу и гнетущее чувство надвигающейся беды не покидало Государя.

Люди на перроне явно томились в том же тревожном ожидании. Мрачные взгляды, резкие окрики унтера, ведущего сквозь снежный круговорот группу солдат по направлению к хвосту поезда, опасливо поглядывающие по сторонам станционные служащие, прячущиеся от жалящих снежинок офицеры Конвоя что-то вполголоса нервно обсуждающие. И судя по быстрым взглядам, которые они временами бросали на императорский вагон, речь, очевидно, шла о нем, а о содержании этих разговоров можно было лишь догадываться.

Чувство тревоги усиливалось с каждым часом. Его, казалось, приносил с собой ветер, злыми снежинками разбрасывавший вокруг поезда напряжение, вздымавший апатию под самые крыши и обрушивший отчаяние на головы несчастных.

Прибытие на станцию Орша насторожило Николая практически сразу. Удивленные взгляды, настороженные лица и престранные вопросы со стороны депутации лучших людей Орши, которая в полной растерянности прибыла с явным опозданием (!) засвидетельствовать верноподданнические чувства. Было такое ощущение, что прибывшие растерялись, увидев царский поезд, который двигался свободно и в обычном порядке, а сам Государь Император, к их удивлению и, как показалось Императору, с некоторому разочарованию, оказался жив и здоров. Нарушая протокол раздраженный Николай, скомкал концовку встречи с верноподданными и поспешил удалиться в свой кабинет. И почти сразу же туда ворвался бледный Воейков, держащий в руках листок с Обращением этого непонятного ВЧК.

Эта новость так шокировала Императора, что тот в гневе чуть было не натворил глупостей, пытаясь отменить буквально все распоряжения этого пресловутого Комитета. Нет, прав Воейков, тут горячиться не нужно. И тут вопрос совсем не в том, что многое из распоряжений ЧК можно было бы признать разумным. Например, та же погрузка и начавшаяся переброска войск были проведены мастерски. Но это все было сейчас абсолютно неважным.

Глядя вслед пролетающему снегу, царь признавался сам себе, что за минувшие несколько часов этот Комитет или те, кто за ним стоит, сумели провернуть большую работу. Например, вот этот листок с Обращением. Наверняка его уже распространили чуть ли не на всю Империю. Вот это и пугало царя. И вопрос был даже не в обещанных от его имени реформах, о которых он и думать без отвращения не мог. Пугала решительность действий, жесткость приказов и мертвая хватка этого самозваного Комитета. Более того, самозваный Комитет фактически начал перенимать функции правительства России. Его правительства. И вдобавок ко всему известий от князя Голицына больше не поступает и что с ним — Бог весть.

Да что там правительство — Николаю вдруг показалось, что в России вдруг появился еще один Самодержец Всероссийский, отодвинув его самого на второй план!

Император бросил взгляд на ожидающих его повелений Фредерикса, Воейкова и Нилова. Вот и эти уже колеблются. Вот и им напористость и твердость Комитета явно импонирует. И на этом фоне даже он, Государь, которому они безусловно верны, уже выглядит лишь бледной тенью.

До чего же отвратительная погода нынче! Даже стоя в тепле вагона хотелось поднять ворот несуществующей шинели и втянуть голову в плечи. Или это не из-за холода?

Кто? Кто же стоит за ними? Кого он проглядел? О ком ему не доложили те, кому это полагалось по долгу службы? Кто он — хитрый, ловкий и терпеливый словно паук? Императору было совершенно очевидно, что Михаил — фигура несамостоятельная и сам совершить такое никак не мог. Тем более за столь короткое время. Нет. Такой напор и такая уверенность не может быть импровизацией. Тут явно видна усиленная подготовка, которая велась не один месяц и не одним человеком. Налицо отлаженный механизм, который был лишь приведен в действие этим Комитетом. Да еще и эта загадочная история с якобы самоубийством Алексеева, в которое Николай не поверил ни на миг. Было совершенно ясно — здесь действует какая-то группа, которая преследует свои, пока абсолютно неясные интересы.

Как, впрочем, и с беспорядками в столице все не так просто как ему представлялось еще вчера вечером. Уже ясно, что бунт вовсе не носит стихийного характера, а спровоцирован определенными лицами вокруг Государственной Думы. Не зря же Родзянко так патетически восклицал о революции во время последней их аудиенции. Хотя, похоже, толстяк Родзянко со своими присными этот Комитет тоже проглядел и не учел в своих планах его появление. Комитет этот явно еще одна сила, которую не учли думские болтуны. И пока неясно, какая из сил играет первую скрипку в оркестре событий происходящих нынче в России.

Пока официальные действия Комитета направлены на усмирение разбушевавшейся черни в столице. Следует ли Императору попробовать опереться на этот Комитет? Или, возможно, лучше сделать вид, что ничего не происходит? Или повелеть ликвидировать этот самый Комитет? Но тут возникает вопрос — сможет ли он это сделать? И не получится ли, что в таком случае Комитет ликвидирует его самого, как мешающую им преграду, сообщив народу о том, что его убили все те же заговорщики, от которых они его якобы спасают?

Николаю стало крайне тоскливо. Вот, кажется, повелевай, приказывай, ведь никто тебя в плен на самом деле не взял, наган у виска не держит, действуй Самодержец Всероссийский! Но почему-то нет у него больше чувства того самого, освященного Богом самодержавного всевластья, той непререкаемой уверенности, что по его слову, по его приказу все вокруг придет в движение. Наоборот, Император ловил себя на том, что в душе его растет ощущение нереальности, обособленности происходящего, словно он зритель в театре. Все вокруг происходит помимо его воли, не обращая внимания на его желания и игнорируя его приказы словно и не было их вовсе. Внезапно для себя он ощутил себя уволенным режиссером, который вдруг оказался на правах рядового зрителя и с тоской наблюдает за тем, как привычные ему актеры теперь выполняют не его замыслы и не его команды, играя хорошо знакомую ему пьесу в новом прочтении, да еще в таком, которое заставит зрителя гадать и быть в напряжении до самого конца представления.

Возможно, знай царь точно, кто стоит за кулисами Комитета, он не стал бы колебаться и уже раздавал бы повеления, стараясь не допустить преступного самоуправства и фактической попытки отстранить его от власти. Но именно таинственность кукловодов сковывала волю Николая, не давала ему вздохнуть свободно.

Так кто же стоит за Комитетом? Союзники? Масоны? Неизвестное ему русское тайное общество? Или группа генералов во главе с Лукомским? А Алексеев мешал и его устранили? Вполне может быть. Но тогда причем там Михаил и Иванов? А дядя? Ну, первый ладно — убедили. С его впечатлительностью и грамотным подходом это не составит большого труда. Значит, будем считать, что Михаил лишь прикрытие и символ для этой группы, который реально ни на что не влияет и которого можно в расчет не брать. С Сергеем Михайловичем тоже все более-менее ясно — Великие Князья опять пытаются играть свою игру. А как же Иванов? Тоже участвует в заговоре? Нет. Вряд ли. Вероятно его действительно убедили, что Государя где-то держат под арестом.

Тут Николай вспомнил, что Михаил ведь как раз об этом и говорил ночью! Значит, он уже имел эту информацию о готовящемся заговоре! Он же говорил о заговоре генералов! Возможно, это и был сценарий захвата власти этим Комитетом — изолировать Императора в пути и действовать от его имени! Если это так, тогда все эти слова о верности Государю и готовности прекратить деятельность Комитета по Высочайшему Повелению лишь прикрытие этих планов. Или они заранее полагают, что Высочайшее Повеление будет отдано не Николаем? И этим новым заговорщикам был нужен пост наштаверха для осуществления своих целей и получения контроля над армией? Получается, что Лукомский является одним из ключевых звеньев в цепи заговора и, вероятно, он имеет прямое отношение к гибели Алексеева, должность которого он и захватил.

Да и бунт в Петрограде, не возник ли он под непосредственным руководством Комитета, прикрывшегося глупцами из Думы, которые верили, что играют сами в свою игру? Кто знает, кто знает…

И все же кто же за этим всем стоит? Кто разыграл столь потрясающую по красоте партию? Кто решил спровоцировать бунт, ликвидировать или взять под арест правительство и лично Императора, а затем, от имени Государя взять власть?

Самодержец лихорадочно соображал. Что делать? Что же делать? Ждать в Орше Иванова с войсками? В этом была своя логика. Встать во главе движущихся войск и двинуться на столицу. Но верны ли ему будут войска? Тем более что войска эти отгружались по приказу Комитета и, вероятнее всего, отправлялись именно те части, на которые этот Комитет мог реально опереться. А вот будут ли они верны Императору Николаю Александровичу это еще вопрос.

Или ехать дальше? Куда? В Царское Село? Или в Москву? И попробовать лично удержать первопрестольную встав во главе города и гарнизона? Доедет ли он до Москвы? Но как же семья, Аликс, дети? Почему он не дал добро на отъезд их из Царского Села?

Николай смотрел в окно, не видя проносящиеся перед ним снежные вихри. Император вдруг понял, что он не зритель, он — затравленный волк, который внезапно осознал — его полностью обложили и бежать некуда.

Оставаться в Орше нельзя. Здесь он может оказаться в роли марионетки в руках Комитета. Особенно если именно об этом предупреждал Михаил.

Выехав в Москву, он бросает на произвол судьбы свою семью, которая находится в опасном соседстве с мятежной столицей. И один Бог ведает, что будет там завтра и не доберутся ли бунтовщики до Царского Села. А Император уже не был так уверен в том, что царскосельский гарнизон сохранит лояльность августейшей семье.

Выехав в Царское Село без войск, он сам рискует попасть в лапы заговорщиков, и даже трудно сразу сказать каких именно заговорщиков — господ из Госдумы, военных, Комитета, социалистов или еще кого?

Отправиться в Псков? Повелеть Рузскому выделить надежные части из состава Северного фронта и во главе их двинуться на столицу? А семья? Да и лояльность Рузского вызывала огромные сомнения.

Вся непоколебимая машина самодержавия зашаталась в сознании Государя Императора. Николай в бессилии сжал эфес парадного кинжала. Он в Орше фактически отрезан от всех каналов информации и мало может влиять на события. Но не это главное. Можно рассылать во все стороны повеления, но будет ли их кто-то, вообще, исполнять? Главнокомандующие фронтами и командующие флотами, генерал-губернаторы и градоначальники, высший свет и Великие Князья — все они давно и явно вели свою игру, которую Государь старательно игнорировал, не желая накалять страсти во время войны. И вот настал момент истины — вся великая пирамида власти зашаталась, и он вдруг остался один. От него готовы отказаться все — от Великих Князей до последнего булочника. События в Петрограде и заявления самозваного Комитета лишь ускорили осознание этого факта страной, а теперь осознание пришло и к ее Государю. Он вдруг вспомнил растерянные лица сегодняшней делегации и понял, что они в душе уже отказались от него, простились с ним, осознали себя без него, а тут он прибыл, так некстати…

Всюду предательство, трусость и измена! Что-то сломалось в Империи, сломался некий стержень, на котором удерживалась вся державная конструкция. Был ли он сам этим стержнем? Или как давно он им перестал быть? Предал ли Помазанника его народ? Или же Помазанник оказался недостоин своего народа и России, с которой его венчали на царство? Важно ли это сейчас?

Что будет дальше? Арест? Принуждение к отречению? Апоплексический удар табакеркой в висок и да здравствует Император Алексей Второй? Но Алексей еще ребенок и он болен страшным недугом! Какой из него Император?

Возможный арест или даже гибель не пугали Николая. Он привык полагаться на волю рока и относился ко всему с фатализмом, так раздражавшим всех вокруг. Но раз Господь призвал его на Царство, значит Ему и виднее, а сам он готов нести чашу сию до конца, каким бы он ни был. Но готов ли он взвалить эту страшную ношу на бедного больного мальчика? Николай помнил свои страшные первые дни в качестве Императора, когда горячо любимый Папа так неожиданно покинул этот мир и полный отчаяния молодой Государь рыдал на руках сестры Ольги. Как он корил усопшего родителя за то, что тот не дозволял ему даже присутствовать на заседаниях Государственного Совета считая, видимо, что Цесаревичу в 26 лет еще рано забивать голову тяжким грузом власти. А ведь Алексей, вообще, еще ребенок, ему лишь двенадцать!

Николай чувствовал ледяной холод, словно он стоял сейчас не в теплом вагоне, а на пронизывающем ветру и снег жестко хлещет его по щекам…

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Вновь оживал Петроград. Вновь улицы его стали наполняться людьми. Сначала испугано, затем смелее оглядываясь по сторонам, появились, нервно посмеиваясь, первые смельчаки. Но не валялись на улицах тела погибших от чумы, не ехали груженые трупами телеги, не сновали по тротуарам санитары.

Вот проехали грузовики с агитаторами и красными флагами. Вот промаршировали войска. Вот потянулись самые смелые за дармовым хлебом. Вновь стали кучковаться и обсуждать обыватели. И темы для обсуждений, конечно же, находились!

Говорили, что чума ушла из Петрограда.

Говорили, что чума только-только начинается.

Говорили, что чумы не было вовсе, а все это слухи, распущенные врагами революции.

Говорили, что слухи эти как раз распускали революционеры, для того, чтобы карательные войска побоялись вступать в зачумленный город.

Говорили, что слухи о чуме — это такая военная хитрость, чтобы обмануть немцев.

Говорили, что революционная власть нашла спрятанные царской властью огромные запасы хлеба и теперь будут всем его раздавать поровну.

Говорили, что хлеба в городе нет вовсе, и нужно бежать к Таврическому дворцу, потому как там раздают последнее.

Говорили, что прибыл с фронта целый Преображенский полк подавлять революцию и его все видели марширующим с оркестром.

Говорили, что Преображенский полк шел арестовывать правительство в Зимнем дворце.

Говорили, что Преображенский полк шел арестовывать всех, кто будет возле Таврического дворца и в нем самом.

Говорили, что Преображенский полк вовсе не шел к Зимнему дворцу, а как раз покидал Петроград.

Говорили, что это был не Преображенский полк, а переодетые немцы и теперь они ждут германский десант с моря.

Говорили, что это был переодетый англо-французский десант, и они шли заставить революционное правительство продолжать не нужную народу империалистическую войну.

Говорили, что линкоры Балтийского флота вот-вот начнут обстреливать Петроград из орудий главного калибра.

Говорили, что это не так, матросы Кронштадта взбунтовались и перебили всех поголовно офицеров, а теперь навели свои орудия на Зимний дворец и объявили ультиматум.

Говорили, что в ультиматуме требуют немедленного мира с Германией.

Говорили, что требуют как раз войны до победного конца.

Говорили, что линкоры навели орудия как раз на Кронштадт и под их прицелом взбунтовавшихся вешают на всех деревьях.

Говорили, говорили, говорили…

В этих разговорах, в этом нервном смехе была нотка той истеричности, которая случается со всяким, только что пережившим большой страх и сильное нервное потрясение. Собирались маленькими группами и большими стихийными митингами. Собирались в одной компании мальчишки и старцы, рабочие и профессора, солдаты и матросы. И не было в этот час четкого вектора, четкого понимания — за что митингует толпа.

Толпа в этот час митинговала за все. Все хотели выговориться, но никто не хотел никого слушать. Толпа бурлила, собираясь в кучки и группы, останавливаясь или митингуя на ходу. Вновь кто-то достал красные флаги, кто-то начал что-то петь, другие выкрикивали невесть что или смеялись невесть с чего.

Вновь повалили солдаты из казарм. Вновь зашумели площади и парки. И пусть революция еще не вернулась в город, но смута в нем уже ожила. Ожила и быстро набирала силу в истеричных головах. Маятник страха, достигнув наивысшей точки, стремительно двинулся в обратном направлении — к полной бесшабашности. На улицы повалили даже те, кто старался в предыдущие дни меньше показываться на улице.

Кто-то двигался к Таврическому за хлебом. Кто-то спешил лично в чем-то убедиться. Кто-то бесцельно слонялся по улицам. Кто-то просто топтался на месте.

Город вновь ожил и вновь забурлил водоворотом людской стихии.

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Шум на берегу нарастал. Вдоль стоящего у причальной стенки крейсера вновь во множестве реяли красные флаги. На рукавах у многих были красные ленты или алели банты на груди. Градус эмоций нарастал и толпа бесновалась. Крики с берега доносились до стоящих на борту матросов и те кричали в ответ.

Огранович покосился на командира.

— Что будем делать, Михаил Ильич? Может все же следовало дать добро на сотню казаков, которые предлагал нам штаб?

— Помилуйте, устроить резню на крейсере? Право, я вас не могу понять, как можно предлагать подобное! И потом, воля ваша, но я верю в благоразумие команды. Тем паче, что утром на офицерском собрании мы это обсуждали и все согласились, что противостоять команде четырнадцать офицеров, три гардемарина и одиннадцать кондукторов просто не в состоянии. Тем более, что и надежность кондукторов под большим вопросом, ведь пришлось офицерам командовать караулом.

Старший офицер с сомнением покачал головой глядя на гудящую толпу.

— Позвольте, Михаил Ильич, напомнить вам о телеграмме от Великого Князя Михаила Александровича…

Никольский резко перебил своего старшего офицера.

— Соблаговолите оставить вопросы о законности этого «Чрезвычайного Комитета» нашему командованию в Морском генштабе. Телеграмму командующего флотом вы читали.

Шум нарастал и в нем все более явственно слышались угрожающие выкрики. Матросы крейсера, солидаризируясь с радикальными настроениями на берегу, бросали на мостик злобные взгляды.

— Воля ваша, Михаил Ильич, но попомните мое слово — вчерашнюю нашу с вами стрельбу и убитого матроса Осипенко нам не простят.

Командир крейсера хмуро посмотрел на своего старшего офицера и покачал головой. Офицеры помолчали погруженные каждый в свои думы. Никольский прекрасно понимал опасения Ограновича. Ситуация на корабле усугублялась с каждым часом. Еще совсем недавно команда крейсера считалась одной из лучших на Балтике. Однако, как и опасался Никольский, после постановки корабля на капитальный ремонт, дисциплина на крейсере резко упала. Все попытки удержать ситуацию под контролем не увенчались успехом. Торчание у причальной стенки без выхода в море расслабляла. Жизнь в виду столицы заставляла забыть о войне и дисциплине. Увольнительные в город развращали. Нижние чины возвращаясь из Петрограда на корабль приносили с собой слухи и подрывную литературу. В команде начались брожения. Пытаясь сделать все возможное для предотвращения бунта на корабле, Никольский распорядился ограничить увольнительные и изымать у вернувшихся все подозрительное, в первую очередь всякую революционную литературу. Но, как и следовало ожидать, эти меры не дали особых результатов. Спасти ситуацию мог только боевой поход, но выйти в море стоящий на капитальном ремонте крейсер не мог.

С началом выступлений на улицах Петрограда обстановка на крейсера стала буквально накаляться. Арест агитаторов взорвал и без того горячую атмосферу на корабле. Подстрекаемые умело распускаемыми слухами о намерении командования превратить крейсер в плавучую тюрьму, многие члены некогда образцовой команды стали требовать освобождения «товарищей». Опасаясь спровоцировать открытый мятеж, капитан распорядился удалить с корабля арестованных, но, как оказалось, эта мера была воспринята, как свидетельство слабости командования и открыто зазвучали угрозы в адрес начальствующих чинов. Не смотря на команды караула, беснующаяся братия отказалась покидать шкафут, а предприняла попытку отбить арестованных. Растерявшийся конвой был бы смят в считанные мгновения, если бы Никольский и присоединившийся к нему Огранович не открыли по нападавшим огонь из личного оружия. Если бы сила не была решительно применена, то вероятно корабль был бы захвачен еще вчера. Тогда же толпа нижних чинов кинулась в рассыпную спасаясь от пуль своих командиров. На палубе остались лежать трое, причем один из них, был убит. Именно об этом и напоминал старший офицер Никольскому.

Позже, выступая с разъяснительной речью перед собравшейся на «Большой сбор» командой, капитан видел, что слова его не находят отклика в душах подчиненных и злоба их лишь затаилась. Опасаясь попытки захвата корабля ночью, Никольский распорядился поставить на мостике пулеметы. Однако, состоявшееся позже офицерское собрание постановило отказаться от применения оружия против команды. О чем была послана телеграмма командующему флотом.

Этой ночью, казалось, на крейсере никто не спал. Команда вполголоса митинговала, офицеры с мрачной решимостью готовились к возможному штурму, на берегу сновали какие-то молодчики. Никольский, предчувствуя недоброе, передал для жены обручальное кольцо и нательный крест старшему механику.

Наступление утра 28 февраля лишь усугубило тревогу капитана. И вот теперь они с Ограновичем стояли на мостике и мрачно смотрели на то, как выходит из под контроля команда крейсера, как вновь растет береговая толпа, как какие-то подозрительные личности с берега начали призывать матросов сойти на берег и присоединиться к походу к Таврическому дворцу, как многие матросы повязывали на бушлаты красные ленты и злобно зыркали в сторону мостика.

— Нам не простят. — Повторил Огранович.

Дежурный офицер подошел к капитану и сообщил, что команда прислала уполномоченного, который от имени нижних чинов требует не препятствовать им сойти на берег. Огранович покосился на стоящий рядом пулемет, но Никольский отрицательно покачал головой и, устало сообщив о том, что он не возражает против ухода свободной от вахты команды на берег, сгорбившись покинул мостик и удалился в свою каюту.

Огранович какое-то время стоял на мостике и видел, что хлынувшая с борта крейсера толпа смешалась с массой народа на берегу. Еще через некоторое время старший офицер, сжимая кулаки от бессилия, смотрел на то, как толпа молодчиков отделилась от шумящих на площади и устремилась на борт корабля.

Его губы обреченно шептали:

— Великий Князь предупреждал нас в телеграмме о том, что будут убивать офицеров. Это он про нас писал…

В этот момент на мостик ворвались какие-то штатские боевики вперемешку с пьяными от вседозволенности моряками. Дальше все приняло столь стремительный оборот, что Огранович пришел в себя от круговорота лиц, рук, толчков и ругани лишь на берегу. Рядом с ним шатаясь стоял с разбитым лицом и непокрытой головой капитан Никольский. Пока их тащили по трапу с них сорвали погоны, а у Ограновича вместе с погоном еще и оторвали рукав.

— Они это, изверги!

— Бей их, братва!

— Это он, сука, застрелил Осипенко!

— Отомстим за героя!

— Дави, Вирена!

— Пускай они красные флаги несут и идут впереди колонны, чтобы все видели! А потом мы с ними разберемся!

Из толпы сразу несколько флагов сунули в их сторону, причем флагшток одного из них попал в ухо Ограновичу, да так сильно, что в глазах у того потемнело. Взвыв от боли он, под злобный хохот вчерашних подчиненных, схватился за разбитое ухо.

— Берите флаги, господа хорошие! — Чернявый молодчик с наслаждением ткнул флагштоком в капитана. Тот пошатнулся, но выпрямился и заявил:

— Увольте, господа. Верному присяге русскому офицеру не пристало ходить с красными тряпками в руках.

В этот момент чернявый выстрелил в него и Огранович за несколько секунд до того, как штык пробил его собственное горло, увидел как на грязный снег упал капитан первого ранга Никольский, командир крейсера «Аврора»…

* * *

Телеграмма командующего флотом Балтийского моря А.И. Непенина командиру крейсера «АВРОРА» М.И. Никольскому

«Распоряжения ваши считаю правильными; воздержитесь по возможности от употребления оружия. Разъясните команде существующее положение вещей и что наша задача — боевая готовность. Непенин».

* * *

ТЕЛЕГРАММА ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ КИРИЛЛА ВЛАДИМИРОВИЧА ВЕЛИКОМУ КНЯЗЮ МИХАИЛУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ

«Положение в Царском Селе тревожное. Гарнизон ненадежен. Из Петрограда прибыла большая делегация от Временного комитета Госдумы и ведет пропаганду среди низших чинов. Императрица запретила применять силу. Сводный отряд удерживает Александровский дворец и вокзал. Опасаюсь наихудшего. Кирилл».

* * *

ЦАРСКОЕ СЕЛО. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Вьюга жесткой рукой швыряла снежинки в лица. Строй замерев, смотрел на идущую вдоль линии женщину, старавшуюся не морщиться от колючего снега. Только что они приветствовали Государыню шепотом, согласно ее повеления. Александра Федоровна боялась потревожить больных детей и прежде всего сон Цесаревича.

Императрица вглядывалась в лица людей, которые были готовы умереть, спасая ее и детей. Она смотрела в эти привычные честные лица и пыталась понять непостижимое — как добрая размеренная жизнь могла пойти под откос и словно поезд потерпеть крушение? Неужели русские ее так ненавидят? Но за что? Бог — свидетель, она хотела лишь добра этой стране и ее народу. Именно она сделала все возможное, чтобы в столице по толпе черни не стреляли. Именно она убедила генералов, что это не мятеж, а лишь хулиганское движение мальчиков и девочек, бегающих и кричащих, что у них нет хлеба. Но, почему же все так обернулось? Почему все рушится?

Когда Ники взвалил на себя бремя Верховного Главнокомандующего она убедила его, что курировать внутренние дела в Империи будет она. Именно по ее настоянию Император назначил главой правительства ее креатуру — князя Голицына. Она понимала, что ее Ники, разрываясь между фронтом и столицей, все больше выпускает нити управления из своих рук и пыталась удержать их в собственных цепких руках. Но что бы она ни делала, общество, высший свет был против нее. Среди мещан и черни ходили ужасные и дикие слухи о том, что она германская шпионка, мол именно она ведет Россию к поражению в войне. Но самое ужасное, говорили о том, что она плохо влияет на мужа и сына, а значит, ее нужно удалить от них. Она старалась, она искренне желала только добра всем этим людям, но они неблагодарно восстали против нее. Она была уверена, что чернь ненавидит именно ее.

Узнав о формировании Временного Комитета Государственной Думы, Александра Федоровна немного успокоилась. Ей показалось, что худшее позади вот сейчас появится сила, которая призовет чернь к порядку и дело примет обычный оборот с бесконечными просьбами толстяка Родзянко о Высочайшей аудиенции, где тот снова будет умолять ее Ники о даровании чего-то.

Телеграмма от Ники о том, что он выехал в Царское Село, еще больше добавила мира в ее метущуюся душу. Все окружающее вроде начало приобретать привычный вид, кажется, появилась надежда на конец бури.

Даже когда Великий Князь Кирилл сообщил о том, что из мятежной столицы прибыла толпа каких-то «уполномоченных» и ведет мятежные речи среди солдат царскосельского гарнизона, она, в самой категорической форме, запретила применять силу. Императрица надеялась на то, что делегация уполномочена этим Временным Комитетом Государственной Думы и те успокоят гарнизон, удержат его от бунта.

И вот теперь она шла мимо последних, кто остался ей верен. Сквозь вьюгу слышались выстрелы и пьяные крики. Восставший царскосельский гарнизон шел на дворец и было объявлено, что если защитники дворца не сложат оружие, то дворец начнут обстреливать из орудий. Правда, верные офицеры уверили ее, что к этим орудиям нет снарядов, но Государыня не могла рисковать детьми. Была надежда, что захватив дворец без крови, они не устроят погрома и не тронут детей.

Уставшая женщина остановилась примерно посередине строя. Сквозь свист ветра донеслись ее слова:

— Не открывайте огня. Не надо стрельбы.

Злой ветер срывал слезы с ее щек и уносил в снежную мглу едва слышимые слова сорвавшиеся с ее губ:

— Господи, спаси и помилуй нас грешных…

 

Глава 17. Корона Российской империи

ИНТЕРЛЮДИЯ III. НАКАЗ ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА ТРЕТЬЕГО ЦЕСАРЕВИЧУ НИКОЛАЮ АЛЕКСАНДРОВИЧУ.

«Тебе предстоит взять с плеч Моих тяжелый груз государственной власти и нести его до могилы, так же, как нес его Я и как несли Наши предки. Я передаю тебе царство, Богом Мне врученное. Я принял его тринадцать лет тому назад от истекавшего кровью Отца… Твой дед с высоты престола провел много важных реформ, направленных на благо русского народа. В награду за все это он получил от русских революционеров бомбу и смерть… В тот трагический день встал передо Мною вопрос: какой дорогой идти? По той ли, на которую меня толкало так называемое «передовое общество», зараженное либеральными идеями Запада, или по той, которую предсказывало Мне Мое собственное убеждение, Мой высший долг Государя и Моя совесть. Я избрал Мой путь. Либералы окрестили его реакционным. Меня интересовало только благо Моего народа и величие России. Я стремился дать внутренний и внешний мир, чтобы государство могло свободно и спокойно развиваться, нормально крепнуть, богатеть и благоденствовать. Самодержавие создало историческую индивидуальность России. Рухнет самодержавие, не дай Бог, тогда с ним рухнет и Россия. Падение исконной русской власти откроет бесконечную эру смут и кровавых междоусобиц. Я завещаю тебе любить все, что служит благу, чести и достоинству России. Охраняй самодержавие, памятуя, что ты несешь ответственность за судьбу твоих подданных пред Престолом Всевышнего. Вера в Бога и в святость твоего Царского долга да будет для тебя основой твоей жизни. Будь тверд и мужествен, не проявляй никогда слабости. Выслушай всех, в этом нет ничего позорного, но слушайся только самого себя и своей совести. В политике внешней — держись независимой позиции. Помни — у России нет друзей. Нашей огромности боятся. Избегай войн. В политике внутренней — прежде всего покровительствуй Церкви. Она не раз спасала Россию в годины бед. Укрепляй семью, потому что она основа всякого государства».

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Толпа, весело перекрикиваясь и потрясая революционными транспарантами, шла вперед. В первых рядах весело матерились расхристанные молодчики, в которых можно было угадать бывших солдат Русской Императорской Армии. Анархия и вседозволенность пьянила не меньше, чем уже принятое на грудь. За ними шагали какие-то юнцы неопределенных занятий, раскованные девицы. Попадался и черный люд, но тот как-то косился и явно чувствовал себя не совсем в своей тарелке.

Керенский брезгливо поморщился. Ну, а что прикажете делать, если буквально все приходится делать самому? Когда он, веселый и возбужденный своим успехом в Кронштадте, ввалился в зал заседаний Временного комитета Думы, то не сразу обратил внимание на гнетущую атмосферу, царившую в помещении. Как, оказалось, слушали сбивчивый отчет о неудачной попытке захвата Министерства путей сообщения, в результате чего Некрасов с Бубликовым были не то арестованы, не то расстреляны. Уяснив, что Некрасову и Бубликову не удалось разослать по железнодорожному телеграфу сообщение о революции, да еще и дорога на Петроград для царских войск по-прежнему открыта, Керенский взбеленился.

— Как им в голову пришло идти туда всего с несколькими солдатами? Как такое могло приключиться? Несколько тысяч человек в залах дерут глотки и слоняются по коридорам дворца, а на захват Министерства путей сообщения не смогли набрать людей! Немыслимая, непростительная ошибка! Почему вы не подсказали Некрасову, что нужно двигаться туда толпой?

— Они посчитали, что толпу туда просто не подпустят, ведь там несколько пулеметов на баррикадах вокруг Министерства, да и в самом здании. — Родзянко мрачно смотрел на Керенского. — Вот они и решили, что смогут малой группой. Тем более что у нас были сведения, что там осталась всего одна рота Кексгольмского полка, что Кутепов с преображенцами ушли в сторону Зимнего, что главным в здании МПС остался полковник Ходнев, а он с Финляндского полка, чужой для кексгольмцев, а значит, не имеющий среди них авторитета. А шли с Некрасовым и Бубликовым как раз революционно настроенные солдаты из того же Кексгольмского полка. Было мнение, что в своих стрелять не станут и их удастся быстро распропагандировать. Да и была договоренность с товарищем министра Борисовым, что тот проведет наших коллег и все устроит. Но, не сложилось…

Керенский с презрением смотрел на Родзянко.

— Это несусветная глупость, дорогой Михаил Владимирович. Глупость, которая ведет к поражению. Нужно было вести толпу туда, как вы этого не можете понять! Только толпа, причем желательно толпа разномастная, разных сословий, с детьми и бабами. Солдаты бы не стали стрелять!

— А если бы стали? — упрямо огрызнулся Родзянко.

— Если бы все выполняли то, что должно, то и никакой революции бы не было, вы же это прекрасно знаете! Если мы сейчас не возьмем под свой контроль железнодорожные перевозки, если мы не разошлем по всей России известие о том, что в Петрограде революция, то мы проиграем уже до конца сегодняшнего дня! Как в таких условиях можно говорить о каких-то вариантах и сантиментах?

Александр Федорович Керенский был в бешенстве.

— Я не допущу гибели революции, — кричал он. — Я показал как нужно делать революцию в Кронштадте, но к ужасу своему вижу, что в Петрограде вы не в состоянии сделать такую простую вещь, как захват здания!

— Ничего себе простую, — возразил Родзянко. — Там узкая набережная, баррикады и пулеметы. Укрыться негде. Набережная простреливается на сотни метров!

— Да не будет никто стрелять! Хорошо! — Керенский хлопнул по столу ладонью. — Я вам покажу, как делаются революции!

И вот он сейчас идет впереди толпы по набережной Фонтанки мимо ворот Юсуповского сада, впереди дорогу им преграждает баррикада, а поверх нее на них мрачно смотрели тупые рыла пулеметов.

И глядя в черные дула «Максимов» у Александра Федоровича больше не было той однозначной уверенности, что огонь не будет открыт. Ведь даже, одна очередь поверх голов может обратить многотысячную толпу в паническое бегство. А уж кинжальный огонь в упор из четырех пулеметов, вообще не оставлял никаких шансов на узкой набережной, зажатой между каменной стеной Юсуповского сада и парапетом у самой Фонтанки. Эх, нужно было просто поставить пару-тройку пулеметов на той стороне реки, а еще лучше прислать сюда броневик, да начать обстреливать здание МПС да баррикаду перед зданием! Артиллерии у забаррикадировавшихся нет, так что броневик мог вполне безнаказанно поливать огнем обороняющихся, не давая им поднять голову и начать стрелять по толпе…

Ах, что теперь то вздыхать о несбыточном! Все умные задним умом, это всем известно! А, впрочем, это все несущественные мелочи, ведь он был уверен в том, что огонь открываться не будет. Исходя из опыта взятия под контроль различных учреждений и целых крепостей в эти дни, Александр Федорович прекрасно знал, что самым реальным способом захвата пункта, который охраняется вооруженным гарнизоном, является приход туда множества людей из числа населения города. Собиралась толпа, которая выкрикивала разные революционные лозунги, поносила власть и предлагала стоявшим в строю «переходить на сторону народа». Затем, видя бездействие войск, ввиду того, что офицеры не имели приказа открывать огонь и не знали, как им поступить в такой ситуации, из толпы в строй стражей порядка проникали агитаторы, которые выискивали слабых духом и начинали расшатывать дисциплину, подвергать сомнению их приказы и право власти таки приказы отдавать, ведь перед ними стоит народ! А значит, они должны подчиниться требованиям народа!

Потом, из толпы выбегали подготовленные боевики, которые быстро разоружали офицеров и оставшихся верными присяге солдат, а дальше начиналась вакханалия — с офицеров срывали погоны, не поддавшихся «требованиям народа» били и тащили в толпе для «революционного» самосуда на площади. Тех же, кто уступил, быстро поглощала бушующая толпа и вот они уже вместе с «народом» идут захватывать очередное здание министерства или приводить к «присяге народу» еще одну воинскую часть. Здесь же в толпе, шли хорошо организованные и дисциплинированные молодчики, подчиняющиеся невидимым для простого глаза командам своих старших. И вот, опьяненная вседозволенностью и революционной правотой людская масса шла вперед, увлекаемая опытными направляющими, которые поделив толпу на квадраты, вели людей к известной только кукловодам цели.

Революционная гидра расползалась по столице.

По существу Некрасов и Бубликов совершили ошибку, понадеявшись на то, что войска в столице полностью деморализованы и не окажут никакого сопротивления, легко уступив агитации кучки людей. Кроме того они понадеялись на то, что товарищ министра готов радостно распахнуть перед ними двери. И опираясь на эти соображения горе-комиссары решил захватить важнейший объект сходу, лихой атакой небольшой группы активистов. И совершенно неожиданно для них потерпели полное фиаско. Но сам Александр Федорович Керенский этих ошибок повторять не намерен!

Однако чем ближе были пулеметы, тем более нехорошим было предчувствие у трибуна революции. Он резко сбавил ход и, обернувшись, выкрикнул что-то восторженное, призванное подбодрить отстающих. Одновременно с этим, пропуская мимо себя демонстрантов, Александр Федорович раздавал указания, спешно формируя отряд из числа тех, у кого в руках было какое-то оружие. Керенскому уже было ясно, что захватить МПС просто напором толпы, как он надеялся ранее, явно не получится, а значит, придется использовать массу людей в качестве прикрытия вооруженного отряда, который и начнет штурм.

* * *

ОРША. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Когда четверть часа назад я увидел стоящий на станции Императорский поезд, признаюсь честно, меня чуть Кондратий не обнял. По моим прикидкам он уже должен был быть очень далеко и на столь скорую встречу с «братом» я никак не рассчитывал.

И если он здесь, значит, он вполне может быть в курсе моих шалостей. Если это так, то какой прием меня ждет? Прикажет взять меня под домашний арест и для надежности запереть меня в одном из купе поезда? Так сказать, чтоб был под присмотром. Как-то такая перспектива в мои планы совсем не входила. Не все еще я исправил из того, что братец Коля нацаревал.

С другой стороны, явившись в Оршу, разве я могу наглым образом уклониться от встречи с Императором. Тут ведь не сошлешься на занятость или плохое самочувствие, ведь, как-никак, я вроде как я должен, как минимум, обрадоваться, увидев «спасенного царя», и уж тем более я обещал верноподданнически явить все свои действия на суд Государя Императора. Ой, скверно-то как!

Тем более что двинутые по моему приказу войска из Минска начнут прибывать уже в ближайший час. А у меня тут такая вот неприятность. Ведь может выйти форменный конфуз, когда я вроде как от имени царя-батюшки, а тут он, весь такой в белом является и приказывает взять меня под арест.

Но главная мысль меня терзала, когда я подходил к вагону с Императором — что именно на выходе из этого самого вагона мне поперла карта, улыбнулась удача и поразительным образом стало все получаться. Не исчезнут ли мой фарт, если я опять войду сюда? И выйду ли вообще?

— Ваше Императорское Высочество! Государь приказал проводить вас к нему, как только вы прибудете!

Я кивнул и шагнул вслед за генералом Воейковым внутрь царского вагона.

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Господин полковник! Там снова революционная общественность пожаловала.

Ходнев оторвался от подчеркивания заинтересовавшего его места в газете и поднял голову на дежурного офицера.

Полковник весело посмотрел на поручика.

— Да гоните их в шею! Нам арестованных ранее кормить приходится, а тут еще новые нахлебники. Гоните их, поручик, гоните!

Офицер замялся, но все же возразил:

— Осмелюсь заметить, господин полковник, но, боюсь, это будет трудно сделать. Их там полная набережная. И, это, — дежурный замешкался в каком-то смущении, но все же договорил, — господин полковник, считаю своим долгом предупредить, что солдаты колеблются и вероятнее всего откажутся стрелять по безоружной толпе…

Ходнев кивнул, встал и, автоматически сложив газету, сунул ее во внутренний карман шинели и вышел из кабинета.

* * *

ОРША. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Сгорбленная фигура Николая поразила меня. Император сидел, опустив голову и безразлично смотрел в одну точку на полу вагона. Его спина, всегда прямая и образцовая, сгорбилась, плечи поникли. Что-то защемило у меня в груди, и я шагнул к «брату».

— Никки, я пришел. Что случилось?

Никакой реакции. Я тронул его за плечо и вновь мягко позвал.

— Никки, ты слышишь меня?

Государь поднял на меня затуманенный взгляд. Какое-то время он не узнавал меня, затем его взгляд прояснился и сразу из его глаз хлынула такая волна боли и отчаяния, что я отшатнулся, как от удара.

— Что случилось? — Повторил я.

Николай что-то хотел сказать, но спазм сковал ему горло и он закашлялся. Пытаясь унять кашель Император откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. Затем мертвым голосом проговорил лишь два слова:

— На столе…

Я взглянул на стол и увидел там бланк телеграммы. Взяв ее в руки, прочитал страшные слова:

«Его Императорскому Величеству Николаю Александровичу.

Государь!

Волею судьбы выпало мне сообщить Вам ужасные известия. Александровский дворец захвачен взбунтовавшимся царскосельским гарнизоном. Сопротивление по приказу Государыни не осуществлялось. Обезумевшая толпа разгромила дворец. Убит граф Бенкендорф, а с ним еще несколько человек. Точных данных об убитых не имею. По имеющимся отрывочным сведениям Августейшую семью и челядь согнали в одну комнату в подвале дворца. Мятежники ударили прикладом Цесаревича. Алексей, упав с лестницы, сломал руку. Кровь остановить не могут. Опасаюсь наихудшего. Более полных данных не имею. Никакой связи с Августейшей семьей нет.

Удерживаю вокзал, отбивая попытки штурма. Начать атаку дворца не имею возможности в виду опасности для Августейшей семьи. Жду повелений.

Молитесь за Цесаревича, Августейшую семью и всех нас. Кирилл»

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Ходнев шел через фойе Министерства путей сообщения. Шел и смотрел в сосредоточенные лица солдат, в лица полные тяжких дум и явных сомнений. Шел и понимал, что они вполне могут отказаться выполнять приказ об открытии огня.

Кутепов очень подкузьмил в этом вопросе, уведя с собой самую надежную часть защитников этого здания. Будь здесь ушедшие преображенцы, то вероятнее всего проблем бы не возникло, а вот оставшиеся кексгольмцы явно колебались. Вот где он, полковник Ходнев, недоглядел и допустил падение дисциплины? Неужели короткое общение с агитаторами так повлияло на моральный дух солдат? Или, быть может, ошибкой было назначение командиром Ходнева, фактически незнакомого кексгольмцам офицера, при том, что знающих его финляндцев в здании было катастрофически мало? Почему-то Ходнев был уверен, что приказ самого Кутепова солдаты выполнили бы безоговорочно.

Ну, да тут теперь ничего не попишешь. Придется уповать на самого надежного в этой ситуации человека — на себя самого.

Отдав последние распоряжения, Ходнев вышел из здания.

По набережной шла огромная толпа. Шла с флагами и транспарантами, шла, выкрикивая лозунги и распевая песни, шла, оглашая округу смехом и ругательствами. Толпа бурлила, зажатая между стеной Юсуповского сада и рекой. Задние напирали на передних, но те, увидев идущую им навстречу одинокую фигуру полковника с металлическим раструбом рупора в левой руке, начали постепенно останавливаться.

И вот между одиноким офицером и многотысячной толпой осталось метров двадцать. Затихли песни, прекратились выкрики, на набережной потихоньку установилась полная тишина. Лишь тысячи облачков пара вырывались из ноздрей тысячеголовой змеи, поднимаясь в небо над Фонтанкой.

Молчали и солдаты за баррикадой у здания МПС. Молчали держащие в руках винтовки, молчали прильнувшие к своим «Максимам» пулеметчики, молчали солдаты, молчали офицеры.

Наступал момент истины. Момент, который, быть может, определит судьбу русской революции.

Ходнев и Керенский. Кто кого? Раненный в боях офицер или политик и депутат Государственной Думы? Человек, командовавший полковой разведкой или человек, возглавлявший масонскую ложу «Великий восток народов России»? Верный присяге служака или верный лишь себе самому демагог? Кто из них?

Кто из нас скажет, кто из них был прав? Каждый из них был верен своим идеалам и служил им так, как каждому из них представлялось единственно правильным. Каждый из них имел на руках кровь и каждый считал эту кровь неизбежным злом. Каждый из них был яркой личностью и был, в определенном смысле, героем.

Как часто побеждают «правильные и положительные герои?» И кто из них «правильный и положительный герой?» Кто из них должен был победить? Впрочем, для истории все рассуждения не имеют никакого значения, ведь часто причиной изменившей ее ход становится банальнейшее «так уж получилось и с этим ничего не поделаешь». Его Величество Случай.

Как часто слепой случай, обыкновенная ошибка или невероятное стечение обстоятельств влияли на ход мировой истории? Ведь стоило событиям пойти совсем чуточку не так и мы бы жили совсем в другом мире, с другой историей и другими героями!

Что было бы, если бы во время безрассудного прорыва к царю Дарию погиб бы в битве при Гавгамелах Александр Македонский? Что было бы, если бы ураган не разметал испанскую «Непобедимую Армаду», а ранее не потопил бы флот вторжения монголов на пути в Японию? Что было бы, если бы в 1944 году в бункере у Гитлера случайно не передвинули за тяжелую тумбу письменного стола портфель с бомбой и фюрер бы погиб в тот день? Что было бы, если бы не случайность?

Тишина затягивалась. Молчала толпа. Молчали кексгольмцы. Молчал Ходнев.

Наконец полковник поднял ко рту рупор и крикнул:

— И кто тут главный?

В толпе послышался смех Керенского. Затем Александр Федорович выкрикнул из-за спин стоявших впереди:

— Полковник, не считайте себя умнее Господа Бога. Ваши дешевые попытки обезглавить демонстрацию убив лидера, не сработают. Дураков здесь нет. Можете не утруждать себя.

Ходнев пожал плечами:

— Тогда с кем мне говорить и о чем? Я никого не вижу, лишь слышу слабый голосок в толпе.

Снова смех.

— Вы говорите с народом! И должны подчиниться ему! Вы должны сложить оружие и пропустить нас в здание Министерства путей сообщения. Вам минута на размышление.

Полковник тоже засмеялся.

— А с каких пор тысяча человек является всем народом и с каких пор предводитель шайки мятежников может говорить от имени всего народа?

Керенский ликовал. Было совершенно ясно, что стрелять в них не будут. Ведь в противном случае этот полковник не стоял бы на линии огня своих пулеметов ровно посередине между баррикадой и толпой. Да и жерла пулеметов смотрели поверх голов толпы, куда-то в хмурое петроградское небо. Значит, офицер вышел в безумной попытке остановить их в одиночку, не надеясь больше на своих солдат.

А значит, они победили. Александр Федорович открыл рот, чтобы дать команду начать движение вперед, уже представляя себе, как толпа сомнет этого смелого, но глупого полковника, как будут растаскивать эти баррикады, отнимать у солдат оружие и отгонять их от пулеметов, как он, Керенский, торжественно войдет в здание…

Но тут где-то рядом с ним кто-то крикнул:

— Ах, ты ж, сука!

И грохнул выстрел.

Пуля сбила папаху с головы Ходнева, а кто-то из пулеметчиков от неожиданности вдавил гашетку «Максима». Полковник опрометью бросился ничком на снег и лишь пули заплясали у него над головой с обеих сторон, басовитым гулом и визгом разрезая морозный воздух и выбивая искры из мостовой.

Боевики в толпе открыли огонь по баррикаде, но они никак не могли тягаться с хорошо укрытыми четырьмя пулеметами, извергающими из своего черного нутра сотни пуль в минуту.

Толпа охнула и побежала. Еще две минут назад уверенная в себе и жаждущая чужой крови черная толпа бежала, оставляя на снегу брызги своей крови, раздавленных и покалеченных. Бежала, разбегаясь во все стороны не разбирая дороги, убегая через мост или заворачивая в Обуховский сквер, растекаясь затем по обе стороны Забалканского проспекта.

Случайный выстрел, как это много раз случалось, вновь изменил предначертанный ход событий, а пулеметы обратили вспять историю, изменили течение времени и переломили кажущуюся предопределенность судьбы.

Случай…

Спустя несколько коротких и страшных минут над набережной повисла оглушающая тишина, и даже стоны лежащих на грязном снегу людей, казалось, не могли пробиться сквозь вату наступившего безмолвия.

От здания к стоявшему посреди мостовой единственному человеку шел офицер. Когда они поравнялись, поручик нерешительно взглянул в окровавленное лицо полковника, смотревшего на лежащие на снегу тела невидящими глазами.

— Вы ранены, ваше высокоблагородие?

Словно очнувшись, Ходнев увидел стоявшего рядом и тихо спросил:

— Вы сделали все в точности?

— Так точно, господин полковник. Пулеметчики стреляли поверх голов, как вы и приказали. Только…

— Что, только?

Поручик помялся, но собравшись с духом ответил.

— Только они не собирались стрелять, господин полковник. Когда вы ушли навстречу толпе, солдаты устроили голосование и решили, что стрелять по безоружным они не станут. Но когда те начали стрелять у одного из пулеметчиков видимо не выдержали нервы и он дал очередь в небо. Ну, и закрутилось…

Ходнев кивнул.

— Прикажите санитаров. Всех живых перевязать и в ближайший лазарет. А мертвых… Мертвых… Нужно посчитать и убрать с площади. Да, и священника пригласите…

Поручик кивнул и побежал выполнять приказ. А полковник медленно пошел среди лежащих, всматриваясь в искаженные страданием лица. Рабочий. Матрос. Вероятно студент. Какая-то бабка, не сиделось же старой дома… Еще рабочий. Какой-то хорошо одетый господин…

Ходнев стоял над раздавленным телом худощавого господина с орлиным профилем. С минуту полковник разглядывал тело лежащего на снегу, а затем вынул из внутреннего кармана шинели газету от 15 февраля 1917 года, которую он читал от нечего делать сегодня, и, развернув ее, еще раз пробежался глазами по строкам. После прочтения, полковник положил на грудь лежащего газету и твердо пошел назад в здание министерства.

Февральский ветер играл листом газеты, на котором бросались в глаза строки подчеркнутые карандашом.

«На заседании Думы 14 февраля в своей речи господин Керенский заявил: «Исторической задачей русского народа в настоящий момент является задача уничтожения средневекового режима немедленно, во что бы то ни стало… Как можно законными средствами бороться с теми, кто сам закон превратил в оружие издевательства над народом? С нарушителями закона есть только один путь борьбы — путь физического их устранения».

Наконец ветер унес листок вдаль, а на черном предмартовском снегу остался лежать член Временного комитета Государственной Думы, лидер фракции «Трудовая группа» в Госдуме, товарищ председателя исполкома Петроградского совета рабочих депутатов, Генеральный Секретарь Верховного Совета масонской ложи «Великий восток народов России» Александр Федорович Керенский.

* * *

ОРША. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

В кабинете повисла гнетущая тишина и лишь вновь разыгравшаяся метель завывала снаружи. Я положил ладонь на плечо Императора.

— Ники, что ты намерен делать?

Тот пожал плечами. Затем бесцветным уставшим голосом проговорил:

— Я был сейчас в церкви. Я долго молился Ему. Просил Всевышнего спасти Алексея и даровать ему исцеление… Что еще я могу сделать?

Он помолчал.

— Господь наказует меня… Я был готов принять все, что касается меня самого, но Алексей… Нет. Я не готов. За что, Господи?

Николай судорожно втянул воздух в легкие.

— Моя гордыня… Я возомнил, что готов нести свой крест, что это лишь мое и я ревностно защищал свое право на это испытание… Как я мог такое допустить? Как могло случиться, что солдаты гарнизона Царского Села подняли руку на Наследника Престола? Почему смута охватила Россию? В чем я виноват? Что сделал или не сделал? Не могу понять…

Царь провел бездумно провел ладонью по краю стола. Затем тихо спросил:

— Ты готов принять Престол?

— ЧТО?!

Я ошарашено взглянул на него. Вот чего я не ожидал сейчас, так это такого поворота событий.

Но Николай продолжил бесцветным голосом:

— Когда я молился, то пообещал Господу, что если он смилостивиться и остановит кровь моему сыну, то я отрекусь от Престола и посвящу остаток дней своих молитвам и милосердию. Я отрекусь за себя и за Алексея. Он все равно не сможет править… А если кровь не остановится, то…

Самодержец с отчаянием посмотрел мне в глаза.

— Тогда его кровь, будет на моих руках, понимаешь?.. Как я буду смотреть в глаза девочкам? Как посмотрю в глаза Аликс? Это ведь моя вина, моя, понимаешь? Все что происходит сейчас, это моя вина!

Николай опустил голову.

— Быть может, у тебя получится, то чего не смог сделать я. Будь хорошим Государем и прости, если сможешь…

Я не знал, что мне делать и что говорить. Как должен я поступить? Похоже, что я попадаю в ситуацию, которую хотел всеми силами избежать. Отречение Николая автоматически рождало проблему принесения войсками и народом новой присяги и, соответственно, а точнее появление выбора кому эту самую присягу приносить! Мне любимому или Временному правительству, будь оно неладно? Вот мы, видимо, и подошли вплотную к столь желанной мистером Беррингтоном гражданской войне в России! А за ней, прогнозируемый всякими там аналитиками развал страны и прочие прелести. Ситуация просто катастрофическая!

Вот что мне делать теперь? Должен ли я его отговаривать? Ведь видно, что царь не совсем в здравом рассудке и действует на эмоциях. Возможно, если не дать ему сделать этот шаг, через пару дней он придет в себя? Ну, и что дальше? Выдержит ли Россия его правление дальше? Сомневаюсь, откровенно говоря. Но, с другой стороны, как мне выкрутиться из этой ситуации? Ведь, план «Б», принятый мной к исполнению после прошлого неудачного разговора с Николаем, предусматривал жесткие и радикальные шаги с моей стороны, однако шаги эти должны были лишь поставить Императора перед фактом и фактически заставить его объявить реформы, но ни в коем случае в мои планы не входила смена царя! Я вовсе не стремился получить тяжелую Императорскую корону в качестве повседневного головного убора. Максимум на что я рассчитывал, это был пост премьер-министра на какой-то переходной период, да и то предпочел бы не навлекать на члена Императорской Фамилии и брата Императора народный гнев за неизбежно болезненные реформы, ведь сделать довольными всех абсолютно невозможно. Поэтому лучшим вариантом я считал вариант стать сильным человеком за кулисами трона, который будет дергать за ниточки в тени общественного внимания. Пусть у рампы в свете софитов красуются всякие там Лукомские и прочие актеры. Меня и роль режиссера вполне устроит, зачем мне лезть на сцену?

Тем более что все в стране придется ломать через колено, а значит, мне-царю придется прикладывать усилия на порядок большие и встречать сопротивление в десять раз более сильное, чем, если проводить такие же реформы от имени «смягчившегося и прозревшего», но все же привычного народу Николая Второго. Поэтому…

Очнувшись от раздумий, я увидел, как Император что-то подписывает на исписанном листе. Затем он протянул мне бумагу.

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ

В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской Нашей армии, благо народа Нашего, всё будущее дорогого Нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия Наша совместно со славными Нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли Мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и признали Мы за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с себя Верховную власть. Не желая расстаться с любимым Сыном Нашим, Мы передаем наследие Наше Брату Нашему Великому Князю Михаилу Александровичу и благословляем Его на вступление на Престол Государства Российского. Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед Ним повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь Ему вместе с представителями народа вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России.

Николай

Г. Орша

28 февраля 1917 г.

 

Глава 18. Путь на Голгофу

ОРША. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Никки, так нельзя! — я буквально вскричал в отчаянии. — Что ты творишь? Как ты можешь отказаться от Престола? Это немыслимо! Еще никогда в русской истории Император не отрекался от своей короны и своего народа! Порви свое отречение немедля, умоляю тебя!

Отчаяние мое было искренним, поскольку все мои рассуждения доказывали, что царя менять нельзя ни в коем случае. Во всяком случае, сейчас. До конца войны, то есть еще минимум год-полтора, нельзя устраивать никаких потрясений во власти. Вполне хватит потрясений и от требуемых реформ! Поэтому я должен убедить Николая уничтожить отречение и вывести его из состояния аффекта.

— Ты понимаешь, что отрекаясь, ты губишь Россию?! Одумайся, брат! Вспомни, что идет война! Вспомни, что в столице смута, а в армии мятеж! Ты понимаешь, что нет юридического понятия «Самодержец отрекся от Престола», и уж тем более ты не можешь отречься еще и за Цесаревича! Ты понимаешь это, Никки?!

Николай сурово смотрел на меня. Затем он положил руку мне на плечо и твердо сказал:

— Миша, ты прав. Прав во многом и все что говоришь, по сути, верно. Но…

— Какое «но», Никки?! — я просто задохнулся от ярости и буквально заорал на него. — Какое может быть «но»?! Ты что, совсем с ума сошел?! Да ты понимаешь, во что все это обернется? Гражданская война и гибель России — вот что нас ждет по твоей милости! Давай, я буду тебе помогать во всем, давай, если будет на то твое повеление, я возглавлю правительство, давай я взвалю на себя все, что ты скажешь, но нельзя менять Императора! Это просто невозможно!

Царь хмуро и не мигая посмотрел мне в глаза.

— Все что я повелю? Я велю тебе принять трон! Соблаговоли выполнить мое повеление!!!

Я хлопнул себя по лбу и запричитал:

— Боже, боже, какой же ты, Никки, упрямый! Как осел упрямый!

Николай зло зашипел на меня:

— Выбирай выражения, будь добр! Я все еще твой Государь!

Смотрю на него как на идиота и… извиняюсь:

— Простите, Ваше Императорское Величество! Просто мне показалось, что вы хотели Высочайше соизволить отказаться от своей короны. Видимо я переутомился, прошу меня простить…

— Я, твой брат и твой Государь, Высочайше повелеваю тебе принять мою корону! И не возражай мне более!

Николай явно пребывал в бешенстве. Ну, что ж, может это и хорошо. Может мне удастся вывести его из этой самой депрессии, может мне и удастся уговорить его поцарствовать еще хотя бы какое-то время. Итак, еще усилие!

— Государь! Восходя на Престол, ты принес клятву Господу Богу и, совершив обряд Помазания на Царство, ты фактически обвенчался с Государством Российским. Нет такого понятия, как развод со своим Царством и со своим народом. Точно так, как родитель не может перестать быть отцом детям своим, так и ты не можешь отказаться от своих подданных. Поэтому давай мы прекратим этот разговор, и поговорим о том, что мы будем делать дальше. И потом… — добавил я неожиданно для себя самого, — ну, подумай здраво, какой из меня царь?

Взгляд Императора вдруг остановился. Постояв какое-то время недвижимо, он прошел по салону и сел в кресло. Глядя на выражение глубокой задумчивости на лице Николая, я перевел дух. Похоже, что я его все-таки если не убедил окончательно, то, по крайней мере, заставил взглянуть на события более трезвым взглядом. Значит еще не все потеряно. И есть шанс удержать страну от гражданской войны.

Ведь если царь-батюшка упрется с этим своим отречением, у меня не будет выхода другого, кроме как принять корону, поскольку ситуацию с отречением еще и Михаила Александровича история уже проходила. И пусть, гражданскую войну удалось отсрочить почти на год, а на обломках Российской Империи построить СССР, все равно, если даже не принимать океаны крови пролитые в результате этого, мир все равно погибнет через 100 лет. А так, есть хоть какой-то шанс изменить роковое развитие истории. На как же мне тогда избежать гражданской войны прямо сейчас? Вопрос из вопросов. М-да. Нет, тут и думать нечего — нужно Николая брать в оборот и оставлять на царстве! Главное, пока не мешать его мыслительным процессам. Быть может, он и сам дойдет до правильных выводов относительно…

— Кто стоит за кулисами Комитета?

От неожиданности я чуть не уронил чашку с остывшим кофе, которую как раз хотел пригубить. Вытерев руки салфеткой, я как можно невиннее спросил:

— Что?

— Кто стоит за кулисами Комитета? — Николай спросил твердо, пытливо глядя мне в глаза.

Не знаю, покрылось ли у меня лицо пятнами или мой шок выразился какими-то другими внешними признаками, но царь мою реакцию истолковал по-своему. Он криво усмехнулся и добил меня вопросом:

— Ты думал, что я и вправду поверю в то, что ты сам все это сделал и организовал? Итак — кто?

Я лихорадочно обдумывал положение. Признаться, мне приходил взгляд на Комитет под таким углом зрения. Вот оно, оказывается, как его воспринимают со стороны! Интересно, такая мысль посетила только царя или другие действующие лица тоже об этом задумывались? В том числе и мои подельники по этому самому пресловутому Комитету? Ай да поворот событий. Что ж делать-то? Вопрос требовал немедленного ответа, но и требовал серьезнейшего обдумывания и анализа последствий того или иного варианта ответа. Ах, как хорошо было в самолете… в аэро… да неважно, в общем. Сейчас у меня не было не то что нескольких часов на раздумья, но и пожалуй и минуты одной мне никто не даст…

Тем более, что дело явно приобретает совершенно нехороший оборот, а ситуация начинает очень-очень плохо пахнуть! Вот, похоже, и тот самый вентилятор, о котором так любил упоминать Толик. И полетит сейчас все в разные стороны. На фоне этого даже так нежелаемая мной корона, вдруг показалась такой прекрасной, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Потому как смердело в воздухе государственной изменой. Так сказать, преступлением, совершенным группой лиц по предварительному сговору, которое карается… Да, неважно, чем карается. При любом раскладе меня к влиянию на власть не подпустят больше на пушечный выстрел!

Ай да, Миша, ай да сукин сын! Это ж надо было так вляпаться!

Император между тем ждал ответа. А ответа у меня не было. Потому как не знал я, что говорить, комментируя события при взгляде под этим углом зрения!

— Итак, я требую ответа. — Николай был тверд и выражение его глаз не сулило мне ничего хорошего. — Я требую назвать имена. Имена тех, кто стоит за созданием Комитета.

— Требуешь, Государь?

Может он и удивился моей наглости, но виду не подал, продолжив настаивать на ответе.

— Да, я требую. Я хочу знать, кто тот злой гений, который сделал возможным появление Комитета, покусившегося на самодержавную власть. Кто вложил в ваши головы это непотребство, которое Комитет заявил в этом вашем «Обращении» от имени Помазанника Божьего. Это заговор и измена. И я обвиняю в этом!

Что ж, буду говорить.

— Прости, Государь, но за созданием Комитета стоишь ты.

Император опешил. А я продолжал.

— Именно ты, Государь. Ты своей безрассудной политикой довел ситуацию до того, что в воюющей стране смогло одновременно возникнуть сразу несколько заговоров против тебя. Именно ты, мой Государь, довел до того, что твои подданные в массе своей больше не хотят тебя видеть на Престоле. Пусть большинство из них еще не вышли на улицы, но поверь мне, мало кто расстроится от твоего отречения. Как ты мог такое допустить? Как ты мог допустить, что генералы хотят твоего отречения, потому как считают, что только смена Императора позволит России выиграть эту страшную войну? Как ты мог допустить того, чтобы твоего ухода желали все — от придворной аристократии и до простого безземельного батрака, от солдата до генерала, от Великих Князей и до рабочих на фабриках?

— Ты, кажется, обвиняешь меня? — Николай не верил своим ушам. — Ты смеешь обвинять своего Императора?

Но у меня уже не было вариантов для маневра и в игру словами. Только жесткая лобовая атака могла спасти ситуацию

— Ты хотел правды? Так получи ее! Именно ты, брат мой, довел страну и общество до революции! Именно ты, ты своей слепотой, своим упрямством, своим самодурством помог всем этим политиканам, этим провокаторам, этим шпионам, этим заговорщикам и прочей революционной шушере стать выразителями настроений общества! Именно ты поднял ту волну народного возмущения, гребень которой так проворно оседлали эти негодяи! Да, чтоб ты знал, именно я сейчас спасаю твою корону, твой трон и твою власть! Именно я делаю все возможное для того, чтобы ты усидел на Престоле, и чтобы не случилось в России революции! Именно я дергаю за ниточки, заставляя патриотов активно действовать, а вчерашних заговорщиков бороться за сохранение твоей власти и подавлять мятеж. Ты сейчас говоришь о том, что создание Комитета — это часть какого-то зловещего заговора против тебя? А знаешь ли ты, что если бы я этого хотел, то я бы уже давно сидел на твоем троне? И заметь, мой дорогой брат и мой Государь, я и сейчас пытаюсь удержать корону на твоей голове, хотя мог бы ее просто молча принять из твоих рук! Так о каком заговоре ты говоришь?

Царь бледнел с каждым моим словом. Но я не мог его щадить в такой ситуации.

— Прости, Никки, меня за то, что я сейчас говорю и за то, как я это говорю. Но пришла пора взглянуть правде в глаза. Я не могу больше прятаться за этикетом и играть роль недалекого Миши, любимца столичных салонов. Я старался не затмевать твое величие, твой авторитет и твое право властвовать. Я намерен на публике так поступать и впредь. Но между нами пришла пора ясности. Нет никакого загадочного «кто», который прячется за Комитетом. Если угодно, то этот «кто» — я сам. Тот самый шут и паяц при твоем Дворе. Нет больше места для сантиментов или нерешительности, ибо мы все на грани гибели. Нужна ясная и твердая воля, для того чтобы спасти Россию и Династию. Ты даже не представляешь себе, насколько мы все близки сейчас к краю пропасти. Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы ты и дальше правил этой страной, чтобы Россия успешно развивалась, и чтобы у нее было будущее. Я буду помогать тебе во всем, не привлекая к себе лишнего внимания, продолжая играть свою роль шута. У Империи есть только один Император. И ни у кого не должно быть сомнений на этот счет.

Опустив голову, сидел в своем кресле Государь Император. Сидел в салоне своего Императорского вагона, стоявшего на одной из станций его Империи. Шли минуты и ничего не происходило. Казалось, что человек в кресле просто заснул, склонив во сне свою голову.

— Государь? — спросил я обеспокоено.

Ответа не было. Пауза затягивалась. Наконец, не поднимая головы, он произнес усталым голосом:

— Отречение подписано. Что ж, так тому и быть…

— Но, Государь…

Николай поднял голову, и я поразился тому, как он сильно постарел на эти несколько минут. Взгляд его был полон тоски и какой-то затаенной обиды. Я сделал еще одну попытку достучаться до него.

— Государь! Нет никакой необходимости в отречении, ведь…

И тут глаза Императора полыхнули яростным огнем.

— Никогда русский царь не будет марионеткой! Никогда я не соглашусь на то, чтобы мной манипулировали! Быть может я плохой Самодержец, но я Самодержец! И у меня, как у Императора, есть только два выхода из ситуации — или отстранить тебя и действовать самому на свое разумение, или уступить трон тебе! Ты прав в оценке моей вины, я признаю это. Но я не приму твоей помощи, потому что я всегда буду помнить то, что ты сказал. Мне не нужен кукловод! Поэтому я ухожу и передаю корону тебе! И пусть благословит тебя Бог!

Он резко встал и решительно вышел из салона. Я бессильно упал в кресло. Да, похоже, тут все ясно. Своими откровениями я спас себя от обвинения в измене Императору, но уничтожил царственное самолюбие самого Императора. Вот так талантливо я постоянно попадаю в подобные скверные истории. Николай явно отречется. И явно не в пользу Алексея, ведь вряд ли он захочет, чтобы его сын был у меня той самой марионеткой, о которой он только что с такой яростью говорил!

Что ж, вот мы и приплыли. Не пора ли мне начинать писать Манифест о восшествии на Престол?

* * *

ОРША. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Господа, я принял окончательное решение об отречении от Престола.

Николай сказал это сухим и бесцветным голосом. Собравшиеся в салоне Императорского вагона сидели растерянные и подавленные. Никто не смотрел на своего Государя, впрочем и он сам ни с кем не хотел встретиться глазами. Вот так, напряженно сидя в кресле и глядя прямо перед собой, продолжал говорить Николай Второй Александрович, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Царь Грузинский; Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея северныя страны Повелитель; и Государь Иверския, Карталинския и Кабардинския земли и области Арменския; Черкасских и Горских Князей и иных Наследный Государь и Обладатель; Государь Туркестанский; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая.

Я смотрел на происходящее, понимая, что именно сейчас, в этот самый момент и в этом самом месте меняется история Государства Российского, равно как меняется история всего мира, всей планеты Земля, а быть может (кто знает?) может и судьба в масштабах Галактики? Ведь если человечество не погибнет через сто лет, то, возможно, оно, это самое человечество, таки доберется до звезд?

Однако, меня понесло куда-то совсем не туда. Вероятно, повлиял на ход мыслей упомянутый мной перечень титулов Николая Второго. Впрочем, теперь это мой перечень и мне его нести на своих хрупких плечах.

Между тем Николай продолжал:

— Я отрекаюсь за себя и за своего сына, в пользу моего брата Великого Князя Михаила Александровича. Манифест об отречении написан и подписан мной собственноручно. С этого момента моим и вашим Государем является мой царственный брат.

Я встал и подошел к столу.

— Выполняя волю моего царственного брата вступаю на Престол Государства Российского о чем заявляю своим Манифестом.

Наклоняюсь и подписываю, мельком увидев шапку подготовленного канцелярией документа.

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ:

БОЖЬЕЙ МИЛОСТЬЮ,

МЫ, МИХАИЛ ВТОРОЙ,

Император и Самодержец Всероссийский,

Царь Польский, Великий Князь Финляндский,

и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем верным Нашим подданным…

Фредерикс, Воейков и Нилов встали, когда в салон вошел священник и внесли Евангелие. Николай положил на Святое Писание руку и размерено произнес слова присяги:

— Я, Великий Князь… — голос его дрогнул, и он вновь начал заново. — Я, Великий Князь Николай Александрович, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым его Евангелием, в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Михаилу Александровичу Самодержцу Всероссийского Престола наследнику верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к Высокому Его Императорского Величества Самодержавству силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и вперед узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности, исполнять. Его Императорского Величества Государства и земель Его врагов телом и кровью, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление, и во всем стараться споспешествовать, что к Его Императорского Величества верной службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может. Об ущербе же Его Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать попытки и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предоставленным надо мною начальникам во всем, что к пользе и службе государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и все по совести своей исправлять и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды против службы и присяги не поступать, от команды и знамя, где принадлежу, хотя в поле, обозе, или гарнизоне никогда не отлучаться; но за оным, пока жив, следовать буду, и во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному воину подлежит. В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий. В заключение же сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего.

Николай наклонился, поцеловал Евангелие и крест в руках священника. Затем он принес великокняжескую присягу мне, как новому Главе Дома Романовых, после чего подошел и крепко меня обнял, добавив:

— Будь хорошим царем, брат.

Я чувствовал, как дрожат у него руки. Я обнял его в ответ, и мы молча разошлись на свои места — я встал напротив приносящих присягу, а Николай ушел к окну и смотрел куда-то вдаль.

Тем временем к Евангелие подошел генерал граф Фредерикс, Министр Императорского Двора при Николае. Положив руку на Святую Книгу, он заговорил дрожащим голосом:

— Я, генерал от кавалерии граф Фредерикс Владимир Борисович, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым его Евангелием, в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству…

Он говорил, а по щекам его текли слезы. Я понимал его. Он был Министром Императорского Двора на протяжении всего срока царствования Николая Второго. Вся его жизнь была служением Императору, он видел в этом смысл своего бытия, оставаясь одним из немногих людей, кому Николай действительно доверял. И вот теперь целая эпоха подошла к концу. Он прекрасно понимал, что я назначу нового человека на его должность, да и как я мог оставить на такой важной должности 79 летнего старика, страдающего от склероза, и которому помощники каждый раз подробно растолковывали азбучные истины перед его докладом Императору. У сентиментального Николая не хватало духу сказать старику о том, что тому пора на покой, ведь царь понимал, что для графа Фредерикса это фактически будет означать конец его жизни.

— Я, адмирал Нилов Константин Дмитриевич, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым его Евангелием…

— Я, Свиты Его Величества генерал-майор Воейков Владимир Николаевич, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом…

— Я, полковник Горшков Георгий Георгиевич, обещаюсь и клянусь…

Звучали слова присяги. Все новые и новые люди подходили к Евангелию, и приносили присягу верности мне, Государю Императору Михаилу Второму, Самодержцу Всероссийскому и прочая, и прочая, прочая…

* * *

ТЕЛЕГРАММА МИНИСТРА ИМПЕРАТОРСКОГО ДВОРА, КОМАНДУЮЩЕГО ИМПЕРАТОРСКОЙ ГЛАВНОЙ КВАРТИРОЙ ГЕНЕРАЛА ОТ КАВАЛЕРИИ ГРАФА ФРЕДЕРИКСА И. Д. НАШТАВЕРХА ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТУ ЛУКОМСКОМУ

Во исполнение Высочайшего Повеления направляю Манифест об отречении Е.И.В. Государя Императора Николая Александровича и Манифест о восшествии на Престол Е.И.В. Государя Императора Михаила Александровича.

Манифесты направляются для рассылки в войска для приведения чинов к присяге Государю Императору Михаилу Александровичу, а также для приведения к присяге чинов Ставки Верховного Главнокомандующего.

Ген. Фредерикс

За отсутствием военного министра

* * *

ПРИКАЗ

АРМИИ И ФЛОТУ

28 февраля 1917 года

Сего числа Я принял на Себя Верховное Главнокомандование всеми сухопутными и морскими вооруженными силами. С верой в Бога, русского солдата и скорую Победу.

МИХАИЛ

* * *

ТЕЛЕГРАММА Е.И.В. ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ МИХАИЛУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ ОТ И.Д. НАШТАВЕРХА ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТА ЛУКОМСКОГО
Генерал-лейтенант Лукомский

Ваше Императорское Величество! От имени чинов Ставки Верховного Главнокомандующего и от своего лица спешу выразить радость в связи с Вашим восшествием на Престол Государства Российского и заверить Вас в искренних верноподданнических чувствах!

Все чины Ставки Верховного Главнокомандующего и гарнизон города Могилева приведены к присяге Вашему Императорскому Величеству. Тексты Манифестов и Высочайшее Повеление о приведение войск к присяге рассылаются в войска.

* * *

ЗАЯВЛЕНИЕ

ВРЕМЕННОГО ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО КОМИТЕТА СПАСЕНИЯ НАРОДА И РОССИИ

С болью и печалью было нами встречено известие об отставке Государя Императора Николая Александровича, коему мы все верно служили долгие годы. Одновременно с великой радостью узнали о восшествии на Престол Государства Российского Е.И.В. Государя Императора Михаила Александровича.

Принеся присягу на верность новому Императору, мы вручаем свои жизни и судьбы в Его руки и объявляем о роспуске нашего Временного Комитета ввиду выполнения им задач по сохранению Императорской власти.

* * *

ОРША. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Ну, вот я и царь-батюшка. Правда, особой радости от данного факта я почему-то не испытываю. Хотя, конечно, рыдать на плече милой сестрицы Ольги Александровны я не буду, как это делал в свое время Николай, но и поводов для оптимизма я пока тоже не вижу.

Предвидел я нешуточные проблемы с принесением присяги новому Императору. Далеко не везде пройдет это гладко. Особенно ожидались проблемы на Северном фронте и, конечно же, в Петрограде. Отречение Николая фактически дало повод бунтующим солдатам на свое усмотрение решать вопрос о том, кому они теперь должны приносить присягу. Равно как и апеллирование к верности присяге теперь будет иметь значительно меньший эффект.

— Разрешите, Ваше Императорское Величество?

Поднимаю голову от бумаг.

— Что у вас, Георгий Георгиевич? О, вы сменили свой полетный костюм?

Горшков несколько смущенно оправил генеральский мундир.

— Да, Государь, Воейков выручил.

— Похвально. — кивнул я.

Кстати, первым моим повелением было назначение Горшкова помощником командующего Императорской главной квартирой. Он сопротивлялся как мог, и мне удалось его уговорить лишь пообещав, что это все временно, пока ситуация не устаканится. Я его понимал. Променять небо на пыль канцелярии штука неприятная, знаю по себе. Так что я его назначил помощником Фредерикса, а фактически временно исполняющим его обязанности. Попутно произвел Горшкова в Свиты Его Императорского Величества генерал-майоры, потому как полковник не мог занимать подобную должность. Да и заслужил он, честно говоря.

Вот только моих императорских вензелей на погонах у него пока нет. Как впрочем, и нет утвержденного образца моих вензелей. Надо будет озаботиться этим моментом.

Горшков кашлянул и доложил.

— Телеграмма от Лукомского. Справляется о планах Верховного Главнокомандующего относительно прибытия в Ставку.

Я задумался. Точнее продолжил обдумывать этот вопрос, решения которого я пока не нашел. Нет, возвращение в Могилев выглядело вполне логичным, спору нет. Стать во главе армии нужно фактически, а не только на бумаге. Это с одной стороны. А с другой был вопрос времени. Тратить столько часов на переезд и находиться без связи в моих условиях было недопустимо. Да и предполагал я, что после моих хитрых заходов центр событий сейчас переместится в Петроград, а ехать туда поездом вообще нереально. А посему…

* * *

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТ

Для обеспечения восстановления общественного мира и устроения в Государстве Российском сим повелеваю созвать 1 марта 1917 года заседание Государственной Думы Российской Империи для принесения присяги Нам, для избрания верного Нам народного правительства и для принятия законов, указанных в Высочайшем Манифесте о восшествии Нашем на Престол Всероссийский.

МИХАИЛ

* * *

ТЕЛЕГРАММА И. Д. МИНИСТРА ИМПЕРАТОРСКОГО ДВОРА, И.Д. КОМАНДУЮЩЕГО ИМПЕРАТОРСКОЙ ГЛАВНОЙ КВАРТИРОЙ СВИТЫ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА ГОРШКОВА ПРЕДСЕДАТЕЛЮ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ РОДЗЯНКО

Во исполнение Высочайшего Повеления передаю вам текст Указа о созыве заседания Государственной Думы. Государь повелел уведомить вас о том, что за исполнение означенного Указа отвечаете лично вы. Берегите себя, и да хранит вас Бог!

Генерал Горшков

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

«…Повелеваем всем верным Нашим подданным принять присягу в верности Нам и Наследнику Нашему Его Императорскому Высочеству Великому Князю Кириллу Владимировичу, Которому быть и титуловаться Наследником Цесаревичем, доколе Богу угодно будет благословить Нас рождением Сына — законного Наследника Престола Российского…

…Вознося горячие молитвы к Престолу Вседержителя об устроении и успокоении на Святой Руси Нашей сим Манифестом объявляем Мы всем верным Нашим подданным о твердом Нашем намерении исполнить чаяния народные о справедливом обществе, о народном самоуправлении, о настоящей крестьянской земельной реформе, об особом наделении землей и льготах для фронтовиков-защитников Отечества и прочие чаяния.

Для подготовки и принятия требуемых для реформ законов и избрания народного правительства Мы повелеваем созвать заседание Государственной Думы 1 марта 1917 года…»

Родзянко в сердцах швырнул бумагу на стол. Чем больше он вникал в суть того, что от имени Миши изложили в Манифесте о его восшествии на Престол, тем больше Михаил Владимирович находил в нем двойное и тройное дно почти у каждой фразы. Особенно если приложить рядом текст, полученный от новоиспеченного генерала Горшкова про личную ответственность Родзянко за исполнение Высочайшего Указа о созыве заседания Думы.

Нужно признать, что те, кто стоял за созданием Комитета, а теперь стоит за новоявленным Императором (ну, не допускать же, в самом деле, что Миша самостоятельная фигура!), сработали быстро и эффективно. Как и предполагал Родзянко, вероятнее всего Николай Второй все время находился в их руках или его перемещение заговорщиками жестко контролировалось. И видимо неслучайно прежнему царю не удалось уехать дальше Орши. А это значит, что план тех, кто стоит за Мишенькой предусматривал принципиальное недопущение возможности того, чтобы Николай мог оказаться в местностях, где мог бы быть взят под арест или просто блокирован силами, верными новым петроградским властям, а, следовательно, их план предусматривал и такие возможности как та, что Августейшая семья в Царском Селе может использована в качестве заложников.

Фактически, нужно признать, что они, видимо, предусмотрели то, чего сам Родзянко предусмотреть не мог. Одобряя посылку отрядов в Царское Село, он предполагал взятие под контроль вокзала и блокировку железнодорожного сообщения с Петроградом, для недопущения прибытия с этой стороны войск в столицу. Но местные товарищи в смычке с прибывшими из Питера агитаторами неожиданно для Родзянко заинтересовались лишь Августейшей семьей.

Насколько понял сам Михаил Владимирович, идея этого захвата родилась, можно сказать, случайно, поскольку штурм хорошо укрепленного вокзала, удерживаемого войсками Кирилла Владимировича, представлялся им крайне трудным и опасным, а из Александровского дворца, как раз, пришло известие о том, что Александра Федоровна повелела своему Конвою не оказывать сопротивления в случае штурма и огонь по нападавшим не открывать. После получения таких сведений выбор объекта атаки был очевиден, поскольку ни на какой бой распропагандированные и утратившие дисциплину революционные солдаты не годились. То есть, как усмехнувшись, подумал Родзянко, Императрица, запретив открывать огонь, сама подписала для своей семьи приговор. Что ж, взбалмошная и недалекая Александра Федоровна была верной себе до самого конца своего пребывания в статусе Императрицы Всероссийской!

Однако, одновременно с этим, она и подтолкнула мужа к отречению, поскольку тот отрекся фактически сразу после происшедшего в Царском Селе. Во всяком случае, Михаил Владимирович был уверен, что этот факт был важнейшим аргументом убеждения со стороны тех, кто стоял за Комитетом, во время принуждения Николая Второго к отречению. Ведь не мог же царь отречься просто так? Это совершенно противоречило его характеру!

Но как бы то ни было, теперь в России сложилась совершенно новая политическая ситуация. Взошел на Престол новый Император, и те, кто за ним стоит, уже доказали, что политика от имени нового царя может быть жесткой, решительной и, самое неприятное, непрогнозируемой. Да и как тут спрогнозируешь, если не представляешь себе кто же за этим Михаилом Вторым стоит на самом деле!

Единственной логичной ниточкой, за которую Родзянко как, ему казалось, вероятно, размотал этот клубок тайн, была личность Горшкова, поскольку уже было известно о том, что вез Михаила Александровича на аэроплане из Гатчины в Могилев именно Георгий Горшков. Именно Горшков сопровождал его на встречу с Николаем Вторым в Ставку. Именно полковник Горшков вез Великого Князя на «Илье Муромце» в Оршу, где Михаил принял отречение брата. Именно Георгий Георгиевич Горшков был в числе первых, кто принес присягу новому Императору. Именно Горшков стал фактическим распорядителем дел в Министерстве Императорского Двора и в Императорской Главной Квартире. И, наконец, именно вновьпроизведенный в генералы Горшков шлет Родзянко телеграммы с угрозами от имени Императора!

Нет, предположить, что какой-то летчик, пусть и прославленный герой, может быть именно тем, кто дергает за все нити в этом деле, было бы чрезвычайно глупо и недальновидно. Нет, конечно же, это не так. Но очень похоже, что именно Горшков обеспечивает связь между Михаилом Александровичем и теми, кто стоит за этим всем. И, возможно, что именно Горшков проводит в реальности политику таинственного закулисья от имени нового Императора.

Родзянко, что называется, уже голову сломал, пытаясь представить, кто может быть тем самым кукловодом, который дергает за нити самого Горшкова, но пока единственным человеком, которого можно было заподозрить в этом деле, был Великий Князь Александр Михайлович, который будучи шефом авиации, наверняка много раз пересекался по служебным делам с командиром прославленного «Ильи Муромца Киевского», а значит, мог установить с ним доверительные отношения и склонить Горшкова к участию в заговоре. Но, все равно, что это за заговор? Насколько знал Родзянко, у Великих Князей не было единого центра заговора, они были разделены на группировки, имеющие разные цели и даже разных претендентов на Престол. Нет, вероятнее всего речь идет об узком круге, в который наверняка входит и брат Александра Михайловича — Великий Князь Сергей Михайлович. Тем более что оба они состоят в печально известном Родзянко Комитете. А учитывая, что Сергей Михайлович находился все последнее время в Ставке, то он вполне мог вступить в сговор с Лукомским.

Что ж, может быть, может быть. Если это так, то тогда можно легко объяснить «самоубийство» генерала Алексеева. Вероятно, неожиданное возвращение наштаверха из Крыма в Ставку поставило под угрозу разработанный двумя Михайловичами план. И Алексеева устранили, поставив на его место удобного им Лукомского. Ну, а Миша, вероятнее всего, как и прогнозировал Родзянко, лишь декорация, лишь кукла, марионетка в опытных руках заговорщиков.

Но все внешние атрибуты сохранены и все делают вид, что новый Император думает и решает сам. Если все действительно так, то следует признать, что задумано и сработано просто великолепно, талантливо и просто гениально!

Родзянко стало даже немного завидно. Но подавив в себе это контрпродуктивное чувство, он сосредоточил свои раздумья на той ситуации, в которую его поставили кукловоды нового царя. А именно над вопросами созыва заседания Думы и вопросом принесения присяги.

Совершенно очевидно, что созвав завтрашнее заседание Государственной Думы, Родзянко фактически выполнит Указ нового Императора, то есть реально признает его право такие повеления отдавать, а свою обязанность их исполнять. Кроме того, вопрос присяги ставит ребром и вопрос их лояльности новому царю. Если они принимают присягу, тогда фактически революции конец и все переходит в фазу торгов и переговоров. Если же нет, тогда ситуация перейдет в фазу военного противостояния.

А в этом варианте Родзянко не видел ничего хорошего, поскольку на стороне Михаила Второго будут закаленные в боях части, а на стороне Госдумы лишь толпа, одетая в солдатские шинели и матросские бушлаты, норовящая разбежаться при первых же выстрелах. С воцарением Михаила революционеры лишились своего главного оружия — агитации. Теперь трудно рассчитывать на то, что прибывшие с фронта части удастся распропагандировать и разложить. Совершенно очевидно, что прибудут части максимально мотивированные обещаниями нового царя, и, что называется, заряженные на победу. Нельзя сказать, что город будет взят без сопротивления, но бои вряд ли продлятся долго, Родзянко это прекрасно понимал.

Фактически единственным шансом, на который уповали революционеры, была упертость и недоговороспособность Николая Второго, который ни за что не согласился бы идти ни на какие уступки и ни на какие реформы. Он мог, правда, приказать подавить восстание силой, но тут заговорщики рассчитывали на эффективность агитации среди недавно набранных по деревням новобранцев в запасных полках, и на то, что с возглавляемых генералами-заговорщиками фронтов части отправляться не будут вовсе или их отправка будет затянута до тех пор, пока не будет все решено.

Причем ситуация сначала была даже лучше, чем они могли себе представлять планируя это дело, поскольку столичные власти внезапно оказались растеряны и парализованы страхом, фактически отдав Петроград в руки революции. Однако, с воцарением нового царя ситуация резко менялась.

Конечно, сейчас возникал вопрос с приведением к присяге войск и гражданского населения, но и тут Родзянко сомневался, что большинство даже в столице присягнет лидерам Революции, поскольку есть конкретный новый царь, который что-то обещает, и есть разномастная публика, именующая себя революционной властью, но которая может ни о чем договориться даже между собой. И что будет из этой революционной власти и кто это будет — Бог весть. В таких условиях большинство или присягнет Михаилу Второму или просто затаится в ожидании того, чем это все закончится.

Так что в этом плане у Михаила Владимировича Родзянко никаких особых иллюзий не имелось.

Тем более, если рассмотреть вопрос в контексте того, что если они не примут завтра присягу, если они не соберутся на заседание, если они не выберут некое верное ЕМУ народное правительство (что это такое, опять-таки?), то ОН (Император) просто объявит их изменниками, не желающими принимать нужные народу законы и не желающих выбирать народное правительство, о котором они сами так много кричали, и которое требовали.

А то, что они требовали «ответственное министерство» (ответственное именно перед ними самими), а отнюдь никакое не народное правительство, уже никому не интересно. Похоже Михайловичи или кто там стоит за Императором на самом деле, считают, что загнали революцию в угол. И сформулировали они свой ультиматум в Манифесте о воцарении совершенно ясно и неприкрыто:

«Лица отказывающиеся от принесения присяги Нам, равно уклоняющиеся от принесения присяги или препятствующие верным Нашим подданным приносить присягу Нам объявляются изменниками. Изменники лишаются всех титулов, званий, наград, имущества и подлежат суду». Коротко, ясно и предельно доходчиво…

Тут в дверь кабинета Родзянко постучали и в помещение вошел Милюков. Михаил Владимирович встретил гостя мрачным, но в то же время и настороженным взглядом. Милюков в последние сутки демонстрировал все большую дистанцию от дел Временного Комитета Госдумы и явно был себе на уме.

— Что вы хотели, Павел Николаевич? — Родзянко демонстративно сухо встретил коллегу по Государственной Думе.

Милюков не спрашивая позволения присел к столу и откинувшись на спинку иронично смерил Михаила Владимировича взглядом.

— Вы зря пыжитесь и совершенно напрасно стараетесь меня уязвить, дорогой мой Михаил Владимирович! Мы с вами сейчас в одной лодке и можем вместе выйти сухими из той трясины, в которую мы по вашей милости угодили.

Родзянко вспыхнул:

— По моей милости? Что это значит? Извольте объясниться, милостивый государь!

— Охотно. — Милюков кивнул. — На улицах погромы, вызванная вами на раздачу хлеба толпа, как и прогнозировалось, пошла громить все подряд в поисках хлеба. Мы утратили всякий контроль за событиями и петроградского гарнизона больше не существует, поскольку каждая казарма сейчас превратилась в поле митинговых страстей, где редко когда не доходит до мордобоя и стрельбы. Выстрелы, которые вы сейчас можете слышать на улицах, это вовсе не бои с царскими войсками, как вы могли бы подумать. К местам, которые контролируют верные Императору силы, наши революционные солдатики стараются вообще не подходить. Они стреляют друг друга, сбившись в самоуправляемые отряды, фактически шайки, они колесят по городу и грабят все подряд, нападая на другие отряды или защищая награбленное добро от таких же экспроприаторов, как и они сами. В общем, могу констатировать, что в Петрограде воцарилась анархия. Пир во время чумы. А чумы, кстати, никакой и нет оказывается. Чумы нет, но есть царские войска, которые все ближе к городу…

Тут тяжелый гул моторов прервал их. Глянув в окно они увидели, как мимо стекол кабинета падают с неба какие-то большие листы бумаги. Распахнув рамы, Родзянко подобрал упавший на подоконник лист и увидел, что это был тот самый Манифест о восхождении на Престол, который он только что читал. Тысячи листов с Манифестом кружились в воздухе, падали на землю, подбирались с земли или ловились в воздухе. А над Таврическим дворцом плыл величественный «Илья Муромец», из бомбовых люков которого выбрасывались все новые и новые бумажные вихри. Толпа у дворца зашумела, и Родзянко с раздражением захлопнул окно.

Взглянув на упавший лист, Михаил Владимирович увидел, что на обороте Манифеста есть какая-то надпись крупными буквами. Приглядевшись, он прочитал:

«СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ. ВЕРНЫЕ ИМПЕРАТОРУ ВОЙСКА ВХОДЯТ В ПЕТРОГРАД».

Родзянко выругался, а Милюков, хихикнув, вдруг продолжил свою речь.

— Однако все это пустяки, я к вам, Михаил Владимирович, заходил совсем по другому делу. Дело в том, что сейчас на Миллионной дом 12, в квартире княгини Путятиной, я имел одну беседу, с одним очень интересным собеседником. И зовут этого собеседника — Джонсон Николай Николаевич, личный секретарь нового Государя Императора Михаила Второго…

* * *

ТЕЛЕГРАММА И. Д. МИНИСТРА ИМПЕРАТОРСКОГО ДВОРА, И.Д. КОМАНДУЮЩЕГО ИМПЕРАТОРСКОЙ ГЛАВНОЙ КВАРТИРОЙ СВИТЫ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА ГОРШКОВА ГЕНЕРАЛУ КОВАНЬКО

Во исполнение Высочайшего Повеления передаю вам приказ Е.И.В. о подготовке аэродрома к принятию «Ильи Муромца» с Государем на борту до исхода сего дня.

Генерал Горшков

* * *

ПЕТРОГРАД. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— …И передал мне, а в моем лице всем нам, требования нового Императора.

— Какие еще требования? — не на шутку возмутился Родзянко. — Он не в том положении, чтобы от нас чего-то требовать!

Милюков покровительственно усмехнулся и возразил:

— Он именно в том положении, и вы это прекрасно знаете. А вот мы точно не в том положении, чтобы долго торговаться. Революция обречена, контроль нами утерян и события происходят сами по себе. Еще вчерашним вечером в наших руках было все, за ночь ситуация изменилась, а сегодня днем она стала безнадежной. Признайте это. После гибели Керенского, у меня пропали последние иллюзии, о том, что можно переломить обстановку. После нескольких случаев открытия огня по толпе, больше никто не желает идти на штурм чего бы то ни было. И это значит, что прибытие войск в столицу лишь вопрос времени. А уж, когда они прибудут, то вряд ли вы ожидаете, что кто-то будет им всерьез сопротивляться. Более того, новый царь объявил всем прощение, и вряд ли кто захочет нарываться на новые неприятности. Думаю, что войска петроградского гарнизона в лучшем для нас случае просто разойдутся по казармам. А в худшем… Ну, вы меня понимаете.

Помолчали. Затем Родзянко все же влзразил:

— А с чего вы взяли, что мы не контролируем настроения в городе? С чего у вас такой обреченный взгляд на вещи? Революционные идеалы…

— Ах, оставьте, милостивый государь, ваши возвышенные речи! Ответьте мне на один вопрос, лишь на один вопрос — вы можете дать команду в Царское Село освободить из подвала семью Николая Второго?

Повисло напряженное молчание. Наконец председатель Госдумы нехотя признал:

— Нет.

Милюков согласно кивнул.

— Вот видите — нет. И отнюдь не потому, что вы не согласны такой приказ отдать, а потому что никто его выполнять не будет, и вы это прекрасно знаете. Ведь так?

— Так…

— Ну вот. Так о чем же мы с вами вот уже битый час толкуем? — Лидер кадетов удивленно вскинул брови. — Ведь все уже ясно не только нам с вами, но и любому человеку на улицах Петрограда! Так зачем мы делаем вид, что это не так?

— Ладно, допустим, — Родзянко порядком раздражала манера Милюкова рассказывать ему азбучные истины с таким видом, как будто он учитель, а сам Михаил Владимирович Родзянко лишь нашкодивший гимназист. — Что вы хотели сказать про встречу с господином Джонсоном?

— Я рад, что вы помните, с чего мы начали, — не смог не съязвить Милюков, но дальше продолжал уже со всей серьезностью. — Государь…

— Государь? — тут уже не мог удержаться от иронии сам Родзянко. — Вы его что же, уже признаете Государем?

— Государь-государь, не перебивайте, будьте так добры, а то мы с вами будем ходить вокруг и около, так и не перейдя к сути. — Павел Николаевич досадливо поморщился. — Суть же вот в чем. Господин Джонсон передал нам следующее предложение, состоящее из нескольких пунктов. Первое — в связи с воцарением нового Императора, Государственная Дума делает заявление о том, что общественный кризис преодолен, призовет всех к восстановлению спокойствия и порядка в стране, выразит в заявлении свои верноподданнические чувства к новому Государю, а также надежду на то, что обновленная власть совместными усилиями построит обновленную Россию и приведет страну к победе в войне. Второе, естественно, примет единодушную присягу новому Императору. Третье, заявит о начале работы над ускоренным принятием пакета так называемых «народных законов», перечень и примерное содержание которых мы получим от Императора…

— Да что он себе позволяет?! — Родзянко в гневе хлопнул ладонью по столу. — Он нам еще будет диктовать содержание принимаемых Думой законов? Это возмутительная и вызывающая атака на российский парламентаризм и мы…

— Что — мы? — Милюков с интересом разглядывал главу российского парламентаризма.

Однако Михаил Владимирович лишь нахохлился и буркнул в ответ:

— Это возмутительно.

И замолчал. Павел Николаевич несколько мгновений подождал, и недожавшись ответа, продолжил излагать пункты требований проклятого царизма к русскому парламентаризму.

— И наконец, четвертое — мы изберем народного председателя правительства, который заявит о верности новому Императору и всему русскому народу.

— И кто это будет? — С подозрением спросил Родзянко.

— Я.

* * *

ТЕЛЕГРАММА ЦЕСАРЕВИЧА КИРИЛЛА ВЕЛИКОМУ КНЯЗЮ НИКОЛАЮ АЛЕКСАНДРОВИЧУ
Кирилл

Господь Бог не оставил наши молитвы и ситуация с захваченной вашей семьей в Александровском дворце благополучно разрешилась. После прочтения Манифестов и обещания прощения всем, если заложники будут отпущены, и никто из них более не пострадает, захватчики приняли решение прекратить удерживать заложников и сдаться. Согласно данными раннее обещаниями и гарантиями, все они были отпущены, и вскорости покинули Царское Село.

Здоровье Алексея Николаевича стабильное. Кровотечение, слава Богу, остановлено. Самочувствие остальных членов вашей семьи и их домочадцев — нормальное.

* * *

ГДЕ-ТО МЕЖДУ ОРШЕЙ И ГАТЧИНОЙ. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Такое ощущение, что пора объявлять аэроплан «Илья Муромец Киевский» президентским бортом № 1, поскольку лечу на нем я уже третий раз за сутки. Жаль только, что в воздухе я полностью отрезан от всех каналов связи и абсолютно не могу влиять на события внизу. Я про них просто не знаю. Тем более что тот же Горшков остался не внизу на связи, а сидит за штурвалом «борта № 1».

Поэтому такой полет был для меня крайне рискованным не только из-за риска навернуться с голубых небес об покрытую снегом землю, но и, а возможно и в первую очередь, из-за того, что за время моего полета могло произойти что угодно, ситуация могла кардинально и неприятно измениться, а я об этом узнаю, когда все уже случится.

А случиться могло все что угодно, поскольку в данный момент я Император без Империи. Правительства нет, министров нет, армия все с теми же генералами, которые буквально только что пытались свергнуть Императора, и свергнуть его они хотели отнюдь не ради того, чтобы привести меня к власти.

Уверен, что для многих и в войсках, и в высоких столичных кабинетах, идеальным выходом из ситуации была бы катастрофа нашего аэроплана и гибель нового Императора, пока он не начал снимать головы, погоны, отнимать портфели, выгонять из кресел и кабинетов. Моя безвременная гибель приведет на трон Кирилла Владимировича, а он для многих куда более договороспособный кандидат на Престол. Тем более что за последние сутки я испугал очень многих, и наверняка породил у этой публики самые нехорошие предчувствия относительно их персонального будущего.

Вообще, я крайне скептически относился к тому, чтобы объявлять Кирилла Владимировича Наследником Цесаревичем, но что я могу поделать с самим фактом, что следующим после меня претендентом на престол был именно он? Закон о престолонаследии Павла I не позволял вольных интерпретаций в вопросах наследования трона, а потому, пока я не обзаведусь наследником в лице законного сына, моим наследником, а значит и Цесаревичем будет Кирилл. А где мне взять законного сына? Ведь для этого мне нужно будет сначала развестись с графиней Брасовой, затем найти себе какую-то вменяемую принцессу, затем дождаться от нее сына, а как показывал печальный опыт Николая, сына можно ждать очень долго!

И все это время я буду находиться в опаснейшем состоянии, ведь наличие именно такого наследника как Кирилл, приводит в жесточайший соблазн как возможных заговорщиков (а они обязательно будут!), так и самого Кирилла, который, насколько я знал из моей истории, буквально бредил троном и нацепил красный бант 1 марта только в расчете на то, что будущее Учредительное Собрание отметит его «верность народу и идеалам революции» и призовет на царство. И даже, если себе представить, скоропостижную кончину Кирилла Владимировича (а насколько я помнил историю, он благополучно дожил до 1938 года), то это мало что меняло в принципе, ведь вместо него наследником становился его брат Борис Владимирович, а за ним Андрей Владимирович, а за ним… И так до скончания всех Романовых, коих была тьма тьмущая. И от смены имени Цесаревича мои шансы сыграть в ящик отнюдь не изменялись, а значит, проблему это не решало никоим образом.

В общем, ситуация была опаснейшая во всех смыслах, и я ожидал многолетних неприятностей и большой нервотрепки по этому поводу. Нужно будет озадачить этим мом будущие спецслужбы, поскольку ожидал я постоянных заговоров, особенно в первые годы моего царствования.

Но, в настоящий момент, у меня нет ни спецслужб, ни времени, ни возможностей что-то с этим сделать. А вот у новоиспеченных заговорщиков, у тех, кого я успел уже обидеть, а равно у тех, кто просто недоволен моим приходом к власти, у всех них есть возможность меня устранить с политической сцены, путем безвременного смертоубийства нового царя-батюшки.

Именно поэтому я дал распоряжение Горшкову лично проверить все углы, все крылья, двигатели и вообще всю машину, реально опасаясь диверсии, будь то бомба с часовым механизмом или повреждение каких-нибудь узлов с агрегатами. Впрочем, учитывая опыт вчерашнего полета, риск был и просто от самого полета.

Но выбора у меня другого просто не было. Ведь не от тяги к приключениям я вновь и вновь взбираюсь в салон этого чуда техники начала XX века. Вот честно, я бы с большим доверием летел на дирижабле, пусть даже наполненным водородом, чем на этой огромной этажерке! Мне, пилоту третьего тысячелетия, конструкция этого аппарата представлялась предельно примитивной и крайне ненадежной. И я вполне понимал и разделял запрет на полеты членов Императорского Дома, хотя сам и нарушал этот запрет в третий раз. Да и Сергея Михайловича подбил на полет в Москву.

Впрочем, сначала рвался со мной лететь и Николай, стремясь как можно быстрее попасть в Царское Село, но, во-первых, полученная телеграмма от Кирилла Владимировича несколько успокоила бывшего монарха, а, во-вторых, Горшков наотрез отказался от лишнего пассажира, оперируя все теми же аргументами, как и в случае с Джонсоном.

Перед вылетом я получил телеграмму от Джонсона о положительных итогах переговоров с Милюковым и о том, что тот обязался надавить на Родзянко в плане прекращения борьбы. Мне пришлось идти на эту сделку с Милюковым и обещать ему должность премьера, хотя я и представлял себе кто такой этот самый Милюков, как и то, что он постоянно согласовывает свои действия и заявления с послом Великобритании сэром Джорджем Уильямом Бьюкененом, но выбора у меня не было.

Я не мог допустить затягивания конфликта и погружения страны в чехарду присяг и переприсяг, гарантировано ведущих страну к гражданской войне. А единственным вариантом избежать этого является ситуация, когда Государственная Дума и всякие там Временные Комитеты Госдумы с разными Временными Правительствами принесут присягу и признают меня законным Императором. Тогда и исчезнет выбор между мной и Госдумой.

Конечно, Петросовет от этого никуда не денется и не станет меня признавать Государем, но их влияние на события пока ограничено, и насколько я мог судить по сведениям из Петрограда, ситуация с общественным мнением на улицах сейчас ощутимо отличается от той, какая была в это время в известной мне истории. Этот чудесный слух о чуме, явление ВЧК на политическую сцену, а затем и быстрая смена царя, благотворно повлияли на развитие событий, и сейчас столица хоть и находится в хаосе, но это скорее анархический хаос, чем революционный.

В этом плане меня очень радовала своевременная гибель Керенского, который мог повлиять на события вообще и на разговор Милюкова с Родзянко в частности. Революция лишилась одного из главных возмутителей спокойствия, что открывало дополнительные возможности для меня. В общем, Керенского больше нет, а появления в России Ленина с Троцким я уж как-нибудь не допущу.

А потому, думать нужно о будущем, о моих действиях по прибытию в Гатчину, куда мы решили садиться как для дозаправки, так и для того, чтобы узнать новости из столицы, да и вообще сориентироваться в происходящем в стране. А уж потом можно и перелететь в сам Петроград, благо команду Кутепову взять под контроль летное поле и подготовиться к прибытию аэроплана с царем-батюшкой я дал.

Кстати, Горшков настоял еще на одной промежуточной посадке в Витебске. Как по мне, эти шесть десятков километров подскока ничего не решали в плане безопасности, но Георгий настаивал на дозаправке и осмотре машины. Конечно, лучше было бы сесть где-нибудь в Великом Новгороде, но, не зная ситуации там, я опасался возможных неприятностей (все-таки это уже непосредственная близость к бушующему Петрограду), а про посадку в Пскове говорить пока и не приходилось.

И не потому, что там был генерал Рузский. Он-то как раз сидел в кутузке вместе с генералом Даниловым, взятый под арест резко прозревшим генералом Лукирским, который был генералом-квартирмейстером Северного фронта и, видимо, на этой почве сговорившегося с Лукомским. Вопрос был в том, что мероприятия по выявлению и ликвидации мятежа шли в Пскове полным ходом, и мне не очень улыбалось прибытие туда, во время активного противостояния.

В любом случае, теперь я мог рассчитывать на быструю переброску в Петроград частей Северного фронта, что давало возможность начать насыщать столицу войсками уже с 1 марта. Кутепов докладывает о полной деморализации революционной части петроградского гарнизона и прогнозирует отсутствие реального сопротивления вступающим в город частям. Хотя, если с Милюковым и Родзянко удастся договориться, то прибытие войск уже будет не таким критическим для восстановления порядка.

Я вздохнул, глядя в иллюминатор. Не могу я сейчас разогнать и перестрелять всю это сволочь, хотя и очень хочется. Ничего, политика, как известно, это искусство возможного и продукт компромиссов. Сначала нужно укрепить власть и увереннее усесться на троне, а затем потихоньку найдет награда каждого. Уж я не забуду ничего и никому. Ни хорошего не забуду, ни плохого. Равно как и не забуду роль каждого в известной мне истории, пусть даже в этой реальности у человека не будет возможности нагадить. Я буду всегда помнить о том, что у него просто не было такой возможности, но он это сделал и сделает в будущем, если такая возможность у него появится.

Кстати, я перед вылетом распорядился Лукомскому вызвать в Петроград ряд генералов и офицеров, о заслугах и качествах которых я знал из известной мне истории. Как говорится, нечего добру пропадать, нужно использовать способности каждого. Кто-то получит повышение и отправится на фронт, кто-то получит приказ начать формирование новых частей или переформирование существующих.

Не следует забывать о том, что идет война и будет идти она минимум год, хотя Германия не получит в этой истории ни украинского хлеба, ни передышки на Восточном фронте. Так что с нашими заклятыми союзниками по Антанте мы их додавим.

А пока, нужно прибыть в Петроград и ликвидировать смуту в Империи. Вопросы будем решать по мере их поступления.

* * *

ГАТЧИНА. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Встречал меня на аэродроме генерал Кованько и мне сразу бросилась в глаза его крайняя обеспокоенность.

— Здравия желаю, Ваше Императорское Величество. — козырнул он.

Я козырнул в ответ и спросил с беспокойством:

— Здравствуйте. Что случилось, Александр Матвеевич?

Тот явно не знал, как мне сказать какую-то большую неприятность.

— Ваше Императорское Величество, — наконец решился старик. — Ваша семья захвачена.

* * *

ГАТЧИНА. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— И наши требования просты — отречение нового царя и передача власти в пользу народа!

Кирпичников прокричав это, сплюнул и отошел от окна вглубь залы. В углу нижней тронной залы Павла I сидели бледные жена и сын нового Императора и Тимофей считал себя хозяином положения. Он покажет всем этим перебежчикам и предателям дела революции, как нужно делать дела.

Все эти мерзавцы, все эти политиканы опять продались тиранам, заговорили, заболтали революцию, вместо настоящего дела занимаясь митингами и заседаниями. Вместо того, чтобы расстреливать всех кровопийц, этих надменных аристократов, жирных купцов и ненавистных Кирпичникову офицеров, вся эта шайка-лейка делила портфели и заседала, без конца заседала. Все эти говоруны ни на что не способны. В этом Тимофей убедился окончательно.

Однако его попытка примкнуть к Петроградскому совету рабочих и солдатских депутатов так же не принесла ожидаемого удовлетворения, поскольку, как он убедился, «работа» Петросовета отличалась от «работы» депутатов Госдумы лишь большим количеством народу, значительно большим количеством шума и выступающих, и значительно меньшим количеством порядка. Но понаблюдав за происходящим Тимофей понял, что Петросовет вовсе не стремится придти к власти, стараясь сделать так, чтобы власть взял Временный Комитет Госдумы, с тем, чтобы продолжать лишь критиковать и расшатывать положение, но ни в коем случае не желая брать на себя ответственность за решительные действия.

Приняв участие в двух эксах и одном расстреле буржуев, Кирпичников вдруг получил выговор от руководства Петросовета, которые запретили экспроприировать и расстреливать лишь на основании классового чутья и веры в светлое будущее. С такими «товарищами» Кирпичникову было явно не по пути. Не так он себе представлял революцию, стреляя вчера в спину штабс-капитану Лашкевичу, не так!

Тимофей сплюнул на подножие трона.

Только активные действия, только напор, только террор могут заставить царизм отступить. Только нож у горла, а не спор, в котором иезуитские умы сатрапов царя имеют все преимущества. Только пролетарский булыжник может заставить заткнуться всех этих говорунов. Всех говорунов, под какие флаги бы они не рядились.

Нельзя ждать, пока самозваные вожди революции продадут завоевания народа приспешникам царя. Нужно действовать. Действовать самим и действовать со всей решительностью, невзирая на чьи-то мнения или на придуманную угнетателями мораль. Полное и поголовное уничтожение всех угнетателей — вот настоящая мораль революции!

Поэтому действовать, действовать и действовать!

То, что получилось у его товарищей в Царском Селе, которые добились отречения Николая Второго захватив Августейшую семью, Кирпичников собирался повторить здесь, в Гатчине, с семьей уже нового Императора. И пусть графиня Брасова лишь графиня, а отнюдь не Императрица, а сын Императора, никак не Цесаревич, но Тимофей был абсолютно уверен в успехе — разве они не жена и не сын новому царю? Получится у них, непременно получится. Вот только в отличие от товарищей в Царском Селе он никого живым отпускать не планировал. В идеале нужно выманить сюда Михаила и расстрелять его вместе с семьей. Прямо здесь у трона.

Михаила Второго он ненавидел, пожалуй, даже больше, чем всех предателей дела революции вместе взятых. Ведь, по мнению Кирпичникова, именно новый Император своими обещаниями подло обманул народ, который вдруг решил в массе своей прекратить борьбу за счастье трудового народа, за их собственное счастье! Опять проклятый царизм обманом будет пить кровь из трудящихся, опять эти ненавистные прожигатели жизни будут жить в роскоши, в то время когда народ голодает, опять новый Романов усядется на русский трон, и будет царствовать, царствовать, царствовать…

— Ненавижу, — прошептал Кирпичников, — всех вас ненавижу…

И он хотел получить известие об отречении Михаила сидя на троне кровопийцы-царя Павла Петровича, который и построил этот дворец на награбленные у простого народа деньги. Это будет символично — он простой солдат революции получает от униженных и раздавленных сатрапов известие о полной капитуляции царизма попирая царский трон! Именно для этого символического жеста он и настоял на том, чтобы перейти с заложниками из их жилых комнат в центральную часть дворца, в саму тронную залу. Первый солдат революции сидя на троне принимает отречение Императора и расстреливает у подножья трона всю семью последнего русского царя вместе с ним — именно такое великое действие положит началу строительства нового справедливого мира!

Но, к сожалению, не все его боевые товарищи настолько твердо прониклись идеями настоящей народной революции. Гнусные ростки сомнений и контрреволюции поселились в их сердцах еще в Петрограде и Тимофею строило больших трудов уговорить их вместо захвата вокзала Гатчины, куда они и были направлены, захватить Гатчинский дворец. Его товарищи не соглашались, мотивируя это тем, что нет никакого смысла погибать за морганатическую семью одного из Великих Князей, который не находится при власти и никаких решений не принимает. Однако после сообщения об успехе товарищей в Царском Селе и о том, что Михаил теперь новый царь, Кирпичников смог убедить товарищей провести акцию.

И вот, блестяще проведенный захват и ожидаемый триумф народной революции теперь под угрозой. Нет, Тимофей не верил в то, что сатрапы царизма отдадут приказ на штурм, но его беспокоил настрой своих подельников. Он видел, как колеблются его соратники. Они явно не были уверены в правильности своих действий и их душевное смятение явно росло. Его товарищи явно предпочли бы проводить экспроприации и расстрелы всякой сволочи где-нибудь в более безопасном и менее охраняемом месте.

— Ох, подвел ты нас под монастырь. Ох, подвел! — Пажетных уже привычно причитал и косился на Кирпичникова. — И как мы уйдем отсюда теперь?

Тот брезгливо окинул взглядом Пажетных и сплюнул.

— Мы отсюда выйдем героями. Он вынужден будет отречься, а вся эта публика, — Тимофей указал на оцепившие дворец войска, — не тронут нас после этого. Мы их своей волей и своей решимостью просто раздавим. Да и вообще — дворец огромен, комнат в нем — тыщи, да и парк вокруг, все оцепить у них не получится. Нет у них столько войск. Где-нибудь найдем щель. Или прикинемся раненными, тут же госпиталь великий князюшка устроил, кость народу, кровь на фронтах проливающему решил бросить, добреньким казаться! Ничего, прольем мы еще кровушку, ох прольем…

* * *

ГАТЧИНА. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Я смотрел в бинокль на окна малой тронной залы и чувствовал, как дрожат мои руки, держащие оптику. Известие о захвате буквально подкосило меня. Ни в каких моих расчетах не учитывалась возможность захвата графини Брасовой и Георгия. Я был свято уверен в том, что они уже на пути в Швецию, тем более что в Гатчине оставался Джонсон, который по неизвестной мне причине не сообщил мне о том, что семья осталась во дворце.

И как мне их вызволять теперь? У меня нет спецназа и здесь не кино. Штурм исключается, а на требования террористов о моем отречении я согласиться никак не могу. Слишком многое было на кону, да и не был я уверен, что даже если я отрекусь, то их обязательно отпустят. Тем более что по утверждениям Кованько, многие из захватчиков либо пьяны, либо находятся под наркотическим действием марафета. А значит, ожидать от них можно чего угодно. Особенно если предположить, что там собралась идейная публика. Такие и на смерть пойдут. Сами пойдут и с собой прихватят.

Все ожидали моего решения, а у меня его не было. Пусть дворец оцеплен, пусть солдаты отделили то крыло Гатчинского дворца, в котором с начала войны располагался госпиталь для раненных, пусть прислуга удалена, пусть подходы и выходы из тронной залы надежно блокированы, но что это меняет? Что можно сделать в ситуации, когда в тронной зале полтора десятка террористов и у них два заложника под прицелом? А у меня нет не то что спецназа, но и даже завалящего снайпера!

Солдаты в оцеплении не обучены действиям в такой ситуации, а потому они сами представляли нешуточную угрозу, ведь от них можно было ожидать любой глупости или непрофессионализма. Да, сюда бы ребят Толика…

* * *

ГАТЧИНА. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Эй, господа-товарищи!

Все обернулись к двери, откуда донесся крик, усиленный рупором.

— Чего тебе? — крикнул Кирпичников в щель приоткрытой двери, прячась за косяком.

— Император гарантирует прощение и свободу всем, если вы выпустите заложников! Убирайтесь на все четыре стороны отсюда!

Тимофей заметил, как его подельники после этих слов зашептались и поспешил ответить.

— Что он может гарантировать? Он вообще в Орше! Потом скажет, что он ничего нам не обещал! Пусть прибудет сюда и лично нам прогарантирует!

Кирпичников победно посмотрел на товарищей и заявил:

— Ему ехать сюда несколько дней, так что ничего у них не выйдет. Их гарантиям верить нельзя, а самого царя здесь нет.

Он подошел к сидящим на полу заложникам и наклонился к графине Брасовой и сообщил с ласковой издевкой.

— Так что придется вашему папочке перестать быть царем. Поцарствовал и хорош. Теперь народ будет править.

Тимофей приблизил свое лицо к лицу графини и та с отвращением отвернулась, ощутив вонь из его рта. Кирпичников схватил ее за щеки и повернул к себе. Георгий бросился на защиту матери, но главарь захватчиков отбросил его небрежным жестом. Мальчик поднялся с пола вновь кинулся к Тимофею, но тот поймал мальчика за шиворот и держал его на расстоянии вытянутой руки.

Кирпичников вновь приблизился к лицу Натальи Сергеевны и зашипел.

— Сейчас ты подойдешь к двери и крикнешь, что ты требуешь отречения Императора. Пусть ему передадут.

Графиня Брасова яростно мотнула головой и вырвалась из хватки.

— Я никогда этого не сделаю!

Тимофей рассмеялся и тряхнул Георгия.

— Сделаешь. Иначе сыну твоему не жить.

* * *

ГАТЧИНА. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Я, Государь Император Михаил Второй, гарантирую вам, что если вы отпустите заложников живыми и невредимыми, то вам будет сохранена жизнь и свобода.

Я стоял у баррикады, которая перегораживала вестибюль, глядя на приоткрытую дверь малой тронной залы. Не вести переговоры с террористами? Вот пусть тот, кто это говорит, окажется в ситуации, когда эти самые террористы захватили и обещают убить его семью! Мне нужно вызволить их, а потом я займусь захватчиками. Всерьез займусь. Я обещаю им жизнь и свободу, но любить их я не обещаю. Жизнь и свобода может быть разная, порой такая, что живые, что называется, завидуют мертвым.

— Эй, царь! — проеме двери на секунду показалась и вновь скрылась голова человека, который издевательски прокричал прячась за косяком. — Отрекайся по добру по здорову! А не то твои жена и сын будут убиты! Это говорю тебе я — Тимофей Кирпичников!

Я чуть не взвыл. «Первый солдат революции!» Даже в этой истории он умудрился проявить свою сволочную натуру. И это очень плохо, поскольку отморозок он полный. Значит, не договоримся.

* * *

ГАТЧИНА. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Тимофей, смеясь, отошел от двери.

— Теперь он у нас в руках!

Неприятно удивившись фактом наличия царя в Гатчине, Кирпичников поразмыслив, пришел к выводу, что это даже и лучше. Вряд ли Император выдержит издевательств над его семьей, а значит, успех их миссии гарантирован!

Тем более что будь царь в Орше, Тимофей вряд ли смог долго удерживать дисциплину в свой революционной шайке и уже этой же ночью ему бы пришлось не пленников караулить, а своих подельников, чтобы те не разбежались. Они вон и сейчас недовольно зыркают на него, а что было бы ночью!

Ну, ничего, все вроде на мази, все получится! Царь здесь, семейство его вот в углу сидит, да и трон здесь. Ухмыльнувшись он вновь подошел к графине Брасовой и задушевно сообщил:

— Если ты, курица великокняжеская, думаешь, что мы тебя отпустим, то ты ошибаешься. — он внезапно нагнулся к ней и вновь схватив за щеки плюнул ей в лицо. Сбив ударом с ног бросившегося на него мальчика и заорал ей в прямо в глаза. — Я тебя расстреляю прямо вот здесь, у трона вашего проклятого! И тебя расстреляю, и муженька твоего и сыночка! Всех вас кровопийц убью!

Тимофей Кирпичников ударил женщину и она упала на пол с окровавленным лицом. Георгий страшно закричал, и тут неожиданно подал голос Пажетных.

— Ты это, Тимофей, может оно ну его, это дело-то? Может пусть его, выпустим их, да и сами уйдем по добру по здорову, значит. В Царском Селе их же всех отпустили, ты говорил. Так может и нам…

— Да ты что! — Кирпичников буквально взорвался. — Как можно отпускать всю эту царскую сволочь?!

— Слушай, достал ты уже со своими бредовыми лозунгами! — вмешался в спор матрос Тарасенко. — Мы сюда шли не погибать зазря. Товарищ Керенский, отправляя нас сюда, ставил задачу захватить вокзал и не дать перебросить войска с фронта для подавления революции в Петрограде. И мы пошли. Ты настоял на этой акции. Но на расстрел царя и семьи мы не подряжались. Ладно еще царя, но бабу с дитем, я стрелять не согласен!

Кирпичников тяжело дышал, глядя на своих подельников, затем кивнул и процедил:

— Можете их не стрелять. Я сам это сделаю.

* * *

ГАТЧИНА. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Эй, в тронной зале! Предлагаю вам сделку!

Я отнял от губ рупор и прислушался. В помещении за дверью явно что-то происходило, звучали какие-то крики, шел какой-то спор и я посчитал нужным бросить на чашу весов свои пять копеек.

— Если вы отпускаете заложников живыми и здоровыми, то я выплачиваю вам сто тысяч рублей золотом! СТО ТЫСЯЧ! ЗОЛОТОМ!

Ставлю рупор на мешок с песком и делаю знак приготовиться к штурму. Группа самых опытных бойцов приготовилась к атаке и лишь ждала команды. А я ждал подходящего момента.

— Из-за двери показалась голова в матросской бескозырке.

— А не обманешь?

Похоже не все там такие уж и идейные. Может на этом и удастся сыграть.

— Я обещаю. Если всех отпустите и все будут живы, здоровы и невредимы. Тогда вы получите деньги.

— И свободу? — уточнил матрос.

— Да.

Голова скрылась и я стал ждать их решения.

— Ваше Императорское Величество, вы и вправду собираетесь этим мразям заплатить сто тысяч золотых рублей, а затем позволите им уйти?

Горшков был полон искреннего недоумения.

— Нет, — коротко ответил я.

— Но… — Горшков запнулся, не решаясь продолжить.

— Но как же мое слово, хотели вы спросить, Георгий Георгиевич?

— Так точно. — Герой войны явно стушевался.

— Я обещал, что если они отпустят всех живыми, здоровыми и невредимыми. А судя по крикам графини и Георгия, там дело дошло до рукоприкладства. Поэтому…

Георгий кивнул, не желая продолжать неприятную мне тему.

* * *

ГАТЧИНА. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

— Я предлагаю голосование!

Тарасенко решительно рубанул воздух ладонью.

— Кто за то, чтобы отпустить бабу с мальцом, взять сто тысяч золотых рублей и покинуть Гатчину?

И тут Тимофей Кирпичников выстрелил. Пуля маузера отбросила тело графини Брасовой словно тряпичную куклу.

— Мамааа!

Георгий кинулся к телу матери. Подельники бросились на Кирпичникова. У него отобрали оружие и начали его в ярости избивать чем придется, а он лишь хрипел под ударами:

— Все… Теперь все повязаны… Кровью повязаны… Дураки… Какие же вы… Ненавижу!

* * *

ГАТЧИНА. 28 февраля (13 марта) 1917 года.

Услышав выстрел и крик Георгия я, не колеблясь, мгновенно кинулся к двери. Вслед за мной по команде Горшкова бросились все остальные. Дверь распахнулась от удара и нашим взорам предстала чудовищная картина.

У стены лежала графиня Брасова и мальчик рыдал над ней. Толпа каких-то разнообразно одетых людей избивала кого-то. Я бросился к графине, но с первого же взгляда было понятно, что она мертва. Ее остекленевшие глаза смотрели на меня.

Опустившись на колени, я прикрыл ей глаза и прошептал:

— Прости. Прости за все…

Горшков оторвал мальчика от тела матери и куда-то его понес, что-то приговаривая. А я стоял на коленях и смотрел в лицо той, которую так любил мой прадед. Смотрел и чувствовал лишь горечь и пустоту. И вину. За все что я совершил и за все, что не смог сделать чтобы ее спасти.

Да, я планировал с ней развестись. И во имя государственных интересов и по личным причинам. Собирался. Но я не хотел ее гибели.

Я вдруг понял, что по щекам моим текут слезы. И это понимание словно отпустило какую-то внутреннюю пружину моего бешенства и я вскочив быстро зашагал к кучке отморозков, которые были повинны в смерти матери моего сына… да, именно так, моего сына теперь…

Увидев мои глаза матрос, который вел переговоры о деньгах, вдруг побелел как мел и запричитал:

— Ваше Императорское Величество! Не губите, Ваше Императорское Величество! Это он виноват! Мы собирались отпустить вашу семью! Без денег отпустить! Правда! Это он! Он! Он!

И упав на колени зарыдал:

— Не губите… Век бога молить буду… Отслужу… Христом Богом в том клянусь… Отслужу, только прикажите…

Остальные последовали его примеру и так же бухнулись на колени моля о пощаде. Лишь Тимофей Кирпичников с трудом поднялся с пола и крикнул мне в лицо:

— Ненавижу!

Я выстрелил в него из маузера и стрелял до тех пор, пока в пистолете не закончились патроны. Изрешеченное тело Кирпичникова рухнуло к подножью царского трона, а его подельники на коленях и четвереньках расползись в стороны, стараясь держаться подальше и от покойника и от меня.

Тяжело дыша, я оглядел унижающихся и размазывающих сопли по лицу революционеров, и приказал брезгливо:

— Под арест всех. Я с ними позже вдумчиво поговорю.

А затем добавил глядя на них:

— И живые позавидуют мертвым. Это я вам обещаю!

Развернулся и ушел искать сына.

* * *

ПЕТРОГРАД. 1 марта (14 марта) 1917 года.

— Но, Ваше Императорское Величество, мы же договаривались…

Я наградил их тяжелым взглядом и покачал головой.

— Нет, господа, я не склонен больше с вами торговаться. Наша договоренность была в силе, пока поднятые вами революционные процессы не убили мою жену. Это событие несколько изменило мое душевное состояние, и я настоятельно рекомендовал бы вам не портить себе жизнь возражениями мне. Поэтому, мои условия такие. Вы сейчас вместе со мной идете в зал заседаний Государственной Думы, где весь депутатский корпус приносит мне верноподданническую присягу, а также принимает обращение к народу о полной поддержке нового царя и верности Императору. Текст заявления Госдумы я вам привез. Далее. Назначаете на должность председателя правительства Российской Империи генерал-майора Нечволодова Александра Дмитриевича и объявляете его правительство народным и обличенным доверия Государственной Думы. Вы, Павел Николаевич, становитесь в этом правительстве министром иностранных дел. Вы, Михаил Владимирович, продолжаете занимать пост председателя Госдумы.

Помолчав и поняв, что возражать мне никто не решается, я проложил:

— И сегодня же Государственная Дума назначает на октябрь выборы в Учредительное Собрание, и начинаете подготовку закона о выборах, основанном на принципах прямого, равного, тайного, всеобщего голосования. И не вздумайте мне сказать, что не вы этого все время добивались. Пакет и перечень других народных законов вы получите.

Выдержав паузу и убедившись, что и тут нет разночтений в наших позициях я закончил переговоры с Родзянко и Милюковым.

— И последнее. Я надеюсь, что я не ошибся в оценке вашей роли в успокоении общества. Напомните всем депутатам, будьте добры, что Таврический дворец взят под охрану солдатами генерала Кутепова, а расследование событий последних дней идет полным ходом. Я обещал прощение всем, кто не повинен в крови, но я ничего не обещал тем, кто подстрекал других эту кровь проливать. Поэтому передайте депутатам, что я искренне надеюсь, что они все невиновны, а донесения относительно роли каждого члена Государственной Думы в подстрекательстве к вооруженному мятежу и кровопролитию, являются клеветой и не стоят внимательного изучения следственной комиссией…

* * *

ПЕТРОГРАД. 1 марта (14 марта) 1917 года.

Толпа шумела у Таврического дворца. Какой-то малец дернул генерал-майора Кутепова за рукав. Александр Павлович обернулся и увидел мальчика лет десяти.

— Чего тебе, пацан?

Тот шмыгнул носом и спросил:

— Дядя — ты генерал?

Кутепов усмехнувшись посмотрел на свои новенькие золотые погоны с вензелями нового Императора и кивнул:

— Генерал. А ты кто?

— Я - Егорка, Егор Знахарев, — поправился малец. — Дядя генерал, а ты царя увидишь?

Кутепов согласно кивнул.

— А можешь меня взять с собой? Ну, хоть одним глазочком на него посмотреть охота!

Генерал засмеялся и подмигнул ему заговорщицки.

И вот он глядит с балкона в огромный зал, полный возбужденно перешептывающихся депутатов. Видит, как стоящий за президиумом огромный портрет Николая Второго спешно закрывают полотнищем с большим государственным гербом Российской Империи, слышит, как кто-то провозглашает:

— Господа депутаты Государственной Думы, господа приглашенные и гости торжественного заседания, перед особой Его Императорского Величества Государя Императора Михаила второго прошу всех встать!

В едином порыве поднимается зал и с какой-то истерической воодушевленностью начинает петь:

   Боже, Царя храни!    Сильный, Державный,    Царствуй на славу,    На славу нам!    Царствуй на страх врагам,    Царь Православный;    Боже, Царя храни!    Боже, Царя храни!    Славному долги дни    Дай на земли!    Гордых Смирителю,    Слабых Хранителю,    Всех Утешителю    Всё ниспошли!

 

Глава 19. Вместо эпилога

ПЕТРОГРАД. 5 марта (18 марта) 1917 года.

Прошло пять дней. Смута практически сошла на нет, положение в столице и на местах стабилизировалось. В отличие от известной мне истории, здесь удалось избежать вооруженного восстания в Москве и в других городах. Незначительные стычки, конечно, имели место, но далеко не такие, как в той истории, которая здесь уже не случится.

Здесь не пала монархия и удалось хотя бы формально удержать в едином правовом поле вертикаль власти. Здесь нет явного противостояния Императора и Государственной Думы, а Петросовет вообще сгинул без следа, уйдя от греха в подполье. С ними, конечно, будут проблемы, но это уже потом.

А пока, правительство генерала Нечволодова было сформировано и приступило к работе. Готовятся новые законы и реформы Нового Экономического Курса, провозглашенного новым правительством. Готовятся кадровые перестановки и на фронте и в тылу. Готовится новый избирательный закон. Страна вступила в эпоху решительных преобразований, готовясь успешно завершить войну и строить свое новое будущее.

Конечно, на всех активных участников подавления мятежа пролился и прольется золотой дождь моей благодарности, которая выразится главным образом в повышении в чине и в новых перспективных назначениях. Награждать орденами за стрельбу русских в русских я не собирался. Принципиально.

Вообще, голова кругом идет от объемов того, что придется сделать и что нужно изменить в России, да и во всем мире. Да и про мистера Беррингтона никак нельзя забывать, а значит, нужно подготовиться к встрече гостей как следует.

Будет еще много работы и много битв. Но вряд ли у меня будут еще такие насыщенные событиями дни, как двое огненных суток с 27 февраля по 1 марта. Пожалуй, единственное, что объединяет эту историю и историю, которая уже никогда не случится, это то, что годом начала строительства Новой России станет все тот же 1917 год.

Только это будет уже Новый Февраль Семнадцатого.

 

Книга вторая. ПЕТРОГРАДСКИЙ МЯТЕЖ

 

Глава 1. На пороге Гражданской войны

ПЕТРОГРАД. ДВОРЦОВЫЙ МОСТ. 5 марта (18 марта) 1917 года. Около полуночи.

Морозный воздух освежал уставшие мозги. Возможно впервые за несколько истекших с момента моего воцарения дней, я мог вот так просто стоять и дышать свежестью зимней ночи. И пусть это был не чистый воздух могилевских лесов, а лишь пропитанный печным дымом суррогат атмосферы центра столицы, но, признаться, и этому я был рад. Слишком многое навалилось за эти дни, слишком мало я спал, слишком много курил и пил кофе.

Еще сегодняшним утром мне начало казаться, что ситуация вроде начала выправляться и постепенно все вот-вот перейдет в рабочее русло, когда можно занимать текущими вопросами и дальнейшими планами, а не пытаться изображать бойца штурмового батальона, задача которого любой ценой добраться до вражеских окопов и забросать всех гранатами, а уцелевших непременно зарубить "топором произвольной конструкции". Но, как оказалось, я зря расслабился. Очень зря. И очень рано.

В Зимнем дворце, как раз сейчас шло заседание, которое ваш покорный слуга поименовал новым для этого времени понятием "мозговой штурм". Несмотря на то, что совещание было созвано по моему повелению, к исходу третьего часа обсуждения я поймал себя на ощущении, что я уже не в состоянии адекватно воспринимать спор о том, как нам быть дальше.

Как ни странно, основной спор там разгорелся между премьер-министром генералом Нечволодовым и главнокомандующим петроградским военным округом генералом Ивановым и велся он вовсе не вокруг каких-то глобальных вопросов, а касался порядка и сроков вывода из столицы запасных полков Лейб-гвардии и отправки их на фронт. Точнее, премьера Нечволодова, мягко говоря, "слегка" беспокоил циркулярный приказ, отданный генералом Ивановым этим запасным полкам готовиться к погрузке и отправке на фронт.

Премьер горячился и доказывал, что приказ ошибочен, что железная дорога перегружена прибывающими в Петроград частями с фронта и эшелонами с хлебом, что немедленное начало движения такой массы войск из столицы окончательно парализует пути сообщения, что чревато самыми непредсказуемыми последствиями вплоть до возникновения голода в городе, и что этот приказ оставил самое тяжелое впечатление в частях, моральный дух в которых и так крайне низок.

Генерал же Иванов, со своей знаменитой монументальной невозмутимостью и лопатообразной бородой, разбивал все аргументы оппонента своим убеждением о том, что части учувствовавшие в мятеже, должны быть немедля разоружены и спешно отправлены на фронт кровью искупать вину перед Престолом, и что оставлять их в столице с мятежным настроением чистое самоубийство. Собственно, спешный приказ генерала Иванова был вызван не столько его опасением ненадежности запасных полков столицы, сколько тем, что прибывающие с фронта части тоже нужно было где-то размещать. Вот он и решил ускорить освобождение казарм в городе таким вот простым способом, убив, как ему казалось, сразу двух зайцев.

Генерал Кутепов, со своей стороны, соглашаясь с генералом Ивановым относительно немедленного вывода бывших мятежников из столицы, настаивал на том, что выводить их нужно было поэтапно, якобы для передислокации в другие тыловые города, а уже в относительном отдалении от Петрограда и от других мятежных частей, разоружать и отправлять на фронт.

Иванов, в свою очередь, парировал тезисы Кутепова тем, что как только мы начнем передислоцировать первый же запасной полк, все остальные могут взбунтоваться.

Кутепов же настаивал на том, что нужно спешно, раз сложилась такая ситуация, выдвигать на ключевые позиции на улицах тех солдат, которые под его началом участвовали в подавлении мятежа, для того, чтобы блокировать выходы из самых ненадежных частей и продемонстрировать твердую позицию новой власти и решимость добиться исполнения приказов любой ценой.

Генерал Иванов бил Кутепова заявлением, что эти солдаты все равно являются частью мятежных полков и не могут быть благонадежны со всей уверенностью, а потому…

Кутепов настаивал на превентивных арестах всех возможных лидеров мятежа…

Премьер Нечволодов на это аргументировал, что это сразу вызовет бунт и станет сигналом…

Иванов же…

Когда Иванов и Нечволодов, для уточнения данных о перевозке войск, испросили дозволения отправиться в комнату связи для телеграфных переговоров с Лукомским, я с тяжелым сердцем объявил перерыв в заседании и уселся в кресле в дальнем углу Императорской Библиотеки.

Ситуация с нахождением в столице неустойчивых частей была до чрезвычайности опасной, но смущала меня больше всего именно самодеятельность генерала Иванова, который не обсудив со мной свои распоряжения, сегодня днем довел приказ о передислокации на фронт сразу до ВСЕХ частей, которые принимали участие в выступлениях недельной давности.

Я уже начинал серьезно жалеть о своем решении оставить в силе приказ Николая Второго о назначении Иванова на должность главкома петроградского военного округа, поскольку он все больше напоминал решительного слона в посудной лавке, причем слона все время обижающегося на любую критику, особенно с моей стороны, и все время с надрывом в голосе повторяющего: "Что ж? Может быть, я стар; может быть, я негоден, — тогда пусть бы сменили, лучшего назначили. Я не держусь за место…". Ну и так далее.

И самыми мягкими эпитетами, которыми я мысленно награждал генерала Иванова в такие минуты были "старый дурак", "самовлюбленный индюк" и "упрямый осел". Становилось понятно, что кадровый вопрос нужно срочно решать, но тут Иванов выкинул свой фортель с отправкой запасных частей на фронт. Я так и не пришел к однозначному мнению, была ли это отчаянная попытка что-то мне доказать, выходка упрямого осла или, что тоже нельзя было исключать, никакого глубинного смысла генерал Иванов в свои действия не вкладывал, а руководствовался своими особыми соображениями о правильности действий. В любом случае своей выходкой он усугубил положение до крайности.

Издав свой приказ, Иванов загнал ситуацию в тупик, и теперь не было никакой возможности что-то и как-то переиграть, поскольку уже никто не поверит ни в передислокацию в тыл, ни, тем более, в прощение и дальнейшее нахождение в Петрограде. И как же все не вовремя! Ведь еще не сформированы органы власти и управления, Госдума быстро отходит от шока и ужаса, аристократия недовольна, в земствах мутят воду, в самом городе катастрофически мало надежных частей, которые все еще прибывают в столицу с фронта, а донесения о настроениях в столице были крайне тревожными.

Шли разговоры о том, что ваш покорный слуга никакой не Император, а самый настоящий узурпатор, который угрозой жизни Николая Второго вырвал у него отречение не только за себя самого, но и за Цесаревича, тем самым злонамеренно лишив его законного права престолонаследия. Что Император Алексей Второй ждет выступления верноподданных и что он будет благодарен всем тем, кто ему поможет вернуть себе родительский Престол.

Причем такие разговоры шли и в казармах, и в кулуарах Государственной Думы и в столичных салонах, и на рынках, и в очередях. В разных местах эти разговоры находили разную степень сочувствия, но то, что такие разговоры быстро набирали оборот, было непреложным и очень тревожным фактом.

И тут не очень работали методы, которыми я так лихо орудовал прежде. Аристократии и прочим обитателям салонов я не нравился и они меня справедливо опасались. Солдатам запасных полков я теперь хуже горькой редьки, поскольку обещанная земля, она, где еще и когда будет, а перспектива фронта могла сократить надел до размера братской могилы. Остальные столичные жители просто ждали чья возьмет и не спешили ни на чью сторону.

Частей, которые были под началом Кутепова, было крайне мало и они не могли даже обеспечить полноценный контроль над ключевыми точками столицы. Единственной надеждой в этой ситуации было дождаться прибытия с фронта свежих частей, для того, чтобы отбить охоту к мятежу, а при необходимости его подавить.

Не придя ни к какому выводу я, не привлекая к себе внимания и дав отмашку Конвою отстать, вышел из Зимнего дворца лишь в сопровождении держащейся на расстоянии охраны в штатском и направился на Дворцовый мост. И вот теперь я стоял на смотровой площадке посреди каменного творения инженерной мысли и просто дышал воздухом. Хотя бы десять минут тишины, покоя и простого созерцания. Хотя бы десять минут без аудиенций и совещаний, без генералов и министров, без просителей и жалобщиков, без всех тех, кому что-то нужно от моей скромной императорской персоны. И без мятежников, бунтовщиков и прочих редисок.

Как я устал в этом времени. Как же я устал от этого времени. Тяжела Шапка Мономаха, но корона Российской Империи еще тяжелее.

Каким простым делом казалось все в начале — долети в Могилев из Гатчины и не выпусти Николая в тот злосчастный рейс в Царское Село, мол, пусть сидит в Ставке и наводит порядок в своей стране. В итоге, это "простое дело" обернулось необходимостью водружать корону на свою бедную голову и заниматься "этим простым делом" самому.

А уж, каким умным я себе казался, рассуждая об ошибках прадеда, в своем, теперь уже таком далеком, 2016 году! Вот теперь стою на этом самом мосту и смотрю в мрак петроградской ночи, безуспешно пытаясь придумать хоть какой-то выход из сложившейся ситуации.

* * *

ПЕТРОГРАД. ТАВРИЧЕСКИЙ ДВОРЕЦ. 5 марта (18 марта) 1917 года. Около полуночи.

В эту ночь Зимний дворец не был единственным зданием в Петрограде, где в этот поздний час светились окна. Горели огни в Главном Штабе, в Адмиралтействе, в Министерстве внутренних дел и в некоторых других зданиях государственного значения. Не дремали и в некоторых залах Таврического дворца. Во многих других местах подобная бессонница объяснялась приведением в порядок бумаг после учиненного в этих залах разгрома во времена февральских событий или же происходил прием дел руководителями, назначенными новым царем. Однако, такая причина ночного бдения была отнюдь не везде в столице. И не только в ней.

Тяжелая атмосфера напряженного ожидания царила в Таврическом дворце. Точнее не во всем дворце, где в гулкой тишине коридоров не видно было ни души, а в том его зале, где вновь собрались на свое заседание, уцелевшие в смутные дни февральского мятежа, бывшие члены бывшего Временного Комитета Государственной Думы. И собрались они отнюдь не предаться воспоминаниям о произошедшем неделю назад. Нет, их интересовала сегодняшняя ночь, а точнее события, которые должны вот-вот произойти всего в нескольких верстах отсюда.

Председатель Государственной Думы Михаил Родзянко мрачно смотрел в черный проем окна, словно надеясь что-то разглядеть сквозь непроглядную тьму мартовской питерской ночи. В данные минуты решалась судьба России. Да что там судьба России! Решалась его собственная судьба!

Родзянко недовольно поморщился. Всего лишь неделю назад он был уверен, что стоит всего лишь в шаге от вожделенной победы. Складывающаяся так удачно революция открыла для Михаила Владимировича такие радужные перспективы, что он (основательно поколебавшись), все же принял решение отказаться от первоначального плана отстранить от Престола Николая Второго и усадить на трон малолетнего Алексея, сделав Регентом Государства брата изгнанного царя Великого Князя Михаила Александровича. Да и зачем ему было довольствоваться лишь неограниченным влиянием на Регента, если он, он, сам Михаил Владимирович Родзянко мог стать главой государства возглавив Временное правительство!

Но не сложилось тогда. Внезапно мягкий и простодушный Мишкин, как звали в своем кругу Великого Князя, вдруг показал волчий оскал и каким-то образом принудил Николая отречься и за себя и за Алексея в свою пользу, подхватив падавшую в пропасть Истории корону Российской Империи и став вдруг Государем Императором Михаилом Вторым*

(* — события описаны в первой книге "Новый февраль семнадцатого" — авт.).

Родзянко поморщился. Вот может такой решительности, какую проявил Михаил в тот день, лидерам заговора и не хватило. Проявив чудеса изворотливости, прозорливости, наглости и красноречия, он обеспечил себя союзниками и, пока в Петрограде ходили с флагами и колебались, фактически совершил государственный переворот, взяв штурмом Ставку Верховного Главнокомандующего в Могилеве, обеспечив наштаверха генерала Алексеева пулей в голову, а генерал-квартирмейстера Лукомского новой должностью наштаверха. Созданный Михаилом незаконный Временный Чрезвычайный Комитет, раздавая направо и налево приказы и обещания всего на свете, быстро перехватил инициативу и подмял под себя все государственное управление в Империи.

Да, этот Комитет Пяти, как потом неофициально стали именовать этот самый ВЧК, умудрился вручить власть в Петрограде тогда еще полковнику Кутепову, наделив его неограниченными полномочиями, а сам распределил всю власть между пятью своими членами. Москву железной рукой взял за горло Великий Князь Сергей Михайлович, в Киеве хозяйничал его брат Александр Михайлович, в Ставке главным стал генерал Лукомский, а сам Михаил, как глава этого незаконного Комитета возглавил поход на столицу, прихватив с собой генерала Иванова в качестве официального законного командующего экспедицией. И где-то там, в Орше, пути Императора Николая и его брата-узурпатора пересеклись…

Михаил Владимирович невольно поежился, вспоминая тот леденящий ужас, который просто растекался по залам Таврического дворца, когда Михаил, уже Император, стремительно шел в зал заседаний Государственной Думы. И как за ним железной стеной двигались прибывшие с фронта солдаты, и как, уже генерал, Кутепов брезгливо смотрел на председателя Государственной Думы, смотрел на Родзянко словно… словно на насекомое… И как с истеричным восторгом пели перепуганные депутаты "Боже царя храни" приветствуя нового Императора, взиравшего на них с трибуны холодным беспощадным взглядом.

Ну, да, может быть они где-то в чем-то, и перегнули палку с этой попыткой революции, ну и, да, вышло тогда то досадное недоразумение с тем унтером Кирпичниковым, захватившим семью Михаила и убившим его жену, но ведь это решительно не повод устанавливать в России самодержавную диктатуру!

Впрочем, в первые дни Родзянко с коллегами думалось, что все обойдется, ведь новый царь объявил амнистию всем участникам событий. И им уже начало казаться, что все пойдет своим чередом, но тут оказалось, что амнистия амнистией, а Михаил Второй требует от русского парламента неслыханного — прекратить болтовню и заняться принятием вносимых царем законов! А так же объявить назначенное Императором правительство Нечволодова "правительством общественного доверия", то есть тем самым правительством, которого как раз и требовала Государственная Дума, затевая всю эту революцию.

За "правительство общественного доверия" они, конечно, проголосовали, а что им оставалось делать? Но стало ясно — так жить нельзя, и или они сменят царя, или царь отправит их, хорошо, если просто в отставку, а не в Петропавловскую крепость.

Хмурым был и Гучков. Во многом свержение Николая Второго было для Александра Ивановича личным делом. Впрочем, неприязненное отношение между царем и Гучковым было обоюдным. Николай, оскорбившись тем, что Гучков вынес на всеобщее обсуждение (посредством тиражирования на гектографе) подробности частного разговора с Императором, повелел военному министру Сухомлинову передать Гучкову, что тот подлец. Гучков же, при всем своем монархизме, относился к конкретному царю с искренней ненавистью, считая его свержение делом своей жизни.

Впрочем, никаких противоречий между своими монархическими взглядами и стремлением свергнуть царя Гучков не видел, поскольку считал своей целью лишь замену монарха, считая оптимальным вариантом регентство Великого Князя Михаила Александровича при малолетнем Алексее Втором. Ну, и введение в России конституционной монархии.

К тому же, ни о какой революции Александр Иванович не помышлял, поскольку был категорическим ее противником. Свержение Николая виделось Гучкову по образцу дворцовых переворотов XVIII века, когда гвардейские полки своими решительными действиями меняли ход истории России, возводя на Престол одного монарха и удушая своим гвардейским шарфом другого.

Именно такой заговор и плел Александр Иванович, рассчитывая заручиться поддержкой военных и планируя захватить Николая в дороге между Могилевом и Царским Селом. И все, вроде, начало удачно складываться, и Император выехал из Ставки в столицу, и даже беспорядки в Петрограде не меняли общую канву заговора, но тут все пошло не так.

Совсем не таким ему виделось будущее после свержения Николая. По неизвестной до сих пор причине Николай неожиданно передал корону своему брату Михаилу. Впрочем, сам Гучков поначалу счел такой поворот вполне приемлемым, прекрасно представляя себе фигуру нового Императора, и ту легкость, с которой приближенные могли на него влиять. Так что объявление в России конституционной монархии виделось Александру Ивановичу вопросом практически решенным.

Но Гучков никак не предполагал, что Великий Князь Михаил Александрович начнет вдруг играть самостоятельную роль в государственной политике. Да, собственно, этого никто не мог спрогнозировать. Ни те, кто делал ставку на Михаила, как на будущего Регента, ни те, кто просто не принимал его в расчет. Ни друзья, ни родственники, ни враги, ни союзники — никто не ожидал такого! Похоже, что и сам Император Николай был сильно удивлен поведением брата, что уж говорить о других, не столь близких Михаилу людях.

И теперь, даже те, кто делал ставку на младшего брата Николая Второго, уже горько жалели о своем выборе и своих ставках — Михаил Второй оказался совершенно не похож на привычного всем Великого Князя Михаила Александровича. Да так не похож, что складывалось полное впечатление, что это два совершенно разных человека, словно прежнего Михаила подменили!

Гучков не мог забыть того ошеломления, которое обрушилось на него, когда ему "посчастливилось" посмотреть в глаза новому Императору во время посещения им заседания в Государственной Думе в тот памятный день 1 марта. Александр Иванович был готов поклясться, что такого взгляда он у Михаила не видел никогда. Конечно, могла сыграть роль и гибель жены, и царская корона могла повлиять на образ мыслей, да и вообще обстановка тех дней не благоприятствовала душевному равновесию, но… Но не было в глазах нового царя ни боли утраты, ни ошеломления, ни какой-то суетливости. На Гучкова смотрел жесткий и решительный диктатор, готовый ломать и кроить под себя окружающий мир, не считающийся ни с родственными связями, ни с сословными привилегиями, ни с былыми заслугами, ни с чем вообще. Новый правитель России явно собирался идти к одному ему ведомой цели, не обращая внимания ни на что, и сметая с дороги всех, кто станет у него на пути.

И Александр Иванович ни секунды не сомневался, что новый Михаил никому ничего не забудет, не взирая на объявленную амнистию, которую сам Гучков считал стремлением нового царя притупить бдительность потенциальных врагов монарха. Поэтому нет сомнения в том, что столкновение с новым Императорам неизбежно, а значит, уцелеть в этой схватке сам Гучков сможет лишь нанеся удар первым.

Именно потому он сейчас в этом дворце, в этом зале и в этот неурочный час. Час, в который решается все.

* * *

ПЕТРОГРАД. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 5 марта (18 марта) 1917 года. Около полуночи.

Генерал Иванов дал знак телеграфисту и стал диктовать послание.

— У аппарата главнокомандующий петроградского военного округа генерал Иванов. Здравствуйте!

Связист отстучал сообщение и через некоторое время был получен ответ: "У АППАРАТА И.Д. НАШТАВЕРХА ГЕН. ЛУКОМСКИЙ. ЗДРАВСТУЙТЕ, НИКОЛАЙ ИУДОВИЧ!"

Нечволодов в свою очередь продиктовал:

— У аппарата премьер-министр генерал Нечволодов. Здравствуйте, Александр Сергеевич!

"ЗДРАВИЯ ЖЕЛАЮ, ГОСПОДИН ПРЕМЬЕР-МИНИСТР! ГЕН. ЛУКОМСКИЙ".

— Нам бы хотелось еще раз уточнить некоторые моменты связанные с перевозкой войск в районе столицы. — Иванов взял нить переговоров в свои руки. — В частности меня интересует, есть ли варианты все же изыскать возможности для ускорения отправки из Петрограда запасных полков. Генерал Иванов.

Нечволодов удивленно повернул голову к генералу, однако тот не обратил на него ни малейшего внимания и, все с той же непробиваемой невозмутимостью, уже читал ответ Лукомского.

"БОЮСЬ, ЧТО ОСУЩЕСТВИТЬ ЭТО У НАС НЕТ ВОЗМОЖНОСТИ. КАК Я УЖЕ СООБЩАЛ, ВСЕ ПУТИ НА ДВЕСТИ ВЕРСТ ОТ ПЕТРОГРАДА ЗАНЯТЫ ВОИНСКИМИ ПЕРЕВОЗКАМИ НАДЕЖНЫХ ЧАСТЕЙ В СТОЛИЦУ И ХЛЕБНЫМИ ЭШЕЛОНАМИ. ГЕН. ЛУКОМСКИЙ".

Удивление Нечволодова переросло в крайнее изумление, когда Иванов продолжил развивать эту тему и предложил настаивать:

— Ненадежные части требуется архисрочно вывести из города. Можем ли мы это сделать приостановив движение войск с фронта и хлебных эшелонов в Петроград? Генерал Иванов.

Александр Дмитриевич не верил своим ушам. Упертый главком продолжает твердо гнуть свою линию, хотя буквально пятнадцать минут назад сам Государь назвал эту затею Иванова "ошибкой, которая ведет нас к катастрофе". Упертый безумец, похоже, отказывается признавать свои ошибки, даже если на них указал сам Император!

— Николай Иудович, что происходит? — Нечволодов буквально вскипел. — Государь не давал вам позволения…

* * *

ПЕТРОГРАД. ТАВРИЧЕСКИЙ ДВОРЕЦ. 5 марта (18 марта) 1917 года. Около полуночи.

Шептались между собой Милюков и князь Львов. Смерть генерала Алексеева спутала многие расклады и заговорщики, планировавшие сделать правителем России Великого Князя Николая Николаевича, потеряли мощного союзника.

Николай Николаевич (младший) был популярен в высших армейских кругах и многие рассчитывали на его возвращение, как минимум, на должность Верховного Главнокомандующего, а, как максимум, он многим виделся в качестве нового Императора. Сторонников этой идеи не смущало то, что для этого придется не просто сместить действующего Государя, но и вообще сменить всю царствующую ветвь Романовых.

Немало было сторонников у Великого Князя и в среде столичной элиты, желавшей сохранить не только существующие привилегии, но и получить новые преференции.

Правда, сам Николай Николаевич вел крайне осторожную, если не сказать нерешительную политику, стараясь явно не связывать свое имя с заговором, а, как бы, вынужденно уступая общественному давлению, которое должно было практически призвать его на царство.

Но хорошо подготовленный план вдруг дал сбой. Алексеев убит, контроль над Ставкой потерян, многие участники заговора арестованы или даже расстреляны, главнокомандующие фронтами, типа Брусилова, затаились, демонстрируя лояльность новому Императору, а те, кто не проявил принципиальность, как генералы Рузский и Данилов, были арестованы и уже томятся в Петропавловской крепости.

Новый Император круто взялся за укрепление своей власти. Прибыв в столицу с войсками с фронта Михаил, с одной стороны, объявил амнистию и даже включил Милюкова в состав нового правительства в качестве министра иностранных дел, а с другой стороны, в Петроград вызваны многие известные и не очень офицеры и генералы с фронта, что явно предполагало массовую замену командного состава в армии вообще и в военном министерстве в частности.

К тому же, не смотря на объявленную амнистию, ни один из арестованных по обвинению в заговоре так и не был отпущен. Следствие продолжалось, и сидящие в Петропавловской крепости явно что-то рассказывали. А потому можно было смело ожидать новую волну арестов "в связи с вновь открывшимися в деле обстоятельствами".

Поэтому ждать развития событий было не просто глупо, но и опасно. Нельзя было давать возможность Михаилу укрепиться на троне и решить, что он уже достаточно окреп, чтобы начать сносить головы противникам. А в том, что он именно так и сделает, у Милюкова с Львовым сомнений не было.

Милюков оглянулся на окно и вздохнул. Тишина на улице нервировала. Нужно было что-то делать с Михаилом. Срочно что-то делать.

Да и была у Милюкова личная обида на нового царя. В самый критический момент тот пообещал (пусть не лично, а через секретаря) Павлу Николаевичу пост председателя нового правительства, надеясь на что Милюков и уговорил Родзянко фактически признать нового Императора и прекратить сопротивление. Но прибыв в столицу, Михаил не стал выполнять свои обещания, а назначил премьер-министром генерала Нечволодова, вручив самому Милюкову в качестве утешения лишь портфель министра иностранных дел. Павел Николаевич скрепя сердце согласился, но почувствовал себя глубоко уязвленным.

Что ж, Ваше Императорское Величество, пришла и вам пора платить по счетам…

* * *

ПЕТРОГРАД. ДВОРЦОВЫЙ МОСТ. 5 марта (18 марта) 1917 года. Около полуночи.

Множественное хриплое дыхание и скрипящий снег под ногами. Сотни солдатских ног по команде привычно сбились с шага, заходя колонной на Дворцовый мост. Впереди уже звучали выстрелы, перемежающиеся какими-то криками и они спешили вперед, не оглядываясь по сторонам. Да и чего оглядываться-то? Чай не первый месяц служит Иван Никитин в столице и успел уже здесь вполне пообвыкнуться. Впрочем, и смотреть было сейчас не на что. Лишь несколько смутных силуэтов припозднившихся зевак провожали их удивленными взглядами стоя у парапетов моста. Но вряд ли они могли кого-то рассмотреть в серой массе ощетинившихся штыками нижних чинов, спешащих мимо них к затемненной Дворцовой набережной. Непривычно темными были в эти дни улицы Петрограда и даже здесь, в самом центре столицы, горящих фонарей явно не хватало.

Словно сама сгустившаяся тьма порождала то чувство тоски и растерянности, которые не покидали Ивана в последние недели, и, спеша вместе со своими сослуживцами через этот слабоосвещенный мост, он ловил себя на том, что с куда большей радостью оказался бы сейчас за сотни верст отсюда. Но деваться было некуда. Только вперед, к темной громаде Зимнего дворца, где уже разгорался бой.

Иван проклинал себя за то, что участвует в этом деле. Хотя полковник с генералом и пытались их взбодрить рассказом о том, что именно полки Лейб-гвардии уже не раз в истории России возводили на престол Императоров, но что ему до этих рассказов? Может для городских и знатных имело это все какое-то значение, но ему, деревенскому парню, забритому в солдаты в последнюю мобилизацию, до всех этих господских дел? Ну, какие такие "привилегии и милости", которые "прольются дождем на прославленную Лейб-гвардию" перепадут лично ему? Да и какая они "прославленная Лейб-гвардия"? Гвардия в окопах гниет давно, а самих их набили в ее казармы, словно кислые огурцы в бочку и одна у них теперь забота и привилегия — на фронт не угодить!

Впрочем, именно на это и напирали новые отцы-командиры, настаивая на то, что законный Император Алексей Второй в благодарность за возвращенный родительский Престол не только оставит их служить в столице до самого окончания войны, но и наградит особо всех и каждого. И хотя сам Иван и бурчал, сомневаясь, но многим сослуживцам пришлись эти слова по душе, что и не мудрено, в общем то.

Не мудрено, поскольку деваться им теперь было уже некуда. Или возводить малолетнего царя на трон или отправляться на фронт червей кормить, о чем им и объявили перед строем прямо с самого утра. Услышав приказ главнокомандующего петроградским военным округом об отправке в действующую армию, запасной полк едва не взбунтовался и лишь клятвенное обещание не дать их в обиду, данное новым командиром запасного полка полковником Слащевым, призвавшим их потерпеть до ночи, удержало их от немедленного бунта.

И вот, вечером, вместо отбоя, их вновь построили на плацу. Им было зачитано обращение Великого Князя Алексея Николаевича, призвавшего помочь ему вернуть Престол Всероссийский и обещавшего осыпать их милостью своей и щедротами. Затем — речи генерала и полковника Слащева и вот они строем, рота за ротой, уже шагают сквозь мартовскую ночь в сторону Зимнего дворца.

Иван был рад тому, что не их роте выпало идти первыми на штурм. Хотя шагавший рядом с ним земляк Андрей Попов и бодрился, сам Никитин терзался самыми нехорошими предчувствиями. Впереди послышалась новая команда и Иван, перехватив поудобнее трехлинейку с игольчатым штыком, перешел на бег. Темные стены Зимнего дворца были уже рядом…

* * *

ПЕТРОГРАД. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 5 марта (18 марта) 1917 года. Около полуночи.

В этот момент на улице грохнули выстрелы и где-то во дворце посыпались стекла. Послышался гул голосов перемежающийся криками и громкими командами, в отдалении послышался нарастающий топот ног, и снова зазвучала винтовочная пальба.

Нечволодов и Иванов бросились на выход из телеграфной и поспешили туда, где они недавно оставили Императора. Навстречу им пробегали казаки Конвоя и разряженные чины Роты Дворцовых Гренадер, где-то в глубине дворца нарастала стрельба, грохнул взрыв гранаты, за ним последовали еще два, в окнах зазвенели стекла, а с потолка посыпалось.

Суета нарастала. Вот уже кто-то начал подтаскивать мебель для того, чтобы блокировать двери Николаевского зала и забаррикадировать проход через Романовскую галерею, откуда-то взялись мешки наполненные чем-то тяжелым, пара человек спешно устанавливали на импровизированную баррикаду один из тех пулеметов "Льюис", которые предусмотрительно были вчера доставлены во дворец по личному распоряжению Государя.

* * *

ПЕТРОГРАД. ДВОРЦОВЫЙ МОСТ. 5 марта (18 марта) 1917 года. Около полуночи.

По Дворцовому мосту со стороны Васильевского острова прошла колонна солдат Лейб-гвардии Финляндского запасного полка. Промаршировав мимо меня в сторону дворца, они сразу же почти выпали из моего сознания, но тут до моего слуха донеслись команды на набережной и я с удивлением заметил, как солдаты рассыпались и побежали к входам в Зимний. Зазвучали выстрелы, звон бьющихся стекол, где-то внутри дворца взорвалась граната.

Обернувшись, я увидел, как на мост вбегает новая колонна солдат спешащих перебраться на Дворцовую набережную. Не желая привлекать к себе внимание активными движениями, я просто стоял на мосту, отвернувшись от проходящей колонны, благо на мосту были еще зеваки и помимо личной охраны, и я не особо выделялся в своей дохе без погон и ремней на фоне столичной публики в этот поздний час.

Впрочем, вокруг уже началось хаотическое движение, и нужно было на что-то решаться, если конечно я не хочу попасть как кур в ощип. Внезапно меня кто-то крепко взял за рукав, и резко повернувшись, я увидел человека в шинели Лейб-гвардии Финляндского запасного полка, успев удивиться тому факту, что придвинувшаяся охрана его пропустила.

— Александр Павлович? — удивился я, узнав в "солдате" Кутепова.

— Государь, нам сейчас нужно спешно уходить отсюда. В столице мятеж. Зимний дворец захвачен. По всей видимости, Нечволодов и Иванов арестованы. Я, можно сказать, случайно выбрался через окно, разжившись по дороге шинелью. Мятежники ищут вас…

 

Глава 2. Штурм Зимнего

ПЕТРОГРАД. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 5 марта (18 марта) 1917 года. Около полуночи.

Полковник Слащев стоял, прижавшись спиной к стене, и шипел от бешенства. Так хорошо начинавшийся штурм вдруг застопорился. Первые, застигнутые врасплох нижние чины Конвоя и Роты Дворцовых Гренадер не оказали никакого сопротивления и были разоружены. Дальше им снова повезло, и на пути попался ничего не понимающий старый полковник Наврузов и лично Слащев проводил командира Роты Дворцовых Гренадер под охрану нескольких финляндцев.

Окрыленный таким успехом Слащев принялся подгонять спешащих мимо него солдат. Казалось, что еще несколько минут и дворец будет полностью захвачен. Полковник торопился быстрее добраться до Императорской Библиотеки, где, как ему сказали перед началом их выступления, в данный момент проходило совещание во главе с Михаилом Вторым. Он уже предвкушал перекошенные или растерянные лица самого царя и его генералов, когда он, полковник Слащев, с наслаждением и триумфом объявит им о низложении проправишего всего несколько дней Михаила-неудачника и об аресте всей их компании.

Но продвижение вдруг резко застопорилось, и впереди их ждала хорошо простреливаемая Романовская галерея, выход из которой перегораживала наспех сложенная баррикада из мебели. Однако навал мебели явно успели укрепить чем-то тяжелым и винтовочные пули не пробивали преграду. Да и засевшие там активно стреляли в ответ не только из винтовок, но в дело даже вступил "Льюис".

— Черт, черт, черт! — Слащев в бешенстве выпустил в сторону баррикады несколько пуль и, получив в ответ попадание, сбившее папаху с его головы, мгновенно скрылся за углом.

Дело приобретало нехороший оборот и вместо практически гарантированного успеха, они все вскоре могут отправиться на плаху за участие в мятеже. Если им не удастся быстро захватить дворец и арестовать Михаила, то роли в этой пьеске могут и поменяться. Еще от силы час, и к Зимнему подойдут верные нынешнему царю войска. Впрочем, какой там час — одна из рот Преображенского запасного полка расположена сейчас прямо через Дворцовую площадь в огромном здании Главного Штаба. Да и до казарм самих преображенцев всего пара кварталов!

План мятежа был решителен и дерзок — молниеносным ударом захватить царя Михаила и объявить о том, что тот низложен или застрелился. Лишенные царя войска в охваченном новыми выступлениями митингующих запасных полков Петрограде не станут оказывать сопротивление и принесут присягу законному Императору Алексею Второму. Но, все то, что, как известно, выглядит простым и очевидным в теории, вдруг совершенно неожиданно начинает ломаться на практике.

И вот сейчас он стоит у этой проклятой галереи и боится голову высунуть из-за угла. Галерея блокирована, а пройти через соседний Николаевский зал было решительно невозможно, поскольку огромное пространство было буквально забито кроватями дворцового госпиталя и пришлось бы буквально перебираться через множество тяжелораненных. Тем более что в этом зале лежали получившие ранения в голову, шею и позвоночник, а значит, не могло быть и речи об их быстрой транспортировке с возможного места штурма.

Минуты между тем бегут одна за другой, усугубляя их отчаянное положение до самой крайности. Если он сейчас не найдет выхода, то им всем конец. Ведь судя по всему у генерала, зашедшего со своим отрядом через другой подъезд, дела ничуть не лучше и засевшие на царской половине не дадут им даже приблизиться. Гранату до них не добросить, от пуль они защищены, а время работает на Михаила. Единственный вариант — расстрелять их окна из пушек со стороны Биржи, но пушек у Слащева нет, равно как и нет времени их раздобыть и прикатить на площадь. Да и не помогут им пушки добить обороняющихся во внутренних комнатах дворца, не говоря уж о том, что обстрел из орудий дворца, превращенного в гигантский госпиталь, может привести к случайным попаданиям снарядов в залы с тяжелораненными. Хорошо хоть генерал должен был выставить оцепление со стороны набережной и Михаилу не удастся сбежать в окно. Интересно, есть ли во дворце тайные ходы?

Слащев решительно направился в сторону, где он посадил под замок полковника Наврузова.

— Немедленно прикажите своим подчиненным сложить оружие! Прекратите бессмысленное кровопролитие, и новый Император вас не забудет!

Старый полковник выслушал его и отрицательно покачал головой.

— Я не стану этого делать, милостивый государь. Позвольте самому старому Георгиевскому кавалеру России не пятнать свою честь изменой одному Государю возводя на Престол другого…

* * *

ПЕТРОГРАД. ГЛАВНЫЙ ШТАБ. 5 марта (18 марта) 1917 года. Около полуночи.

— Поднимайте роту в ружье, штабс-капитан! Выступаем к Зимнему дворцу. Наша задача — отразить нападение на Зимний дворец и защитить Государя Императора от любой опасности. При малейшем сопротивлении открывать огонь на поражение. Особо передайте нижним чинам мой приказ по окнам с фиолетовым светом не стрелять без крайней на то необходимости — там госпитальные залы и множество тяжелораненных. Выполняйте!

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

Сафонов козырнул и вышел за дверь. Резкий звонок телефонного аппарата заставил генералов резко обернуться. Ходнев первым оказался у телефона.

— Ходнев у аппарата!

— Здесь генерал Иванов…

— Николай Иудович! — Ходнев не стал тратить время на вступления и задал самый главный вопрос. — Что с Государем?

В трубке возникла секундная пауза и сквозь шумы связи были ясно слышны пулеметные очереди и многочисленные винтовочные выстрелы. Впрочем, такая же "музыка" Ходневу с Батюшиным была слышна и через окно кабинета. Наконец Иванов глухо ответил:

— Мы не знаем где Государь…

— То есть как? — опешил Ходнев. — Что у вас вообще происходит? Кто стреляет?

В этот раз генерал Иванов ответил сразу:

— Зимний блокирован, и большая часть дворца занята мятежниками!

А затем зло бросил:

— Мы атакованы ротами Финляндского запасного полка, вашего драгоценного Финляндского полка, милостивый государь начальник разведки!

Лицо Ходнева вспыхнуло как от пощечины. В словах Иванова явственно звучало прямое обвинение в случившемся самого Дмитрия Ивановича Ходнева. Лично и персонально. И как выходца из Лейб-гвардии Финляндского полка, и как вновь назначенного Государем руководителя военной разведки Русской Императорской Армии.

Иванов меж тем продолжал "рубить":

— Мы пока держимся, вашими молитвами. Я сейчас буду посылать к вам устойчивые части и готовьтесь к деблокаде здания. Но не вздумайте начинать штурм дворца без моей команды — в Зимнем больше тысячи раненных и где-то во дворце Государь! Быть может он соизволил посетить залы госпиталя или находится в других помещениях дворца. В любом случае штурм может быть опасен для жизни Императора. Повторяю, без моей команды никаких действий! Ждите сигнала! Извольте выполнять, милостивый государь!

На этом связь прервалась. Ходнев некоторое время смотрел на зажатую в руках трубку, пока его не отвлек голос стоящего рядом генерала Батюшина.

— Дмитрий Иванович, что там? Не томите уже!

Ходнев повесил трубку на рычаг телефонного аппарата и раздельно произнес, не глядя на Батюшина, назначенного сегодня начальником контрразведки и даже не успевшего толком принять дела:

— В Петрограде снова мятеж. Зимний дворец атакован ротами Финляндского запасного полка. Где Государь — неизвестно, однако Иванов полагает, что Император все еще внутри здания. В целом ситуацию во дворце генерал Иванов обрисовать не соизволил, сообщив лишь, что большая часть Зимнего занята мятежниками. Ну, и запретил начинать штурм и вообще что-либо предпринимать ввиду опасности для жизни самого Государя. Приказал ждать сигнала и копить силы для деблокады собирая части, которые он нам будет сам присылать. Ничего не понимаю, честно говоря.

Генерал посмотрел на вновь появившегося в дверях кабинета штабс-капитана Сафонова. Тот вытянулся и доложился:

— Ваше превосходительство, рота поднята в ружье и ждет приказа на выступление!

Батюшин озадачено хмыкнул:

— М-да, ситуация…

И все трое непроизвольно обратили свой взгляд в сторону выходящего на Дворцовую площадь большого окна. В ночной тьме был слабо виден темный Зимний дворец, и лишь слабое фиолетовое свечение ночных ламп вычерчивало силуэты окон. Лишь в некоторых помещениях огромного здания сквозь стекла бил желтый электрический свет, словно огни океанского лайнера. Вокруг дворца сновали какие-то тени, звучали команды, слышимые даже сквозь канонаду перестрелки внутри Зимнего.

Наконец Батюшин произнес:

— Ну, нам с вами, Дмитрий Иванович, приказы господина Иванова не касаются, ибо мы не его подчиненные. И я считаю, что нам нужно немедля выступать на помощь Государю.

— Согласен с вами. Сафонов, стройте людей, я сейчас буду.

Штабс-капитан козырнул и быстро вышел из кабинета выполнять приказание. Сам же Ходнев обернулся к Батюшину.

— Я с преображенцами выдвигаюсь к Зимнему, и мы постараемся зажать мятежников меж двух огней. К вам же, Николай Степанович, у меня будет просьба — возьмите на себя подъем частей расположенных поблизости, поскольку с одной ротой мы вряд ли справимся, ведь мятежники уже во дворце и могут эффективно отражать внешнюю атаку. Организуйте нам помощь, будьте любезны.

* * *

ПЕТРОГРАД. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 5 марта (18 марта) 1917 года. Около полуночи.

В принципе положение не было безнадежным. Они хорошо укрепились и имели достаточное количество оружия и боеприпасов для того, чтобы спокойно дождаться подхода верных войск. Но было одно обстоятельство, которое делало безнадежным все предприятие и лишало их оборону всякого смысла. И обстоятельство это называлось — Император.

Государя пока нигде найти не удалось. Спешный осмотр всех доступных помещений дворца не привел ни к каким результатам — Михаила Второго нигде не было. Не могли так же разыскать и генерала Кутепова. И вот теперь Иванов и Нечволодов пытались определить логику их дальнейших действий.

Если Император захвачен, то его жизнь под серьезной угрозой. Вряд ли заговорщики оставят ему шанс изменить ситуацию. А без Михаила Второго вся их оборона это лишь агония и к утру Россия получит нового Государя. Какими бы ни были ему верными войска, никто не станет сражаться в ситуации, когда ничего уже изменить нельзя.

Впрочем, если до сего момента со стороны мятежников не последовало на этот счет никаких сообщений, то значит, те уверены, что Михаил Второй среди них здесь. Оставалось обороняться, пытаться организовать деблокаду дворца и ждать момента, когда ситуация прояснится сама собой.

Наконец блиц-совещание генералов закончилось, и Нечволодов остался командовать обороной, а Иванов, как главнокомандующий петроградским военным округом, решительно взял на себя обеспечение подхода надежных частей к Зимнему дворцу, для чего и отправился к имевшемуся в их части дворца телефону.

Уже когда они разошлись, Нечволодов вдруг сообразил, что нужно срочно позвонить в здание МВД и попытаться найти нового министра внутренних дел Глобачева. Надежд на разгромленную питерскую полицию немного, но все же МВД есть МВД.

В этот момент от баррикады Темного коридора послышалась зычная команда:

— Во исполнение Высочайшего повеления Государя Императора Михаила Второго приказываю прекратить сопротивление и сложить оружие!

Ошалев от неожиданности, Нечволодов бросился через Ротонду в Императорскую Библиотеку и увидел, как через баррикаду спешно перелазят нижние чины Лейб-гвардии Финляндского запасного полка, а обороняющиеся, побросав оружие, растерянно смотрят на командира Собственного Его Императорского Величества Конвоя генерал-майора Свиты графа Граббе-Никитина, самодовольно щурящего свои свинячьи глазки и оглядывавшего дело рук своих.

— Это измена! — Нечволодов успел лишь объявить очевидное, но дальше ничего сказать просто не успел. Получив удар прикладом в грудь от кого-то из финляндцев, он рухнул на пол Библиотеки.

Граббе-Никитин подошел к лежащему на полу премьер-министру и злорадно проговорил:

— На фронт меня хотели отправить, твари неблагодарные? Не подхожу я Михаилу? Ну, значит и он не подходит мне! Теперь Конвой будет охранять нового Императора. Так то, разлюбезный господин бывший премьер-министр…

* * *

ПЕТРОГРАД. ТАВРИЧЕСКИЙ ДВОРЕЦ. 5 марта (18 марта) 1917 года. Около полуночи.

И хотя представляли они разные силы и идеи, да и свели их в эту ночь сюда разные мотивы и обстоятельства, все же была у всех присутствующих общая цель и общий особый интерес в эту ночь. Именно поэтому так прислушивались они к звукам ночного Петрограда, и именно потому возникшая где-то в городе стрельба была для присутствующих слаще любимой музыки.

— Кажется, началось, господа!

Сергей Илиодорович Шидловский даже хлопнул в ладоши от восторга. И сразу после этого хлопка, словно от звука открываемого шампанского, загомонили присутствующие, обмениваясь возбужденными репликами и оценками происходящего.

Невзирая на всеобщий восторг Родзянко был по-прежнему немногословен и мрачен. В отличие от переполненного радостью землевладельца Шидловского опытный Михаил Владимирович понимал, что звуки начавшейся канонады пока не означают свершившегося устранения от власти ненавистного им всем Михаила Второго. Пусть небольшой, но был вполне реальный шанс на то, что явившему неожиданную изворотливость в последние дни февраля Михаилу удастся как-то и в этот раз выскользнуть из силков заговора.

— Сомневаетесь в успехе? — тихо и участливо спросил у него Гучков.

Председатель Государственной Думы вздрогнул, отвел взгляд от телефонного аппарата и посмотрел на своего предшественника. Затем так же тихо огрызнулся:

— А вы что же, абсолютно уверены в успехе?

Александр Иванович пожал плечами и вздохнул:

— К сожалению, у нас не было времени на подготовку переворота. Вспомните, сколько месяцев и даже лет мы готовили свержение Николая Второго, а тут фактически случился экспромт. Я согласен, что подготовить гарантированный переворот за пару дней нереально и нам пришлось импровизировать, благо все наработки прошлого плана все еще в силе, поскольку Михаил проявил глупость, не решившись сразу выжечь все существовавшие заговоры каленым железом. А ведь он знал о многих из них, сам участвуя в их подготовке.

— Как же, отлично помню наши и ваши планы. В частности такой расчудесный план, как сделать Михаила Регентом при малолетнем Алексее. — Родзянко сказал это со злой иронией. — Теперь-то все очевидно должны были быть довольны, не так ли? Михаил стал не просто Регентом, а целым Государем Императором. Вы счастливы, любезный Александр Иванович?

Гучков участливо покачал головой.

— Мне понятно ваше ёрничанье. Это у вас нервное!

Михаил Владимирович что-то уже собрался ответить нелицеприятное, но тут к нему обратился князь Львов.

— Уважаемый Михаил Владимирович, не пора ли объявить о создании нашего Временного правительства? Звуки этой ночи взывают к нашей решительности и своевременности. Пора заявлять о себе, и твердо брать власть в свои руки, не так ли?

"Старому индюку не терпится стать главой правительства! Вот же торопливый осел!" — Родзянко почти с ненавистью посмотрел на далекого потомка Рюрика. Глава Земгора и раньше раздражал его, постоянно фигурируя в качестве кандидатуры на руководство "ответственным министерством" — правительством, которое должно было назначаться и подчиняться парламенту минуя Императора. А ведь у самого Михаила Владимировича были вполне конкретные виды на этот пост. И вот теперь, без пяти минут Министр-председатель Временного правительства России видите ли изволит выражать нетерпение!

— Успеете еще подписать, Георгий Евгеньевич, успеете.

Князь Львов пожал плечами и принялся делать вид очень занятого человека, который просматривает бумаги с проектами решений будущего правительства. Но, судя по тому, как дрожали листы в его руках, будущий глава этого самого правительства все же очень сильно волновался, хотя и старался сохранять чопорную невозмутимость.

Смерив "Министра-председателя" презрительным взглядом господин Родзянко вернулся к прерванному занятию и продолжил гипнотизировать телефонный аппарат. Он ждал новостей.

* * *

ПЕТРОГРАД. ГЛАВНЫЙ ШТАБ. 5 марта (18 марта) 1917 года. Около полуночи.

— Тишина — плохой признак. — сказал генерал Батюшин напряженно. — Очень сомневаюсь, что мятежники просто ушли восвояси. Вероятно, дворец все же захвачен. Если это так, то атака одной ротой чистое самоубийство.

Ходнев выругался сквозь зубы и принялся крутить ручку телефонного аппарата, пытаясь дозвониться до генерала Иванова и прояснить обстановку, но на звонок никто не ответил. Дмитрий Иванович резко кинул трубку на рычаг и обернулся к Батюшину.

— Все, времени ждать и решать у нас больше нет. Возможно это самоубийство. А возможно, что именно мы сможем спасти жизнь Государю. А вы, Николай Степанович, дайте нам шанс, обеспечив помощь других частей.

Ходнев твердо пожал руку Батюшину и одел папаху и вышел из кабинета. Контрразведчик, в свою очередь, решительно направился к телефону. Через пару минут ожидания барышня соединяла с квартирой полковника князя Аргутинского-Долгорукова.

— Константин Сергеевич? Доброго здоровья. Генерал Батюшин у аппарата. Слышали стрельбу сейчас?.. Да, это у Зимнего дворца… Мятеж снова у нас… Да, неизвестно… Мы выступаем к Зимнему. Нужна срочная поддержка от вас… Генерал Иванов приказал Преображенскому полку без команды не выступать?.. Нет, значит?.. Уверены в правильности своего решения?.. Понятно!

Батюшин кинул трубку на рычаг и выругался.

— Как же, как же, "буду выполнять приказ главнокомандующего". Решил отсидеться и примкнуть к победителю, сволочь!

В это же время Ходнев спустился по лестнице к построившимся нижним чинам роты. Однако не успел он что-либо сказать, как к нему подскочил штабс-капитан Сафонов.

— Ваше превосходительство! В нашу сторону со стороны Адмиралтейства идет большая колонна. Кто такие пока не видно…

* * *

ПЕТРОГРАД. МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ. 5 марта (18 марта) 1917 года. Около полуночи.

Генерал Глобачев буквально ворвался в свой министерский кабинет, тихо, но изощренно ругаясь сквозь зубы. Ему было совершенно ясно, что МВД совершенно не контролирует ситуацию в столице. Причем не только и не столько в вопросах поддержания правопорядка на улицах города, но и, а возможно и самое главное, в вопросах добывания и анализа информации о происходящем в Петрограде.

Впрочем, объективности ради нужно учитывать, что сами структуры министерства внутренних дел были практически полностью разгромлены в горячие дни февральских событий. Бушующей стихией революционных выступлений были сожжены здания Судебных установлений, Окружного суда, Департамента полиции, Главного тюремного управления, петроградского охранного отделения, множества полицейских участков, архива контрразведки и много других учреждений. Да что там учреждений — разъяренная толпа, подстрекаемая выпущенными из тюрем уголовниками, устроила буквально охоту на чинов полиции и филеров, вешая их на столбах, расстреливая на улицах, топя в прорубях Невы или просто забивая до смерти. Можно было с уверенностью сказать, что в те дни полиция в Петрограде просто перестала существовать, поскольку многие сотрудники были вынуждены буквально спасаться, переодевшись и скрываясь от развернувшейся охоты.

Лишь несколько дней назад, после воцарения нового Государя и установления относительного спокойствия на улицах, чины полиции начали возвращаться на службу, узнав о назначении нового министра МВД и о том, что государство вновь нуждается в них.

Назначенный три дня назад министром внутренних дел Константин Иванович Глобачев фактически только-только начал восстанавливать работу некогда самого значимого в столице министерства, однако хаос все еще преодолеть не удалось. Не хватало всего — людей, помещений, документов и, самое главное, катастрофически не хватало времени, поскольку события вновь рванули в галоп, не интересуясь готовностью к ним со стороны МВД и лично самого Глобачева.

Нет, какие-то успехи уже были налицо, но система пока не сложилась и работа оставшихся в строю сотрудников больше напоминала хаотическую суету во время пожара. Та же работа охранного отделения была скорее направлена на попытку восстановить свою организацию, чем на исполнение своих прямых задач.

Конечно, кое-какая информация поступала к министру и сейчас. Например, он точно знал о том, что именно в эти минуты в Таврическом дворце началось некое заседание группы депутатов Государственной Думы, которое, возможно, и не привлекло к себе пристального внимания бывшего начальника петроградского охранного отделения, если бы не некоторые странности, такие как ночное время заседания, состав его участников и совершенно странное совпадение по времени с начавшейся стрельбой в Зимнем дворце.

И если про собрание в Таврическом министр знал, то сами события со штурмом Зимнего стали для Глобачева полной неожиданностью. Что-то с этим всем нужно было делать.

И главный вопрос сегодняшней ночи — где Государь и кто теперь Государь?

* * *

ПЕТРОГРАД. ТАВРИЧЕСКИЙ ДВОРЕЦ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Первый час ночи.

Неизвестность томила душу и напрягала нервы. Кто-то рисовал чертей на бумаге, кто-то ходил по залу, а кто-то стоял у окна, словно надеясь, что близость к улице позволит им первым понять итог. Время от времени слышались нервные смешки и тихие перешептывания, так словно говорившие боялись звуком своей речи заглушить первые признаки победы.

И вот эти признаки, наконец, прозвучали. Милюков поднял голову и, прислушавшись, тихо сказал:

— Кажется, все затихло?

Воцарилась мертвая тишина. Несколько мгновений тишины, которые растянулись на целую вечность. Тишины, которой еще не решались придать форму эпитетами, а потому это пока еще была не "историческая", не "роковая", не "торжественная", ни какая-либо другая, а просто ТИШИНА.

Резкий звук телефонного звонка на краткий миг обрушил тишину и лишь голос председателя Государственной Думы зазвучал для затаивших дыхание слушателей в зале.

— Родзянко у аппарата!.. Да!.. Что вы сказали?.. Где?.. Что ж, удачи.

Михаил Владимирович медленно положил трубку и после долгой паузы произнес:

— Господа, есть две новости — хорошая и плохая. Хорошая — Зимний дворец взят. Плохая — где Михаил никто не знает…

* * *

ПЕТРОГРАД. ДВОРЦОВЫЙ МОСТ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Первый час ночи.

Я перевел взгляд с Кутепова на мрачную громаду Зимнего дворца за рекой. Что ж, недолго музыка играла, как говорится. Попытка переворота произошла куда быстрее, чем я рассчитывал. Ну да ладно, некогда сейчас философии разводить, посыпать голову пеплом и занимать прочей фигней.

Мимо меня перешла на бег очередная рота финляндцев, и мне было совершенно понятно, что скоро ловушка захлопнется. Я обернулся к охране и тихо приказал:

— Господа, сейчас мы с генералом Кутеповым спокойно идем в сторону Биржи. Ближе чем на сто шагов к нам не приближаться, после моста за нами не идти. Постарайтесь через Николаевский мост дойти до Главного Штаба. — видя, что руководитель охраны пытается что-то возразить, я подвожу итог "дискуссии". — Это приказ, господа. Удачи всем нам.

Пока мы шли с Кутеповым к выходу с моста, я пытался придумать выход из этой патовой ситуации. Отсыл охраны пока не означал наличия у меня какого-то плана действий, я просто пытался снизить приметность своей персоны, ведь было совершенно ясно — меня вот-вот начнут искать и понятно, что группы на мосту будут вызывать интерес в первую очередь. Одна надежда, на то, что пока они заняты перестрелкой во дворце им не придет в голову начинать поиски вне Зимнего. Лишь бы сейчас никто из проходящих мимо финляндцев не обратил на меня внимания. Впрочем, было довольно темно, а за парапетом моста чернота была почти всеобъемлющей. Лишь слабый отсвет на льду говорил о том, что Нева никуда не делась.

Но куда дальше? Я слабо верил в то, что Николаевский и Биржевой мост нам удастся пройти незамеченными, да и не решало это проблему. Если я сейчас буду долго ходить туда-сюда это будет практически равносильно поражению, поскольку отсутствие Императора во главе верных войск в условиях военного переворота фактически означает гарантированную потерю им Престола, ведь к моменту, когда я соблаговолю нарисоваться пред ясны очи народа, все может быть уже закончено. Нет, войскам нужен вождь, нужен символ и нужен смысл борьбы, тут без вариантов.

Кутепов что-то говорил мне вполголоса, но я его толком не слушал, поскольку все его верноподданнические речи сводились к разным вариантам спасения моей драгоценной персоны, но не несли ничего дельного в вопросе немедленного подавления мятежа. Что ж, забота о безопасности Императора понятна, но в данной ситуации неприемлема.

— Нет, дорогой мой Александр Павлович, я не приму ни одно из ваших предложений. Я не стану прятаться и вы прекрасно знаете почему. — сказал я Кутепову, когда мы дошли до конца моста. — Мы не станем уходить от них. Наоборот, мы пойдем к ним. Залог победы в напоре и неожиданности, не так ли?

Кутепов явно растерялся.

— Но, Государь…

Не слушая его, я спустился с набережной по ступенькам к самой Неве. Взору открылась огромное темное пространство, лишь слабо подсвеченное редким уличным освещением. На другой стороне реки высился Зимний дворец, а за ним уходили вдаль темные строения вдоль Дворцовой набережной.

— Что ж, все примерно так, как я и предполагал. Пойдемте, Александр Павлович, нанесем светский визит князю Аргутинскому-Долгорукову. У меня к нему вопросы поднакопились.

И первым шагнул на лед Невы.

 

Глава 3. Бои имперского значения

ПЕТРОГРАД. ГЛАВНЫЙ ШТАБ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь.

Ходнев поспешил к окну и принялся всматриваться в ночь, силясь понять, кто же к ним пожаловал в столь неурочный час. Приближающийся отряд явно был большим, но пока было трудно определить его реальную численность. Было понятно только одно — приближается до батальона неизвестных военных с совершенно непонятными пока целями. Это могли быть и части, которые обещал прислать генерал Иванов, а могли быть и мятежники.

— Ни зги не видать! — чертыхнулся генерал. — Сафонов, дайте приказ занять круговую оборону в здании. И рупор мне.

Зазвучали команды, сразу же возникла упорядоченная уставом суета, нижние чины спешно занимали позиции у окон, перекрывали подходы к входным дверям, устанавливали пулеметы на угрожаемых направлениях, в общем, делали все то, что и должны делать солдаты в подобных ситуациях, руководимые умелыми и решительными командирами.

Ходнев, прикрываясь за спешно сооруженной баррикадой, выстрелил из нагана в небо и прокричал в рупор:

— Требую остановиться и прислать представителя! В противном случае открываем огонь на поражение!

Сафонов выглянул через край баррикады и пробормотал:

— Эх, вжарить бы по ним из пулемета, пока они вот так в колонне. Сейчас рассыпятся и выцеливай их потом…

Генерал покосился на него.

— Сафонов, умерьте свою кровожадность. Это может быть часть, из числа тех, которые обещал прислать генерал Иванов в поддержку нам.

— Хорошо если так.

Штабс-капитан спорить с начальством не стал, но явно остался при своем мнении. Впрочем, и у самого Ходнева были очень большие сомнения в том, что этот отряд действительно прислан им в помощь, поскольку само направление подхода со стороны Адмиралтейства и открытый переход через Дворцовую площадь ввиду захваченного мятежниками Зимнего дворца могло означать либо соучастие в мятеже, либо откровенную дурость командира этого отряда. Но, поскольку Дмитрий Иванович за годы службы повидал достаточно дурости среди офицеров и генералов, он никак не мог исключать и такой вариант. Именно поэтому он сейчас томился в ожидании реакции на свои слова.

Между тем, колонна приближалась, явно не собираясь останавливаться. Однако обгоняя идущих вперед выдвинулся офицер и закричал, размахивая руками:

— Не стреляйте! У нас приказ спешно укрепить оборону Главного Штаба!

Ходнев нахмурился.

— Я требую остановки колонны до выяснения обстоятельств. Иначе мы открываем огонь без предупреждения!

— Не стреляйте! Мы свои!

Офицер продолжал кричать и размахивать руками, колонна продолжала идти и не было никаких признаков того, что все они собираются выполнять требование остановиться. Тогда Ходнев отдал короткий приказ:

— Очередь поверх голов.

Рядом загрохотал "Льюис", однако колонна вместо остановки вдруг рассыпалась и открыла огонь по зданию Главного штаба.

Увидев такой поворот событий, Ходнев приказал бить на поражение. "Льюис" опустил ствол и ударил кинжальным огнем. Его стрельбу подхватили и вот по площади забили несколько пулеметов и сотня винтовок. Дворцовая площадь для сотен приближавшихся превратилась в кромешный ад. Свистели убийственными осами пули и невидимая коса смерти буквально разметала то, что еще секунды назад было упорядоченным воинским подразделением, пытавшимся действовать согласованно. Фонтанчики снега и каменного крошева мостовой буквально вскипятили участок вокруг мечущихся, падающих, стонущих и выкрикивающих проклятия, ползущих или в панике бегущих в разные стороны.

Впрочем, вскоре стало понятно, что реальный ущерб от огня все же был значительно ниже, чем могло показаться на первый взгляд. Большей части нападавших удалось рассредоточиться и либо залечь прямо на площади, либо спешно отойти под прикрытие ограды Александровского сада, откуда по зданию Главного Штаба была открыта нестройная винтовочная стрельба.

— А если это действительно были свои, ваше превосходительство? — с сомнением рискнул спросить Сафонов.

Ходнев нахмурился и отрезал:

— Не говорите ерунды, штабс-капитан! Свои бы остановились, а эти лишь зубы заговаривались, стремясь сократить расстояние для броска!

Хотя Дмитрий Иванович и демонстрировал твердую уверенность, в глубине души он все же несколько сомневался в правильности своего поступка. Главным образом смущало его то обстоятельство, что приближавшиеся двигались походной колонной, а не пытались атаковать рассыпанным строем, что было бы логично в сложившихся обстоятельствах, тем более что от Александровского сада до угла здания Главного Штаба расстояние было совсем небольшим — всего-то на один рывок. А потому было непонятным, зачем мятежниками (если это конечно мятежники, а не величайшая ошибка генерала Ходнева) понадобился весь этот балаган с движением в колонне по открытому и простреливаемому Дворцовому проезду. Единственным объяснением могло быть желание атаковавших занять здание Главного Штаба без стрельбы, так сказать, хитростью.

"Вот и перехитрили сами себя, — подумал Ходнев, — впрочем, будь на моем месте другой командир, он мог и не принять решение на открытие огня и вполне вероятно запустил бы "подкрепление" внутрь здания".

В любом случае на терзания, сомнения и прочие размышления не было ни времени, ни подходящих случаю обстоятельств. Шел бой, в столице мятеж, а на плечах генерала Ходнева ответственность за оборону здания Главного Штаба. Во всяком случае, пока Император не отдаст ему другой приказ.

Тем временем, пока Ходнев командовал обороной и вел горячий бой, генерал Батюшин воевал исключительно словами, практически не отрывая от уха трубку телефонного аппарата. Абоненты сменялись, но тема всех переговоров была одна и общая — мятеж в столице и ситуация в полках, которые расквартированы в Петрограде.

А ситуация была явно паршивенькой. Большинство офицеров, с которыми удалось переговорить Батюшину, выражали сомнения в том, что вверенные им части выполнят приказ и выступят на подавление мятежа. В казармах шли если еще не митинги, то уже оживленные разговоры, не самым плохим итогом которых было решение о нейтралитете и невмешательстве в происходящие в городе события.

Гораздо лучшей была ситуация в военных училищах, где юнкера требовали выдать им оружие и отправить в бой за Государя Императора. После выступлений Михаила Второго его фигура была весьма популярна среди юнкеров. К тому же, было распространено убеждение, что при Михаиле перед ними открываются большие карьерные перспективы, а если же на Престол взойдет малолетний Алексей, то власть останется у старых пердунов, не принимающих нового и задвигающих молодых офицеров подальше.

Во всяком случае, Батюшин ожидал выступления до восьми рот юнкеров разных училищ. Сила, конечно, не огромная на фоне полуторасоттысячного гарнизона столицы, но в сложившихся обстоятельствах немалая.

Но главным итогом телефонных переговоров Батюшин считал установление взаимопонимания и координации действий с министром внутренних дел Глобачевым, выразившейся во взятии под усиленную полицейскую охрану зданий почты, телеграфа и телефонной станции, а так же распоряжение министра МВД о полном запрете передачи телеграмм из города и строгий контроль за телефонными переговорами в пределах Петрограда. Для усиления полицейского охранения к этим ключевым зданиям столицы спешно выдвигались юнкера Константиновского артиллерийского училища.

Главной же проблемой оставалась полная неизвестность относительно судьбы самого Императора Михаила Второго и Батюшин прекрасно понимал, что если в ближайшие час-два ситуация не прояснится, то контроль над Петроградом будет утрачен бесповоротно.

* * *

ПЕТРОГРАД. ЛЕД НЕВЫ ПЕРЕД ЗИМНИМ ДВОРЦОМ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь.

Припорошивший лед снег бодро хрустел под ногами. Мы шли сквозь тьму мартовской ночи все дальше удаляясь от Дворцового моста и старались рассмотреть хоть что-то под ногами. Несведущему человеку может показаться, что прогулка по замерзшей реке может быть чревата лишь неожиданным падением, однако главная и самая неприятная неожиданность, которая грозила нам, заключалась вовсе не в этом, а в том, что можно было угодить в прорубь, лишь прихваченную ночным льдом, и которую в таком скудном освещении было разглядеть совсем непросто. Во всяком случае, именно об этом меня активно предостерегал идущий рядом Кутепов, который все порывался идти впереди в качестве разведчика.

— Государь, — говорил он, — позвольте я пойду вперед, и если Богу будет угодно, то провалюсь я один. Я смею настаивать, поскольку не могу рисковать жизнью Вашего Величества!

— Нет, Александр Павлович, не позволю. — я покачал головой. — Мы все под Богом ходим, как Ему будет угодно, так и случится. Оставьте свои беспокойства и давайте займемся нашими делами, ведь сейчас каждая минута на вес золота. И раз уж нам с вами довелось устроить ночную прогулку по Неве, так давайте проведем это время с пользой. Судя по затихшей во дворце стрельбе, там уже все кончено, а судьба премьер-министра и главнокомандующего петроградским военным округом нам неизвестна. Посему вам вновь предстоит исполнять должность командующего округом и коменданта Петрограда. Итак, как вы оцениваете ситуацию в городе и что мы должны предпринять в первую очередь?

Кутепов несколько минут шел молча, затем мрачно заговорил:

— Ваше Императорское Величество, позвольте быть откровенным. Ситуация крайне опасная. Город набит ненадежными частями, нижние чины из которых хлынут на улицы не позднее рассвета. Мятежникам не удалось захватить Ваше Величество, это большая удача для нас, которая ставит на мятеже если не крест, то, по крайней мере, очень сильно понижает его шансы на успех. Однако опасность еще не миновала. Откровенно говоря, я не могу поручиться ни за одну часть, в которой Ваше Величество может чувствовать себя в полной безопасности. Риск бунта очень велик и нет гарантий, что кому-то не придет в голову осуществить покушение или арест Вашего Величества. Даже Преображенский запасной полк колеблется, идут разговоры о том, что фронта им все равно не избежать, тем более что многие запятнали себя участием в февральских событиях. И что Алексей может им гарантировать то, что их оставят в Петрограде. Такая же или еще хуже ситуация в других запасных полках и если по состоянию на вечер перед нами была лишь проблема как их вывести из города, то теперь мы почти наверняка столкнемся с вооруженным выступлением этих полков. Замечу, что их анархичность и неорганизованность не даст им выступить единой силой, а значит ждать, что они перейдут под командование мятежников как слаженный военный организм все же не следует. По существу к надежным я бы отнес лишь Георгиевский батальон, юнкеров военных училищ, казаков и прибывшие с фронта части.

Кутепов криво усмехнулся и добавил:

— Если, конечно, они не успели пропитаться столичным духом.

Я уже собрался поделиться с генералом своими идеями на этот счет, но в этот момент из-за Зимнего, где-то со стороны Дворцовой площади раздалась пулеметная очередь, которая мгновенно усилилась и разнообразилась выстрелами из винтовок. Где-то там явно шел нешуточный бой.

— Главный Штаб, — сказал Кутепов прислушиваясь к звукам канонады, — похоже, что мятежники решили и его взять под контроль. Интересно, а Адмиралтейство уже захватили?

— Если я правильно понимаю ситуацию, — покачал головой я, — то Адмиралтейство им захватывать не пришлось, ведь Гвардейский Экипаж был уже там, не так ли?

Генерал напряженно смотрел на меня, так что мне пришлось напомнить:

— Александр Павлович, на Бога надейтесь, а сами не плошайте. Это я к тому, что не забывайте под ноги смотреть. А что касается Адмиралтейства, то это пока мои догадки, хотя я почти уверен, что за заговором и мятежом торчат длинные уши Великого Князя Кирилла Владимировича, поскольку он главный выгодоприобретатель в данной ситуации. Если меня сбросить с шахматной доски, то либо он сам сядет на Престол, либо будет править через Алексея, если карта ляжет так, что самому стать Императором у него не получится.

Кутепов недоверчиво взглянул на меня:

— Кирилл Владимирович? Простите, Ваше Величество, но трудно поверить, что он мог организовать подобный заговор. Не та он фигура и таланты не те.

— Нет-нет, не стоит упрощать, — я покачал головой, — он лишь одна из многих фигур в этом деле, и каждая из этих фигур преследует свои интересы и будет стараться переиграть своих временных партнеров и союзников по мятежу. Уверен, что и мой дядя, Николай Николаевич, приложил к этому руку, и некоторые другие Великие Князья, и многие в Госдуме, да и в армии наверняка не всем нравятся новые порядки. К тому же вряд ли у них было время плести заговоры, а значит в деле те, кто плел заговоры против моего брата. Думаю, что тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сделать подобный вывод из сложившейся ситуации. Но мы отвлеклись. Наша первейшая задача — обеспечить верность присяге нижних чинов Преображенского полка и Георгиевского батальона. И решительный удар на упреждение.

— Двинем их на штурм Зимнего?

— Двинем, но не сейчас. Ценность Зимнего дворца в сложившейся ситуации крайне невелика. — я усмехаюсь. — Нет, Александр Павлович, мы поступим куда интереснее…

* * *

ПЕТРОГРАД. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь.

— Оставьте нас! — вошедший генерал не терпящим возражения тоном выставил за дверь всю охрану, в компании которой премьер-министр провел много томительных минут. Нечволодов с интересом разглядывал пришедшего.

— Генерал Крымов, конечно же, мне следовало догадаться! Какой же заговор без вашего активного участия! Я вижу вам одного прощения Государя явно недостаточно? Все же рветесь на плаху?

Крымов зло зыркнул на узника, однако вопреки ожиданиям Нечволодова, не стал ничего говорить, а просто уселся в кресло, после чего принялся пристально и изучающе разглядывать премьер-министра Российской Империи. Наконец он заговорил.

— Вы знаете, где сейчас Михаил?

Нечволодов усмехнулся:

— Из вашего вопроса, милостивый государь, следует, что сами вы этого, конечно же, не знаете, не так ли?

— Потрудитесь отвечать на мои вопросы, господин Нечволодов, и тогда, быть может, ваша дальнейшая судьба будет не такой уж и печальной.

Они обменялись враждебными взглядами, но ответа Крымов так и не дождался. Пришлось ему продолжать, как будто ничего не случилось.

— Итак, где Михаил?

— Не имею представления, милостивый государь! — премьер явно издевался, наслаждаясь тем, что господин Крымов, похоже, нуждается в нем куда больше, чем сам Крымов или те, кто за ним стоит, нужны самому Невчолодову. — Вы же знаете, что Зимний дворец полон тайных лестниц и подземных ходов. Еще со времен матушки Екатерины Великой монархи могли себе позволить исчезать и появляться самым неожиданным образом! В прежние времена, да простятся мне эти речи, личная жизнь Государей и Государынь Всероссийских протекала весьма бурно и требовала многих неафишируемых возможностей уходить из дворца и возвращаться в него. Откуда же мне знать тайны секретных ходов, посудите сами господин Крымов!

— Издеваетесь? — холодно уточнил генерал.

— Не без этого. — кивнул Александр Дмитриевич.

Крымов смерил его тяжелым взглядом и заявил:

— Напрасно вы лезете в бутылку. Михаила мы возьмем в любом случае. Раствориться в воздухе он не мог, дворец оцеплен, а значит, он где-то во дворце. Если понадобится, мы осмотрим в здании каждый чулан, каждый чердак, каждый подвал, заглянем под каждую кровать, но найдем его, уж будьте покойны. Сейчас идет сплошной обыск, включая помещения госпиталя. Даже если нам придется разбинтовать каждого раненного, мы все равно не дадим ему шанс улизнуть. Так что вариантов у него нет. И имейте в виду, как только мы его найдем, вы перестанете быть нам интересны.

Нечволодов с любопытством посмотрел на генерала.

— И позвольте спросить, зачем я вам нужен? Да, для чего, милостивый государь, вы тут передо мной так распинаетесь, вместе того, чтобы обыскивать все ночные горшки и помойные ведра?

Генерал потемнел лицом, но сдержал гнев, сказав после нескольких мгновений явной борьбы с закипающим в душе бешенством.

— Я уполномочен сделать вам предложение.

— Вот как? Предложение? — Александр Дмитриевич демонстративно уселся в кресле поудобнее и изобразил живейший интерес. — Позвольте осведомиться, от кого предложение? Какой круг лиц вы представляете? Кто вас уполномочил делать предложения премьер-министру Российской Империи?

— Я представляю группу патриотов России. Персоналии пока неважны, достаточно сказать, что в нее входят лица императорской крови, высшие сановники Двора и Империи, высшие руководители армии и промышленности, а так же другие значимые лица. — Крымов наклонился вперед и буквально впился взглядом в премьера. — И эта группа делает вам щедрое предложение. Вы должны подписать обращение от имени премьер-министра, в котором заявляете о том, что Великий Князь Михаил Александрович незаконно занял Престол, узурпировав власть, и в связи с этим вы признаете Государем Всероссийским Алексея Николаевича, настоящего наследника последнего законного Императора Российской Империи Николая Второго. Ну, и призываете всех подданных принять нового Государя и принести ему всенародную верноподданническую присягу.

— Любопытно. — отметил Нечволодов. — И что же за эту измену я должен буду получить, по вашему мнению?

Крымов усмехнулся:

— Ну, пост премьер-министра вам сохранить не удастся, это понятно. Есть желающие и без вас. Но вот пост любого министра или пост главнокомандующего Северным фронтом я могу вам гарантировать. Или, если угодно, пост главы миссии в любой стране мира. И учтите, что предложение действительно только до момента, когда найдем Михаила. Как только он любым способом покинет этот бренный мир, мы обвиним в подлом убийстве Императора именно вас, — и добавил с издевкой, — милостивый государь…

* * *

ПЕТРОГРАД. КАЗАРМЫ ПРЕОБРАЖЕНСКОГО ПОЛКА. 6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь.

Стремительно идя по коридорам Преображенского полка, я видел, как вытягивались в изумлении лица, как смолкали разговоры, как щелкали при моем приближении каблуки. На одних лицах была надежда, на других растерянность, на третьих безразличие. Были и те, чьи глаза говорили о том, что видеть своего Государя они не очень-то и рады.

Как бы там ни было, но меня никто не пытался остановить и Кутепов с сопровождавшим нас дежурным офицером штабс-капитаном Брауном едва поспевали за мной. Впрочем, Браун успевал еще и выбегать вперед, показывая мне дорогу к кабинету командира полка.

Еще за пару десятков шагов я услышал разговор, явно ведущийся на повышенных тонах. Подойдя ближе, я увидел, что дверь кабинета не плотно прикрыта и сквозь щель доносятся голоса, показавшиеся мне явно знакомыми. Я остановился и сделал знак сопровождающим не нарушать тишину. Теперь слова были хорошо различимы и мне было прекрасно слышно спорящих.

— Князь, да что же это такое в самом-то деле! Какой может быть приказ в таких условиях! Благоволите дать команду на выступление!

— Барон, вы тут проездом и вообще не имеете касательства к петроградскому гарнизону. У меня приказ генерала Иванова, главнокомандующего округом, и я его буду неукоснительно выполнять!

— Полковник! Ваши слова попахивают изменой!

— Ваше превосходительство, вы не имеете права обвинять офицера в измене, только на том основании, что он выполняет приказ вышестоящего начальства!

— Да вы в своем ли уме, полковник? Там идет бой и, возможно, жизнь Императора под угрозой, а вы ищете оправдания своему бездействию! Я отстраняю вас по обвинению в государственной измене и принимаю командование на себя!

— А вы не мой прямой начальник и, следовательно, отстранить меня от командования не имеете права! Я вас сейчас сам под арест отправлю, за попытку подстрекательства к нарушению приказа командования и подстрекательству к мятежу!

Заключив, что дискуссия как раз подошла к своей кульминации, я решительно открыл дверь и вошел в кабинет, где напротив друг друга стояли раскрасневшиеся полковник князь Аргутинский-Долгоруков и генерал-майор барон Маннергейм. Проигнорировав князя, я обратился прямо к генералу.

— Густав Карлович, какими судьбами вы здесь? Давненько мы с вами не встречались. Как поживает ваша 12-я кавалерийская дивизия?

Тот вытянулся и, щелкнув каблуками, доложил:

— Ваше Императорское Величество! Проездом из Гельсингфорса в действующую армию по окончанию лечения. Представляюсь по случаю прибытия в Петроград!

Я кивнул, а затем спросил у обоих.

— У вас была какая-то оживленная дискуссия, которую я имел несчастье прервать. Позвольте полюбопытствовать, о чем был спор, господа?

Аргутинский-Долгоруков стоял ни жив, ни мертв. Смертельная бледность разлилась по его смуглому лицу и губы его слегка подрагивали. Маннергейм кинул на него быстрый презрительный взгляд и взял инициативу на себя.

— Ваше Императорское Величество, мы с князем согласовывали порядок выдвижения Преображенского запасного полка на помощь верным присяге частям, ведущим бой с мятежниками в Зимнем дворце и в здании Главного Штаба.

— Как-то слишком громко вы обсуждали этот порядок выдвижения. Или были какие-то проблемы, князь? — я особо выделил слово "были". — Что скажете?

— Никак нет, Ваше Императорское Величество, никаких проблем с выдвижением не было и нет! Полк готов выступить прямо сейчас!

С любопытством разглядываю полковника. Вот же мерзкий тип, явный болтун и приспособленец, любитель светского общества и столичной жизни. Сколько их еще сидит в теплых кабинетах и занимает ключевые посты в полках Лейб-гвардии? И скольких придется железной метлой отправить на фронт. Хотя и на фронте от таких деятелей толку мало, один вред. Ведь по их вине будут гибнуть солдаты, бездумно отправляемые на вражеские пулеметы своими негодными офицерами. В общем, плачет по этой публике какой-нибудь штрафбат, лесоповал или, как говорится, другие ударные стройки народного хозяйства.

Налюбовавшись уже зеленеющим от страха полковником, я жестко заговорил:

— Полковник князь Аргутинский-Долгоруков, вы были правы, генерал Маннергейм превысил свои полномочия, отстраняя вас от командования полком. Он не имел на это права, не будучи прямым командиром. Однако, полковник, объяснитесь, почему вы отказывались выдвинуть Преображенский запасной полк на помощь Императору, которому вы присягали в верности всего лишь несколько дней назад?

Князь как-то судорожно втянул ртом воздух и залепетал:

— Ваше Императорское Величество, вы не так поняли мои слова, я вовсе не отказывался приходить… на помощь… но генерал Иванов… главнокомандующий и он приказал, а я…

Окончательно запутавшись, полковник замолчал, зависнув в каком-то полуобморочном состоянии.

— Достаточно. — обернувшись приказываю дежурному. — Штабс-капитан Браун, вызовите караул.

Тут буквально выбежал из кабинета, а я продолжил уже глядя прямо на окончательно парализованного полковника.

— Полковник Аргутинский-Долгоруков, я отстраняю вас от командования Преображенским запасным полком. Вы арестованы по обвинению в государственной измене, трусости и небрежении долгом. Ваше дело будет рассмотрено военным трибуналом и приговор будет немедленно приведен в исполнение. Уведите!

Конвой буквально потащил на руках лишившегося чувств князя, а я посмотрел на бледного штабс-капитана Брауна.

— Штабс-капитан Браун! Вам все понятно?

Тот щелкнул каблуками и козырнул.

— Так точно, Ваше Императорское Величество!

— В таком случае, штабс-капитан, вы назначаетесь временным исполняющим дела командира Преображенского запасного полка и поступаете в распоряжение временно исполняющего дела главнокомандующего петроградским военным округом генерала Кутепова. А сейчас постройте полк, я хочу обратиться к преображенцам. Выполняйте!

Браун стремительно вышел, а я обернулся к ожидавшим генералам.

— Дайте мне связь.

Через несколько минут, переговорив с Батюшиным и Глобачевым, и раздав срочные указания, я вновь обратился к присутствующим.

— У нас есть пять-десять минут на выработку стратегии и принятие решений. Прошу к столу, господа генералы.

И уселся в кресло бывшего командира Преображенского полка. Кутепов и Маннергейм быстро заняли места вокруг стола и блиц-военный совет начался.

— Итак, господа, перед нами стоит проблема мятежа в столице и необходимость принятия срочных мер. Ясно, что переломить ситуацию можно либо ценой большой крови и настоящей войны на городских улицах, либо сделав совершенно неожиданной ход, который никак не мог быть спрогнозирован заговорщиками. И такой ход у меня есть.

Я обвел взглядом замерших генералов и бросил на чашу весов истории свой аргумент.

— В условиях войны и внутренней смуты я Высочайше повелеваю создать специальную службу — внутренние войска Российской Империи, подчиненную напрямую Императору. Генерал-майор Маннергейм, приказываю вам сформировать 1-ю Отдельную дивизию особого назначения на базе добровольцев из запасных полков, расквартированных в Петрограде. Записывайте их прямо целыми частями и подразделениями. А офицеров мы временно прикомандируем к вам. Все равно эти запасные полки нужно немедленно распускать.

И глядя на вытянувшиеся лица генералов я, усмехнувшись, добавил.

— Они не хотят на фронт? Так пусть заслужат право остаться в тылу.

* * *

ПЕТРОГРАД. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь.

Внезапно фиолетовый полумрак сменился ярким желтым светом. Двери распахнулись и в зал с раненными ворвались многочисленные солдаты и начали спешно рыскать по помещению что-то или кого-то выискивая.

— Да что ж вы делаете, ироды! — Галанина просто задохнулась от возмущения. — Немедленно убирайтесь отсюда!

Вошедший вслед за нижними чинами полковник Слащев зло отодвинул в сторону старшую ночной смены сестер милосердия в Николаевском зале и приказал.

— Проверить все без исключения! Искать спрятавшегося узурпатора!

Раненные в зале зароптали, а сестры милосердия кинулись навстречу, пытаясь воспрепятствовать ворвавшимся в зал нижним чинам Лейб-гвардии Финляндского запасного полка устроить поголовный досмотр.

Иван Никитин чувствовал себя последним мерзавцем, заглядывая под койки, щупая вещи, и пытаясь, не прибегая к радикальным мерам, угадать за толстым слоем бинтов, не скрывается ли под ними исчезнувший узурпатор Михаил. Да как тут угадаешь, если не видел его толком никогда? Что толку в том, что полковник Слащев показал им портрет молодого Михаила, висящий в Романовской галерее? Да и не хотел Иван идти обыскивать госпитальные залы, и не только он один не хотел. Приказ вызвал массовое возмущение финляндцев, и если бы не угроза расстрела со стороны Слащева, то никто бы и не пошел. Да скорее бы они самого полковника пустили бы в расход, но тот им вовремя напомнил, что за мятеж полагается смертная казнь и если они не найдут Михаила, а на Престол не взойдет Алексей, то впереди у каждого дознание, военные трибунал и расстрел. Пришлось скрепя сердце идти на усиленные поиски.

Но найти узурпатора в обширных госпитальных залах было ничуть не проще, чем искать иголку в стоге сена, ведь в одном только Николаевском зале было расположено двести коек. И ладно бы просто раненых, но почти поголовно это были раненные мало того что тяжело, так еще и в основном в голову, шею или позвоночник, а значит их никак нельзя было двигать с места, да и вообще как-то активно шевелить.

— Господин полковник! — Галанина бросилась к Слащеву. — Прикажите немедленно прекратить это безобразие! Это нетранспортабельные тяжелые раненные, их нельзя беспокоить! Здесь госпиталь, а ваши люди грязные и разносят заразу с улицы!

Слащев с отчаянием посмотрел на огромный зал уставленный кроватями. Нечего было и думать быстро найти здесь спрятавшегося беглеца, а продолжение обыска может привести к взрыву возмущения не только в среде раненных (и черт бы ним с их возмущением), но и в рядах самих финляндцев. Конечно, ему пока удавалось поддерживать относительную дисциплину, но надолго ли? Но и прекратить поиски совершенно невозможно — если Михаил ускользнет и встанет во главе войск, то вероятнее всего сами же финляндцы возьмут под арест самого Слащева и вместе с Крымовым выдадут царю в обмен на какие-нибудь обещания и гарантии.

Он решительно обернулся к продолжающей что-то говорить Галаниной и сказал:

— Хорошо, допустим. Вы хотите, чтобы мы прекратили? Укажите нам, где находится Великий Князь Михаил Александрович, и мы немедленно покинем госпитальные залы.

Нина Валериановна опешила от такого и замолчала. Великого Князя? А как же присяга, которую они все приносили? И потом — выдать Государя этим мерзавцам? Да они за кого ее принимают? Тем более что нового Императора уже успели полюбить в госпитале. Он, невзирая на крайнюю загруженность, много времени проводил, беседуя с врачами, сестрами и раненными. Он распорядился увеличить штат ночных смен, распорядившись платить дополнительным сестрам жалование из своих средств, и теперь по ночам дежурили не две сестры милосердия на весь Зимний дворец, а по десять на каждый из залов. Он особо повторял, что раненным нужно не только лечение и уход, но и постоянное внимание, возможность поговорить, излить душу, услышать теплые слова. Да и тысячу тяжелораненных не могли нормально быть под присмотром всего лишь двух сестер милосердия.

А еще Государь запретил хождение по госпиталю всякого рода высоких делегаций, ведь прежде и дня не проходило, чтобы по залам, словно на экскурсии, не ходили табунами всякие напыщенные, важные и часто иностранные гости, вместе с фальшивым сочувствием разнося заразу и множа беспокойство тяжелораненных.

И теперь этот неприятный полковник хочет, чтобы она выдала Императора? Да ни за что! Даже если бы он тут и был.

* * *

ПЕТРОГРАД. КАЗАРМЫ ПРЕОБРАЖЕНСКОГО ПОЛКА. 6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь.

Весь наличный состав Преображенского запасного полка был построен. Уже отзвучали приветствия, уже завершился минимально необходимый церемониал встречи Государя Императора, и теперь солдаты молчали, ожидая собственно то, ради чего их построили здесь прямо среди ночи. Ожидали Высочайшее слово.

Конечно, они уже знали об аресте их командира, но в отличие от кадровых частей Лейб-гвардии, недавно забритым в армию нижним чинам запасных полков командир этого самого полка, где они временно "обучались", вовсе не был таким уж родным отцом-командиром, поэтому ожидать каких-то движений и ропота по этому поводу не приходилось. Скорее это заставляло их быть более осторожными, придерживаясь принципа "если уж полковник пошел под трибунал, то очень уж суров царь-батюшка, остальным нужно поостеречься, не гневить лишний раз и на рожон не лезть".

Я стоял на возвышении и смотрел на них. Честно сказать, поймал себя на мысли, что если запасные батальоны прославленного Преображенского полка выглядят так… как бы это сказать, ну, не очень стройно и презентабельно (и это во время Высочайшей встречи!), то страшно даже предположить, как же выглядят другие запасные полки! Нет, я некоторые из них видел в дневное время во время принесения церемонии присяги, но тогда я не придал этому такого уж значения. А вот теперь, это почему-то бросилась в глаза.

Ну, да ладно. Как говорится, за неимением гербовой бумаги пишем прямо на заборе. Было бы что писать.

— Братцы! В эту тревожную ночь к вам обращаюсь я. В столице мятеж. Некоторые могут сказать, ну, что мятеж? Разве это первый мятеж? Что нам с того? Так скажут некоторые.

Я сделал паузу и услышал абсолютную тишину. Лишь в отдалении шла перестрелка. Преображенцы слушали затаив дыхание. Они явно ожидали от меня каких-то ура-патриотических "взвейтесь да развейтесь", а тут царь-батюшка вдруг заговорил человеческим языком.

— Так скажут некоторые и ошибутся. Мятеж подняли те, кто привык вкусно кушать, когда в деревнях голодают, те, кто сладко спит на перинах, когда солдаты гниют в окопах, те, кто зарабатывает огромные капиталы на войне, пока льется кровь на фронтах. Подняли мятеж ночью, подло решив убить Императора и устранить угрозу своей сладкой преступной жизни. Подняли мятеж спешно, убоявшись того, что лишу я преступной вольницы продажных чиновников, алчных капиталистов, вороватых интендантов. Узнав и убоявшись намерений моих дать простому народу волю, землю и правду. Испугались они и того, что не будет больше русский царь слушать дурных советников, а обратится за советом прямо к народу русскому.

Вновь пауза. Пусть переварят.

— Смотрю я на вас и вижу перед собой народ русский. Призвали вас на службу по всем деревням и весям, по городам и поселениям. Призвали от сохи, от станка, оторвали от важного мирного труда и отправили на фронт. Так ответь мне народ русский — по нраву ли тебе кровопийцы, которые жируют за твой счет, пока ты проливаешь кровь и спасаешь Россию?

Зазвучал приглушенный ропот. Очевидно приятно себя считать народом и неприятно, что тебя любимого угнетают, пока ты кровь "на колчаковских фронтах" проливаешь. Ну и что с того, что ты на фронте никогда не был и как-то совершенно туда не стремишься? Разве это мешает рвануть на себе гимнастерку и с надрывом гневно воскликнуть?

— По нраву ли тебе народ русский, что хотят лишить тебя всего, убив русского царя — защитника народного? Или тебе больше по нраву, чтобы царь русский покарал всех врагов народа, даровав простому труженику все то, что он так давно ждет?

Шум нарастал с каждым моим посылом, но паузы пока были, чтобы я мог кинуть в народ новую фразу. Значит, контакт есть и меня слушают. Ну, так с чего бы им не слушать? Тем более, что приберег я им кое что на сладенькое. Но это чуть позже, а пока…

— Народ мой! Дети мои! Братья мои по оружию! Идет война. Идет страшная и долгая война и нет у нас другого пути, кроме победного. Только победа поднимет державу нашу ввысь, к славе и богатству народному. Только победа даст народу расправить крылья и окинуть хозяйским оком всю ширь земную. Победа даст народу все то, чего он заслуживает спокон веку. И ты, народ русский это понимаешь. Именно потому ты надел солдатскую шинель и проливаешь кровь свою на фронтах! Но ответь мне, народ мой, справедливо ли, что пока ты проливаешь кровь свою, в тылу негодяи разворовывают все, отбирая у простого солдата последнее? Справедливо разве когда депутаты и дельцы наживаются на военных заказах, в то время как народ отдает фронту последнее? Я остановлю это! Отныне все для фронта и все для победы! Вся Россия станет военным лагерем, в котором каждый должен сделать все для нашей победы! До победоносного окончания войны, я распускаю Государственную Думу, приостанавливаю деятельность политических партий и массовых собраний. Война не время для политиканства! Дадим всем любителям пустой болтовни возможность доказать любовь к России и отправим их на фронт!

Последнее заявление было встречено ревом восторга. Никогда еще солдаты не были против того, чтобы всю тыловую сволочь отправить в окопы.

— Вся Россия приложит все силы для победы и для помощи фронту. Но не может быть победы и не может быть устойчивым фронт, если в тылу творятся безобразия, если столицы и глубинка сотрясаются от мятежей и заговоров. Не может быть победным фронт внешний без порядка на фронте внутреннем! Последние дни показали, что для порядка в тылу нужны специальные войска для обеспечения победы в тылу. Посему я Высочайше повелеваю сформировать дивизии внутренних войск, которые будут обеспечивать порядок и безопасность тыла. И вам, проявившим доблесть и верность при усмирении мятежа в столице несколько дней назад, если будет на то ваше желание, предлагается немедленно записаться в новую дивизию внутренних войск под командованием прославленного героя войны генерала Маннергейма! Будьте верными России и обеспечьте победу на фронтах победой в столице и в тылу!

Тут уж шум и крики достигли наивысшей точки, и перешли в слитный рев.

 

Глава 4. Новый Царь

ПЕТРОГРАД. ГЛАВНЫЙ ШТАБ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь.

Бой вокруг Главного Штаба продолжался. Атакующие довольно быстро отошли от шока первых минут схватки и предприняли обходные маневры, атакуя здание с разных сторон. Они небольшими отрядами нащупывали бреши в обороне верных Михаилу войск, умело использовали особенности столичной застройки и применяли соседние улицы для переброски сил с одного участка противостояния на другой, благо сражение не имело сплошной линии фронта и представляло собой лишь сочетание отдельных перестрелок местного значения.

Собственно удержать весь гигантский комплекс, с его десятками сообщающихся зданий, кучей внутренних дворов и переходов, силами одной роты верных присяге войск было практически невозможно, и Ходнев прекрасно осознавал, что будь у нападавших больше сил, то подчиненным генерала пришлось бы туго. Да, что там пришлось бы, если все и так было довольно кисло и без прибытия к противнику дополнительной поддержки.

Так мятежники, практически не встретив сопротивления, заняли министерскую половину комплекса и теперь строения, относящиеся к Министерству иностранных дел и Министерству финансов, были в их руках. Впрочем, оборонять их наличными силами Ходнев и не пытался, приказав оставить ту часть комплекса и защищать только собственно сам Главный Штаб.

Но и здесь положение было довольно неприятным. Оборона почти трехсотметровой стены вдоль Невского проспекта сама по себе была делом не шуточным, а с учетом того, что пулеметные команды "Льюисов", установленных напротив выходов к зданию улиц Гоголя и Морской, постоянно находились под прицельным обстрелом из окон и чердаков домов, расположенных по другую сторону проспекта, так и вовсе архисложным. Естественно, особо яростным обстрел становился в те минуты, когда мятежники предпринимали очередную попытку пробежать три-четыре десятка метров до стены Главного Штаба для того, чтобы закидать окна гранатами. И уже пару раз им такая операция удавалась, и обороняющимся стоило немалых усилий восстановить контроль над этими участками здания.

Ходнев не сомневался в том, что стоит мятежникам получить подкрепление, и положение осажденных станет практически безнадежным, поскольку захват хотя бы одной части здания станет лишь вопросом времени. А дальше все перейдет в стадию боев в коридорах и переходах, перестрелок из-за углов, и кровавой свалки рукопашных схваток. При таком развитии событий надежно удерживать внешний периметр будет практически невозможно.

Лишь одно вселяло надежду — план переворота явно строился на внезапности, а не опирался на большие силы. А значит, у мятежников сил явно немного и удерживать Зимний дворец, Адмиралтейство, Министерства иностранных дел и финансов, да еще и вести осаду Главного Штаба им все же непросто. Кроме того, генерал не сомневался в том, что даже если другие запасные полки вновь примутся бузить, то они вряд ли кинутся на штурм, а, скорее всего, предпочтут "бороться за свободу" в другом, значительно более безопасном месте.

Мимо Ходнева пронесли носилки с очередным раненным. Генерал спешно направился к их главной стратегической позиции на углу Невского и Морской. Три десятка преображенцев рассредоточившись по разным комнатам и этажам, вели оружейный и пулеметный огонь по улице и соседним зданиям, сами, в свою очередь, постоянно подвергаясь обстрелу со стороны здания Министерства финансов и зданий по другую сторону проспекта.

— Доложите обстановку! — крикнул Ходнев Сафонову.

— Смею доложить, ваше превосходительство, что дела наши настолько плохи, что впору удивляться, что мы еще живы! — улыбка на перемазанном лице штабс-капитана, впрочем, говорила о том, что руки тот еще не готов опускать и все еще старается держаться бодрячком. — Думаю, что не пройдет и четверти часа, как начнется генеральный штурм. Нам срочно нужны еще люди и хорошо бы еще пару пулеметов! И это хорошо еще, что у мятежников нет пока артиллерии!

— Типун вам на язык, штабс-капитан! Добро! Постараюсь выкроить! — прокричал Ходнев, прекрасно понимая, что снимать-то людей фактически больше неоткуда и надежда лишь на то, что успеют подойти юнкера Николаевского кавалерийского училища и ударят в тыл мятежникам на этом участке. Других надежд у генерала Ходнева уже не было, поскольку их оборона была растянута до предела, было много убитых и раненных, да и несколько пулеметов уже вышли из строя ввиду усиленной стрельбы и перегрева стволов.

Тут к генералу подбежал его денщик Яков Майзаков и протянул сложенный лист бумаги.

— Ваше превосходительство, насилу сыскал вас. Генерал Батюшин искал вас и велел срочно вам передать, если я найду первый…

Ходнев спешно развернул записку.

* * *

ПЕТРОГРАД. КАЗАРМЫ ПРЕОБРАЖЕНСКОГО ПОЛКА. 6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь.

— Князь, вы меня очень обяжете, если прекратите запирательство и со всей возможной откровенностью расскажете мне о заговоре и о своем участии в нем.

Я холодно смотрел на полковника князя Аргутинского-Долгорукова, который под моим взглядом окончательно поник и как-то даже сжался, словно кролик, завидевший удава. И рад бы стремглав бежать, но понимает, что все пропало, вариантов нет, а есть только гибель. Понимает, но хорохорится из последних сил, пытаясь убедить себя, что если сделать вид, что все хорошо, если закрыть очи и спрятаться под одеялом, то минует его беда, отведет свои страшные гипнотизирующие глаза удав, и снова он станет скакать по зеленой лужайке и будет все чудесно.

Не будет.

— Итак, князь? — спрашиваю я с видимым раздражением, — Не заставляйте меня ждать.

Аргутинский-Долгоруков верноподданнически выпятил глаза и заблеял:

— Ваше Императорское Величество, не ведаю я ничего! Оговорили меня враги и завистники, напраслину навели, а я, Ваше Императорское Величество, всегда был, есть и буду, верным слугой Престола Всероссийского, и я, и предки, и дети мои, всегда и во всем…

Князь продолжал горячо лепетать, но я его уже не слушал. Его оправдания меня не интересовали, а делиться информацией он явно не спешил, очевидно, полагая, что еще не все потеряно и позапиравшись некоторое время а, возможно, даже посидев немного в какой-нибудь Петропавловской крепости, он выйдет сухим из воды при любом раскладе, кто бы ни оказался на Престоле в результате. Именно такую стратегию поведения на допросе он выбрал и четко ее придерживался, что называется, включив дурачка и уйдя в несознанку.

Но, к несчастью для князя, это был не допрос, а я был не следователь, и доказывать мне никому ничего не нужно было. Собственно желание побеседовать с Аргутинским-Долгоруковым возникло у меня ввиду некоторой организационной паузы, когда мое личное вмешательство лишь мешало бы процессу. Кутепов полным ходом взялся руководить военным округом, двигая войска, организовывая подкрепления и отдавая различные приказы с распоряжениями. Генерал Маннергейм спешно формировал хотя бы видимость дивизии из разрозненных рот Преображенского и Павловского запасных полков Лейб-гвардии, готовясь выдвинуться на помощь осажденному Главному Штабу. И в этих вопросах вовсе не требовалось Высочайшего присутствия и глубокомысленного многозначительного надувания щек.

Не желая быть пятым колесом в телеге, которым обычно и является любое высокое начальство среди занятых реальным делом людей, я, в то же самое время, не страдал той щепетильностью, которая, вероятно, полагалась бы мне по происхождению и положению. Впрочем, тот же Петр Первый ярко продемонстрировал, что и Императоры вполне могут себе позволить Высочайший допрос с дыбой, да головы мятежникам могут при необходимости рубануть собственноручно.

Именно поэтому я затребовал от штабс-капитана Брауна доставить пред мои ясны очи князя Аргутинского-Долгорукова, рассчитывая некоторым образом повторить мои прошлые душеспасительные беседы, которые ранее вернули верноподданнические чувства Лукомскому и тому же добрейшему моему дядюшке Сергею Александровичу. Да и вообще возникло острое желание препарировать данный экземпляр, раз уж представилась такая возможность. Высочайше препарировать не отдавая все на откуп всяким трибуналам и следователям. И пусть дыба не входила в мои планы беседы (оставим этот чудный инструмент моим царственным предшественниками типа Петра Великого), но не входила она в мои планы, как я уже сказал, вовсе не из-за моей цивилизованности и прочего гуманизма. Просто не верил я в эффективность такого метода в данной ситуации. Да и методов экспресс-допроса я знаю поболее, чем просто дыба.

Например, доброе слово.

Дождавшись паузы в нескончаемом потоке верноподданнических причитаний и жалоб, я, наконец, двинул вперед свое "доброе слово".

— Князь, вы меня утомляете.

Аргутинский-Долгоруков, сбившись на полуслове, замолк и часто заморгал, явно не зная как поступить в такой ситуации. Что ж, внесем ясность.

— Возможно, вы, князь, еще не осознали, что собственно происходит. Это не допрос и я не следователь. При отстранении вас от командования, вам было выдвинуто ряд тяжелых обвинений. Но, возможно, возможно, — повторил я, подчеркивая это слово, — я не совсем разобрался в ситуации и не понял двигавших вами мотивов. Вывод о вашем участии в заговоре, возможно, строится на неверном предположении, что вы, князь, являетесь активным заговорщиком, замыслившим мятеж против своего Государя…

Полковник усиленно замотал головой, не решаясь, впрочем, перебивать Императора словами.

— …но ведь, могло и так случиться, что вы лишь втирались в доверие к мятежникам, собираясь, как и положено верному подданному, сообщить о заговоре и заговорщиках своему Государю. А в этом случае, ваша вина лишь в том, что вы не донесли о мятеже вовремя. Но ведь вы хотели, не так ли князь?

Тот замер, не решаясь сделать следующий шаг, и тоска в его глазах говорила без слов о том, что он прекрасно понимает всю отчаянность сложившегося положения. Придется замеревшую фигуру подтолкнуть, ибо некогда мне церемонии разводить. В конце концов, я тут не психоаналитик и оплата у меня не почасовая.

— Впрочем, вероятно у меня сложилось превратное мнение о ваших намерениях, и я зря потратил на вас время. А время Императора, это, мой дорогой князь, самое дорогое время на просторах нашей благословенной Империи. Так что удешевим процесс, ведь целая бригада следователей и прочих мастеров развязывать языки явно обойдется России значительно дешевле. Посему, прощайте, князь. Приятного вам допроса.

Я встал, но тут Аргутинский-Долгоруков буквально сполз на колени и затараторил, выпучив от ужаса глаза:

— Государь! Я все, все скажу, Государь! Ваше Императорское Величество, не велите казнить, я все что знаю — расскажу, никакую вину не утаю, все как есть скажу!

Усаживаюсь в кресло и устало гляжу на молящего полковника.

— Что ж, князь, вот вы и отняли еще минуту у самого занятого человека в России. Но я вам даю кредит еще на пять минут, за которые вы должны доказать, что ваши показания будут достаточно ценны, для того, чтобы я не пожалел о потраченном на вас времени…

* * *

ПЕТРОГРАД. ТАВРИЧЕСКИЙ ДВОРЕЦ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь.

Томительно тянулись минуты, с большим трудом скапливавшиеся вместе нехотя прибавляясь одна к другой. Тяжелые минуты, с буквально ощущаемым надрывом, сливались в час, затем во второй, в третий…

Тягостная атмосфера буквально пропитала весь Таврический дворец. В гулкой тишине коридоров, в пустоте темных залов и даже в затемненном закутке гардеробной — всюду разлилось вязкое болото скрываемого от других страха, иногда маскируемого демонстративной бравадой, однако, чаще всего, сил у пребывавших во дворце не хватало даже на подобную демонстрацию.

Порфирий Матвеевич за долгие годы службы гардеробщиком повидал в Таврическом дворце всякое. Были и торжественные заседания, и светские балы, и праздники. Был и траур. Всяких людей видел старый служака, но, пожалуй, никогда он еще не видел такого отчаяния, которое наполнило дворец этой ночью. Даже в дни недавней смуты и революционного разброда, не довелось ему становиться свидетелем подобного накапливающегося ужаса в глазах тех, кого еще вчера полагалось считать образцом удачливости и успешности, мерилом собственного достоинства и демонстрацией значимости.

Он смотрел в согбенную фигуру удалявшегося по коридору Милюкова, но лишь дождавшись, когда тот скроется из поля зрения, позволил себе тихо крякнуть.

— От оно какая жизть-то настала. — пробурчал старик едва слышно, покачав головой. — Разве ж так оно должно быть-то? Деют не приведи Господь что, а потом маются с революциями-то своими, прости Господи!

Милюков же тем временем уже подходил к залу, где вот уже который час заседали члены Временного Комитета Государственной Думы. Впрочем, слово "заседали" в данном случае скорее было синонимом не делового совещания или собрания, а томительного сидячего ожидания событий.

Хотя, как Милюков увидел, войдя в зал, сидели далеко не все, а если и сидели, то далеко не всегда на стульях и в креслах — многие, словно какие-то гимназисты, а не уважаемые парламентарии, сидели на подоконниках или подскакивали в нервном напряжении, то вставая, то снова усаживаясь, но лишь для того, чтобы через пару минут вновь вскочить и бесцельно побродить словно хаотически движущийся резиновый мячик.

Когда дверь открылась, на Милюкова сразу уставилось несколько десятков напряженных глаз, которые пытались прочесть на его лице какую-то новость, которую мог он узнать за пределами дворца.

— Есть какие-то новости? — быстро спросил князь Львов.

— Увы, господа, я в таком же неведении, как и вы. — Милюков покачал головой и тихо направился к своему месту за столом.

Замершие было заседатели, утратив интерес к Павлу Ивановичу, вновь вернулись к своему томительному занятию, и зал вновь превратился в разновидность растревоженного улья.

Милюков сумрачно смотрел на хорохорящихся членов вновь созванного Временного Комитета Государственной Думы и членов нового правительства, и ловил себя на мысли, что за последние часы он лишь укрепился в желании оказаться отсюда как можно дальше. И уж точно вернулся он сюда зря.

Первым тревожным звоночком стал для него внезапный отказ Шульгина прибыть на заседание ВКГД, сославшегося на плохое самочувствие. Это известие обеспокоило Павла Николаевича, но все же ни к каким решительным действиям не побудило.

Вторым (и главным) моментом, рушащим все предприятие, было сообщение о том, что Михаила захватить в Зимнем дворце не удалось и где он — неизвестно. И хотя генерал Крымов уверял депутатов в том, что фактически Михаил низложен и в данный момент его обнаружение во дворце лишь вопрос времени, это обстоятельство очень испугало собравшихся. Да так испугало, что начали раздаваться голоса о том, что хорошо бы данное историческое заседание перенести на утро, в виду позднего времени и всеобщей усталости.

Всеобщего испуга добавило последующее сообщение о том, что Таврический и Зимний дворцы остались без телефонной связи, а телеграммы больше не принимаются. Это значило, что Глобачев принял сторону Михаила и принимает меры по противодействию мятежу. А бывший начальник петроградского охранного отделения вовсе не слыл человеком глупым и легкомысленным, не видящим тенденций момента и текущей ситуации. А значит, он что-то такое знает, о чем не в курсе в Таврическом дворце.

Кроме того, очень настораживал тот факт, что ненавистный многими Петросовет, неожиданно свернул всю свою деятельность в Таврическом дворце и спешно перешел на нелегальное положение, обрывая связи и вообще рубя все концы.

Ну, а продолжающаяся, точнее усиливающаяся в стороне Дворцовой площади перестрелка говорила о том, что ничего еще не кончилось впереди все то, что в театральных постановках именуют кульминацией.

* * *

ПЕТРОГРАД. КАЗАРМЫ ПРЕОБРАЖЕНСКОГО ПОЛКА. 6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь.

— Что ж, князь, я вас выслушал и очень надеюсь, что вы ничего не забыли и ничего не напутали, ведь от вашей памяти и сообразительности зависит очень многое. Например, ваша собственная жизнь, судьба вашей семьи и всего вашего рода. Я готов простить заблудших и раскаявшихся, но тех, кто рискнет обмануть меня или пренебречь чудом Высочайшего прощения ждет крайне печальная судьба. Помните об этом. До суда побудете под домашним арестом. Я надеюсь, что на судебном процессе вы подтвердите под присягой все, что мне сейчас рассказали. После чего я позволю вам выйти в отставку с мундиром и пенсией по состоянию здоровья. Идите, полковник.

Бледный князь Аргутинский-Долгоруков откланялся и вышел на деревянных ногах, сопровождаемый солдатами конвоя. В дверном проеме тут же возник штабс-капитан Браун и осведомился о том, будут ли распоряжения. Я повелел обеспечить тройную охрану князя и сообщил Брауну, что тот отвечает за безопасность князя собственной головой. Тот козырнул и испарился, а я же погрузился в думы тяжкие и безрадостные.

А чему радоваться? Вот как мне разгрести эти Авгиевы конюшни предательства, если за последние годы неучастие высших сановников и генералов в каких-нибудь заговорах и интригах было практически уже каким-то признаком дурного тона? О чем можно рассуждать, если в столичных светских салонах разговоры о новом заговоре обсуждались так, словно это не государственная измена, а очередная интрижка на стороне известного в свету ловеласа? Ну, да, пикантно, слегка неприлично, но очень романтично и интересно!

Был ли хоть один генерал или сановник, который хотя бы не присутствовал при подобном разговоре? Присутствовал и, не то что не доложил куда следует, но и даже не возмутился? Даже не знаю. Ведь отказ от участия в конкретном заговоре нередко вовсе не означал какой-то особенной принципиальности и патриотизма, а мог лишь свидетельствовать о том, что данный персонаж участвует в другом заговоре или принадлежит к другой партии.

Причем под словом "партия" здесь следует понимать не каких-нибудь кадетов или там, к примеру, большевиков, вовсе нет. Партии в высшем обществе были совсем другими — "английская", "французская", "американская", "германская", "центральнодержавная", "землевладельческая", "земгоровская", "великокняжеская", "масонская" (точнее "масонские") и множество других, которые только тем и были заняты, как урвать кусок побольше, занять место получше и оттеснить от корыта конкурентов. Если не все из них, то многие получали деньги из-за границы, продавая интересы своего Отечества оптом и в розницу. А те кто не получал деньги из-за рубежа вполне мог получить их и от "отечественных меценатов и просвещенных людей".

Нет, нельзя сказать, что все русское офицерство было заражено плесенью интриг и измены, но чем выше поднимался военный по карьерной лестнице, тем труднее было ему удержаться от участия в подобных "обществах", поскольку получить теплое место без протекции было практически невозможно. Особенно этому были подвержены офицеры Лейб-гвардии, и, разумеется, в первую очередь те, кто служил в столицах и был вхож в свет.

В общем, единственная причина, по которой все как-то продержалось аж до февраля 1917 года, была, быть может, лишь в том, что все эти "общества по интересам" отчаянно интриговали друг против друга, стараясь ослабить конкурентов и взобраться на вершину самим.

Знал ли об этом Николай? Безусловно. Все подобные организации были под колпаком Охранного отделения и царю регулярно поступали доклады с указанием имен, мест и обсуждавшихся тем. В этом нет никаких сомнений, и не нужно думать, что эффективные спецслужбы появились лишь при Сталине.

Но в отличие от Николая Кровавого Иосифу Виссарионовичу хватило решимости предпринять меры по выпалыванию всей это фронды с отправкой всех этих напыщенных индюков в расстрельный подвал или на стройки народного хозяйства. А Николай предпочел не делать ничего, опасаясь расшатать ситуацию во время ведения войны. Впрочем, он и до войны ничего такого не предпринимал, по своему обыкновению надеясь, что все само как-то устроится и рассосется.

Да и не был он морально готов рубить головы ближайшей родне и прочим заигравшимся. Готов ли я? А у меня нет других вариантов просто.

Из того, что поведал мне перепуганный Аргутинский-Долгоруков вырисовывался прекрасный политический процесс в духе сталинских процессов 1930-х годов, с прессой, в том числе и иностранной, подсудимыми, государственными обвинителями и прочими элементами шоу. Нет, понятно, что князь Аргутинский-Долгоруков знает не так много, как мне бы хотелось, но он рассказал вполне достаточно для начала раскрутки дела.

А мы к этому подтянем Лукомского, который неделю назад "раскрыл" прекрасный заговор в армии, подключим дополнительные персонажи и будут участники заговора, фигурально выражаясь, украшать фонарные столбы Петрограда. А может и не фигурально. Подумаю я над этим.

* * *

ПЕТРОГРАД. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Ночь.

— Вы уверены, полковник?

— Так точно, ваше превосходительство. — Слащев устало смотрел на генерала. — Мы осмотрели все наличные помещения дворца от подвалов до чердака. Михаила нигде нет. Как ни тяжело это допускать, но очевидно ему все же удалось покинуть дворец.

Крымов смерил полковника взбешенным взглядом и зашипел:

— Да вы понимаете, что говорите? Как узурпатор мог покинуть дворец? Мы же получили сигнал прямо из дворца в то время, когда Михаил находился в Императорской Библиотеке на совещании, которое, естественно, сам же и проводил! Не прошло и четверти часа с момента сигнала, как дворец был оцеплен со всех сторон!

— Однако же, — возразил Слащев, — мы не можем так же найти и Кутепова, который был на том же совещании с Государем.

— С Государем? — переспросил генерал сверкнув глазами.

— С узурпатором, — спешно поправился тот. — Правда найден один из нижних чинов со свернутой шеей и на нем не было шинели. И было обнаружено открытое окно, с которого явно кто-то выпрыгнул на улицу. Исходя из собранных показаний и найденной генеральской шинели, смею предположить, что таким вот образом здание дворца покинул именно генерал Кутепов.

— Полковник Кутепов, Слащев! Полковник! — Крымов хлопнул ладонью по столу. — Мы не признаем никаких производств, которые были сделаны узурпатором! Не забывайте об этом!

Яков Александрович с трудом подавил раздражение и кивнул добавив:

— Это пока все, что нам удалось узнать, превосходительство.

Генерал Крымов заходил по комнате глядя в пол, каждый раз, резко разворачиваясь и стремительно шагая обратно. Наконец он поднял на полковника яростный взгляд.

— Полковник Слащев! Вы забываетесь! Я вижу в вас моральную неустойчивость и колебания! На каком основании вы ограничились лишь поверхностным осмотром помещений? Почему не были поголовно досмотрены раненные? В здании больше тысячи забинтованных с ног до головы, которых и мать родная не опознает, а вы тут заявляете, что Михаила не можете найти! Быть может, плохо ищете, полковник? Нет, вы именно плохо ищете! Я же приказывал вам, если потребуется, размотать бинты каждого и убедиться, что Михаила здесь нет! Я требую от вас полного выполнения моих приказов!

Слащев оправил мундир и твердо сказал:

— Прошу простить, ваше превосходительство, но я не стану этого делать.

Крымов ошарашено посмотрел на него и взорвался:

— Что?! Что вы сказали, Слащев?!

— Я не стану этого делать. Я боевой офицер, а не тюремный надсмотрщик. Я не буду унижать раненных героев войны подобными обысками и не стану отдавать подобные приказы своим подчиненным.

Генерал просто задохнулся от ярости и потянулся к кобуре.

— Да я вас…

Но ничего сказать он не успел — в комнату буквально влетел адъютант Крымова и с порога сообщил:

— Прошу простить, ваше превосходительство! Сообщение особой важности! Нашелся Михаил!

Генерал резко опустил руку от кобуры и, уже ликуя, спросил:

— Где он??

Адъютант мгновение помялся, но затем все же сказал:

— Он в казармах Преображенского запасного полка, ваше превосходительство. В настоящий момент полк с… — офицер запнулся, чуть не произнеся столь ненавидимый начальником титул Михаила и спешно поправился, — с узурпатором во главе выдвигаются в сторону Зимнего дворца…

* * *

ПЕТРОГРАД. ГЛАВНЫЙ ШТАБ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Ближе к утру.

"М.г. Дмитрий Иванович! К великой радости имел сейчас телефонный разговор с Государем. Е.И.В, повелел держаться до подхода основных сил Преображенского полка, в казармах которого он сейчас и располагается. Так что держитесь. Государь жив и во главе армии, а это главное! Ген. Батюшин".

Прочитав написанное, генерал Дмитрий Иванович Ходнев, снял папаху и с чувством перекрестился. Отвечая на пытливые взгляды окружающих он слегка дрогнувшим голосом произнес:

— Государь жив, господа. Государь идет нам на помощь.

Сафонов последовал примеру генерала и тоже перекрестился, а затем крикнул:

— Ура, братцы!

Громогласное ура полетело из окон Главного Штаба во все стороны, отражаясь от стен, увеличиваясь, множась эхом, вселяя веру и азарт в одних, и рождая тревогу и неуверенность в душах других.

Во всяком случае, отведенные Сафоновым четверть часа прошли, а генерального штурма так и не последовало. А спустя еще пять минут грохот боя зазвучал уже со стороны Министерства иностранных дел. Стрельба разгорелась и приняла ожесточенный характер, о ходе которого Ходневу было судить весьма затруднительно.

Но вот в отдалении на Невском стали видны перебегающие через проспект группы вооруженных людей. Некоторые из них останавливались и стреляли назад, куда-то вдоль набережной реки Мойки.

— Похоже, что мятежники отступают, ваше превосходительство. — заметил Сафонов.

Ходнев хотел что-то ответить, но тут откуда-то из-за Мойки послышался лихой свист, улюлюканье и цокот сотен копыт по заснеженной мостовой. Видимые из окна мятежники вдруг засуетились и стали разбегаться кто куда. Самые смелые или самые глупые попытались отстреливаться, но были буквально сметены конной лавой казаков, которые словно на учениях с рубкой лозы прошлись стальным гребнем по мятежным головам, оставляя за собой тела и расчищая себе путь к Дворцовой площади.

— Ну, что ж, Сафонов. Кажись все. Выстояли.

Ходнев устало уселся на патронный ящик и протер платком шею. Затем, оглянулся вокруг и сказал с чувством:

— Спасибо, братцы. Господь и Государь не оставили нас.

* * *

ПЕТРОГРАД. ГЛАВНЫЙ ШТАБ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Ближе к утру.

Я стремительно шел по коридорам Главного штаба. Похоже, что на сегодня отменяются все чинные вышагивания и церемонии. Только скорость, только темп, только опережение — именно в этом залог успеха. Отбросить с дороги все что мешает, перешагнуть через условности, решать неожиданно и масштабно, иначе поражение и гибель.

За мной почти бежали сопровождающие. Впереди звучали команды, солдаты в залах спешно строились для приветствия.

— Зрав-желав-ваш-имп-вел-во! — доносилось до меня, а я успевал лишь козырять и выкрикивать. — Здорово, братцы!.. Благодарю за службу!

И в ответ раскатистым громом неслось:

— Рад-старат-ваш-имп-вел-во!

Мне навстречу уже спешил Кутепов в сопровождении Ходнева и Батюшина. Подойдя на положенное расстояние, они перешли на строевой шаг и, остановившись, откозыряли.

— Ваше Императорское Величество! Ваш приказ выполнен, весь комплекс зданий Главного Штаба возвращен под полный контроль законной императорской власти!

— Благодарю вас, генерал!

Я пожал руку Кутепову. Затем обратился к Ходневу и Батюшину.

— Господа, выражаю вам свою Высочайшую благодарность за службу!

Выслушав предписанные уставом ответные слова, я крепко пожал руку генералам, а затем весело поинтересовался:

— Ну, что, господа? Как вы оцениваете ситуацию? Каково положение заговорщиков в настоящий момент?

— Положение их безнадежное, Ваше Императорское Величество! — Кутепов просто цвел от удовольствия. — Большая часть прибывших с фронта войск поднята по тревоге и уже выдвигаются на определенные планом развертывания места, беря под контроль все значимые точки и маршруты движения в городе. Юнкера и казаки приняли под охрану мосты и набережные, блокировав тем самым перемещение мятежников через реку и каналы. В запасные полки отправлены группы для записи во внутренние войска. Генерал Маннергейм сейчас ведет работу в казармах по обе стороны Литейного проспекта. Можно уже с уверенностью сказать, что мятеж в столице уже практически подавлен и с наступлением утра уже будем начинать мероприятия по выявлению и фильтрации зачинщиков и активных участников выступлений…

Я слушал генерала и, признаться, едва сдерживался, чтобы не начать улыбаться. Все напряжение этой ночи вдруг схлынуло с меня. Нет, не только и не столько слова Кутепова потешили мою душу. Я и сам чувствовал, что хотя еще захвачен Зимний и кто-то отстреливается из Адмиралтейства, что хотя еще находятся в лапах мятежников генералы Нечволодов и Иванов, хотя все далеко еще не кончилось, но все же наступил тот самый момент решительного и решающего перелома, когда впереди еще много труда, но уже ясно виден результат, когда уже есть понимание того, чем все закончится, когда дальше лишь дело техники, когда…

Тут я заметил приблизившегося генерала Глобачева и шагнул к нему навстречу, собираясь благодарить за службу, но тут в глаза мне бросилась явная тревога на лице министра.

— Что случилось, Константин Иванович?

Глобачев козырнул и мрачно произнес:

— Плохие вести, Ваше Императорское Величество. Великий Князь Николай Александрович, через телеграф Александровского дворца в Царском Селе объявил всей России, что вы принудили его к отречению за Цесаревича Алексея, в нарушение всех законов земных и божественных. В связи с этим, он заявляет о том, что вы, мой Государь, просто узурпатор, а законным Императором Всероссийским является его сын Алексей Николаевич…

 

Глава 5. Кто в Царствующем Доме хозяин?

ПЕТРОГРАД. ТАВРИЧЕСКИЙ ДВОРЕЦ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Рассвет.

— Господа, разрешите нас всех поздравить с созданием нашего нового демократического правительства! — Гучков поднял бокал с шампанским и, увидев, что присутствующие присоединились к нему в этом вопросе, продолжил полуречь-полутост. — Уверен, что вся либеральная общественность России сейчас мысленно с нами и поддерживает нас в этом прогрессивном начинании! Да что там России — всего мира!

Собравшиеся одобрительно зашумели, зазвучал звон бокалов, послышались какие-то восклицания с мест по своей форме и содержанию могущие сами претендовать на статус дополнительных тостов, которые провозглашали здравицы новому правительству и всем присутствующим на этом историческом событии.

Нервное напряжение отпускало и комитетчики, как и все люди, которые испытали долгий страх, сменившийся чудесным спасением, начали шуметь, смеяться, отпускать шутки и остроты, и всячески стараться показать (причем не только и не столько окружающим), что бояться было совершенно нечего, и уж лично они точно ничегошеньки не боялись, а лишь подыгрывали, пугая других, ну, и так далее, что говорят и делают спасшиеся в подобных случаях.

А уж радоваться членам Временного Комитета Государственной Думы было чему! Бесконечно длинная и полная ужасной неизвестности ночь наконец-то благополучно разрешилась и теперь собравшиеся, еще четверть часа назад проклинавшие все и вся, мечтавшие оказаться подальше не только от этого злополучного Комитета, но и желательно от столицы вообще, вдруг взбодрились, зашумели, достали шампанское и приготовились ставить подписи под документом, с которым каждый из них рассчитывал войти в историю.

— Господа, господа! — князь Львов застучал кофейной ложечкой по краю своего бокала, призывая к вниманию. — Разрешите огласить список первого воистину демократического правительства России!

Под одобрительные возгласы он взял в руки документ и начал его, как он метко выразился, именно "оглашать" — настолько громко и пафосно это было.

— Итак, господа! Премьер-министр и министр внутренних дел — ваш покорный слуга, князь Львов!

Зазвучали аплодисменты, кто-то выкрикнул здравицу новому премьер-министру и польщенный и раскрасневшийся от удовольствия князь в очередной раз огладил свою бороду и продолжил с еще большей торжественностью, не давая присутствующим даже усомниться в исторической важности настоящего момента.

— Министр иностранных дел — Владимир Алексеевич Ржевский! Военный министр — Александр Иванович Гучков! Министр торговли и промышленности — Александр Иванович Коновалов!..

Звучали имена и должности. Звучали приветствия и здравицы. Царило благодушие осознание открывшихся перспектив. Перспектив, которые засияли сразу же после явления в зале гонца, который, словно ангел, возвестил благую весть, пусть не с Неба, но из Царского Села, что для присутствующих в сложившейся ситуации было почти равнозначным.

Итак, Николай Второй официально признал, что отрекся от Престола за себя и за Цесаревича под давлением своего брата, что ощутимо подрывало позиции Михаила как внутри страны, так и в глазах властных кругов Европы и США. По крайней мере, это развязывало руки союзникам в русском вопросе и позволяло им выбирать, кого же признавать легитимной властью в России. А такое признание имело довольно большое значение по многим причинам, в том числе как весомый фактор для определения позиции многих колеблющихся и выжидающих.

Что ж, теперь чаша весов решительно качнулась в пользу противников Михаила. Его легитимность под вопросом. Его премьер-министр арестован, причем арестован уже не какими-то мятежниками, а представителями Алексея Второго, благо Николай Второй признал сына законным Императором. Так что законность правительства Нечволодова вызывает теперь довольно большие сомнения. Да что там законность правительства — заявление Николая подрывало основу основ положения Михаила, поскольку тот в глазах многих превращался в узурпатора, а значит, миллионы русских подданных теперь могли считать себя свободными от принесенной присяги.

А законный Регент, меж тем, от имени законного Императора Алексея Второго, поручил князю Львову сформировать новое правительство Российской Империи "из лиц, пользующихся общественным доверием", что позволяло рассчитывать на быстрое признание правительства князя Львова со стороны союзников и США, тем самым, фактически, завершая процесс смены власти в России.

Тем более что помимо назначения нового правительства, Алексей Второй также сделал ряд популярных повелений и обещаний, включая обещание не выводить войска из Петрограда и не отправлять их на фронт. Более того, прибывший гонец сообщил, что гонцы с Манифестом и обещаниями Алексея Второго уже отправились по петроградским полкам, а это, по мнению собравшихся в Таврическом дворце, фактически означало переход столичного гарнизона на сторону малолетнего царя.

Естественно, после таких известий, присутствующие смело поставили свои подписи под документом о формировании нового правительства, которое было тут же сформировано практически без эксцессов.

Единственным моментом, удивившим общественность, стал отказ Милюкова возглавить министерство иностранных дел, предназначенное ему по ранней договоренности. Павел Николаевич не согласился на уговоры и заявил, что считает невозможным занять этот пост, ввиду того, что является министром иностранных дел в правительстве, назначенном узурпатором Михаилом, и что он не желает сим фактом бросать тень на новое демократическое правительство.

Его поуговаривали, а затем плюнули на это дело, поскольку было чем заниматься и помимо уговоров Милюкова. Спешно назначив на пост министра иностранных дел господина Ржевского, правительство окончательно сформировали и с чистой совестью подняли по этому поводу шампанское.

* * *

ПЕТРОГРАД. ГЛАВНЫЙ ШТАБ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Рассвет.

Гнетущая тишина стояла в кабинете. И если бы я не знал, что за моей спиной стоят несколько человек, которые напряженно ждут моих повелений, то мог бы подумать, что я один и вокруг меня лишь глухие и безразличные ко всему стены, повидавшие на своем веку столько, что, вероятно они бы потеряли саму способность удивляться. Если бы, конечно, у них такая способность была.

У них не было способностей удивляться, а вот у меня она была. Более того, я бы даже удивлялся тому, как я на протяжении всего одной недели замечательно попадаю в одну и ту же ситуацию краха управления и утраты всякой легитимности власти. И если неделю назад я мог рассуждать как бы со стороны, награждая едкими эпитетами и нелицеприятными комментариями в адрес Николая Второго, то вот сейчас кивать уже не на кого, и облажался конкретно я сам.

Но удивляться всему этому я не буду, равно как и не буду заниматься всякими там рефлексиями, ведь сзади стоят мои генералы и ждут они от меня решительных действий, а не соплей.

— Константин Иванович, — обращаюсь я к Глобачеву, — доложите об обстановке в Царском Селе и в самом Александровском дворце.

Министр внутренних дел отрывисто кивнул и начал свой доклад.

— Ваше Императорское Величество, к моему сожалению, я могу опираться лишь на обрывочные сведения наружного наблюдения и показания кое-кого из дворцовой челяди. Сведения не были должным образом проверены, и потому, ручаться за их полноту и достоверность я не могу. Однако первичные выводы все же сделать я бы рискнул. Итак, вчера, в четверть двенадцатого ночи, к дворцу прибыл отряд из чинов Гвардейского Экипажа, который воспользовался открытыми кем-то входами и проник внутрь здания. В помещениях дворца не было никаких столкновений и не было слышно стрельбы. Из имеющихся сведений трудно понять, произошел ли захват здания прибывшими или же они были приглашены во дворец и просто взяли его под охрану.

Я задумчиво прошелся по кабинету, а затем спросил:

— А что охрана дворца? Предпринимала ли какие-либо действия? Ведь налицо проникновение посторонних лиц на охраняемый объект.

Глобачев, как мне показалось, слегка смутился.

— Дело в том, Ваше Императорское Величество, что после отречения от Престола Николая Александровича, была значительно сокращена его личная охрана, равно как и охрана всего Александровского дворца. Это касается и полицейского охранения и чинов Конвоя, отозванных в Петроград по приказу командира Собственного Его Императорского Величества Конвоя генерал-майора Свиты графа Граббе-Никитина. Такое решение было принято на основании того, что дворец в настоящее время не является Императорской резиденцией. К тому же было распоряжение самого Великого Князя Николая Александровича на эту тему, который пожелал вести свою дальнейшую жизнь в скромности и покое, без лишней опеки со стороны охраны.

Я просто скрипнул зубами от бессильной злости. Как можно было упустить из виду этот момент? Ведь ожидая различных подвохов, я старался держать в поле зрения тех, кто может унаследовать после меня трон, и совершенно упустил из виду тех, кто, как мне казалось, уже отыграл свою партию и ни на что больше не претендует.

Как же, черт возьми, мне не хватает опыта государственного управления и политических интриг! И опыт прадеда мне тут мало чем помогает, ведь он сам никогда не был силен в этих играх, да и государственным управлением практически не занимался. А его опыт военного тут не очень годится, все же здесь не поле боя. Тем более мой собственный скромный опыт тут не помощник. Ладно, чего нет — того нет.

Да и утверждать о том, что я держал в поле зрения возможных наследников трона, также, мягко говоря, не совсем корректно, поскольку весь аппарат МВД в Петрограде был фактически разгромлен, военная разведка и контрразведка в эти дни так же практически отсутствовала как понятие, а собственных служб безопасности у меня еще не было. Так что, в реальности, у меня были лишь приблизительные данные, которые мало отличались от уровня светских сплетен о том, кто, куда и с кем пошел, кого и где вместе видели и так далее. И нечего было и думать о том, чтобы таким вот "хитрым" способом раскрыть заговор.

Впрочем, как раз заговор против Николая Второго так вполне и можно было раскрыть даже без всяких спецслужб, поскольку о заговоре трепались в салонах много месяцев подряд. Так, хорош вспоминать "брата Колю", сам ничуть не лучше, раз стою тут и думаю, что же мне делать дальше.

А дальше нужны быстрые и решительные действия, сил на которые у меня нет. И нет никакой возможности ждать, когда генерал Маннергейм сможет сформировать хоть какое-то подобие внутренних войск из разномастной толпы, почему-то именуемой воинством. И пусть на данный момент верные мне юнкера и казаки контролируют основные мосты, почту и телеграф, однако же, сил на удержание в казармах перевозбудившихся от известия из Царского Села солдат запасных полков у меня не было.

Если же я не смогу локализовать в казармах всю эту братию, то заразу бунта разнесет по всей столице. И тогда не то, что для борьбы с брожением умов по всей России у меня не хватит сил, но их может не хватить даже и на удержание власти в Петрограде.

От раздумий меня отвлек Кутепов, который просил дозволения на доклад и аудиенцию для нового действующего лица. После моего кивка в кабинет, чеканя шаг, вошел лихой горец и отрапортовал:

— Ваше Императорское Величество! Честь имею представиться по случаю прибытия в Петроград! Командир Чеченского конного полка полковник Коджар!

Я кивнул.

— Приветствую вас, принц. Вы, как всегда, прибыли вовремя.

— Благодарю Вас за высокую оценку, Ваше Императорское Величество! Чеченский конный полк, как и вся Дикая дивизия, готов умереть за своего любимого командира!

С чувством жму руку единственному сыну Шафи-Хана, одного из претендентов на персидский трон. Что ж, появление в столице первого из шести полков Дикой дивизии может сыграть весомую роль в сложившейся ситуации. И пусть четыре кавалерийские сотни Чеченского полка не такая уж и сила с военной точки зрения, тем более не в чистом поле, а в тесноте городских улиц, однако сам, как сказали бы в мое время, имидж Дикой дивизии, готовой за меня порвать на британский флаг любого, был куда как весом.

* * *

ПЕТРОГРАД. КОНСПИРАТИВНАЯ КВАРТИРА. 6 марта (19 марта) 1917 года. Рассвет.

Первые признаки рассвета забрезжили за окном. Однако же, тихое, скромное и жестко прокуренное жилище пока не ощутило первых признаков приближающейся зари. Комната была освещена, в ней нервно курили, ходили, и переговаривались не менее десятка человек, каждый из которых был личностью, без сомнения, примечательной. Но об этом, мои дорогие читатели, мы поговорим позже. Пока же, как представляется автору, нам следует обратить внимание на тот факт, что собрание сие именовалось довольно претенциозно и пафосно — "подпольное заседание Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов", немалое количество членов которого слишком мало соотносились с рабочей или солдатской средой, но очень многие из них зато были "скромными" членами масонской организации "Великий Восток народов России". Той самой организации, Генеральный Секретарь Верховного Совета которой, был благополучно затоптан обезумевшей толпой на набережной у Министерства Путей Сообщения почитай как неделю тому назад. И хотя нельзя сказать, что по затоптанному революционными массами генсеку кто-то сильно грустил, однако же, нельзя было не признать, что Александра Федоровича Керенского собравшимся категорически не хватало.

Впрочем, сами собравшиеся, в большинстве своем, этого не хотели признавать даже наедине с собой, что, как показывает историческая практика, вовсе не удивительно, ведь главная проблема всякой революционной своло…, простите, всяких вождей революции, как раз и состояла в их немереной амбициозности, самоуверенности и непризнании любых авторитетов, в желании выставить свою персону впереди всех прочих персон, в стремлении, прикрываясь революционными лозунгами, обеспечить себе любимому наиболее комфортное житие и прочие блага, в том числе и морально-героические.

Вот и рвали они глотки свои и оппонентам, интриговали и занимались популизмом, говорили слова и делали дела, часто очень темные и неприглядные дела. И вели они себя в деле захвата и удержания власти вовсе не как организованная волчья стая, согласованно и уверенно загоняющая добычу, а как свора бродячих собак, в середину которой бросили кость. Своры, где каждая псина, пытаясь вырвать желаемое из пасти конкурента, кусает и впивается зубами в шею того, кто еще минуту назад был партнером по стае.

Нет, конечно, случались в истории и искренне верующие, искренне желающие, готовые положить жизнь свою за благо общества и страны, но все, или почти все, из этих идеалистов были в результате раздавлены той самой революционной машиной, которую они сами же создали и разогнали до бешенной скорости. Что ж, трудно спорить с приговором истории. Революция, как известно, пожирает своих детей, и не важно идеалисты-романтики ли они или такие матерые волки как Жорж Жак Дантон или Лейба Давидович Бронштейн, прозываемый за красноречие Троцким.

Но мы отвлеклись, а события меж тем продолжают набирать оборот. Вот прекратилось хождение и курение, вот загремели стулья и собравшиеся руководители рабочих и солдатских депутатов, занялись делом.

— Итак, предлагаю начать. — Чхеидзе откашлялся и продолжил уже более окрепшим голосом. — События этой ночи, как мне представляется, диктуют нам, наконец, принять то самое судьбоносное решение, к которому мы готовились все это время. Сообщение из Царского Села позволяют нам рассчитывать на серьезный успех. Легитимности всякой власти в России нанесен практически смертельный удар. А это значит, что пришла пора выступить и нам.

— Однако не спешим ли мы? — обеспокоенно спросил Эрлих. — Что там в том Царском Селе еще никто ничего не знает, да и какова реакция на это заявление этого якобы Николая мы тоже еще не знаем. Не продешевить бы!

— Хенрих Моисеевич, — Чхеидзе иронично посмотрел на представителя Бунда (Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России — прим. авт.), — так не опоздать бы уже! Дело закрутилось уже такое, что мы можем и оказаться лишними при подсчете прибылей! И потом, что нам до того, Николай ли писал это обращение или кто другой? Нам это лишь на пользу. Чем больше хаоса и неразберихи, тем более весомым станет наш удар.

— Я согласен с Николаем Семеновичем, — подал голос в поддержку брата-масона Соколов. — Мы должны выступать немедля ни одной минуты. Более того, выступить мы должны максимально решительно и, я бы даже сказал, предельно нагло. Только полная дезорганизация всей государственной машины позволит нам достичь наших целей. Только так и никак иначе!

— Так-то оно конечно так, однако ж, не следует нам забывать и об определенной осторожности. — подал голос другой представитель Бунда Марк Исаакович Либер. — Сигнал к началу дать можно или даже нужно, но вот выходить из подполья я бы не спешил.

Соколов поморщился.

— А революцию вы тоже предлагаете осуществить из подполья? Нет, только активное посещение казарм и выступления на заводах могут дать нам реальный шанс победить! Только немедленное оглашение "Приказа N1" вкупе с возобновлением выпуска наших "Известий" перетянет на нашу сторону солдатскую и рабочую массу!

Вот уже и Брамсон привстал, чтобы вставить свои пять копеек, вот и Фондаминский явно что-то хочет сказать, а вот и Филипповский готов вмешаться в процесс. Спор разгорался и грозил затянуться надолго, но тут в дело вмешался господин Суханов, который решил просто потребовать голосования в поддержку инициатив, выдвигаемых другими членами "Великого Востока народов России".

Голосование прошло. Воззвание "К народам России" и "Приказ N1" были одобрены и отправлены в массы.

* * *

ПЕТРОГРАД. ГЛАВНЫЙ ШТАБ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Рассвет.

Дверь за Кутеповым закрылась, оставив меня одного с моими мыслями. Доклад исполняющего дела главнокомандующего петроградским военным округом о ситуации в столице и вокруг нее наводил на тяжелые размышления.

С одной стороны, прибывшие с фронта за последние дни 9-я пехотная дивизия генерала Лошунова, 2-я кавалерийская дивизия генерала князя Трубецкого и Дикая дивизия генерала князя Багратиона, с причитающимися им по штату артиллерийскими дивизионами и пулеметными командами, либо уже разгружалась на вокзалах города или же были в непосредственных пригородах столицы, и их прибытие в Петроград ожидалось буквально в ближайшие часы. Причем, по мнению Кутепова, вышедшему на контакт с их командованием, оснований сомневаться в их лояльности не было.

В самом же городе мы могли опереться на 1-й, 4-й, 14-й Донские казачьи полки, на Преображенский, Павловский, Гренадерский и Кексгольмский запасные полки Лейб-гвардии (которые, правда, были в значительной степени дезорганизованы моей затеей с созданием внутренних войск), а так же на батальон ударников, на саперные, автоброневые и артиллерийские части, на юнкеров военных училищ и школ прапорщиков. Ситуация же в других полках столицы была не столь однозначна.

В разной степени бузили в Петропавловской крепости, в 1-м и 180-м пехотных полках, в Лейб-гвардии Измайловском, Петроградском, Егерском, Финляндском, Московском и Семеновском запасных полках. Непонятная ситуация сохранялась в Литовском и Волынском запасных полках гвардии, куда сейчас и отправился генерал Маннергейм с задачей сформировать еще один полк внутренних войск. Ну, и однозначно сторону мятежников приняли Гвардейский Флотский Экипаж, 2-й Балтийский флотский экипаж, несколько рот Финляндского запасного полка Лейб-гвардии. Кроме того, сообщения из Кронштадта и Гельсингфорса так же рисовали отнюдь не радужную картину настроений как на флоте, так и в гарнизонах крепостей, и известий о выступлениях можно было ожидать оттуда в любой момент.

В дополнение к этому пришла телеграмма от Великого Князя Сергея Михайловича о подозрительной активности в Первопрестольной, хотя, тут нужно отдать ему должное, сам мой наместник в Москве не стал ждать развития событий, а распорядился провести превентивные аресты максимального числа неблагонадежных элементов и взять под контроль все важные объекты города силами прибывших с фронта частей. Так что, по крайней мере, хотя бы касаемо Москвы, у меня была надежда на то, что удастся избежать распространения "петроградской лихорадки" и на вторую столицу.

И, конечно, крайне беспокоила меня ситуация в Царском Селе. Кутепов настаивал на проведении там полномасштабной войсковой операции, не считаясь с возможными жертвами и негативным резонансом в стране и мире. Я был согласен с ним в части невозможности затягивания с разрешением кризиса власти, но и отдавать такой приказ я не спешил.

Нет, я не могу сказать, что я не готов отдать такое распоряжение из-за какого-то гуманизма, человеколюбия или еще чего-то такого. Если сильно припечет, то я, что называется, недрогнувшей рукой предприму все необходимые меры для подавления Гражданской войны в самом ее зародыше, даже если "мятежникам" придется расстрелять из пушек хоть Александровский дворец, хоть все Царское Село. И, конечно, с последующим государевым возмездием для всех виновных в этом злодеянии, ну как без этого.

Ясное дело создавать себе проблему с ярлыками "цареубийцы", "братоубийцы" и "детоубийцы" я не стану, ведь я собираюсь править Россией долгие годы, и подобный имиджевый довесок к возможному культу своей личности мне представляется совершенно излишним. Друг детей, Державный Вождь и Отец народов должен иметь сияющую биографию и создавать себе сложности почем зря совершенно незачем.

Но эти меры я все же предпочитаю оставить на самый крайний случай, когда просто не останется другого выхода. Пока же я предпочитаю решать проблемы менее радикальными методами. Тем более что после разговора с Гатчиной, мне показалось, что определенный вариант у нас все же появился.

А значит, пока Кутепов наводит порядок в военном отношении, а Мама прилагает усилия на переговорной ниве, мне следует заняться теми вопросами, которые лучше меня не сделает никто. Где там наш разлюбезный господин Суворин?

* * *

ГАТЧИНА. ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ ПЛАТФОРМА. 6 марта (19 марта) 1917 года. Рассвет.

Вереница машин, сопровождаемая конным эскортом, съехала с привокзальной площади и покатила между лакированным и бронированным бортами стоящих рядом составов. Свет фары едущего впереди грузовика с солдатами с трудом пробивался сквозь пляшущие белые хлопья. Крупные снежинки неслись навстречу автоколонне, то закручиваясь в спирали, то бросаясь вперед словно гончие, то неожиданно замирая, словно в растерянности в те короткие моменты, когда порывы ветра вдруг ослабевали, и тогда множество снежных комочков превращались в замершую, словно нарисованную пелену, скрывавшую все впереди.

Впрочем, для пассажиров едущего вторым автомобиля пределом обзора все равно был задний борт идущего впереди грузовика, да и не этим были заняты умы едущих в двух легковых автомобилях под прикрытием машины с охраной и конного полуэскадрона. Бурная и полная тревожных известий ночь близилась к своему завершению. Участники событий приготовились к решительным броскам, и приближающийся день обещал однозначный перелом ситуации в ту или иную пользу.

И вот, наконец, колонна замерла у главного вагона Императорского состава. Охрана посыпалась из кузова, занимая свои места в оцеплении пока всадники из полуэскадрона Черкесского конного полка оттесняли любопытных и случайно оказавшихся на платформе за ее пределы. Хотя, вероятно, трудно было найти в этот час на этой станции каких-то праздношатающихся, поскольку спешно шла погрузка батальона 34-го пехотного Севского генерала графа Каменского полка и эскадрона Черкесского конного полка в вагоны составов, стоящих на параллельных с Императорским колеях.

Из остановившихся автомашин вышли несколько человек в генеральской форме, а Великий Князь Александр Михайлович помог выбраться Марии Федоровне. Вдовствующая Императрица поблагодарила Сандро и оглянулась на стоящий рядом с Императорским составом бронепоезд. Да, безусловно, это весомый аргумент на переговорах, в этом нет никаких сомнений. И пусть сама она не верила в возможность применения этого бронированного монстра против Александровского дворца, но, как говорится, Ultima ratio regum! И Мария Федоровна предпочитала иметь такой последний довод Императриц в своем рукаве.

Решительно развернувшись она направилась к входу в вагон. Прибыв в Гатчину вечером вчерашнего дня Мария Федоровна успела оценить складывающуюся обстановку и чутье опытного в масштабных интригах человека подсказало ей, что если и не пробил ее звездный час, то, как минимум, она вновь получила реальный шанс вернуться на политическую сцену в стране.

Ну, еще бы! Скучная рабочая встреча, которая началась еще вечером, и которая изначально была посвящена подготовке намеченного на вечер 6 марта Высочайшего совещания, вдруг превратилась, как выразились бы в наше время, в экстренное заседание кризисного штаба. И если рабочая встреча проходила без участия Марии Федоровны, поскольку решились сугубо военные вопросы создания в качестве отдельного рода оружия Императорского Военно-Воздушного Флота и создания на базе Гатчинской офицерской летной школы и строений Гатчинского дворца Императорской Академии Воздушного Движения, то после того, как из Петрограда буквально лавиной стали поступать противоречивые сообщения о мятеже и возможном перевороте, тут уж вдовствующая Императрица включилась в события по полной программе.

И пришлось в связи с событиями в Петрограде новому главнокомандующему ИВВФ Великому Князю Александру Михайловичу и новому начальнику Академии генералу Кованько, неожиданно для себя, спускаться с небес на землю и впрягаться в разрешение сугубо земных проблем. А если к этому добавить, что и исполняющий дела Министра Двора и главы Императорской Главной Квартирой генерал Горшков так же не особо уверенно себя чувствовал вне небесной стихии, а командующий Дикой дивизией генерал князь Багратион точно не мог похвастаться огромным опытом кризисного управления государством, то в этой ситуации вдовствующая Императрица, как опытный политик и влиятельный человек оказалась, что называется, на коне.

Воспользовавшись неразберихой в столице и хаосом в управлении, Мария Федоровна лично или посредством "вопросов" и "советов" фактически перетянула на себя управление процессом, часто связывалась по телеграфу и телефону с различными абонентами в Петрограде и вокруг него, общалась с Глобачевым и Батюшиным, Милюковым и Родзянко, Лукомским и, конечно же, с окружавшими ее Сандро, Горшковым и остальными генералами, умело лавируя и выступая то в качестве бабушки Алексея, то в качестве матери Михаила, то, как сама по себе, вдовствующая Императрица.

В результате ее советов и усилий Сандро в течение ночи Гатчина была взята под жесткий контроль, расположенный в городе гарнизон был усилен и сильно разбавлен за счет разгрузки проходящих в сторону столицы воинских эшелонов. И к моменту, когда судьба Михаила прояснилась, а из Царского Села пришли неожиданные вести, под командованием Сандро и ее негласным контролем была собрана достаточно весомая группировка, состоявшая не только из пехотных и кавалерийских сил, но даже из двух бронепоездов и эскадрильи бомбардировщиков "Илья Муромец".

Проведя экстренные переговоры с появившимся Михаилом, она получила от него согласие на осуществление ее собственного плана. И вот теперь она поднималась по ступенькам Императорского вагона, чувствуя себя вновь молодой и решительной, ощущая, как горячая кровь вновь рванула по венам, с восторгом принимая возбуждение грядущей схватки и азарт Большой Игры.

* * *

ПЕТРОГРАД. ГЛАВНЫЙ ШТАБ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Рассвет.

Пока в городе стреляли, пока маршировали по улицам верные мне войска, пока мои генералы отдавали приказы и разрабатывали планы операций, я занимался самым что ни на есть царским делом — писал Высочайший Манифест.

Как же так, спросите вы, какое к чертям собачьим "чисто царское дело", разве должен царь-батюшка, Император всея и вся, тратить свое драгоценное время на нудную канцелярщину? Неужели Государь должен тратить свои силы на такую гадкую работу, да еще в то время, когда космические корабли бороздят… ну, в смысле, что переворот и мятеж, что нужно не бумажки сочинять, а на броневик и толкать речугу, или там милостиво послать с балкона на смерть тысячи подданных, которые с моим именем на устах почтут за счастье… ну, и прочий высокопарный патриотически-мелодраматический бутор. Но, нет, ничего такого мне пока делать не нужно.

Когда требовалось поднимать колеблющихся преображенцев, я, конечно, не перекладывал на чужие плечи ответственность и сам встал перед строем вооруженных сомневающихся солдат. Но, то, что годилось как разовый порыв и призыв, совершенно не годится для системного применения. Нет, я до сих пор считаю, что моя личная речь, мой призыв, мой клич, куда более эффективны, чем выступление любого из моих подчиненных, но, что хорошего получится, если я, вместо общего руководства процессом, буду метаться от одной казармы к другой, от одного батальона к другому, и так далее, особенно если учесть что в столице сейчас только одних военных под двести тысяч человек, и это не считая сотен тысяч рабочих, мещан и прочих жителей Петрограда. А за его околицами, между прочим, вся необъятная Россия, все ее нынешние сто семьдесят миллионов человек, готовые вцепиться в глотку друг другу в предстоящей Гражданской войне. А она действительно будет предстоять, если я, вместо своих прямых обязанностей, буду ездить с речами от казармы к казарме.

Нет, там разберутся без меня. Пусть с худшим качеством, пусть с ошибками и проблемами, но разберутся. Мне же предстоит главный бой, в котором меня никто не заменит. И не потому, что я шибко умный и весь такой в белом, а просто потому что кроме меня послезнания тут нет ни у кого, а значит, кто бы тут какой прогрессивный не был, он просто не сможет взглянуть на проблему под нужным углом. Да и сколько таких вот прогрессивных и умных было в истории России тех дней, а вылилось все в восемь или десять миллионов погибших и уехавших из страны, в разрушение промышленной базы или прекращение строительства таковой, в потерю технического и интеллектуального потенциала, ну, в общем, во все, что известно тут пока только мне. Надеюсь, что так и останется.

Как говаривал профессор Преображенский "В Большом пусть поют, а я буду оперировать". Генералы пусть воюют, а я буду закладывать завтрашний день, и завоевывать умы Манифестами и пропагандой. "Вот и хорошо — и никаких разрух…"

Тем более что основные распоряжения для Петрограда мной уже отданы, войска движутся, Суворин уже едет, газетчики оповещаются, а мои переговорщики отправились по нужным адресам. Да и появились неожиданные союзники, на которых я сегодня не рассчитывал особо. Но виной ли тут материнские чувства или причиной послужил холодный расчет, но инициатива вдовствующей Императрицы пришлась как нельзя кстати.

Вообще, ситуация с Марией Федоровной, или как тут было принято говорить — с Мама, напомнила мне сюжет из "Графини де Монсоро" прославленного Александра Дюма, когда Екатерина Медичи, будучи матерью действующего короля Франции и одновременно матерью герцога Анжуйского, стремившегося занять французский престол, пыталась предотвратить гражданскую войну в стране, нанеся личный визит в Анжу для переговоров с неразумным сыном. Что ж, определенные параллели здесь, разумеется, имеют место быть, с этим трудно спорить. Хотя, как по мне, ситуация у нас все же отличается.

Начнем с самого факта участия Николая в заговоре или присоединения к нему. Не знаю, что там на самом деле думает Мария Федоровна, но лично я искренне сомневаюсь в том, что "брат Коля" имеет какое-то реальное отношение к происходящему. Скорее я подумал бы на его драгоценную женушку, поскольку за Аликс вполне водились такие идиотские выходки, типа попыток управлять Империей вместо мужа, идей заполучить карманное правительство или влиять на назначение на должности. И ладно бы у нее были для этого какие-то качества помимо болезненного честолюбия и непомерного самомнения.

Но, тем не менее, мне почему-то кажется, что все же в этом спектакле ей отведена роль статиста или, как максимум, роль второго плана, поскольку времени прошло слишком мало с момента моего воцарения и я не думаю, что у нее получилось бы организовать и возглавить столь масштабный заговор за какие-то пару-тройку дней. Нет, тут играют другие персоны!

Что же можно предположить в сложившейся ситуации? Как поступят мои противники, да и кто они, мои противники? Вполне очевидно, что, рассматривая вопрос в контексте вечного "Cui prodest?", можно предположить, что основными выгодоприобретателями остаются все те же, кто пытался скинуть "брата Колю", разве что напрашивается в этот список Кирилл Владимирович, который капризом судьбы при моем воцарении вдруг стал Цесаревичем. Да и участие Гвардейского Экипажа явно указывает на это. Но вряд ли он успел стать центральной фигурой заговора. Разве что постарается поймать свою рыбу в нынешней мутной водичке.

Да, по большому счету, сейчас важно не то, кто за всем этим стоит, а что они могут предпринять исходя из существующих условий. Карта с Николаем и Алексеем была для меня неожиданной, но она уже выброшена на стол. Да, ситуация осложнилась, да информация о мятеже вышла за пределы столицы и растеклась по стране, и что? Очень велика вероятность что и ничего. В войсках вряд ли кто-то сломя голову ринется в намечающуюся свалку, скорее всего, просто предпочтут подождать новостей из Петрограда. Разве что кто-то из прибывших с фронта генералов включится в схватку на стороне "Императора Алексея" или какого-нибудь Временного правительства.

Какие еще у них могут быть тузы в рукаве? Ведь ситуация сейчас в корне отличается от классической ситуации и условий Февральской революции. В отличие от той истории, у меня в Петрограде есть, как минимум, три-четыре дивизии верных войск и инициатива сейчас на моей стороне. Ну, побузят чуток по казармам, ну даже выйдут на улицы, но нет у них больше чувства безнаказанности и в этом коренное отличие от ситуации недельной давности. Мосты, телеграф, телефонная станция, основные министерства, включая МПС, ключевые перекрестки — все это уже либо жестко контролируется, либо патрулируется казачьими разъездами. Всем участвующим в подавлении мятежа обещаны различные преференции, а расквартированным в Петрограде за участие в наведении порядка дополнительно обещаны права фронтовиков и возможность службы во внутренних войсках, а их мне в ближайшие месяцы понадобится ох как много.

И судя по тому, что случаев отказа от открытия огня по мятежникам мне известно лишь несколько на весь город, то я вполне рассчитывал на скорейшее восстановление полного контроля над Петроградом. Причем не только военного, но и идеологического. Во всяком случае, я на это надеялся.

Пожалуй, главное чем отличается нынешняя ситуация от классической Февральской революции, так это наличием решимости у властей восстановить порядок не считаясь ни с потерями, ни с мнением кого бы то ни было. А вот в лагере оппонентов, честно говоря, я наблюдаю все ту же растерянность и такую же опаску взять ответственность на себя. По существу, в известной мне истории, Временный Комитет Государственной Думы точно так же, как и правительство князя Голицына или генералы Хабалов с Беляевым, никак не мог решиться на какие-либо действия из боязни ответственности, и лишь стечение обстоятельств просто бросило Родзянко и Керенскому власть в руки.

Ну, вот спрашивается, чем были заняты всю ночь господа в Таврическом дворце, о которых доложился Глобачев? Как в том анекдоте: "Что делал Рабинович до революции? Сидел и ждал. А после революции? Дождался и сел!"

* * *

ПЕТРОГРАД. ТАВРИЧЕСКИЙ ДВОРЕЦ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Ближе к утру.

Внезапно двери распахнулись, и в зал повалила вооруженная солдатская масса, которая быстро рассредоточивалась по помещению и брала присутствующих под прицел. Поднялась суматоха, Родзянко вскочил и перевернул стул, вскинувшийся было Гучков получил чувствительный тычок прикладом, а князь Львов почему-то поднял руки. Остальные замерли в различных позах глядя в черные дула трехлинеек и на острые трехгранные штыки, уставившиеся им прямо в лица.

Ошеломленные и замершие члены "нового демократического правительства" и участники ВКГД, во внезапно наступившей тишине, с ужасом слушали мерно звучащие шаги идущего по коридору невидимого пока, но явно уверенного в себе человека.

С некоторым облегчением присутствующие увидели, что это вовсе не Михаил (а почему-то ожидали именно его), а всего лишь генерал. Тот спокойно прошел к столу, поднял стул и уселся за стол на председательское место. Затем он снял перчатки и, бросив их на стол, спокойно заявил:

— Господа, я генерал-майор Свиты Тимановский, командир Собственного Его Императорского Величества Георгиевского полка. Имею предписание на арест всех присутствующих в Таврическом дворце и, в особенности, в данном помещении. Настоятельно рекомендую вам не делать глупостей, поскольку мои люди имеют приказ стрелять на поражение при малейшей попытке сопротивления или бегства.

— Но позвольте… — проблеял князь Львов.

— Не позволю. — Тимановский сделал знак, и в лицо князю уставилось не менее десятка стволов. — Вопросы вы здесь задавать не будете. Скажу больше, вопросов не буду задавать даже я. Вопросы будет вам задавать особая следственная комиссия. И думаю, вопросов у нее к вам будет очень много. А поскольку речь идет об обвинении в государственной измене, да еще и во время войны, то вам придется очень сильно постараться, для того чтобы просто остаться в живых. Так-то, господа.

Генерал встал и уже в дверях обернулся сообщив:

— Кстати, хочу вас уведомить, господа, о том, что Государь Император Михаил Александрович повелел передать вам свой Высочайший пламенный привет.

* * *

ПЕТРОГРАД. ГЛАВНЫЙ ШТАБ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Утро.

— Верите ли вы в новую Россию, господин Суворин?

Мой гость удивленно посмотрел на меня. Ну, да, вот так вот сразу в лоб, прямо на Высочайшей аудиенции. Мало того, что усадил за стол и потчую чаем, так еще и задаю подобные вопросы в то время, когда на улице еще слышна стрельба, а Зимний дворец все еще в руках мятежников. Причем этот самый дворец хорошо виден из окна моего временного кабинета.

Видимо все еще не зная как себя вести в подобной ситуации, он осторожно заговорил:

— Ваше Императорское Величество, я газетчик и издатель, и мне по роду своей профессии необходимо иметь хорошее воображение, но в то же самое время нужно уметь видеть факты, опираться на факты и строить свои выводы отталкиваясь от фактов. А факты сейчас таковы, что Державу нашу очень серьезно лихорадит, государственная машина дает сбои, и я не решаюсь даже предположить, как далеко все может зайти, если не предпринять необходимые действия. Война обнажила многие застаревшие проблемы и противоречия нашего общества и, да простит меня Ваше Императорское Величество, но в стрельбе, которая сейчас слышна за окном, мне слышатся грозные раскаты той грозы, которая ждет Россию. Станет ли эта гроза очищающим дождем или превратится в ужасный ураган, который сметет все на своем пути? Это вопрос, на который сейчас ни у кого нет ответа. Ясно только одно — той, прежней жизни, той, довоенной патриархальной России больше не будет. Впрочем, позволю себе предположить, что не только той России. Очевидно, что весь мир сейчас изменяется и, простите за тавтологию, прошлая жизнь осталась в прошлом. Поэтому, на ваш вопрос, Ваше Императорское Величество, я отвечу так — да, я верю в новую Россию, верю, по причине того, что уверен — старой России уже не будет. И сейчас лишь два варианта будущего — либо возникнет новая Россия, либо Россия погибнет. Как говорится, Tertium non datur, третьего нам всем действительно не дано.

Я отпил чаю и вновь посмотрел на Суворина, поощряя его продолжать. Прекрасно поняв, чего от него требует Император, тот продолжил уже с большей откровенностью.

— Ваше Императорское Величество, волей Провидения вам суждено было взойти на Престол в столь бурные, а быть может и в столь роковые для нашего Отечества дни. В дни, когда рушатся устои, когда все, что казалось незыблемым еще вчера, сегодня становится далеко не таким очевидным, ну а завтра это все вполне может превратиться в отживший и прискорбный анахронизм, который лишь мешает движению вперед. Но… Позвольте быть до конца откровенным, Ваше Императорское Величество?

— Я настаиваю на этом, Борис Алексеевич. — киваю и слегка подаюсь вперед.

Издатель вздохнул и горько произнес:

— Не слушайте никого, Ваше Императорское Величество. Не слушайте ничьих советов. Никто из ваших советников не знает, как поступить в сложившейся ситуации. Они будут вам шептать какие-то рецепты из прошлого, из своего жизненного опыта, из своих наблюдений, из своих умозаключений. Но никто из них не имеет понятия о том, относительно чего пытается вам советовать.

— Вы хотите сказать, что у меня дурные советники и мне нужно набрать других? — с интересом спросил я.

Суворин нахмурился.

— Нет, Ваше Императорское Величество, прошу меня простить, я видимо не до конца корректно сформулировал свою мысль, что непростительно для журналиста. Нет, я не совсем это имел в виду. Я хотел сказать, что вам вообще не стоит опираться на мнение советников, любых советников, хоть новых, хоть старых, хоть отечественных, хоть заграничных. Причем к заграничным я бы прислушивался в последнюю очередь, поскольку они ни черта не смыслят в российских делах, простите за грубое слово, Ваше Императорское Величество.

— Поясните свою мысль. — поощрил я его к продолжению.

— Журналист, газетчик, писатель и издатель по роду своей деятельности должен глубже понимать происходящее вокруг, ощущать, что называется, исторический момент, острее воспринимать окружающую действительность. Понятно, что я высказываю сейчас сугубо мое мироощущение, предельно субъективное, но раз уж вы меня спросили, то позволю себе высказать свое личное мнение Государю Императору, ибо, быть может, такой возможности мне больше не представится. — он усмехнулся. — Итак, как мне представляется, мы все стоим на пороге грандиозных потрясений и преобразований. Я не имею понятия, сохранится ли в России монархия, будет ли республика или диктатура, а может, возникнет что-то еще. Россия полна людьми, которым кажется что они знают лучше всех, как правильно поступить, куда вести страну и общество, как осчастливить народ и как народ этот должен жить по их мнению. Беда лишь в том, что таких вот знающих слишком много для того, чтобы Россия выдержала все эксперименты над собой. Да и сам народ не знает точно, чего он хочет, если, конечно, не считать примитивных желаний типа всем все поровну, забрать всю землю, всем раздать и в город ничего не давать "ибо неча".

Он промочил горло чаем, я же молча слушал и не пытался перебить. Мне было интересно узнать мнение человека, который не обязан мне говорить учтивые и льстивые слова. Да и из своей прошлой жизни я знал о том, сколь много могут знать и видеть руководители больших СМИ, а издатель самых больших в двух столицах вечерних газет, издававший "Время", "Вечернее Время", "Новое Время", справочники "Весь Петроград", "Вся Москва", англо-русский промышленный журнал "The Russko-Britanskoie Vremia" и спортивный журнал "Конский Спорт" (а тогда это было вровень с эксклюзивными спорткарами нашего времени), имевший 500 точек продаж на железных дорогах Империи, владевший доходными домами, книжными магазинами, печатной и бумажной фабриками, был как раз руководителем такого масштаба. В то же самое время, господин Суворин, в сравнении с людьми окружавшими Императора, был человеком маленьким, а как сказал кто-то по этому поводу: "Маленький человек всегда знает, кто съел мясо. Но кто спросит об этом у маленького человека?" А я вот спрошу. И буду слушать.

— Государь, вам было суждено принять Престол в такой исключительный исторический момент, во время которого решается вопрос о самом существовании России. Не мне судить о силах, которые возложили корону на вашу голову, равно как и не мне давать оценку этому факту. Но раз этот факт имеет место, значит, монархии в России дан еще один шанс. Используйте его, опираясь лишь на свое собственное видение, поскольку шанс дан именно вам. И кто знает, может у вас и получится создать новую Россию…

Мы помолчали. Суворин явно сказал все что хотел, возможно, даже больше чем собирался, а я же обдумывал сказанное им. Наконец я заговорил.

— Мы слышим сейчас звуки, при которых рождается новая Россия. Наша будущая Держава рождается в муках войны, смуты и революции. Но что есть Революция? Омоложение и перерождение или слом всего до основания и попытка строить новое на пепелище старого? Можем ли мы допустить сожжение старого корабля в открытом море, да еще и во время ужасающего шторма, только потому, что мы надеемся когда-то построить на пепелище старого корабля, новый корабль, который, возможно, будет лучше старого? А сколько членов экипажа и пассажиров сгорит в этом пожаре? Сколько сумеет спастись на утлых челнах или обломках корабля и будет потом скитаться на чужбине, вспоминая тот старый корабль, который вместо ремонта был сожжен при нашем попустительстве и благодаря нашему скудоумию?

Сделав паузу, я через некоторое время продолжаю, взвешивая слова.

— Знаете, Борис Алексеевич, вы сейчас точно подметили суть вопроса. Именно мне милостью или проклятием Провидения дан шанс твердой рукой провести корабль под названием Россия через бурные воды и мимо острых рифов. Шанс довести корабль в тихую гавань, поставить в сухой док и дать ему капитальный ремонт. И я не оставлю капитанский мостик в этот суровый час, и не только потому, что вокруг бушует шторм и сверкают молнии, но и потому что у подножия капитанского мостика идет драка тех дураков, которые считают, что знают как лучше строить новый корабль усиленно поджигая при этом старый. Если я уступлю мостик этим дуракам, они продолжат свою драку уже на мостике и всенеприменнейше или сожгут или утопят корабль, что суть одно и то же. Скажу больше, я не только не допущу их к штурвалу, но и сделаю все для прекращения бунта на корабле, даже если мне придется для этого развесить на реях всех тех, кто отказывается выполнять приказы капитана в открытом море.

Усмехаюсь.

— Да, кстати, я тоже мечтаю вместо старого обветшалого корыта бороздить морские просторы на прекрасном, мощном и красивом корабле. Да, я тоже считаю, что корабль нынешний устарел во всех смыслах, требует самого что ни на есть капитального ремонта и коренной модернизации. Но для этого, мне и команде нужно для начала потушить пожар, разожженный дураками, восстановить управление кораблем, затем уж дойти до той самой тихой гавани и бросить там якорь.

С жаром завершаю.

— Россия находится в войне. Россия охвачена революцией. Россия теряет управление и несется к гибели. Мы должны мобилизовать все силы, устранить все мешающее нам и довести Империю до победы в этой страшной войне. Нам нужен новый общественный договор, гарантом которого станет Император — сначала Победа, а после нее все законы, земля, Конституция и прочее. Пока же, все разговоры, все реформы, все парламенты, все законы, вольности и Конституция — все это должно быть отложено до нашей Победы. Россия не выдержит сразу и войну, и реформы, и революцию. Это путь к поражению в войне, это путь к немедленной Гражданской войне, это путь к десяткам миллионов погибших и к гибели всего государства. Этого нельзя допустить. А для этого мне нужны вы, Борис Алексеевич!

Суворин осторожно спросил:

— Ваше Императорское Величество, я не генерал, у меня нет тысяч солдат для подавления бунта на корабле. Я простой издатель. Чего вы желаете от меня?

Качаю головой и, глядя ему в глаза, говорю.

— У вас есть то, чего нет у моих генералов. У вас есть опыт общения с обществом посредством ваших газет. Тысячи ваших ежедневных печатных листков и есть ваша армия. Но, предвосхищая ваш следующий вопрос, я сразу скажу — нет ваши газеты мне не нужны, я не стану влиять на их редакционную политику. Мне нужны лично вы и ваш опыт. У меня есть для вас работа. Я желаю создать новое официальное информационное агентство России, преобразовав старое Петроградское телеграфное агентство в новое Российское телеграфное агентство — РОСТА, а вам я предлагаю пост директора этого агентства. Вы будете представлять официальную позицию России перед внутренней и заграничной прессой, а так же перед иностранными телеграфными агентствами. Более того, тысячи, десятки тысяч тиражируемых через трафарет и размещаемых в витринах "Окон РОСТА", сотни передвижных кинопроекторов, и множество других вариантов будут формировать общественное мнение, информировать десятки миллионов не читающих прессу российских подданных о том, что происходит в России и мире, о том, какова позиция правительства и о том, что говорит Император.

 

Глава 6. Полуденный моветон

6 марта (19 марта) 1917 года. Утро.

Одинокая фигура темным пятном выделялась на огромной заснеженной площади. Сильный ветер развивал полу шинели и заставлял идущего человека морщиться и прикрывать лицо от острой снежной крупы. Мощный ледяной поток воздуха словно пытался заставить идущего изменить свое намерение, изменить решение, которое и так далось ему таким трудом и такой большой ценой.

Но человек шел. Шел и чувствовал обращенные на него взгляды сотен глаз и направленные на него десятки стволов. Шел и ждал пулю, которая могла прилететь и спереди, и сзади, и слева, и справа. Лишь хмурое мартовское небо не грозило ему ничем, кроме снежной крупы да ветра, пронизывающего шинель насквозь.

Правильно ли он поступил сейчас? Правильно ли он поступил ранее? Думал ли он в этот момент об этом? О том, что, быть может, его решение творит сейчас историю? Или мысли его были заняты совсем другим? Предстоящим разговором? Аргументами? Напишет ли идущий человек впоследствии мемуары и расскажет ли в них о том, что было в душе его в тот момент, посреди огромной заснеженной площади, под прищуром целящихся в него глаз?

Между тем, в той стороне, куда шел человек, открылась дверь и навстречу идущему вышла еще одна одинокая фигура. И вот на площади уже два персонажа разворачивающейся драмы.

Одному из них все так же трудно идти и он, сцепив зубы, шагает словно в атаку, другого же ветер с силой толкает в спину, как будто подгоняя вперед, навстречу идущему с противоположной стороны.

Томительно тянутся минуты, натягивая струны нервов и делая все более вероятным случайный выстрел. А, быть может, не такой уж и случайный.

Наконец на глазах сотен зрителей две фигуры сошлись посреди огромной заснеженной исторической сцены, но это не театр и почтенной публике не было слышно реплик, а программки зрителям раздать как-то позабыли. Вот и приходилось смотрящим затаить дыхание и следить за говорящими, пытаясь хотя-бы по жестам или перемещениям рук и ног определить хотя бы общий смысл и итог переговоров.

Но не понять было содержания, неизвестны были роли и зрительные залы с обеих сторон сцены все так же томились в неизвестности.

* * *

ЦАРСКОЕ СЕЛО. ИМПЕРАТОРСКИЙ ПАВИЛЬОН ИМПЕРАТОРСКОГО ПУТИ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Дело к полудню.

— Зачем тут эти люди? — с раздражением спросила Мария Федоровна у Сандро. Тот пожал плечами, и они вновь обратили свои взоры на Суворина.

Однако новый глава РОСТА ничуть не стушевался и спокойно ответил:

— Я привез сюда этих людей по приказу Его Императорского Величества.

Когда сегодня утром в Петрограде Суворин собрал представителей крупнейших и влиятельнейших газет Петрограда и корреспондентов мировой прессы он столкнулся с еще большим удивлением и непониманием со стороны журналисткой братии. Однако когда они осознали, что им предлагается лично попасть в самый центр событий и собственными глазами увидеть происходящее вокруг грандиозного скандала и схватки за власть в Империи, недовольство быстро сменилось нешуточным интересом. А уж когда выяснилось, что глава РОСТА предоставляет им специально организованный поезд, который к тому же состоит из двух вагонов для представителей прессы и двух (!) вагонов-ресторанов с дармовой едой и выпивкой, то тут уж интерес сменился форменным ажиотажем.

Но это, как потом смогли убедиться представители столичных и мировых газет, было еще далеко не все.

Во-первых, впереди журналистского спецпоезда мощно рассекал морозный воздух тяжелый бронепоезд. Как небрежно бросил на эту тему сам Суворин: "Михаил Второй намерен защищать свободу прессы в России всеми необходимыми средствами".

Во-вторых, спецпоезд прошел не как-нибудь, а по Императорскому пути и был подан на платформу Императорского павильона.

В-третьих, прессе было обещан полный доступ на встречу вдовствующей Императрицы с ее сыном Великим Князем и прежним Императором Николаем Александровичем, а также внуком Марии Федоровны Великим Князем Алексеем Николаевичем, который, как было заявлено участниками мятежа, был новым претендентом на русский Престол.

Кроме того, после свободного и полного освещения событий в Царском Селе газетной братии был обещаны комфортное возвращение в столицу и Высочайшая аудиенция у Императора Михаила Второго, который, как было заявлено, желал лично объявить важное сообщение для прессы.

И вот теперь прибывшая на спецпоезде публика толпилась на перроне царскосельского вокзала и совала свои носы куда ни попадя. Все это сильно раздражало Марию Федоровну, рассчитывавшую на тихую дворцовую интригу, но вызывало плохо скрываемую ухмылку на лице Сандро. Александр Михайлович еще в Гатчине заподозрил подвох, когда к его величайшему изумлению Михаил дозволил Мама вмешаться в противостояние и, более того, сходу одобрил все ее предложения. Сейчас Сандро было совершенно понятно, что Государь решил воспользоваться инициативой вдовствующей Императрицы для осуществления каких-то своих целей, о которых уведомлять Марию Федоровну он не счел нужным.

Александр Михайлович с удовольствием раскурил трубку, иронично поглядывая сквозь клубы ароматного дыма на творившуюся вокруг суету. Да, прибытие прессы ход крайне неожиданный. И эффектный. Но, черт возьми, и очень рискованный! Выходит, Миша точно уверен, что происходящее не просто можно, а и нужно показать прессе! Ведь, если на самом деле Николай решил усадить на трон своего сына, то лучшего (и глупейшего) подарка от Михаила ему трудно себе даже представить! Однако за Михаилом в последние дни подобных глупостей замечено не было, тем более, что вся эта шумящая на перроне публика была не просто допущена, а самым что ни на есть специальным образом собрана, организована и доставлена сюда. Значит, у Императора есть не только уверенность в том, что прессе есть что показать, но Михаил точно знает, что это показать им можно и даже нужно. И как это все обернуть в свою пользу с максимальной эффективностью.

— Ваше Императорское Высочество!

Сандро обернулся и тепло поприветствовал:

— Полковник Дроздовский! Какими ветрами в наши края?

Тот козырнул.

— Вызван в Петроград по Высочайшему повелению. Имею к вам послание от Его Императорское Величества!

Александр Михайлович принял протянутый полковником пакет и вскрыв его пробежал глазами рукописные строки.

"Сандро!

Тебе надлежит принять временное командование над царскосельским гарнизоном и частями, находящимися в городе. Направляю в твое распоряжение в качестве помощника полковника Дроздовского. Особо обеспечь безопасность встречи моей Августейшей Мама с Николаем и Алексеем. Присутствие газетчиков на встрече обязательно. Полковнику Дроздовскому даны устные инструкции по организации встречи.

Уповаю на тебя в этом щекотливом деле.

МИХАИЛ".

Трижды перечитав коротенький текст, Великий Князь снова усмехнулся своим мыслям и сделав знак Дроздовскому вышел из Императорского салона перейдя в свое купе в Великокняжеском вагоне.

Усевшись за письменный стол, он пригласил полковника садиться.

— Итак?

Дроздовский встал, но Сандро раздраженно махнул рукой, приказывая говорить сидя. Тот присел, и, кашлянув, начал доклад.

— Ваше Императорское Высочество! Государь повелел доставить вам так же устное сообщение, содержание которого не может быть доверено бумаге.

— Вот как? Я весь внимание. — Александр Михайлович в очередной раз за этот день усмехнулся и с интересом посмотрел на полковника. — Слушаю послание Его Императорского Величества.

Тут Михаил Гордеевич все же встал и стоя по стойке смирно сообщил:

— Государь повелел передать следующее: "Концентрируйте внимание репортеров на встрече и Александровском дворце, а тем временем возьмите под контроль все важнейшие пункты. Обеспечить присутствие прессы на встрече Марии Федоровны с Николаем и Алексеем, а при получении отказа от встречи обеспечьте не только присутствие при этом газетчиков, но и организуйте им телеграфную связь с их редакциями, сопроводив требуемыми комментариями. После чего, под предлогом Высочайшей аудиенции для прессы, отправьте их в том же составе назад в Петроград. После отъезда газетчиков блокируйте Александровский дворец и демонстративно выставьте орудия на прямую наводку. Учитывая невозможность гарантировать лояльность частей в Царском Селе, требуется всеми средствами препятствовать возможному выходу из казарм царскосельских частей и подход их к Александровскому дворцу. Без моей команды штурм не начинать. Михаил".

Подумав пару минут Сандро кивнул и достал карту Царского Села.

— Итак, для обеспечения выполнения поставленной нам задачи требуется возвести прочные баррикады на перекрестках Петергофской и Баболовской дорог, Павловского шоссе и Набережной, Фридентальского шоссе и Бульварного переулка, улиц Кузьминской и Московской. Прибывшими верными частями блокировать и удерживать указанные перекрестки. Для повышения устойчивости временных укреплений установить по паре пулеметов на каждую баррикаду, а также демонстративно по одному трехдюймовому орудию. Это умерит пыл желающим побузить. Далее, всей этой газетной публике организуем легковые автомобили из Императорского гаража. Пусть почувствуют себя важными персонами, а заодно не суют свои носы за пределы комфортных авто. Вида из окон на Царское Село им вполне достаточно…

* * *

ПЕТРОГРАД. ГЛАВНЫЙ ШТАБ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Дело к полудню.

Я смотрел на вошедшего в мой кабинет человека и пытался понять мотивы, которые двигали ним в эти дни и что изменилось в них сейчас. Посетитель выдержал мой испытующий взгляд и ни один мускул на дрогнул на его лице. Что ж, явно не страх движет сейчас этим человеком. Впрочем, и никакого особого раскаяния я так же не наблюдаю.

— Ваше Императорское Величество! Полковник Слащев, командир Лейб-гвардии Финляндского запасного полка, честь имею!

Я буквально взрываюсь.

— Честь? Вы сказали честь? Да как вы смеете упоминать о чести после того, как изменили присяге?! После того, как подняли мятеж против своего Государя! И после этого всего вы выскакиваете, словно чертик из табакерки, и как ни в чем не бывало, смотрите в глаза Императору! Вы мало того, что изменник, Слащев, вы еще и наглец, каких свет не видывал!

Полковник продолжал твердо стоять, не пряча глаз и не тушуясь под августейшим гневом. Наконец я цежу сквозь зубы:

— Вы просили о Высочайшей аудиенции и отказались вести переговоры о сдаче с генералом Кутеповым. Я совершил неслыханную вещь, согласившись принять изменника. Согласился, памятуя о тысяче раненных, которых вы используете в качестве заложников в Зимнем дворце. Но всякой наглости есть предел! Назовите мне хотя бы одну причину, для того, чтобы я не заставил вас пожалеть о своей чудовищной дерзости!

— Ваше Императорское Величество, простите мою дерзость. Я не прошу помилования и за свои действия отвечу, не ожидая снисхождения. Прошу также простить, но я прибыл сюда не для того, чтобы вести переговоры о сдаче или торговаться об условиях оной. Я прибыл сообщить Вашему Императорскому Величеству, что сегодня в полдень мы откроем ворота Зимнего дворца и строем проследуем в свои казармы, оставив во дворце лишь раненных в госпитале, освободив перед уходом генералов Нечволодова и Иванова, полковника Наврузова, и заперев связанных генералов Крымова и Граббе-Никитина. Я прошу лишь пропустить без стрельбы моих подчиненных в казармы, где они будут дожидаться справедливого суда. Надеюсь, что суд примет во внимание, что большинство финляндцев не имели представления о заговоре и невольно приняли участие в мятеже лишь выполняя мои приказы. Себя же передаю в руки Вашего Императорского Величества безо всяких условий, просьб и надежд на снисхождение.

Пару минут я молча смотрю в лицо Слащеву, затем задаю лишь один короткий вопрос:

— Почему?

Но полковник меня понимает и твердо отвечает:

— Я не желаю становиться виновником Гражданской войны.

— Вот как? — зло усмехаюсь. — А что же вас это не заботило, когда вы вели финляндцев на штурм Зимнего? Разве в условиях идущей третий год мировой войны вы ожидали, что озлобленная и сбитая с толку постоянными сменами власти, страна не погрузится в хаос и, как следствие, в Гражданскую войну? Не рассказывайте мне тут сказку про белого бычка, Гражданской войны он, видите ли, не хочет. Вы, милостивый государь, не стройте тут из себя курсистку — вы все прекрасно понимали, отдавали себе отчет в своих действиях и знали, что вы открываете ворота Гражданской войне!

Слащев устало машет головой и как-то обреченно отвечает:

— План переворота предусматривал быструю смену власти, так что утро Россия встретила бы уже с новым Императором и новым правительством. Мой отряд должен был взять под контроль Зимний дворец и арестовать Ваше Императорское Величество, премьер-министра Нечволодова и главнокомандующего петроградским военным округом генерала Иванова. Одновременно с нами, отряд под командованием генерала Крымова должен был захватить комплекс Главного Штаба и взять под контроль все военное управление столицы, а так же Министерство иностранных дел и Министерство финансов. Отряды Гвардейского Экипажа и Второго морского экипажа в это же время должны были захватить почту, телеграф, телефонную станцию и Министерство путей сообщения. Взяв под контроль эти объекты, мы получали каналы связи с Россией и всем миром. В этот же момент, вне зависимости от того, удастся ли нам арестовать Ваше Императорское Величество, из Царского Села должно было быть распространено заявление Николая Второго о правах Алексея на Престол и о Регентстве. Получив такое сообщение в Таврическом сделали бы свое заявление, признавая Алексея Императором и созывая на утро заседание Государственной Думы для присяги новому царю и формирования нового правительства. Все было расписано, как по нотам, и если бы все делали то, о чем было условлено, то никакая Гражданская война России бы не грозила. Все было бы кончено уже утром, и мы поставили бы всех перед фактом.

— Но тут что-то пошло не так… — я улыбнулся, вспомнив популярную в мое время фразу.

Полковник криво усмехается.

— Да все пошло не так. Все началось с того, что генерал Крымов вместо атаки на Главный Штаб повел свой отряд так же на штурм Зимнего. И мне кажется, что у него были какие-то особые инструкции или намерения. Возможно, в них не входило оставлять вас в живых. Два отряда перепутались, начался хаос, во время которого, вам, очевидно, и удалось покинуть дворец.

Качаю головой.

— Нет, полковник, тут вы ошибаетесь. Меня просто не было во дворце.

Тот ошарашено смотрит на меня и переспрашивает:

— Не было? Но, мы получили сигнал от очень осведомленного лица о том, что вы во дворце и находитесь в Императорской библиотеке!

— Интересно. Мы с вами еще вернемся к этой теме. А пока продолжайте свое повествование. Что еще пошло не так?

Слащев хмурится, но все же продолжает свой рассказ.

— По неизвестной мне причине Гвардейский Флотский Экипаж и 2-й Балтийский экипаж задержались с выходом и с подходом к намеченным к захвату объектам, после чего принялись осуществлять какие-то непонятные движения, вроде попытки захватить Главный Штаб. Но главной странностью было довольно долгое молчание Царского Села, которое фактически приостановило дальнейшее выполнение плана переворота. Не знаю, что там произошло, но отсутствие заявления Николая и Манифеста Алексея просто обрекло нас на поражение. У меня есть подозрение, что там ждали известия о результатах штурма Зимнего и о вашей судьбе, и видимо от этих результатов зависел выбор варианта действий. Причем среди этих вариантов, судя по всему, были и такие, которые не были оговорены при подготовке переворота.

Встаю и подхожу к окну. Затем, после минутной паузы, говорю не оборачиваясь:

— Возможно я ошибаюсь, но смею предположить, что если бы при штурме Зимнего я был бы убит, то и Алексей бы погиб при каких-нибудь уважительных обстоятельствах. Игры Престолов, знаете ли…

Вижу в отражении, как полковник смотрит на меня долгим взглядом, а затем кивает.

— Такая мысль приходила мне в голову. И это стало одной из причин того, что я здесь.

— Что ж так? — с интересом оборачиваюсь.

— Я понимаю вашу иронию, Государь, но это так. — Слащев замолчал, собираясь с мыслями, после чего продолжил уже тише. — Когда пришло известие об отречении Государя Императора Николая Александровича, очень многие офицеры в армии были шокированы. Но куда большим шоком стало известие о лишении Цесаревича законных прав на Престол. Неслыханное само по себе отречение Государя вдруг превратилось в нечто совершенно неописуемое, и было воспринято многими как насильственный переворот. Говорили, что Николай Второй не хотел отрекаться и был принужден это сделать, и что вы отняли корону у брата и лишили Престола законного Наследника. Возмущение в армии было таким, что мне показалось, что бунт в армии может вспыхнуть стихийно, сам собой и тогда это Гражданская война и поражение на фронтах. Возврат Престола законному Наследнику я считал своим долгом офицера и делом спасения Отечества. Но, когда я пришел к выводу, что судьба Алексея лишь разменная монета в чьих-то играх, а я сам лишь таскаю каштаны из огня для непонятно кого, что меня используют для чуждых мне целей, а результатом всего этого станет Гражданская война, я решил исправить то, что еще можно исправить. Возврат Вашему Императорскому Величеству Зимнего дворца и освобождение арестованных поставит точку в противостоянии и покажет за кем столица. А дальше мятеж повсеместно угаснет сам собой.

— А вы сами верите в эту историю с принуждением Николая Второго к отречению? — любопытствую я. — Серьезно верите, что я силой заставил брата отречься и за себя самого и за Цесаревича?

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество, но я уверен в этом!

— Уверены? — тут уж удивление мое неподдельно. — И на чем основывается такая уверенность? Вы что, были там и видели все своими собственными глазами?

Слащев качает головой.

— Нет, я не видел, меня там, конечно, не было. Но, дело в том, что мне это сообщил человек, который там был и был свидетелем тому!

* * *

ЦАРСКОЕ СЕЛО. ОКРЕСТНОСТИ АЛЕКСАНДРОВСКОГО ДВОРЦА. 6 марта (19 марта) 1917 года. Дело к полудню.

Заснеженная площадка перед воротами была полна суетящимися журналистами, которые конкурировали с фотографами и кинооператорами за лучшее место. За закрытыми воротами угрюмо стояли нижние чины Гвардейского Флотского Экипажа, которые морщились от вспышек и воротили лица от объективов, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Но это нисколько не смущало собравшуюся репортерскую братию, которая томилась в ожидании главного действа, а потому находила себе посильные развлечения, обмениваясь остротами и комментируя происходящее.

Настроение у газетчиков было прекрасным. День, столь неожиданно начавшийся известием о том, что их приглашают оказаться в самом скандальном месте сегодняшнего утра, причем доставят их туда с небывалым и вкусным комфортом, да еще и разрешат писать об этом событии безо всякой цензуры не могло оставить равнодушным никого из акул пера. Тем более что обеспечивался этот вояж по высшему разряду, а новый глава нового государственного телеграфного агентства лично гарантировал максимальное содействие. К тому же господина Суворина все знали если не лично, то уж точно все были наслышаны о нем, как о крупном издателе. Так что его слова имели серьезный вес в газетной среде.

Близился полдень и репортерская братия оживилась, увидев едущую к воротам машину в сопровождении гордых горцев из Черкесского конного полка. Их профессиональное чутье подсказывало, что наступает кульминационный момент событий, и каждый из присутствующих газетчиков уже прикидывал текст своей телеграммы в редакцию и размышлял о том, как угадать с решением вечной журналистской проблемы — как, с одной стороны, опередить конкурентов с отправкой горячей новости, а, с другой стороны, как не убежать раньше самых важных событий или заявлений, и не кусать себе потом локти от досады на свою спешку и глупость, бессильно взирая на успех своих более мудрых и терпеливых коллег. Впрочем, всегда был шанс и, что называется, пересидеть событие, когда о нем уже все рассказали, а ты, бесславно потративший время впустую, униженный и раздавленный возвращаешься к себе в редакцию под смешки коллег и гневные очи редактора. И угадать тот самый золотой момент часто было не меньшим искусством или везением, чем добыча самой сенсации.

Но вот авто остановилось и газетчики, словно гончие, ринулись вперед, теснимые своими коллегами ничуть не меньше, чем спешившимися горцами, которые расчищали путь от машины до ворот образуя коридор. Притихшая и приспособившаяся к секундному равновесию пишущая и снимающая публика вновь взорвалась возгласами и вопросами едва только из чрева автомобиля показалась сама вдовствующая Императрица, которая ступила на снег, опираясь на галантную руку Великого Князя Александра Михайловича.

Мария Федоровна холодно оглядела собравшихся, игнорируя все вопросы и с большим трудом сдерживая свое презрение к этим писакам, которых за каким-то дьяволом пригнал сюда ее Августейший сын. Причем мало того, что пригнал, так еще и фактически принудил ее (ЕЕ!) играть роль в этом третьесортном водевильчике на потеху всем этим безродным хамам! Ничего, несколько шагов до ворот она как нибудь потерпит, а уж на территорию самого дворца Никки весь этот сброд точно не допустит! Она встретится с сыном и внуком, она сумеет убедить и добьется своего. А затем она просто сядет в авто и уедет к ждущему ее Императорскому поезду, игнорируя всех этих суетящихся газетчиков. Пусть Сандро общается с ними, если ему так хочется. В конце концов, она сюда приехала вовсе не для того, чтобы отвечать на вопросы всей этой своры!

Из-за ворот показался офицер и она потребовала:

— Я желаю видеть Великих Князей Николая Александровича и Алексея Николаевича! Потрудитесь меня сопроводить, господин офицер!

Однако, вопреки ее ожиданиям, ворота не распахнулись.

— Прошу меня простить, Ваше Императорское Величество, — хмуро проговорил встречающий, — но мне нужно доложить о вашем прибытии.

— Да вы с ума сошли! — не поверила своим ушам она, — вы, что хотите меня оставить за воротами… — "… в окружении этих скотов?" хотела сказать она, но вовремя спохватилась и поправилась, — … и станете препятствовать вдовствующей Императрице?

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество! — повторил он и, развернувшись, спешно устремился в сторону дворца.

Ошеломленная такой наглостью, Мария Федоровна беспомощно топталась у ворот, а вокруг нее бахали вспышки, сыпались вопросы, и бесновалась журналистская стихия. Черкесам с трудом удавалось удерживать репортеров на некотором расстоянии, что не мешало газетчикам резвиться вовсю. И от этого всего ее высокородную натуру просто трясло от ярости и негодования. Ну, ничего, она сейчас войдет вовнутрь и они все запомнят этот момент на всю оставшуюся жизнь. Какой сейчас будет разнос! Хамье! Скоты! Негодяи! А вот, как раз, бежит к ним этот наглец-офицер! Сейчас ворота откроются и она…

— Вновь прошу меня простить, Ваше Императорское Величество, но у меня приказ никого не пропускать на территорию дворца в виду карантина, поэтому…

Но Мария Федоровна не дала офицеру даже договорить.

— Что вы сказали, милостивый государь? — произнесла она с такой ледяной вежливостью, что за ее спиной даже замолкли на полуслове все возбужденные голоса репортеров. — Вы отдаете себе отчет, с кем вы удостоены чести говорить?

Тот сильно побледнел, но, тем не менее, сказал срывающимся голосом:

— В допуске отказано. Во дворце карантин. Уезжайте!

После чего развернулся и быстро зашагал во дворец.

Отказываясь верить в происходящее, вдовствующая Императрица обернулась в намерении проследовать к автомобилю и обнаружила перед собой десятки репортеров и множество фотокамер, направленных прямо на нее. Вспыхнули огни фотоаппаратов, затрещали кинокамеры, запечатлевая для всей Империи и всех потомков ее ошеломленное лицо.

А зашумевшие разом голоса устроили настоящую бурю, благо Сандро пришел ей на помощь и переключил внимание репортеров на себя:

— Господа, господа, я хочу сделать заявление!

Собравшиеся тут же приготовились записывать, дрожа от восторга. Ну, еще бы! Такое! Нет, не зря они сюда приехали, не зря!

Александр Михайлович обвел взглядом затихшую голодную стаю. А затем бросил ей кость.

— Господа! Вы все стали свидетелями неслыханного, вопиющего скандала. Нам всем, а в первую очередь Ее Императорскому Величеству, было отказано в праве зайти в Александровский дворец. Императрице было отказано во встрече с сыном и раненным внуком! Могли ли они сами отказаться от встречи с Ее Императорским Величеством? Немыслимо! Но кто же мог посметь препятствовать этой встрече родных и любящих людей? Кто приказал не пускать во дворец мать и бабушку? Кто не выпускает к ней и фактически держит под арестом Великих Князей Николая Александровича и Алексея Николаевича? Кто от их имени делает заявления и самозвано намеревается занять Престол? До сего момента я просто не мог в это поверить, но сейчас, господа, у меня отпали всякие сомнения в том, что Александровский дворце захвачен, Великие Князья находятся в плену у мятежников, а заявление от их имени делают изменники и проходимцы! Скажу больше, господа!

Сандро помахал какой-то бумажкой перед репортерами и объективами камер.

— Только что мне принесли телеграмму из Петрограда! Узнав, кто на самом деле стоит за мятежом и объявляет себя "Императором Алексеем", захватившие Зимний прекратили участие в мятеже и покинули дворец, не желая участвовать в этом позорном действе. Гордый штандарт Императора вновь реет над Зимним дворцом. Господа! Для встречи с прессой в Императорской библиотеке будет проведена Высочайшая аудиенция, после чего вы сможете задать свои вопросы премьер-министру Нечволодову, а также другим лицам, обличенным доверием Государя Императора Михаила Александровича! Поезд ждет на вокзале, откуда же вы сможете послать телеграммы в свои редакции. Садитесь в машины, господа репортеры, Россия ждет правды!

 

Глава 7. Все ж недостойное…

ПЕТРОГРАД. ГЛАВНЫЙ ШТАБ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Полдень.

— Мне жаль вас, полковник. Вас использовали. Нагло и цинично использовали. Нет никого, кто мог бы сказать, что был свидетелем принуждения Императора Николая Второго к отречению. И причина тому проста и банальна — во-первых, никакого принуждения не было, а, во-вторых, во время этого судьбоносного разговора в Императорском кабинете никто более не присутствовал. Нет, и не может быть никаких свидетелей и прочих очевидцев того, чего не существовало.

— Ваше Императорское Величество, — Слащев стоял бледный, но все так же решительный. — Возможно, мои слова были превратно истолкованы, за что я прошу меня простить. Конечно, очевидец этих событий не присутствовал в кабинете во время вашего разговора. Но дело все в том, что Его Императорское… ваш брат, Государь, выходил из кабинета и имел краткий совет с верными ему людьми. Именно на рассказ одного из участников этого совета я и опираюсь в своей уверенности.

— Это ложь, милостивый государь. Злонамеренная и откровенная ложь. Кто-то сознательно ввел вас в заблуждение. С начала нашего разговора и до подписания Манифеста об отречении мой брат не покидал кабинет, а потому не мог по этому вопросу держать совет с кем бы то ни было. Это было его единоличное решение, которому, кстати, я всеми силами препятствовал. Я всей душой желал, чтобы мой брат оставался Императором и моя вина лишь в том, что я не смог его убедить не делать этого шага. И я сожалею об этом. Но я не позволю никому пошатнуть Престол и ввергнуть Россию в братоубийственную войну. Поэтому я желаю знать имя человека, который своей ложью осознанно или нет, но фактически толкнул вас на государственную измену и мятеж. Итак, кто этот человек?

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество, я приму любую кару за свои проступки, но не считаю возможным поставить под удар человека, который виновен лишь в том, что доверился мне!

— Виновен лишь в том, что доверился… — повторил я. — Доверился? Так, кажется, вы изволили сказать, милостивый государь?

— Точно так, Ваше Императорское Величество!

— Довольно! — рявкнул я. — Вы не сердечную тайну доверившейся вам дамы оберегаете! Речь идет о высших сановниках Империи и о доверенных лицах Императора. О лицах, которые имеют доступ к величайшим тайнам государства, а не о торговке-сплетнице с базара, у которой язык без костей. Человек, который вас обманул, не мог просто трепаться, придумывая небылицы для красного словца. А значит, он своей ложью преследовал какие-то свои темные интересы, сознательно действуя в интересах врагов государства и ввергая Россию в гражданское противостояние в условиях тяжелейшей войны. Это измена! Я требую назвать имя!

— Моя честь и моя жизнь в ваших руках, Государь, но… — полковник отрицательно покачал головой.

Пару минут я смотрел в глаза Слащеву, но тот не дрогнул, лишь опустил взгляд и сдержано поклонился. Наконец я проговорил:

— Что ж, полковник. Возможно, ваше нежелание называть это имя и сделало бы вам честь в других условиях, но отнюдь не в этом случае. Тем более что генерала Воейкова вы все равно не спасете от моего гнева.

Слащев пораженно уставился на меня.

— А вы думали, что мне неизвестно имя? — холодно говорю я. — Напрасно. Найти искомого человека довольно просто. Помимо нас в вагоне были лишь три человека — Фредерикс, Нилов и Воейков. И лишь Воейков сейчас находится в Зимнем дворце. И, я так понимаю, именно Воейков дал вам сигнал на начало штурма. И именно Воейкову я несколько дней назад предложил готовить дела к сдаче, а самому выбирать на какой фронт он хочет отправиться. Выводы очевидны. Что касается моего требования назвать имя, то я хотел проверить лично вас, полковник Слащев.

* * *

ЦАРСКОЕ СЕЛО. ОКРЕСТНОСТИ АЛЕКСАНДРОВСКОГО ДВОРЦА. 6 марта (19 марта) 1917 года. День.

Газетчики покинули Царское Село и полковник Дроздовский лично проследил за тем, как последний представитель свободной российской прессы шагнул в роскошный вагон спецпоезда, и даже помахал рукой вслед уходящему составу в ответ на вспышку фотографического аппарата какого-то неугомонного корреспондента.

Что ж, время свинцовых слов газетных оттисков прошло, и приходит пора другого свинца. Но этого свинца репортеры уже не увидят. Отданы самые строгие распоряжения об ужесточении пропускного режима на улицах, перекрыты все подходы к Александровскому дворцу. Орудия выводятся на прямую наводку, пулеметные команды занимают позиции, отряды прибывших из Петрограда ударников готовятся к штурму.

— Сандро, ты уверен что они не пострадают во время штурма?

Великий Князь Александр Михайлович покосился на Марию Федоровну и лишь приложил к глазам бинокль вместо ответа. А что он мог ответить? Конечно, никто не собирается устраивать здесь полноценный артиллерийский обстрел дворца, здесь не фронт и задача уничтожить максимальное количество живой силы противника не стоит. Орудийным расчетам по плану предстоит скорее выполнить ювелирную работу по подавлению точечных очагов сопротивления, которые будут вскрыты во время первой разведки боем. Но это по плану. Однако кто даст гарантию, что пушкари не промахнутся и не влепят снаряд вместо пулеметного гнезда куда-то еще? Очень сомнительно, что в орудийных расчетах настолько опытные артиллеристы и исключена всякая ошибка.

И кто даст гарантию, что мятежники не станут использовать захваченных во дворце в качестве живого щита? Пусть не саму бывшую Августейшую семью, но там и без них полно всякой челяди, а лишних жертв очень бы не хотелось.

Да, что там говорить о возможном применении артиллерии, если и просто во время атаки пластунов, пусть даже самой молниеносной, может произойти всякое! Тем более что никто не знает, в каких помещениях дворца кто находится, сколько там мятежников и какое у них в наличии вооружение! Например, в бинокль можно разглядеть пару пулеметных позиций. Но сколько пулеметов у них всего и где они установлены — Бог весть!

Поэтому не могло быть и речи о классической штурмовой операции по захвату укрепленного объекта. И, судя по всему, засевшие внутри все это прекрасно понимали и чувствовали себя довольно уверенно, считая все приготовления лишь блефом.

В принципе, блефом это считал и сам Сандро, хотя и делал суровое лицо, отдавая решительные приказы по подготовке к штурму. И видимо настолько натурально у него это получалось, что, похоже, даже вдовствующая Императрица поверила, что он вот-вот отдаст приказ на штурм. Осталось только, чтобы и засевшие в Александровском дворце в это поверили.

А если нет? Что делать в данной ситуации? Ждать пока мятежники сдадутся сами? Очень сомнительно, что они это сделают добровольно и просто так. Не факт, что и Высочайшего прощения будет достаточно. Да и не дарует Михаил прощения после всего что случилось, тем более что после прошлого Высочайшего прощения прошло всего несколько дней и ни к чему хорошему это не привело.

Так что же делать? Время уходит и пока мятеж в Царском Селе не подавлен, пока в руках у заговорщиков Николай с Алексеем, события в любой момент могут принять очень неприятный оборот.

* * *

6 марта (19 марта) 1917 года. День.

— Они все глупцы. И Михаил глупец, и Сандро глупец, и Мария Федоровна не лучше. Они думают, все уже закончилось? Отнюдь! — говоривший усмехнулся и затушил папиросу в хрустальной пепельнице. — Они загнали себя в безвыходное положение. Подчеркиваю, не меня, а себя! Не скрою, ход с газетчиками был неожиданным и весьма эффектным, и этому решению я готов рукоплескать стоя.

Он еще раз просмотрел аршинные заголовки лежащих на столе листков экстренных выпусков столичных газет и повторил:

— Да, рукоплескать! Я в полном восторге от этой идеи! Конечно, они нарушили мой план использовать вас в качестве ширмы и отдавать повеления от вашего имени, но, в конце концов, они сыграли мне на руку!

— Я уже устал от твоих патетических речей. — Николай хмуро смотрел на сидевшего напротив человека. — Ты решил покрасоваться? Так я всегда чувствовал в тебе тягу к пафосу и театральности. Правда я не догадывался о величине твоего болезненного честолюбия, а оно, судя по всему, имеет просто чудовищные размеры, раз ты захватил Александровский дворец, а теперь держишь нас с Алексеем здесь взаперти. Однако ж, признай, что ты проиграл и мятеж провалился. Михаил не захвачен и не убит, мы с Алексеем фактически выведены из игры, а Зимний дворец освобожден от заговорщиков. Тебе не на что надеяться!

— О, нет, мой дорогой кузен, это ты пребываешь в мире иллюзий, не понимая всей красоты разворачивающейся Игры! Впрочем, позволь тебя утешить, ты не один такой. Это общая проблема людей с ограниченным мышлением. Те же мои коллеги по заговору, мнящие себя умными людьми и прожженными интриганами, на самом деле лишь напыщенные индюки, не понимающие, что впереди их ждет лишь одна дорога — в суп.

— Это все слова. Очередной набор пафосных и бессмысленных слов! Сделай одолжение, избавь меня от твоего самолюбования! — раздраженно огрызнулся Николай, украдкой покосившись на лежащий под рукой у "собеседника" браунинг.

Тот перехватил его взгляд и улыбнулся еще шире.

— Нет, Никки, даже не думай. Я выстрелю быстрее, у тебя нет никакой практики в этом деле, а я стреляю очень хорошо. К тому же, напоминаю, что в соседней комнате верный мне человек держит под прицелом твоего сына. Да и вся твоя семья с челядью у меня в заложниках, если ты помнишь. Так что давай без героических глупостей.

— И в чем красота Игры? — бывший самодержец в бессилии пытался тянуть время. — В том, что вы все, все участники заговора, пытаетесь обмануть друг друга, еще даже не доведя дело до конца?

Сидящий в кресле человек громко рассмеялся.

— Скажу больше, мы начали обманывать друг друга еще даже не начав играть! Но не на того напали, не на того! — говоривший в возбуждении потер руки. — Отправляя меня в Царское Село, они полагали, что убирают меня из столицы, что я уговорю вас подписать требуемые бумаги, а они, красивым движением оставят меня за бортом. План был великолепен! Если сообщение о том, что Алексей, имеющий все права законный Наследник и, как следствие, законный Император, то уже не имеет решительного значения удастся захватить или убить Михаила или нет. Михаил — узурпатор, а высший свет обеспечивает регентство Николаю Николаевичу. Причем, даже если с вами в Царском Селе что-то случится, они бы усадили Николая Николаевича на Престол даже ценой смены ветви правящей Династии. Они категорически не допускали мысль о том, что на трон взойду я. Моя задача была лишь таскать для них каштаны из огня. Но они просчитались, приняв меня за честолюбивого дурачка, которому вскружил голову титул Цесаревич!

Кирилл Владимирович с презрением смотрел куда-то в пространство, очевидно обозревая лица коллег по заговору.

— Глупое дурачье! Они так были уверены в себе, что даже не усомнились в моей недалекости, когда я заявил, что уже переговорил с тобой и что ты полностью поддерживаешь наш план!

— Но ведь это ложь! — Николай вскипел. — Я понятия не имел о вашем заговоре! И никогда бы не согласился на такое!

— Я ж говорю, что они глупцы. — не стал спорить Кирилл. — Ну, зачем мне вообще было с тобой об этом говорить? В мои планы такое развитие событий никак не входило. Но они поверили в эту чушь и даже согласились на то, чтобы я отправился в Царское Село для получения ваших бумаг и Манифестов. А куда бы они делись, ведь им так хотелось держать меня подальше при подготовке нужного решения в вопросе о регентстве! А почетная роль эскорта нового Императора, это отнюдь не предел моих мечтаний, уж поверь Никки.

— О, вот в это я охотно верю, — горько усмехнулся бывший царь. — И что же было в твоей голове на самом деле?

— А хотя бы то, что я, мало того, что не стал сразу рассылать якобы ваши заявления и Манифесты, но и, начав рассылку, сразу сделал ход конем, поручив деятелям в Думе формировать правительство, и при этом подписался сам в качестве Регента. Как я и ожидал, князь Львов сотоварищи тут же ухватились за эту бумагу и подвергая сомнению самого факта моего регентства.

— Ну и что это все дало? В газетах пишут об арестах в Таврическом дворце, а репортеры уже разнюхали, что мы с Алексеем явно удерживаемся насильно, значит все заявления от нашего имени подлог. Так что налицо полное фиаско.

Кирилл Владимирович победно покачал головой.

— Вот тут, Никки, ты ошибаешься. Людям вообще свойственно видеть то, что они хотят, а не то, что есть на самом деле. Ведь что увидели газетчики у ворот Александровского дворца? Что Марию Федоровну не пустили за ворота и что какой-то неназванный офицер что-то проблеял про карантин. И, собственно, все. Теперь вся эта восторженная орава репортеров убыла в Петроград, а Сандро попал в полностью безвыходное положение, в которое его так глупо загнал Михаил.

Цесаревич Кирилл взял в руки наган и подошел к окну. Затем, глядя сквозь стекло, закончил мысль:

— Думаю, что на штурм Александровского дворца они не решатся. Ведь вашей гибели общество Михаилу не простит. Да и Сандро не захочет обагрять руки вашей кровью. А значит, об истинном положении дел все узнают тогда, когда все уже будет кончено…

* * *

ПЕТРОГРАД. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 6 марта (19 марта) 1917 года. День.

— Государь! Это очень опасно! Государь! Это неразумно, Ваше Императорское Величество! Давайте перенесем место! Государь!

Рядом со мной почти бежал Кутепов, стараясь не отстать от стремительно движущегося по Зимнему дворцу монарха. Вокруг замирали люди и пораженно смотрели мне вслед, часто даже не успевая отреагировать на появление Высочайшей Особы.

Сквозь восклицания обеспокоенного Кутепова я слышал шум дворца. Словно растревоженный улей он гудел, шумел и, в общем-то, никак не походил на чинное и благословенное императорское жилище. Напротив! Сейчас он больше был схож с каким-то подобием казармы во время подготовки в смотру — в коридорах дворца шумели, переговаривались, перекрикивались и переругивались нижние чины разных подразделений, которые выполняли прямо противоположные задачи, поскольку финляндцы спешно собирались покидать Зимний, а на их место уже прибыли чины Лейб-гвардии Преображенского полка и георгиевцы генерала Тимановского.

Доводы Кутепова мне были понятны. Действительно, хождение по Зимнему дворцу в то время, когда здание набито не пойми кем (причем многие из этих не пойми кого еще недавно охотились за моей шкуркой) было не совсем разумным. Да и опасным, откровенно говоря. Но я не мог себе позволить в эти минуты демонстрацию слабости или боязни кого бы то ни было! Только вперед, туда, где уже собираются голодные акулы пера, где я должен поставить точку в этом безобразном фарсе и заявить обо всей полноте власти в своих руках!

Быстрее! Плевать на церемонии! В час государственного переворота не только для мятежников идет счет на минуты, но и у законной власти нет ни малейшей возможности занимать выжидательную позицию.

Вот я уже иду по Императорскому кабинету в сторону Императорской библиотеки. Последний рывок, последние указания перед выходом в зал Ротонды, где уже собрались местные писаки, желающие вписать свое имя в мою историю.

В библиотеке навстречу мне спешит генерал Нечволодов. Вид у него крайне обеспокоенный.

— Государь! Я счастлив что с вами все в порядке!

— Благодарю вас! — пожимаю генералу руку. — Все ли в порядке у вас? Арестован ли Воейков?

— Государь! Мы не знаем, куда подевался генерал Иванов! Нас освободили вместе, а после он куда-то пропал!

Не успеваю отреагировать, как в библиотеку буквально вваливается бледный как смерть полковник Слащев.

— Государь! — кричит он. — Мы взломали двери в бильярдную, а там…

* * *

6 марта (19 марта) 1917 года. День.

— И когда все будет кончено? — спросил Николай.

Кирилл Владимирович откинул крышку часов и усмехнулся.

— Да уже ждать недолго, уж поверь мне. Совсем недолго.

Смерив бывшего царя снисходительным взглядом, он обернулся на цокот копыт. По Миллионной улице в сторону Зимнего дворца ехал извозчик…

 

Глава 8. Взрывной эффект

ЦАРСКОЕ СЕЛО. ОКРЕСТНОСТИ АЛЕКСАНДРОВСКОГО ДВОРЦА. 6 марта (19 марта) 1917 года. День.

Внезапно со стороны Александровского дворца грохнуло. Поспешно подняв к глазам бинокль Сандро увидел, как над зданием поднимаются черные клубы дыма, а до приготовившихся к штурму долетели звуки криков и какой-то суеты.

— О, Боже! — вырвалось у Марии Федоровны. — Сандро, скорее! Нужно что-то делать!

Это понимал и сам Александр Михайлович, ведь речь шла о жизни и безопасности многочисленных высокопоставленных заложников, которым явно что-то могло угрожать. Поэтому, ни секунды не колеблясь, Великий Князь дал команду выдвигаться вперед.

Несколько мгновений и штурмовая группа при помощи досок и приставных лестниц, оказывается по ту сторону ограды не встретив ни малейшего сопротивления. Сразу выяснилось, что чины Гвардейского Экипажа, которые охраняли ворота, при первых же признаках событий в глубине удерживаемого объекта, тут же снялись с места и спешно удалились в сторону дворца.

Ворота распахнулись и вглубь территории с гортанными выкриками рванули всадники Черкесского полка, растекаясь конной лавой по аллеям и тропинкам дворцового комплекса, стараясь как можно быстрее взять здание в кольцо.

Между тем, дым из окон увеличился, показались рыжие языки пламени, и огонь прямо на глазах стал охватывать все новые помещения. Вокруг дворца суетились люди, как прибывшие, так и выбежавшие из дворца. Обычная безумная суета большого пожара охватила округу. Где-то звенел колокол, куда-то несли лестницы, кто-то лопатами кидал снег в огонь, кто-то тянул шланг, с улицы бежали желающие помочь и просто приличествующие случаю зеваки. Зазвучал колокол приближающейся пожарной машины.

Огонь тем временем полыхнул из других помещений дворца, что наводило на подозрения о том, что не все из суетящихся людей заняты тушением пожара, а некоторые из них, так как раз наоборот, делали все, чтобы пожар охватил чуть ли не все помещения дворца.

Сандро отдавал распоряжения, уже понимая, что пожар разрушил все предварительные планы и расчеты, и нет никакой уверенности в том, что им удастся проконтролировать всех людей в этом хаосе. В этих условиях нечего было и думать о том, чтобы выловить всех участников заговора. Тут бы благополучно отыскать всех заложников, а о большем Великий Князь уже и не помышлял.

В этот момент показалась Мария Федоровна, которая спешно подошла к Александру Михайловичу.

— Сандро! Там из дворца вывели семью Николая.

— Слава тебе, Господи!

Великий Князь снял папаху и перекрестился. Но, как оказалось, вдовствующая Императрица еще не закончила.

— Семью вывели. Но не всю…

Сандро похолодел от дурного предчувствия.

— То есть? — спросил он дрогнувшим голосом. — Что значит, не всех?

Мария Федоровна несколько секунд смотрела на него неподвижным взглядом, а затем закончила:

— Николая и Алексея нигде нет. Их давно отделили от семьи и где их содержали никто не знает.

Александр Михайлович с ужасом посмотрел на охваченный пламенем Александровский дворец…

* * *

ПЕТРОГРАД. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 6 марта (19 марта) 1917 года. День.

Зал Ротонды был заставлен снесенными со всего дворца стульями, на которых восседали прибывшие из Царского Села представители прессы.

Впрочем, слово "восседали" никак не подходит к тому бедламу, который творился в помещении. Газетчики бродили по залу, сбивались в кучки, пытались друг у друга узнать свежие новости и актуальные слухи высшего света.

В зал заходили служители дворца, которые расставляли на столиках графины с водой и бокалы с шампанским. И пусть это пока нисколько не походило на чванливый светский прием, однако журналисты в любом случае чувствовали себя отнюдь не чужими на этом празднике жизни. Более того, именно себя любимого многие из присутствующих мнили теми самыми "очень важными людьми", ради которых, по их мнению, и организовывалось это мероприятие. Подумать только, как увеличилось их значение! Еще буквально недавно они были людьми пусть и не презренной профессии, но все же не совсем вхожими в высший свет, а сейчас они находятся на Высочайшей аудиенции и ждут САМОГО! И пусть выглядит это так, что Император соблаговолил назначить им аудиенцию, но они-то прекрасно понимают, что САМ нуждается в них. Пусть не совсем пока понятно как и в чем, но НУЖДАЕТСЯ! И это делало присутствующих очень значимыми не только в собственных глазах, но и (самое главное!) в глазах всего высшего общества! И многие уже нутром своим предвкушали конвертацию этой значимости в свете во вполне конкретные материальные блага.

Когда лично царь соблаговолит к ним пожаловать, объявлено не было, дело явно затягивалось, но разве это имело значение? Было ясно — все действительно стоящее делается здесь, а значит опоздать они никак не могут!

Внезапно открылась дверь и по рядам репортеров пошел шепоток. Зазвучали голоса, кто-то даже попытался выйти из зала Ротонды. Шум усилился. Явственно зазвучали голоса:

— Пожар!

— … в Царском Селе сгорел дворец…

— …сгорел вчистую в ходе штурма!

— …Николая и Алексея нигде…

— … погибли при штурме!

* * *

ПЕТРОГРАД. МИЛЛИОННАЯ УЛИЦА. 6 марта (19 марта) 1917 года. День.

В этот самый момент в дверь квартиры зазвонили. За дверью комнаты раздались какие-то звуки, потом шаги и вот на пороге появилось три серьезных джентльмена, которые озадачено оглядели происходящее в комнате.

Кирилл Владимирович встал и, пряча в карман браунинг, широко улыбнулся.

— Вы, как всегда пунктуальны, господа!

В комнату вошли трое. Кирилл Владимирович взял на себя обязанности хозяина и представил гостей.

— Ваше Императорское Высочество, позвольте вам представить генерального консула Великобритании в Москве господина Локхарда, а так же господ Кроми и Рейли. Наши британские друзья попросили организовать эту встречу для того, чтобы сделать некоторые предложения.

Локхард кивнул и взял слово:

— От имени Его Величества Короля Георга V я приветствую Ваши Императорские Высочества. — приветствовал он обоих Великих Князей, а затем обратился непосредственно к Николаю. — Ваше Императорское Высочество, я счастлив видеть вас в добром здравии, невзирая на все удары судьбы, которые обрушились на вас и вашу семью в последнее время. Я и мои спутники прибыли сюда для того, чтобы обсудить возможные пути выхода из кризиса, охватившего союзную нам державу Россию, а также оговорить возможности приема семьи Великого Князя Николая Александровича с сыном Алексеем Николаевичем одной из союзных держав для их дальнейшего безопасного проживания.

— Позвольте поинтересоваться, от чьего имени вы говорите, и следует ли ваши слова воспринимать как официальную позицию правительства Его Величества Георга V? — с неприязнью спросил Николай.

Консул кивнул и ответил:

— Ваше Императорское Высочество, конечно не следует придавать нашей встрече статус официальных межгосударственных переговоров. Я и мои спутники выступаем сейчас как частные лица, а встреча эта носит характер неофициальных консультаций. Хотя, не скрою, полномочия на эту встречу получены нами из кругов самых что ни на есть официальных.

Николай промолчал, а Локхард, убедившись, что его пока никто не перебивает, продолжал.

— Итак, поскольку наша встреча носит частный характер, думаю, присутствующие могут отбросить требования дипломатического протокола и называть вещи своими именами.

— Называть вещи своими именами? — переспросил бывший самодержец, а затем буквально взорвался. — Я так понимаю, что под фразой о том, что можно отбросить требования дипломатического протокола присутствующими понимается вооруженное похищение и содержание под прицелом меня и моего сына?! Так следует понимать вас? Довольно, господа! Никаких переговоров и никаких разговоров не будет!

Британский консул озадачено посмотрел на Рейли. Тот пожал плечами и посмотрел на Великого Князя Кирилла Владимировича, который, в свою очередь так же пожал плечами и уставился в окно, всем своим видом демонстрируя непонимание претензий. Наконец непонимание совершило полный оборот и Локхард переспросил:

— Простите, Ваше Императорское Высочество, но мы решительно не понимаем, о чем вы говорите. Мы…

— Господа! — Николай бесцеремонно перебил говорившего. — Я отказываюсь от продолжения нашего разговора, пока нас с сыном не освободят из заточения!

Англичане вновь удивленно перевели взгляды на Кирилла Владимировича. Тот покачал головой.

— Решительно никто тут никого насильно не удерживает. Возможно, у моего кузена сложилось превратное впечатление о происходящем. Я сожалею, если это так.

— Что??? — Николай Александрович вскочил на ноги. — А как же человек, который удерживает под прицелом моего сына в соседней комнате???

— Что за бред? — искренне удивился Кирилл Владимирович. — Ребенка? Под прицелом? Да вы за кого меня принимаете??? Спит Алексей давно и никто его не удерживает. Тем более, под прицелом!

— Простите, господа… — Николай быстро вышел в соседнюю комнату и почти сразу же вернулся с растерянным выражением лица. — Да… Действительно…

Затем его взгляд сфокусировался на Кирилле Владимировиче. Тот беззаботно усмехнулся и махнул рукой:

— Ах, Никки, оставь. Это была шутка. Возможно, ты мне за нее еще спасибо скажешь!

Николай не шевелился.

— Все в порядке, я правильно понимаю? — уточнил Локхард, переводя взгляд с одного Великого Князя на другого.

Бывший самодержец смерил Кирилла угрюмым взглядом и нехотя кивнул. Консул продолжил прерванную мысль.

— Мы прибыли на эту встречу имея ввиду вполне определенную цель — обсудить ситуацию в России и возможности преодоления кризиса…

— Простите, господин Локхард, — перебил его Николай, — я решительно не могу понять, почему вы считаете, что я буду обсуждать внутренние российские дела с вами — иностранцами? Я могу по-разному относится к происходящему в моем Отечестве, но, простите господа, это все не ваше дело.

Англичане переглянулись. Консул кивнул и в разговор вступил Сидней Рейли.

— В свою очередь, мы просим Ваше Императорское Высочество простить нас за возможно не совсем корректную формулировку господина консула. Конечно же, происходящее в России это внутреннее дело вашей страны, однако, прошу меня простить за напоминание, Российская Империя имеет ряд обязательств союзнического характера и правительство Великобритании не может спокойно взирать на процессы, могущие поставить под угрозу само существование нашего союзнического блока. А в условиях мировой войны понятие "это наши внутренние дела" размывается до полного исчезновения, поскольку уже практически невозможно отделить внутренние дела от дел общих, которые касаются всех союзников по коалиции. В особенности такое положение касается ситуаций кризисных, к которым безусловно относится нынешняя ситуация в России.

— А какой кризис в России? — спросил Николай. — Империя имеет законную власть, мятеж практически подавлен и лучшее что могут сделать союзники, так это заявить о своей безусловной поддержке законного Императора.

— Вот именно об этом мы и хотели бы с вами поговорить. — вкрадчиво прошелестел Рейли.

— Это вам не ко мне, господа, — бывший царь устало покачал головой, — я лицо сугубо частное и, в лучшем случае, могу высказать совет моему царственному брату, если он, конечно, этого совета у меня спросит. Поэтому, господа, настоятельно рекомендую вам обратиться непосредственно к Императору или, как вариант, к нынешнему министру иностранных дел России господину Милюкову.

Однако Рейли не смутила подобная отповедь и он все так же мягко продолжил.

— Дело в том, Ваше Императорское Высочество, что ситуация в России при взгляде из Лондона и Парижа не выглядит такой однозначной. Произошедшие в Петрограде подвижки во власти привели к совершенно непрогнозируемой ситуации, которая ставит под угрозу все достигнутые ранее договоренности и соглашения, нарушает баланс сил в Европе и может привести к последствиям воистину исторического масштаба. Поэтому союзники России считают для себя не просто возможным оказать влияние на происходящее, но и видят в этом свою обязанность, свой долг если хотите. Лондон и Париж протягивают России руку помощи…

— Да-да, руку помощи! — Николай саркастически рассмеялся. — Как же, как сейчас помню я эту руку помощи, когда господин посол Великобритании в нарушение всех традиций и дипломатического протокола требовал от меня, Самодержца Всероссийского, уступок этим хамам, формирования, так называемого, правительство общественного доверия и грозил, грозил (!), мне революцией! А господин посол Французской республики только тем и занимался как подстрекал подданных союзной, между прочим, державы к измене и государственному перевороту! Это вы называете помощью? Тогда Господи спаси и защити нас от такой помощи и от таких союзников!

— Никки, ты просто не отдаешь себе отчет об истинном положении дел. — хмуро проговорил Кирилл Владимирович. — Именно твои действия и твое нежелание смотреть правде в глаза повергло Россию в хаос. А твое бездумное отречение лишь усугубило ситуацию. И теперь нам приходится исправлять ситуацию.

— Путем организации государственного переворота? — иронично уточнил Николай.

Кирилл пожал плечами.

— Когда речь идет о спасении России и устранения от кормила власти безумцев, то все средства годятся. Дворцовые перевороты случались в России не раз и Россия-матушка от них только выиграла.

— Хочу тебе напомнить, кузен, что Император Всероссийский есть Помазанник Божий, — бывший самодержец зло смотрел на Великого Князя, — и не простым смертным рассуждать об этом!

— Ну, это бывает, — ощерился Кирилл Владимирович, — когда Помазанник Божий становится простым смертным. А если такое возможно один раз, то и повториться это может тоже не единожды!

— Это измена и твои речи изменнические! — Николай вскочил с места. — И я не позволю так говорить об Императоре! Плох он или хорош, на все воля Божья, но он Император! Я не желаю участвовать в подобных изменнических сходках!

Кирилл Владимирович так же вскочил и казалось словесная перепалка сейчас выльется во что-то более энергичное и кровавое, но тут в дело вмешались англичане, а точнее Локхард тоже вскочил со своего места и даже замахал руками, привлекая к себе внимание.

— Ваши Императорские Высочества! Ваши Императорские Высочества! Прошу уделить мне толику вашего внимания!

Наконец Николай сел на место, однако его ноздри продолжали раздуваться в негодовании. Кирилл уничижительно смерил кузена взглядом, но затем все же уселся в кресло.

— Итак, Ваши Императорские Высочества, даже по последней сцене можно судить о том, что ситуация в России далека от нормальной. Повторюсь, союзники обеспокоены происходящим в Российской Империи. Нас не может не тревожить нынешняя ситуация неопределенности, причем не только неопределенности в российской власти, но и явной неопределенности в российской государственной политике, в том числе, преемственности политики России в области внешних сношений и, в первую очередь, в вопросах продолжения войны и в вопросах связанных с этой сферой. Неопределенность противна государственной политике и межгосударственным отношениям. И союзники относятся нетерпимо к такому положению. Тем более что получаемые нами сведения из Ставки Верховного Главнокомандующего, из военного министерства, из правительственных источников и кругов в высшем свете крайне тревожны по своему содержанию. Отданные новым Императором распоряжения явным образом противоречат оговоренным между нашими странами принципам и задачам на текущий год. Есть все признаки того, что Михаил Александрович затевает большую военную реорганизацию, что ставит под вопрос боеспособность русской армии в весенне-летней кампании этого года, а значит, ставит под угрозу запланированные действия союзных сил на Западном театре военных действий, что, в свою очередь, подрывает нашу уверенность в исходе войны. Кроме того, у нас есть информация о том, что царь Михаил собирается объявить радикальную земельную реформу с конфискациями и прочим нежелательным развитием событий. Особо в данной сфере наши правительства беспокоит вопрос о гарантиях неприкосновенности собственности английских подданных и граждан Французской республики на территории вашей страны. Да и гарантии возврата взятых Россией кредитов не могут не волновать наши страны. И это лишь некоторые аспекты, которые не могут не тревожить наши правительства. Поэтому мы здесь. Поэтому мы уполномочены обсудить пути преодоления кризиса, который может разразиться между союзными странами в самое ближайшее время. Тем более что уже совершенно очевидно, что сложившееся положение в само по себе не будет решено, а значит, союзники просто вынуждены будут вмешиваться в происходящее до нормализации ситуации в России. Выполнение Российским государством своих обязательств перед европейскими партнерами станет тем самым маркером, который продемонстрирует нашим правительствам факт нормализации положения в вашей стране. И именно во имя достижения такого положения мы должны сейчас согласовать ряд мер, которые позволят России выйти из нынешнего кризиса…

— Господин консул, вы не на заседании Палаты Общин, избавьте нас от вашего неуемного красноречия, — оборвал Николай дипломата. — Вы можете сказать четко — что вы хотите сказать?

Тот не изменившись в лице и даже не запнувшись, продолжил как по писаному.

— Вопрос правительства народного доверия является той основой, тем краеугольным камнем, на которых базируется стабильность в России и исполнение Российской Империей обязательств перед союзниками. К сожалению, как я уже сказал, такое правительство у вас так и не появилось, невзирая на определенное стимулирование со стороны.

— С вашей стороны, господа союзники! С вашей! — Николай все никак не мог успокоиться. — Не ваш ли, сэр Джордж, не далее как два месяца назад угрожал мне революцией?

Локхард пожал плечами.

— Посол Великобритании не угрожал, а предупреждал. Вы, Ваше Императорское Высочество, в свое время к обеспокоенности союзников не прислушались. Теперь мы вынуждены говорить в другой обстановке. Итак, повторюсь, только стабильное и прогнозируемое в своих действиях правительство народного доверия позволит союзным державам быть уверенными в том, что Россия останется верным военным союзником и надежным экономическим партнером. Партнером, который четко и неукоснительно выполняет свои обязательства и данные ранее гарантии. К сожалению, события последней недели не позволяют нашим правительствам сделать вывод о надежности России в дальнейшем. Новый царь Михаил демонстрирует явные признаки непонимания ситуации и сложившегося в мире баланса сил. Царь Михаил готовится нарушить общественный мир в самой России взяв курс на опасные социальные реформы популистского свойства, которые представляют угрозу для стабильности в других цивилизованных странах мира. Его последние заявления, распоряжения и назначения не оставляют сомнений в намерениях проводить в жизнь именно этот вредоносный план. Одно только назначение премьер-министром России господина Нечволодова говорит о многом. И это лишь один пример из множества других, которые не оставляют союзным державам возможности безучастно взирать на то, как Россия, связанная с цивилизованным миром тысячами нитей и обязательств, катится в пропасть, подрывая стабильность восточного фланга нашей общей борьбы, и превращается в рассадник вредных идей и настроений.

Британец промочил горло глотком кофе и подвел итог.

— Некоторые надежды на позитивные подвижки возникли у нас в связи с событиями этой ночи. Однако, судя по имеющейся у нас информации, надеждам этим сбыться не суждено. Более того, после ночных событий у Михаила может возникнуть неодолимое желание ускорить воплощение в жизнь своих разрушительных намерений и обеспечить их воплощение значительно более жесткими методами. А это, в свою очередь, приведет к многочисленным жертвам и притеснениям, на которые правительства цивилизованных стран не могут и не будут взирать безучастно. В связи с этим союзники вынуждены оказать поддержку тем силам, которые смогут восстановить стабильное развитие России и исполнение Россией взятых на себя обязательств.

— И что это значит? — спросил Николай настороженно.

Ответил Рейли.

— Курс России должен быть откорректирован, и она должна вернуться в кильватер цивилизованных стран. Такая корректировка потребует определенных изменений не только в политическом курсе, но и в персоналиях. В частности правительства наших стран с пониманием относятся к той неразберихе, которая возникла с порядком престолонаследия в России. Весь цивилизованный мир отдает себе отчет в том, что нынешняя власть в Российской Империи есть лишь стечение обстоятельств и результат случайных событий. Более того, во властных кулуарах европейских стран и США активно обсуждается предположение, что Михаил не является законным Императором, поскольку…

— Вздор! — Николай вскочил с места. — Михаил взошел на Престол законно и я самым решительным образом заявляю, что никто на меня не оказывал никакого давления и решение мое не было связано с каким бы то ни было принуждением с чьей бы то ни было стороны! Поэтому, господа, потрудитесь избавить меня от подобных инсинуаций и от продолжения изменнических разговоров!

— Ваше Императорское Высочество, — мягко возразил Рейли, — вам не хуже нас известно, что имеет значение не то, как что было на самом деле, а лишь то, что об этом думают люди и как это выглядит со стороны. Насколько я могу судить, общественность в данный момент уверена, что вы с сыном сейчас находитесь в Царском Селе. Точнее ваши тела сейчас ищут на пепелище дворца…

Увидев, что Николай смертельно побледнел, Рейли поспешил добавить:

— Не волнуйтесь, с вашей семьей все в порядке. А неразбериха с тем, что вас пока не могут найти позволит нам без лишнего шума вывезти вас с Алексеем из России, и воспользоваться приглашением вашего августейшего кузена и поселиться в Англии, куда вскоре будет доставлена вся ваша семья.

* * *

ПЕТРОГРАД. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 6 марта (19 марта) 1917 года. День.

— Что??? — кричу я Слащеву.

Тот зачем-то оглядывается и вновь кричит:

— В бильярдной какие-то ящики! По виду с боеприпасами! И там бомба! А может и не одна!

Мороз продрал меня с ног до головы.

— Много там взрывчатки?!

— Кто ж знает, Государь? На вид так и не мало, если все ящики подорвать. Может рвануть на полдворца!

Мысли вихрем закрутились у меня в голове. Что делать? Если мне не отшибло память, то взрыв авторства народовольца Халтурина разрушил свод между цоколем и первым этажом Зимнего дворца, а там было порядка двух пудов динамита. Сколько в бильярдной сейчас? Пять пудов? Десять? Пятьдесят? Сколько успели наносить за время, пока Зимний был в руках мятежников? Или принесли еще до того? Или это какие-то прежние запасы? Какая разница, черт возьми! Важно, что предпринять в такой ситуации!

— Всех репортеров из дворца! Персонал и все чины на улицу! Залы с раненными прикрыть как возможно! Двери госпитальных залов прикрыть мешками с песком! Всех подальше от окон! Кого нельзя перенести — прикрыть чем только можно!

Люди вокруг меня засуетились. Я вбежал в зал Ротонды.

— Все из дворца! Во дворце бомба!

Репортеры не стали застывать в изумлении, а резво похватали свои вещи и устремились на выход, опрокидывая мебель и роняя на пол бокалы. Все-таки журналисты, даже в это размеренное время, это все же не кисейные барышни и не изнеженные светские львы — соображалка и инстинкты самосохранения у них были на высоте! Кто-то даже умудрился почти на бегу сделать снимок вашего покорного слуги. Представляю себе свой видок в газетах. А впрочем, пустое. Не до газет сейчас.

Бросаюсь через галерею к дверям Концертного зала. Там суета, раненных пытаются прикрыть матрасами, двери в Малахитовую гостиную баррикадируют чем попало, огромные стекла окон затянуты высоченными шторами, но это явно все не то. Слишком много раненных, слишком велика площадь возможного поражения и хорошо еще, если мощные стены зала выдержат взрывную волну.

Тут вижу, что какая-то медсестра, или как там они тут называются-то, пытается вместе с каким-то солдатом-финляндцем оттащить кровать тяжелораненного стоящую прямо напротив двери из зала. Традиционно уже наплевав на всякие предостерегающие крики, бросаюсь к ним, за мной Слащев, за нами какой-то газетчик… Хватаемся за каркас кровати и делаем нечеловеческий рывок в попытке перетащить ее через какие-то мешки.

Взрыв…

Темнота…

* * *

ПЕТРОГРАД. МИЛЛИОННАЯ УЛИЦА. 6 марта (19 марта) 1917 года. День.

— И вы, Ваше Императорское Высочество, совершенно напрасно так переживаете, от вас не требуется практически никаких действий, который вы так пафосно именуете изменническими. Вам не нужно ничего такого делать, не нужно плести заговоры, не нужно красться с кинжалом по темным галереям дворца, не нужно подмешивать яд или делать другие подобные глупости. Поверьте, Ваше Императорское Высочество, практика показывает, что царственные особы абсолютно не приспособлены для таких тонких операций и обычно доверяют эти вопросы профессионалам. — Рейли взглянул на часы и усмехнулся. — Впрочем, я явно отвлекся, и в нашем случае и делать особо ничего не понадобится, поскольку история сама по себе полна таких случайностей, которые…

Глухой взрыв сотряс здание. Посыпалась штукатурка, зазвенели стекла, микроземлетрясение сдвинуло мебель со своих мест.

Николай и Кирилл повскакивали со своих мест.

— Что это было?

— Что происходит?

— … которые делают за венценосных особ всю требуемую работу. — Рейли даже не изменил своей позы и спокойно продолжил. — И грозные раскаты таких случайностей меняют историю этого мира. Так что, Ваше Императорское Высочество, вполне может оказаться так, что и делать-то ничего не нужно, поскольку некие случайности сделали все за вас. Нам лишь осталось дождаться известий из Зимнего дворца, а пока заняться обсуждением принципов нового правления…

— Да! — вскричал Кирилл Владимирович, — Да! Да!

Бывший Император с изумлением смотрел на буквально подпрыгивающего от возбуждения нынешнего Цесаревича Кирилла. А тот все никак не мог успокоиться и радостно потирал руки, поглядывая на окружающих таким победным взглядом, словно ему уже опустили на голову корону Российской Империи и притом в этом только его самого личная заслуга.

Англичане так же наблюдали за Кириллом Владимировичем, причем в глазах у каждого из них легко читались те чувства, которые они испытывали к нему. И была в их глазах та смесь демонстративной брезгливости и надменного презрения, которую легко увидеть в глазах джентльменов в пробковых шлемах где-нибудь на просторах Африки или в джунглях Индии, где высококультурным цивилизованным господам приходится нести бремя белого человека диким аборигенам. Лишь в глазах Рейли дополнительно отражалось некое удовлетворение от хорошо и правильно выполненной работы.

Дождавшись, когда Цесаревич Кирилл (или уже Император Кирилл Первый?) наконец усядется в свое кресло, Рейли заговорил сугубо деловым тоном, обращаясь непосредственно к бывшему самодержцу.

— Итак, Ваше Императорское Высочество, в ваших руках будущее России и вы можете сделать это будущее менее болезненным во всех смыслах…

— Что это был за взрыв? — перебил его Николай.

Рейли пожал плечами.

— Как я уже говорил, история полна случайностей. Однажды одна безделушка случайно попала в висок одному Императору и тот, по чистой случайности, скончался именно в этот момент от апоплексического удара. Что ж, бывает такое в жизни. А бывает, что соберется другой Император у себя во дворце устроить аудиенцию для прессы, а тут такая незадача — самопроизвольный подрыв боеприпаса в той самой комнате, куда один генерал распорядился поместить запас оружия и припасов к нему на случай обороны дворца. Случайность, взрыв, и вот мы с вами, собравшиеся здесь прошу заметить тоже совершенно случайно, обсуждаем будущее России, в котором некоему Михаилу Александровичу, по чистой случайности, уже нет места.

— Вы убили его! Убили Императора союзной державы! — Николай в ярости вскочил с места и, казалось, что он сейчас бросится на англичанина. — Это… война!

— Оставьте ваши высокопарные слова для публики. — Рейли был холоден. — И мы слишком заболтались, размениваясь на всяческие сантименты. Прошу вас присесть, Ваше Императорское Высочество и выслушать голос разума. Итак, вне зависимости от результатов случайного взрыва в Зимнем дворце, приходится констатировать что в России с этого момента появляется новый Император. И лишь от вас, Ваше Императорское Высочество, зависит имя этого Императора.

— То есть как?

Кирилл Владимирович опешил, но Рейли даже не обратил на его реплику никакого внимания и продолжил.

— Вариант первый. Вы подписываете бумаги и публично подтверждаете тот факт, что ваш брат Михаил силой вырвал у вас отречение за себя и за сына, а после держал фактически под арестом, откуда вас, кстати, героически вызволил ваш кузен Великий Князь Кирилл Владимирович. После этого заявления на Престол восходит Император Алексей Второй, а Великий Князь Кирилл Владимирович становится Регентом и главой Совета Правителя. И этот вариант никак не зависит от результатов случайностей в Зимнем дворце. Вариант второй — на Престол взойдет Кирилл Владимирович, как законный Цесаревич и Наследник покойного Михаила Второго. Скажу откровенно, нас устроит любой из вариантов.

— Я не желаю это даже обсуждать! — с ненавистью бросил Николай.

Англичанин сокрушенно покачал головой.

— Ваше Императорское Высочество, очевидно, считает нас некими темными заговорщиками, которые плетут интриги и стараются навредить России? Уверяем вас, что это не так. Именно заботой о благополучии Российской Империи и надежности вашего государства как союзника и продиктованы наши действия. Если не предпринять меры, то Россия погрузится в пучину Гражданской войны не далее как через месяц-два. Социальные эксперименты, которые собирается провести ваш брат, разрушат все то, что вам дорого, все устои, которые вы старались сохранить и охранить, все будет разрушено!

— О чем вы говорите?

— Я говорю о проведении вашим братом целого ряда реформ, которые уничтожат ту самую патриархальную Россию, которую вы любите всем сердцем. Знаете ли вы, что Михаил повелел создать комиссию, которая будет готовить текст Конституции? Знаете ли вы о том, что он собирается провести выборы в новую Государственную Думу по новому избирательному закону, по которому будет введено всеобщее избирательное право по принципу один человек — один голос, а право избирать получат даже женщины? Вы представляете, какой состав Думы будет избран по такому закону? Знаете ли вы, что ваш брат собирается объявить в ближайшее время о проведении земельной реформы, в ходе которой должны будут конфискованы все крупные землевладения, включая удельные и церковные земли, и вся эта земля будет роздана тем самым голодранцам, которые не в состоянии даже обработать те клочки земли, которые им дадут? Вы считаете, что весь высший свет, все крупные землевладельцы, все промышленники и банкиры, все люди, которые составляют сливки общества, будут на все это спокойно смотреть и дадут вашему брату это осуществить? И вы, Ваше Императорское Высочество, представляете, что начнется в стране, после того, как он объявит о таких реформах, а высший свет попытается этого не допустить? Вы же сами, будучи Императором, всячески противились таким идеям и таким действиям, прекрасно понимая к чему это все приведет!

Рейли внимательно смотрел на угрюмо молчавшего Николая.

— Я вижу вы все еще мне не верите. — продолжил англичанин. — Что ж, слова они и есть слова, я вас понимаю. Надеюсь, почерк вашего брата вам знаком? Вот некоторые из его повелений на сей счет.

Он протянул бывшему царю какие-то бумаги. Тот взял их и по мере чтения, удивление все явственнее читалось на его лице. Наконец Николай поднял глаза.

— Откуда это у вас? — спросил он. — Это же секретная документация!

Лейтенант английской разведки с пренебрежением отмахнулся.

— Ах, оставьте, Ваше Императорское Высочество, какие секреты могут быть в России, когда в вашей армии планы наступлений передаются открытым текстом, а каждый истопник в штабе знает, о чем только что говорили на совершенно секретном совещании. В этой стране нет секретов ни от кого, кроме, разве что, самого Императора! Однако мы отвлеклись. Итак, вы понимаете, что мы не можем спокойно сидеть и ждать, пока Михаил уничтожает старый порядок? Его идеи и его действия опасны не только для России, но и для всего цивилизованного мира. Одно дело, когда с подобными левацкими идеями носятся какие-то социалисты и совсем другое, когда о подобном объявляет глава крупной державы. Император-социалист — это, знаете ли, явление совершенно невообразимое! Это произведет очень тяжелое впечатление на всю Европу и вызовет мощное брожение умов. И тогда уже никакая война не отвлечет массы от революции. А вы хотите революцию, Ваше Императорское Высочество?

Николай подавлено молчал.

— На кону сейчас вовсе не династические игры в одной отдельно взятой стране, а судьба всего цивилизованного мира. В Петрограде зреет нарыв и наша святая обязанность провести хирургическое вскрытие и осуществить чистку зараженного участка. Сейчас решается будущее, а значит, нет места колебаниям и рефлексиям. Ваш царственный брат опасный сумасшедший, получивший в руки абсолютную власть над огромной территорией и над огромным количеством населения. Вы хранили и оберегали эту страну и этих людей десятилетиями. Неужели вы сейчас позволите сумасшедшему все погубить? Итак? Вы согласны спасти Россию?

Казалось, бывший Император застыл как изваяние. Ни один мускул не двигался на его лице, ни одна жилка не пульсировала, и нельзя было с уверенностью сказать дышит ли он. Шли минуты тягостного ожидания и вот, наконец, Великий Князь Николай Александрович заговорил.

— Господа. Все что вы рассказали действительно страшно. Действительно всю свою жизнь я положил на то, чтобы сохранить тот уклад, который был унаследован нами от пращуров наших. Действительно, будучи Императором, я не допустил бы даже мыслей о подобном. Однако, господа, будучи Императором, я всегда помнил о том, что Самодержец Всероссийский есть посланник и Помазанник Божий и через него Господь наш правит этой землей. Если Господу Богу было угодно сделать так, что я передал Престол брату своему и брат мой сейчас готовится сделать что-то, так значит, на все воля Всевышнего и именно Ему угодно сие. Кто я такой, что перечить воле Его?

— Черт! — вырвалось у Рейли.

Николай смерил его хмурым взглядом и со значением сказал.

— Вот именно. Не искушай меня! Изыди!

В этот момент в прихожей что-то грохнуло, что-то тяжелое упало на пол, зазвенело разбиваемое стекло и в комнату ввалились люди в штатском.

— Что это значит? — взвизгнул Кирилл Владимирович.

— А это значит, милостивый государь, что вы все арестованы!

Тяжело ступая по битому стеклу, в комнату вошел генерал Глобачев. Он оглядел присутствующих и увидев Николая поклонился.

— Ваше Императорское Высочество, рад видеть вас в добром здравии! А то столица полнится слухами о вашей гибели во время пожара в Царском Селе. Надеюсь Алексей Николаевич так же прекрасно себя чувствует?

Николай с достоинством и явным облегчением кивнул.

— Благодарю вас, генерал. С нами все в порядке.

Тут голос вновь подал Кирилл Владимирович.

— Генерал, я требую объяснений!

Глобачев очень удивился.

— Вы? От меня? Объяснений? На каком основании, собственно?

— На основании того, что я ваш Император! — Кирилл Владимирович буквально кричал.

При этих словах Рейли досадливо поморщился. Но Великий Князь не унимался:

— По праву престолонаследования я законный Император Всероссийский! И если вы, генерал, немедля не дадите мне объяснений, то лучшее что вас ждет это каторга!

Глобачев пораженно молчал.

* * *

ПЕТРОГРАД. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 6 марта (19 марта) 1917 года. День.

Сознание начало возвращаться словно от толчка. Впрочем, через пару мгновений я понял, что не словно, буквально, поскольку мою бренную тушку куда-то несли и при это порой немилосердно трясли, словно носильщики мои куда-то очень спешили не очень-то разбирая дорогу.

С усилием приоткрыл один глаз. Потолок Романовской галереи. Значит, я в Зимнем. А куда меня несут? И почему несут, собственно? И не разобрать толком, такое ощущение, что в глаза ведро песка насыпали…

— Очнулся… Очнулся!

Вокруг засуетились, меня куда-то положили, что-то мокрое коснулось моего лица. Ага, мне начали промывать глаза. Выходит насчет песка это была не совсем иллюзия. Наконец глаза кое-как открылись.

Надо мной склонилась медсестра или как их тут… сестра милосердия, в общем. Рядом стоит Кутепов. Видок у него весьма помятый и замусоренный, но ничего, вроде целый, только щека поцарапана. Впрочем, я, вероятно, выгляжу еще краше, судя по тому, как мне пытаются наложить повязку на голову, а какой-то бинт в тазике, которым меня отмывали, имеет явные следы крови. И судя по тому как мне холодно, кровопотеря была приличная.

— Как вы себя чувствуете, Ваше Императорское Величество? — обеспокоенно спрашивает Кутепов.

— Не дождетесь! — буркнул я, пытаясь встать.

Генерал еврейского анекдота явно не знал, а потому как-то побледнел и начал что-то верноподданническое бормотать, но я отмахнулся.

— Оставьте, генерал. Это была шутка.

Наконец мне удалось сесть, невзирая на протесты медсестры или как их тут… Блин, что-то видно неслабо прилетело в голову, как бы сотрясения мозга не было. Хотя чему там сотрясаться, были бы мозги, разве полез бы, как дурак, геройничать? Не царское это дело, ох не царское! Вот прилетело бы мне не по касательной, а прямо в тыковку, и изволил бы отъехать ваш покорный слуга ногами вперед из этого дворца. А следом за мной вынесли бы на погост истории и все, что я уже напланировал натворить в этом лучшем из миров.

— Доложите обстановку!

Кутепов вытянулся и четко доложил.

— Взрыв в бильярдной, Ваше Императорское Величество! Причины устанавливаются. Очевидно бомба. В районе бильярдной обрушились перекрытия между этажами, имеются разрушения фасада, повреждены помещения библиотеки и Ротонды. Имеются погибшие и раненные. Их число устанавливается. Самый опасный на данный момент ущерб от взрыва — обрушение практически всего остекления в этом крыле дворца. Имеются многочисленные случаи ранений лежачих больных осколками рухнувшего оконного стекла. Информации о количестве таких раненных у меня пока нет.

Я оглянулся на окно. Так вот почему меня так морозит! Стекол в окнах не было, и весь пол у окна был усыпан битыми осколками. А на улице мороз, между прочим!

Ко мне стремительно подошел господин Рутковский, являвшийся главным врачом дворцового госпиталя. Не давая ему возможности начать растекаться мыслью по древу относительно моего августейшего самочувствия, спрашиваю едва он подошел:

— Доктор, давайте без политеса, какова ситуация в госпитале?

Тот запнулся на полуслове, но быстро сориентировался и заговорил четко и без воды.

— Ваше Императорское Величество, ситуация сложная. Количество раненных от обрушения остекления залов достигло полусотни. Не менее трех сотен раненных оказались фактически на морозе и нуждаются в срочной перевозке в другие помещения дворца, а лучше в другие госпитали ввиду отсутствия в Зимнем требуемого количества помещений, подходящих для этих целей. Мы стараемся накрывать раненных чем только возможно, однако без перевода в теплые залы решить проблему невозможно.

Тут вошел Батюшин и, козырнув, спешно доложился.

— Ваше Императорское Величество! По городу поползли слухи о том, что вы, Государь, погибли при взрыве. Эту же сплетню обсуждают и газетчики, которые были во дворце в момент взрыва. Многие видели, как вас несли окровавленного и поговаривают что вы были или уже мертвы или умирали. Необходимо срочно созвать репортеров, чтобы они увидели вас в добром здравии. Иначе смута вновь охватит город!

Честно сказать у меня было ощущение, что мои уши горят со стыда. Какой же я героический осел! Когда же я научусь думать в государственных масштабах? Какого черта я, вместо того, чтобы спешно покинуть угрожаемый участок, что сделал бы любой глава государства, полез геройствовать? Впрочем, к моему личному идиотизму тут явно прибивалась еще и глупая бравада прадеда, в теле которого я пребываю. Ведь сколько раз Император прямо запрещал этот героический идиотизм, но прадед все равно, раз за разом лично вел в атаку сначала Дикую дивизию, а потом и кавалерийский корпус. Лично и прямо на неприятельские пулеметы! А ведь второй человек в очереди к трону не имеет права на подобное! В общем, этот идиотизм у меня наследственный и семейный. И нужно прекращать страдать этой героической фигней. В конце концов, на моих плечах государство.

Я встал, опираясь на руку Кутепова. Кто-то успел принести мою доху и из чудом уцелевшего зеркала на меня глянул вполне себе героический Император, бодренький, хоть и с перебинтованным лбом и со следами взрыва на одежде. Но это как раз и добавит героизма. Тьфу ты, с героизмом этим!

— Пригласите газетчиков в Николаевский зал.

— Но, Государь, — запротестовал Рутковский, — там все вверх дном и идет эвакуация раненных!

— Вот именно! — киваю я и мы устремляемся на выход.

На ходу Кутепов сказал вполголоса:

— Государь, в Концертный зал не стоит ходить. Там могут быть неразорвавшиеся боеприпасы или бомбы. Да и вообще…

— Что вообще?

— Месиво. — коротко ответил генерал. — Вы чудом отделались царапиной. Слащев ранен. Остальные, кто был рядом, все погибли или получили серьезные ранения.

— Репортеры там уже были?

— Так точно. Все сняли и записали.

Я кивнул. Да, выжил я чудом. С героическим идиотизмом нужно завязывать. Никого не спас и сам чуть голову не сложил по дури своей. Кому было бы от этого лучше? Разве что заговорщикам.

Николаевский зал и в самом деле напоминал ту самую посудную лавку, в которой порезвился слон, поскольку в воздухе висела пыль штукатурки, длинные шторы развивались на ветру, а суетящиеся люди пытались быстро перекладывать с коек на носилки тяжелораненных. Вслед за нами вбежали газетчики. Я обернулся к ним. Полыхнуло несколько вспышек и карандаши замерли на чистых страницах блокнотов.

— Господа представители прессы! Подлые заговорщики, для которых нет ничего святого в жизни, организовали очередное покушение на меня. Их не остановило, что вместе со мной от взрыва могли погибнуть или пострадать больше тысячи героев войны, проливших кровь за свою Отчизну и ныне находящихся в госпитале Зимнего дворца на излечении. Господа, к нам пришла беда. От взрыва бомбы мятежников погибло много людей. Куда большее число получило ранения и увечья. Несколько сотен тяжелораненных героев фактически оказались на морозе, поскольку, как вы видите, взрывом выбило стекла. Обратитесь через ваши газеты к петроградцам с призывом о помощи. Нам нужны добровольцы, нам нужен транспорт, нам нужны временные места для размещения раненных в тепле, пока мы будем решать вопросы с их распределением по другим госпиталям. Это все, господа. Не теряйте времени!

— Состоится ли Высочайшая аудиенция для прессы? — спросил кто-то.

— Да. Но позже. — я указал рукой в зал за моей спиной. — Раненные требуют помощи, не время разговоров, господа!

* * *

ПЕТРОГРАД. МИЛЛИОННАЯ УЛИЦА. 6 марта (19 марта) 1917 года. День.

— Господин Глобачев, Его Императорское Величество прав, вы можете совершить непоправимую ошибку, если будете совершать необдуманные поступки.

Изменившаяся обстановка требовала от Рейли импровизации. Он был готов к многому, но совершенно не учитывал вариант, когда в двери этой квартиры на Миллионной улице вдруг вломится не просто российская полиция, но еще и с министром внутренних дел во главе. И если в случае с обычными полицейскими чиновниками можно было бы рассчитывать на пиетет перед иностранцами и шок от осознания того, что вместо каких-то бомбистов-социалистов они наткнулись на целого генерального консула Великобритании, то в случае с Глобачевым на это рассчитывать было глупо. Равно как и не приходилось рассчитывать на возможность банального подкупа этого нового министра. Нет, русские министры продавались, как правило, охотно и даже гордились возможностью услужить самой главной нации в мире, но случались и исключения, и Глобачев как раз таким исключением и был. Поэтому единственной возможностью, по мнению Рейли, была возможность сыграть на том, что пока он, Глобачев, бежал захватывать заговорщиков, за это самое время политический расклад в стране изменился и тот, кто еще четверть часа назад был одним из самых влиятельных министров правительства Нечволодова, вдруг, в одночасье, превращается в изгоя, и его единственный шанс в этом случае, это возможность вовремя сориентироваться и сменить хозяина. Именно на это и напирал сейчас Рейли, стараясь посеять сомнения в душе Глобачева.

— Его Императорское Величество? — переспросил министр.

— Именно Его Императорское Величество. — подтвердил Рейли.

— Его Императорское Величество Кирилл Владимирович? — уточнил Глобачев.

— Именно так. — кивнул английский лейтенант разведки.

— И вы все готовы это подтвердить, господа? — обратился министр внутренних дел к присутствующим. Те энергично закивали. Тогда Глобачев обернулся к стоящим у него за спиной и спросил. — А вы, господа, готовы подтвердить под присягой, что видели все происходящее своими глазами?

Стоящие радостно закивали. Глобачев кивнул и обратился к сидящим.

— Да, я забыл вас представить друг другу. Итак, господа, имею честь представить вам Великих Князей Николая Александровича и Кирилла Владимировича, а так же наших английских гостей — генерального консула Великобритании в Москве господина Локхарда, коммандера британского флота господина Кроми и офицера британской разведки господина Рейли, который более известен российской полиции как Соломон Розенблюм, уроженец солнечной Одессы, авантюрист и проходимец. — Глобачев поклонился побледневшему Рейли. — А это, господа, представители столичной прессы, на глазах у которых российская полиция раскрывает заговор против государства и лично против Его Императорского Величества Государя Императора Михаила Александровича.

 

Глава 9. Скандал из "Копейки"

ПЕТРОГРАД. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ И ЕГО ОКРЕСТНОСТИ. 6 марта (19 марта) 1917 года. День.

Еще не побежали по улицам столицы горластые мальчишки, и экстренные выпуски газет еще не успели покинуть стен своих типографий, а к Зимнему дворцу уже начал стекаться народ. Кто из чистого любопытства, кто с обеспокоенностью, а кто и с желанием помочь, если, конечно, кому-то эта помощь там понадобится. И пусть мотивы у всех были разные, но каждый из идущих к главному зданию Империи понимал — такой мощный взрыв не мог не привести к жертвам и разрушениям.

К вящему разочарованию некоторых "эстетов" Зимний дворец не было охвачен пламенем, из окон не выпрыгивали спасающиеся, и вообще большого пожара не случилось, хотя со стороны набережной из-за здания и тянулись в мартовское небо столбы дыма. Однако даже без большого пожара с Дворцовой площади спешащим к Зимнему было понятно, что с главной "цитаделью царизма" далеко не все в порядке. Из многих окон хлопали на ветру развивающиеся шторы, стекол, особенно в той стороне, которая выходила на Дворцовый проезд, практически нигде не было, а из глубин здания были слышны какие возбужденные крики, обеспокоенные возгласы и спешные команды.

Совсем другой вид на дворец открывался со стороны набережной и, особенно, со стороны Дворцового моста. С этого ракурса было видно, что в фасаде здания зияет огромная дыра, часть наружных стен обвалилась, и сквозь образовавшуюся брешь были видны разрушенные перекрытия, какие-то обломки, покореженная мебель. Картину разрушения дополняла невесть каким образом повисшая на обломках госпитальная кровать, с которой на улицу свисало нечто грязно-бурое, покрытое пылью штукатурки и обрамленное развивающимися бинтами.

Случившийся было в Императорской библиотеке пожар был уже погашен, и лишь жидкие дымные столбы говорили о том, что угроза пожара все еще не миновала. Но там суетились люди и несколько пожарных расчетов у стены намекали зрителям, что вопросом этим занимаются.

Впрочем, суета с тушением пожара не шла ни в какое сравнение с той всеобщей суетой, которая охватила все парадные официальной резиденции русских Императоров. У каждой лестницы толпились люди, среди которых выделялись служащие госпиталя, медицинские одеяния которых, впрочем, уже не светились белизной, а были покрыты той смесью пыли и крови, которая появляется лишь в зонах катастроф, когда вопросы стерильности имеют куда меньшее значение, чем скорость с которой раненые будут извлекаться из-под завалов.

К каждому парадному одна за другой подъезжали различные транспортные средства и суетящиеся у выходов спешно грузили на поданную машину, подводу или просто извозчика очередных раненых из дворцового госпиталя. Раненых и пострадавших от взрыва развозили по другим госпиталям столицы. Однако, несмотря на кажущуюся многочисленность и суету, дело продвигалось крайне медленно, поскольку оперативно перевезти и разместить порядка тысячи тяжелораненых было очень непросто. Не хватало буквально всего — и места, и транспорта, и людей, которые будут разгребать завалы, будут обогревать и укутывать ждущих своей очереди на эвакуацию, аккуратно выносить раненых, сносить их по лестницам дворца и погружать в транспорт.

Из-за неравномерности подачи транспорта и произвольно изменяющегося количества мест в нем, было очень трудно отрегулировать поток выносящих раненых и часто получалось, что на лестницах и в коридорах дворца возникали заторы из людей и носилок, или, что еще хуже, на улице скапливалось количество раненых, которых не успевали грузить и раненых приходилось держать прямо на морозе в ожидании следующего автомобили или извозчика, поскольку вернуться в помещение уже не было никакой возможности из-за сплошного потока выходящих из дворца.

Большая часть подходящих к Зимнему дворцу жителей Петрограда немедля присоединялись к безумному круговороту, кто, вызываясь носить раненых, кто, неся теплые вещи и одеяла, кто, организовывая транспорт, а кто и предлагая временно разместить раненых в своих жилищах, пока вопрос с местами в госпиталях не будет решен. Вездесущим мальчишкам так же быстро нашли посильную работу, отправляя их в качестве посыльных или за новой помощью.

Город, большей частью с безразличием отнесшийся к самому мятежу, вдруг проявил живейшее участие в вопросе спасения госпиталя. Сюда шли все, не взирая и не разбирая кто за кого, кто каких идей и партий, какого достатка или происхождения. В толпе плечом к плечу суетились и простые мастеровые, и курсистки, и генералы, и представители высших сословий. Да что там говорить, если сам Император не чураясь грязи и крови наравне с другими делал все для спасения раненых.

Среди добровольных участников спасательной операции широко разошлась история о том, что Государь, узнав о бомбе, не стал искать безопасное место, а кинулся спасать раненых и выносить их с места возможного взрыва. И лишь чудом спасся при взрыве. Поступок этот вызывал пересуды и воспринимался по-разному. Кто-то восхищался самоотверженностью нового царя и тем, что он думает о простых раненных. Другие качали головой и осуждали Императора за безрассудство, признавая, впрочем, что Михаил вовсе не из робкого десятка. Третьих восхищало, что новый монарх после взрыва не покинул дворец, а вместе с подданными продолжает спасать раненых из дворцового госпиталя.

Более того, Михаил Второй несколько раз обращался к толпе с короткими речами, в которых не было пафоса или умных слов, а были простые призывы помочь раненым кто чем может. Когда кто-то в порыве верноподданнических чувств затянул "Боже царя храни", новый Император решительно оборвал пение, заявив, что лучшим гимном для него станет спасение всех, кого только возможно и пока не время для песнопений.

Это событие так же дало почву для новых пересудов и обсуждений, так что в процессе спасательной операции добровольцам и солдатам, бывшим во дворце на момент взрыва, было о чем поговорить, даже если эти разговоры и имели вид обмена одной-двумя репликами с проходящими мимо или стоящими в общей очереди с носилками. К тому же все видели, как Император продолжает носить раненых вместе со всеми и точно так же как и они стоит в очереди держа в руках носилки с очередным раненным.

Все попытки снятия шапок перед Августейшей Особой или другие проявления почитания жестко пресекались самим Императорам, поэтому нередко можно было увидеть, как кто-то украдкой крестит спину прошедшего мимо царя и что-то шепчет ему вслед.

Конечно, помимо самого Императора были и другие темы для обсуждения. И, конечно же, они не могли обойти стороной тему того, кто тот изверг, который заложил бомбу и кто за ним стоит. Гуляли по толпе самые фантастические сказания и предположения, а вожди заговора назывались самые разные, перечислялись имена генералов, Великих Князей, упоминалась бывшая Императрица Александра Федоровна и прочие заинтересованные в мятеже лица. И, конечно, говорилось о том, что это все проделки германского Генерального Штаба, масонов, социалистов, анархистов, бомбистов и, что особенно интересно, гуляла и довольно абсурдная версия, что это проделки союзников. И хотя версия в стиле "англичанка гадит" и не была основной, но сам факт ее циркулирования наводил на определенные мысли.

Плечи мои ломились от непривычной тяжести и неудобного положения. А попробуйте раз за разом носить по лестницам носилки с ранеными и тогда поймете всю прелесть моих ощущений. Неужели, спросите вы, царь-батюшка должен был сам уродоваться и таскать раненых? Неужели не нашлось бы кому это сделать? Ну, может и нашлось бы, точнее уверен, что найдется, когда выйдут экстренные выпуски газет и сюда двинется действительно большая толпа. Тогда можно будет и потихоньку отойти от этого процесса.

Почему потихоньку? Да потому что лучшего пиара трудно было представить и организовать, и уж глупо будет не воспользоваться возможностью увеличить свою популярность. Тем более что это только внешне я таскаю просто так, а по факту фотографы и репортеры РОСТА ведут хронологию происходящего и не забывают фотографировать царя-батюшку с носилками в руках, который плечом к плечу со своими подданными спасает раненых. Да и вид у меня соответствующий, как говорится, голова повязана, кровь на рукаве… Песня про Щорса, короче.

Мои краткие выступления с речами так же фиксировались и это тоже должно было стать частью грядущей пиар-кампании. Так что помимо реальной возможности помочь раненым я еще и получал дополнительные имиджевые бонусы. К тому же все физические неудобства были ерундой по сравнению с проблемами государственного масштаба, которые не выходили у меня из головы.

Поэтому, выполняя механическую работу и неся очередные носилки, я размышлял над сложившимся положением и пытался выработать стратегию дальнейших действий.

Было ясно одно — дело нечисто. И если после доклада Глобачева о проведенной им блестящей операции у меня в душе родилось просто неприятное ощущение какого-то томления, то после доклада Батюшина о циркулирующих вокруг дворца слухах о том, что за взрывом стоит Англия, стало совершенно ясно — что-то происходит и я в этом "что-то" может и главное действующее лицо, но никак не режиссер.

Нет, внешне все было довольно благопристойно. Охранное отделение вело наружное наблюдение за Рейли, который прибыл в Петроград под чужим именем и тут же развернул кипучую деятельность, встречаясь с различными высокопоставленными лицами и влиятельными персонами, среди которых были Гучков, Родзянко, Милюков и, что самое интересное, Великий Князь Кирилл Владимирович. Последнее обстоятельство особенно заинтересовало Глобачева в контексте вспыхнувшего мятежа и активном участии в нем Гвардейского Экипажа. В общем, наблюдение велось, к действиям Рейли присматривались и после того, как он встретил на вокзале неофициально прибывшего из Москвы британского консула, в действие вмешался сам Глобачев.

Коллективный визит англичан на Миллионную улицу не мог в таких условиях пройти мимо агентов охранки, а откровения прижатой к стене кухарки из интересующей квартиры дали Глобачеву информацию. Информацию о том, что в квартире на Миллионной находятся так разыскиваемые в Царском Селе Николай Александрович, Алексей Николаевич и, собственно, сам Кирилл Владимирович. Это все мне поведал сам гордый собой Глобачев, явно считавший себя героем и спасителем Отечества.

В общем, все так, но, как говорится, есть нюансы. И нюансы эти сильно меня напрягали. Слишком было все красиво и невероятно. Полностью разгромленное и дезориентированное в дни неудавшейся Февральской революции Охранное отделение вдруг проявляет чудеса оперативности, блещет агентурной и аналитической работой, а сам Глобачев единолично, не испрашивая дозволения, принимает решение космического масштаба, и практически вручает мне возможность не просто подавить мятеж, но и вообще изменить ход мировой истории.

Что это? Случайность? Стечение обстоятельств? Участие самого Глобачева в каких-то неизвестных мне интригах и операциях? Или его самого использовали, что называется, втемную? Или сам Глобачев использовал в своих интересах чью-то операцию, о которой он мог узнать в бытность начальником столичного Охранного отделения? Или может уже в бытность министром внутренних дел? Ведомство это непростое и даже в разгромленном состоянии может повлиять на многое.

Вопросы, вопросы…

Хотя, для понимания ситуации, можем начать и с возможных ответов на эти вопросы.

Итак, кто основной выгодоприобретатель от такого громкого разоблачения? На первый взгляд ответ очевиден — германский Генеральный Штаб в лице Николаи, Людендорфа или самого Гинденбурга. Скандал такого масштаба вполне может пошатнуть позиции английской (а заодно и французской) партии в Петрограде. Это как минимум. А как максимум Россия вообще может выйти из войны под напором возмущенного общественного мнения, шокированного предательством союзников. Такой поворот событий может радикально переломить военно-политическую ситуацию в мире. Германия все еще сильна, выход России из войны высвобождает кучу немецких и австрийских дивизий с Восточного фронта и вся эта масса войск обрушивается на Западный фронт. После выхода России из войны вопрос капитуляции Румынии, а затем и Италии это лишь вопрос времени, причем довольно короткого времени. Да и Англия с Францией не будут особенно счастливы увидеть резко усиливавшуюся армию Центральных держав у своих окопов. Тем более что США в войну еще не вступили, а даже когда (если?) вступят, то им потребуется очень много времени на то, чтобы собрать и доставить в Европу какой-то существенный контингент.

В общем, такой расклад давал Германии очень многое, особенно учитывая, что немцам не придется держать на Востоке внушительную оккупационную армию и все эти силы можно будет перебросить на Запад. Это могло изменить все и Компьенском лесу роли вполне могли поменяться, и кто кому будет платить репарации по итогам войны еще очень большой вопрос.

Хорошо, допустим, что все случившиеся на Миллионной улице это операция немцев по выводу России из войны и зачем это немцам более-менее понятно. И пока совершенно неважно кто в этой истории работал на германцев сознательно, а кто был вовлечен волей случая. Важен другой вопрос — а что делать мне в этой ситуации? Выпустить джина из бутылки или не выпускать? Пока это решение полностью зависит от меня, благо Глобачев проявил просто-таки удивительную сообразительность и во всей этой истории с журналистами… обошелся без журналистов. И теперь сугубо моя воля объявлять сотрудников Охранного отделения журналистами или же просто похоронить это дело в анналах истории.

Что скандал даст России и лично мне? Тут все многогранно и неоднозначно. Настолько неоднозначно, что просто абзац. Заинтересована ли Российская Империя в возможности как следует хлопнуть дверью и прямо сейчас выйти из войны? И да, и нет.

С одной стороны, страна лишается в будущем статуса державы-победительницы и каких-то плюшек по итогам войны. С другой стороны война эта России совершенно ни к чему, силы на исходе, сколько продержится фронт непонятно, и за какие (и чьи?) интересы будут еще полтора года гибнуть миллионы моих подданных тоже вопрос.

Что мы получим? Проливы? Очень в этом сомневаюсь, нам их добровольно "союзники" не отдадут, что бы они там не обещали и не говорили. А это значит, что для захвата Проливов России придется не только брать штурмом Константинополь, но и захватывать полностью оба берега Проливов от Босфора до самых Дарданелл и даже острова в Эгейском море перед Проливами. Иначе мы никак не сможем обеспечить свободу своего судоходства без оглядки на чье-либо мнение или настроение. А иначе вся эта затея не имеет смысла. Может ли Россия в 1917–1918 годах позволить себе подобную операцию? Есть ли силы на завоевание и оккупацию всей зоны Проливов протяженностью более трех сотен километров? На развертывание двух линий фронта в европейской и азиатской части побережья и эффективного удержания этих позиций? Причем не только в этой войне, но и во всех последующих? Да и вообще сам захват обойдется России в такую "копеечку" средств и жизней, что тут подумаешь сто раз, прежде чем решиться. И турки просто так не отдадут Проливы, и немцы с австрияками им помогут, да дорогие "союзники" сделают все, чтобы Россия вместо Проливов получила величайшую военную катастрофу. Ну, не нужна никому Россия в Средиземном море и не нужна в первую очередь мелкобритам — зачем им русский дамоклов меч над главной артерией Британской Империи Суэцким каналом? Поэтому будут помогать туркам и мешать нам чем только смогут, невзирая на то, что с турками у них война, а мы, как бы типа союзники.

Я уж не говорю о том, какого масштаба будет эта операция, сколько потребует средств доставки, какого качества логистики, да и где взять такую огромную армию для этого? Мобилизовать больше никого нельзя, мобилизационный ресурс исчерпан. Тут часть уже мобилизованных нужно срочно возвращать, так сказать, в народное хозяйство, иначе все, пушной зверек стране. Снять с других участков фронта? Так там и так все на ладан дышит. Да и не позволят нам союзнички проводить операцию в Проливах в ущерб Восточному фронту, будут требовать активных действий, наступлений и прочих способов положить в землю миллионы русских солдат.

Хорошо, что еще кроме Проливов? Что такого Россия получит, победив в этой войне, унизив и ограбив Германию? Репарации? Сомневаюсь, что нам обломится что-то существенное, а средств и сил за предстоящие полтора года войны мы угробим столько, что на этом фоне репарации будут лишь частичной компенсацией за потери и ущерб.

Разве что, в этом случае, будет легче переманить в Россию из разоренной Германии разного рода специалистов, мастеров, инженеров и прочих головастых и шибко рукастых немцев. В случае же победы Германии сделать это будет значительно сложнее. И дороже.

Опять-таки, в случае победы Центральных держав роль Германии в Европе и мире возвысится настолько, что даже если мы и будем с ней дружить/торговать, то будем лишь младшими партнерами, заносящими хвосты за чванливыми немцами. К тому же в случае победы в войне может сохраниться и Австро-Венгрия как единое (условно) государство. Заинтересованы ли мы в таком раскладе?

Конечно, у меня была определенная надежда на свое попаданство, в смысле на то, что мои знания и понимание исторических, технических, технологических и социальных процессов даст России определенное преимущество. Но для того, чтобы этот задел сработал, мне придется провести полную реконструкцию страны во всех сферах, ведь если даже я сейчас явлю миру какое-нибудь техническое ноу-хау, оно мгновенно уйдет за бугор, поскольку нет в России сейчас под технологический рывок ни сил, ни базы, ни мощностей. Все, абсолютно все, нужно создавать заново. Так что мне предстоит провести свою "эпоху первых пятилеток" и только потом…

К тому же в моих раздумьях не следует забывать о вещах, про которые знаю только я в этом мире. Например, о грядущей эпидемии испанского гриппа, которая только в России унесет несколько миллионов жизней, а во всем мире счет приблизится к сотне миллионов погибших. И это, опять-таки весомый аргумент в процессе моих размышлений. Ведь основными переносчиками болезни по всему миру и были возвращающиеся с фронтов Великой войны солдаты. И что делать в этой ситуации? До начала эпидемии остался год, до основных волн мора примерно полтора года. А Россия СОВЕРШЕННО не готова к этой эпидемии. И не только к этой. Вообще не готова. От слова совсем. С уровнем медицины в стране просто швах. С уровнем гигиены тоже. На все подготовительные мероприятия необходимы средства и люди. Где их брать в условиях войны? Да и, по-хорошему, в условиях глобальной эпидемии необходимо карантин объявлять и делать Россию максимально изолированной от мира, включая прекращение внешней торговли и поездок через границу, меры по выявлению и изоляции заболевших и прочее.

Опять-таки, вопросы реформ в стране, включая вопросы о денежной и земельной реформах. Все эти вопросы требуют не только решительной и эффективной политики, но и мира. Выдержит ли страна и войну и реформы? Не знаю. Помню, что в моей истории все кончилось плачевно.

И что делать? По существу есть два пути — резкий и плавный, радикальный и мягкий, страшный и… Да, реально все они страшные. Первый путь — резко изменить историю мира и попробовать найти место России в этом новом мире. Чем закончится все это, я не берусь даже предсказывать. С другой стороны, если не делать очень резких движений, то можно попробовать изменять мир потихонечку, поэтапно, понемногу отклоняя вектор истории от известного мне развития событий. Какой вариант лучше?

Замять скандал и действовать дальше в русле истории? Еще полтора года войны, эпидемия испанки, попытка модернизировать уставшую, необразованную и разоренную войной страну, гонка в попытке успеть до нападения Гитлера на Россию, потом гонка с Западом и прочие известные мне прелести перспектив. Причем тут, как мне кажется, проблему не решить какими-то точечными акциями, типа уронить молодого Гитлера под поезд. Не будет Алоизыча будет кто-то другой, ведь униженная и раздавленная войной Германия будет требовать реванша, а немцы начала и середины двадцатого века это не современные мне бюргеры, утратившие волю к сопротивлению политике наводнения Германии толпами всяких "беженцев" из Азии и Африки. Так что реванш будет востребован и войну между Россией и Германией где-то в 30-х или 40-х годах можно предсказать с уверенностью.

С другой стороны, если Германия выиграет Первую Мировую войну? Да еще и Австро-Венгрия сохранится? Не возникнет ли у них желания поправить свои дела за счет России, а не бодаться в Англией и Францией за колонии? Хотя тут история мало прогнозируемая. Например, если по итогам войны Германия и Австро-Венгрия отхватят себе какие-то существенные колонии в Африке и Азии, то не станут ли колонии тем клапаном, который будет выпускать лишний пар, уменьшая напряжение в метрополиях, поглощая самых активных и становясь рынком сбыта, да и поставщиком ресурсов для немцев и австрияк? Или, например, если сохранится Австро-Венгрия, то получится ли какому-нибудь Гитлеру усилить Германию за счет аншлюса Австрии? Ведь пирог в этом случае может оказаться слишком большим и станет поперек горла, начав сопротивляться и брыкаться. Разве не знала история войн между Германией и Австрией?

И еще момент, как победившие немцы будут относиться к русским? Ведь, хоть Россия и не переживет позор Бреста, но все равно выйдет из войны, и немцам не забудут рассказать о том, что именно гений германского Генштаба вывел Россию из войны подставив глупых британцев глупым русским. И не породит ли такое отношение нового желания повоевать и расширить свое пространство за счет глупых недочеловеков на востоке? И не придется ли опять выбивать эту дурь написанием своих гордых имен на стенах разрушенного Рейхстага?

В общем, дело туманное и как тут выбрать оптимальный вариант непонятно. Ясно одно, еще вчера у меня такого выбора не было, поскольку никто бы не понял сепаратного мира с Германией после двух с лишним лет кровопролитной войны. Мне бы и табакерка не понадобилась, а моим потрошителям даже не пришлось бы придумывать оправдания типа случившегося внезапно апоплексического удара по черепной коробке. Боюсь, ждала бы меня участь убиенного Чаушеску с супругой, которых радостные подданные расстреляли к чертям собачьим. Или судьба Муссолини, которого те, кто еще недавно славил дуче, повесили на площади вниз головой при малейшей смене ситуации. В общем, незавидная судьба бы ждала.

Теперь же у меня есть варианты и по одному из этих вариантов мне придется прилагать усилия, чтобы уже британского посла Бьюкенена не повесили вниз головой на воротах пылающей британской дипломатической миссии в Петрограде. Как говорится, война с Британией нам ни к чему. Пусть немцы сами этим развлекаются.

Так вот, появился вариант вывести Россию из войны прямо сейчас, заключить мир со всеми на свете (читай с Германией и ее союзниками) на принципах "без аннексий и контрибуций", вернуться к границам августа 1914 года и наладить с Германией торговлю поставляя им ресурсы, а получая взамен станки, оборудование, целые заводы и прочие технологические плюшки. И при таком раскладе вытянуть из Германии такого добра нужно максимум.

Кстати, помнится мы британцам и французам денег как бы должны…

Тут недалеко от меня раздались какие-то крики, толпа возбужденно загудела и пройдя еще пару метров я увидел, как солдаты Лейб-гвардии Финляндского полка буквально тащат упирающегося генерала Воейкова. Вид генерал имел крайне растрепанный, и можно было догадаться о том, что его только что били. Может, кстати, и ногами.

Воейкова буквально швырнули мне под ноги, а один из финляндцев заорал:

— Это он, сука, бомбу значиться заложил! Я видел!

Толпа резко придвинулась. Воейков в ужасе обхватил голову руками, а все тот же солдат толкнул его прикладом в спину и вопросил:

— Кто тебе, сука, приказал бомбу взорвать, говори!

* * *

ПЕТРОГРАД. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ И ЕГО ОКРЕСТНОСТИ. 6 марта (19 марта) 1917 года. День.

— Это не я! Не я! Я не хотел! — Воейков метался внутри плотно окружившей его толпы, толпы настолько плотной, что мне самому было плохо видно, что происходило в центре зловещего и сжимающегося круга. Лишь голос, полный истерических нот, доносился из-за сближающихся фигур. — Меня заставили! Я не хотел! Рейли меня шантажировал! У англичан на всех, на всех есть компромат!

— У англичан? — ахнул кто-то. — Значит это правда?

Видимо решив, что нащупал слабину в настроении толпы, Воейков зачастил:

— Да, да! Это англичане! Англичане меня заставили убить царя… заставили взорвать… Это их офицер Рейли принес мне бомбу из английского посольства! Сказал, что если я не взорву царя, то…

Почувствовав, что еще мгновение и толпа разорвет Воейкова на части, мне пришлось решительно вмешаться в происходящее.

— Я повелеваю всем остановиться!

Трудно сказать, что именно подействовало на толпу, может властный и не знающий сомнений тон, а может и само слово "повелеваю", но толпа остановилась. Почувствовав, что контроль на мгновение восстановлен, я принялся, не теряя темпа, раздавать ценные указания направо и налево.

— Господа, давайте продолжать погрузку раненных, на улице мороз! О предателе позаботятся кому следует! Генерал Батюшин, взять под арест этого изменника! Здесь работа для контрразведки! Опросить всех очевидцев и свидетелей!

Перехватив мой взгляд Батюшин кивнул и из толпы вывинтилось несколько человек, подхватив под руки Воейкова и начав быстро отделять от толпы того самого финляндца, который был свидетелем того, как Воейков закладывал бомбу. Самого Воейкова потащили к подъезжающим к парадному извозчикам, но тут Батюшин что-то крикнул конвоирам указав на череду готовых к погрузке раненных и контрразведчики, кивнув, не стали отвлекать извозчиков и своим ходом потащили изменника через Дворцовый проезд к Главному Штабу.

Я повернулся к склонившему голову Батюшину и сказал вполголоса:

— Обратите внимание на этого финляндца, который все видел. Может он все видел и теперь тут свидетельствует не просто так…

Но договорить я не успел — с Дворцового проезда раздались выстрелы, крики, снова выстрелы и мы, добежав до угла, успели разглядеть лишь спешно удаляющуюся коляску извозчика и три тела, лежащие на снегу без движения.

— Убили! — заголосил вдруг рядом женский голос, и толпа словно очнулась от оцепенения. Все заговорили одновременно, зашумели, задергались. Кто-то уже бежал к лежащим телам, кто-то что-то в глубине толпы кричал об изменниках и заговоре, о союзниках-предателях и требовали куда-то немедленно идти всем миром, однако стоящие близко к моей персоне просто стояли и смотрели на меня, очевидно ожидая каких-то моих слов или действий.

Стояли и ждали. Я не знал, что им сказать. А они не решались задать тот самый страшный вопрос, на который у меня не было ответа. Наконец вопрос прозвучал и прозвучал он с совершенно неожиданной стороны. Раненный, которого я же и принес на носилках, вдруг спросил лежа на телеге и сверля меня единственным глазом, видневшимся из-под испачканных кровью бинтов:

— Как так-то, Государь? Они вона как с нами-то! За что ж кровь-то проливаем?

И вспышка магния от фотоаппарата осветила лицо вопрошавшего.

* * *

ПЕТРОГРАД. ГЛАВНЫЙ ШТАБ. 6 марта (19 марта) 1917 года. День.

Вот я и опять в здании Главного Штаба. Что-то никак не благоприятствует судьба моему окончательному переезду в Зимний дворец. С резиденцией, кстати, нужно что-то тут решать, ведь мне же нужно где-то находиться и Санкт-Петербург… э-э-э… Петроград для этих целей тоже не лучшее место. Тема с захватом Зимнего дворца, а потом история с подрывом бомбы мне совершенно не понравилась. Блин, не резиденция главы огромной Империи, а буквально проходной двор — заходи, кто хочешь, взрывай, что хочешь.

Да еще и этот популизм-идиотизм с размещением раненых в царском дворце. Нет, понятно, хотели по легкому срубить дешевой популярности, а дворцом все равно никто не пользовался, поскольку Император почивал в Царском Селе, но, блин, расходы по обустройству госпиталя во дворце превысили, вероятно, стоимость строительства новейшего госпиталя, что называется, под ключ. И вместо создания такого медицинского центра заставили несчастных тяжелораненых страдать в абсолютно неприспособленных для этого дворцовых помещениях. Ну, скажите на милость, в чем кайф тяжелораненому, а значит, и практически прикованному к койке человеку лежать в огромных залах по двести коек в каждом. И это при том, что ночью на всю тысячу раненых, расположенных по всему огромному дворцу было лишь четыре медсестры! Значит, на весь этот помпезный идиотизм с созданием госпиталя в Зимнем дворце ассигнования нашлись, а на жалованье еще нескольким сестрам милосердия фондов, видишь ли, нет! Вернее будет предположить, что на грандиозном переоборудовании дворца кто-то нашел как нагреть руки, а жалованье персоналу показалось такой неинтересной мелочью, что добиваться увеличения ассигнований на эту статью кому-то было откровенно лень.

Ну и конечно никто не потрудился предположить, что могут быть такие ситуации, когда всю тысячу раненых, сотню за сотней придется спешно выносить из дворца по лестницам и грузить во что попало, что имеет хоть какую-то способность перевозить тяжелораненых. Я уж не говорю о том, что никому в голову не пришло, что размещать больничные койки непосредственно у высоченных окон несколько опасно.

В общем, во всем этом было столько всего, что я уже терялся чего тут больше — обыкновенного русского авось, общего пофигизма или конкретного наплевательства со стороны руководства процессом? И ладно бы вопрос касался только конкретного госпиталя и конкретного дворца, так нет же, такая ситуация буквально во всем и со всем.

И, кстати, я, конечно, не знаю что покажет расследование, но я вовсе не удивлюсь, что никакого особого злого умысла в складировании оружия и боеприпасов в бильярдной и не было. Вполне мог условный дикий прапор Казаков, с аргументом "Нужно понимать всю глубину наших глубин", просто ткнул пальцем в бильярдную в ответ на вопрос КУДА? И уж потом коварный Рейли использовал этот идиотизм для закладки бомбы уже на готовый склад боеприпасов.

И это тоже аргумент к тому, чтоб не размещать жизненно важных для управления Империей структур, где попало. Сегодня кто-то пальцем ткнул в дверь бильярдной, а завтра полное боеприпасов судно рванет на Неве в виду дворца. А пароходы в эти времена взрывались регулярно. Чего стоят взрывы пароходов в архангельском порту в прошлом и в этом году, ведь и двух месяцев не прошло с момента взрывов пароходов "Семен Челюскин" и "Байропия", а там три сотни погибших случилось, если мне память не изменяет. Да что там в России, где можно списать на русское авось, безалаберность и полное отсутствие техники безопасности, вспомним хотя бы не случившийся еще в этой истории взрыв в канадском порту Галифакс, когда рванул (или правильнее сказать когда рванет?) французский пароход "Монблан". Да так рванет, что стокилограммовый кусок шпангоута корабля улетит на 19 километров от места взрыва, а в результате катастрофы погибнет несколько тысяч человек. Что уж говорить о возможном взрыве на Неве в виду дворца. И то, что в моей реальности ничего такого не случилось, совершенно не значит, что при новом развитии событий этого не произойдет. В конце концов, в моей истории и сегодняшнего взрыва в Зимнем дворце не было. Хотя о чем это я? В моей версии истории 6 марта по старому стилю в России вообще не было уже монархии, министры Временного правительства не сидели под замком, а Александр Федорович Керенский успешно торговал лицом на всяких митингах и заседаниях, а не кормил червей на петроградском кладбище. Так что, прочь из сознания и, в особенности, из подсознания любую апелляцию на то, что этого, мол, не было, а потому и не случится и можно дрыхнуть, в смысле почивать на лаврах совершенно спокойно, предоставив истории двигаться самотеком.

Нет-нет, никакого расслабления! Тем более что после сегодняшней пресс-конференции количество желающих подержаться за мое горлышко резко вырастет. А потому и сейчас, и, особенно, в будущем я должен уделять максимум внимания и безопасности своей персоны и защиты систем управления от всяких возможных переворотов.

Тут нужен какой-то административный комплекс, настоящее логово, с взрослым режимом безопасности и наличием всех служб под рукой. Паранойя, скажете вы? Да, причем в острой форме. И не только боязнь прапорщиков Казаковых тут играет роль. Я-то, в отличие от моих нынешних современников, прекрасно представляю себе возможности всяких нехороших личностей начиная от бомбистов, заканчивая диверсантами, начиная от боевых революционных групп, заканчивая спецслужбами сверхдержав.

То, что я сегодня безумствовал с носилками в толпе, совершенно не значит, что я выжил из ума и собираюсь постоянно разгуливать без охраны среди возбужденных масс народа или бродить по развалинам, могущим нести в себе самые неприятные сюрпризы. Нет-нет, мужик я может и рисковый, но не идиот. Во всяком случае, я на это смею надеяться.

Но нужно признать, что мои сегодняшние геройства с носилками возымели эффект и принесли свои плоды. Как докладывают Батюшин и Глобачев моя популярность значительно выросла, авторитет мой также высок как никогда, и пусть пока это все больше авторитет, так сказать, человеческий, основанный на моих действиях и реакциях, на мои поступках и прочих позитивных моментах сегодняшнего дня, но это тоже составные элементы будущей харизмы меня как правителя Империи.

Удачно получилось, что на момент явления народу Воейкова я был, так сказать, с народом, и был, типа, вместе со всеми шокирован словами о предательстве англичан, что трансформировало всеобщее возмущение в поддержку законного Императора Всероссийского, то есть меня.

Мне вроде бы удалось успокоить общественность, пообещав расследование и наказание всех виновных, а в случае выявления причастности Великобритании к этим ужасным событиям в Петрограде, потребовать от Англии объяснений и опубликовать эти объяснения в прессе. А уж потом, с опорой на общественное мнение…

В этот момент в дверь кабинета постучали и, получив добро на вход в помещение, вошел штабс-капитан Сафонов, который пока выполнял роль моего временного адъютанта.

— Ваше Императорское Величество! Согласно вашему повелению принес самую свежую прессу. Только что вышел экстренный выпуск "Газеты-копейки" и я…

— Позвольте, штабс-капитан, — удивился я, — с каких это пор внимания Императора должны удостаиваться бульварные листки?

Говоря все это, я уже понимал, что что-то случилось, что-то сверхважное, иначе не стал бы Сафонов нести мне эту желтую макулатуру. Да что это со мной, совсем здесь оплошал? Ведь именно такие листки публикуют порой такое, что не рискнет дать более респектабельная пресса. А бывает, что журналисты подобных газетенок не только сочиняют небылицы о поющих заборах и играющих на скрипке марсианах в соседнем парадном, но и иной раз докапываются до чего-то эдакого. А бывает, что через такие вот газетки и делаются вбросы…

У меня противно засосало под ложечкой, когда оправдывающийся штабс-капитан проговорил запинаясь:

— Дело в том… я подумал что это важно… интересно Вашему Императорскому Величеству… вот.

Он вконец стушевался, а я дрогнувшей рукой взял принесенный Сафоновым экземпляр.

На первой полосе красовался заголовок:

"ЗАГОВОР АНГЛИЧАН ПРОТИВ РУССКИХ ИМПЕРАТОРОВ!"

И ниже прекрасная фотография растерянных Николая, Кирилла, Рейли, Локхарта, Кроми. Причем Кирилл Владимирович сжимает в руках браунинг и при этом что-то явно кричит в объектив.

Я пробежал взглядом прыгающие строчки передовицы и выдохнул:

— Глобачева ко мне. Сию же минуту Глобачева!

И услышав, как хлопнула дверь кабинета, я вновь перечитал последние абзацы:

"…Нет никаких сомнений, что имел место обширный заговор, в котором замешаны члены Императорской Фамилии, а так же правительства Великобритании и, возможно, Франции. Заговор, имевший целью свержение законной власти в России, а также убийство Великих Князей Николая Александровича, Алексея Николаевича и, самое главное, нашего горячо обожаемого Е.И.В. Государя Императора Михаила Александровича.

Есть иные сомнения. По сведениям нашей газеты, участники заговора, включая Великих Князей и высокопоставленных британских подданных, арестованы. Но состоится ли судебный процесс? Будет ли вообще следствие по данному делу? Или всех тихо отпустят, не вынося сор из великосветской избы? И в курсе ли сам Государь Император? Есть сомнения, что Министр Глобачев вообще поставил в известность Его Императорское Величество.

Мы будем держать наших читателей в курсе событий по этому громкому делу".

 

Глава 10. Высочайшие разборки

ЦАРСКОЕ СЕЛО. АЛЕКСАНДРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. 6 марта (19 марта) 1917 года. День.

Александр Михайлович и Мария Федоровна хмуро смотрели друг на друга. Собственно в комнате кроме них был, что называется, цвет имперского бомонда — и бывшая Императрица Александра Федоровна, и Великая княгиня Ольга Александровна, и даже Великие княжны Ольга Николаевна с Татьяной Николаевной. И сидели они в одном из уцелевших помещений Александровского дворца, которое практически не пострадало во время пожара, хотя из окон открывался вполне эпичный вид на пожарище и суету вокруг него.

А обсуждали последние известия из Петрограда и, в частности, сведения о раскрытии заговора Кирилла и англичан против царствующего Дома.

— Это неслыханная дерзость! — заявила Александра Федоровна.

— Слыханная или неслыханная — это, милочка, не суть важно. — отпарировала Мария Федоровна, — важно что Михаил предпримет дальше.

— Сомневаюсь, что он предпримет что-то значительное. — Александр Михайлович покачал головой, — все-таки речь идет о союзниках, да и очень сомнительно, что Михаил позволит себе вынести сор из великокняжеской избы. Все-таки Кирилл Владимирович мало того, что Великий Князь, но еще и Цесаревич. Во всяком случае, насколько мне известно, неделю назад он предпочел не разглашать тайны Императорской Фамилии и решил сохранить хорошую мину. А сейчас ситуация для Династии значительно хуже, чем была в феврале.

— Конечно, вы привыкли, что Никки позволял вам не считаться с волей и мнением Императора! — Александра Федоровна с плохо скрываемой неприязнью посмотрела на Сандро.

Тот сделал удивленное лицо и полным участия голосом поинтересовался:

— Аликс, дорогая моя, чем вы недовольны и в чем изволите упрекать меня?

Бывшая Императрица фыркнула и зло бросила:

— Если бы Николай казнил всех, кто причастен к убийству нашего Друга, то я уверена, что никакой бы революции не случилось бы!

— Ах, Аликс-Аликс, вы так ничего и не поняли. — покачал головой Сандро. — Именно ваши игры с этим безумцем Распутиным и повергли Империю в ту катастрофу, которую мы сейчас пытаемся разгрести!

— Довольно! — Александра Федоровна хлопнула ладошкой по столу. — Я не желаю этого слышать! Именно мягкость Императора и безнаказанность Великих Князей и стали причинами нынешних событий! Добрый Никки пожалел вас, а нужно было все причастных повесить!

— Да хватит вам. — Мария Федоровна устало покачала головой. — Наводить порядок в царствующем доме нужно было раньше. Слишком вольготно себя чувствовали, слишком независимо себя вели. Да что там независимо, нет, это не то слово! Безнаказанно!

— Вот-вот! Безнаказанно! — Аликс чуть ли не впервые на памяти присутствующих хоть в чем-то согласилась со свекровью, но вдовствующая Императрица тут же разрушила эту иллюзию единения.

— Нет, милочка, вы меня опять не услышали судя по всему. Я говорю о всем периоде правления моего сына и вашего мужа. Многочисленные родственники могли не просто творить все что угодно, но и совершенно наглым и беспардонным образом красть государственные средства на виду у всей России, просаживать на певичек и актрис миллионы казенных средств, и знать, что им ничего не будет за это, ведь все они представители круга неприкосновенных — члены Императорской Фамилии.

— Я согласна с мама, — подала голос Ольга Александровна, — если бы тот же Алексей Александрович понес бы наказание за миллионные растраты на актрисок ассигнований на флот, то, быть может, Россия бы не проиграла войну с Японией, а его взывающее поведение не стало бы причиной падения авторитета Императорской Фамилии!

Аликс огрызнулась:

— А если бы чей-то любимый брат исполнял повеления своего Императора и не женился бы тайно морганатическим браком на дважды разведенной особе, то и авторитет Императора бы не страдал так сильно!

Александр Михайлович подвел итог фамильной пикировке:

— Вот об этом я и говорю — слишком мало знала история прецедентов того, что русский Император станет садить в темницу или отправлять на плаху свою родню. Поэтому, думаю, нас ждет лишь ухудшение ситуации, вследствие полумер Михаила.

* * *

ПЕТРОГРАД. ГЛАВНЫЙ ШТАБ. 6 марта (19 марта) 1917 года. День.

— Как вы могли это допустить???

Я не находил себе места от бешенства. Вот как такое могло получиться? Нет, я все понимаю, почерк ясный и такие события не происходят самопроизвольно. Понятно, что этот паршивый желтый листок получил заказ на вброс этого жуткого скандала именно в этот момент, когда общество и так смущено выше всякой крайней меры. Понятно, что текст, если и не был написан полностью заранее, но авторов публикации явно консультировали сведущие в этой теме люди. Понятно, что следователи МВД или ребята из контрразведки сейчас, если я дам команду, перевернут вверх дном всю эту редакцию и проведут прочие следственные действия. Понятно также, что даже если они начнут вырывать ногти у всех сотрудников редакции, то они ничего толком не узнают, ведь почти наверняка эти газетчики даже не знают кто заказчик этого информационного сброса. Все это понятно.

Мне одно не понятно — каким образом фотография могла покинуть стены Министерства внутренних дел, если никаких журналистов на самом деле не было, а сама операция проводилась в самой строгой секретности. Что я там, кстати, говорил о безопасности и чудесах безалаберности? Какая к чертям безалаберность, если сами носители секретов продают их направо и налево?

— Я жду объяснений, господин министр!

Глобачев был бледен. Нет, потрясенным он не выглядел, поскольку явно прочитал данную статью раньше меня. Прочитал и даже что-то попытался выяснить, как я понимаю. Что ж, послушаем господина министра.

— Ваше Императорское Величество, по данному происшествию нами начаты следственные действия и удалось на данный момент установить следующее. С момента ареста заговорщиков бесследно исчез один из принимавших участие в аресте сотрудников Охранного отделения Иван Скоробогатов. Нами установлено, что господин Скоробогатов вышел из здания МВД, но по месту своего проживания не объявлялся. Его местонахождение в настоящее время устанавливается. Следствие так же изучает другие версии.

Глобачев запнулся, а затем, кашлянув, закончил:

— Ваше Императорское Величество, я готов ответить за провал и предстать перед следствием и судом. Прошу принять мою отставку с поста министра внутренних дел.

— Хотите легко отделаться, господин министр. Что мне ваша отставка? — я покачал головой. — Дайте мне результат по делу о заговоре. Только четко проведенное расследование, только выявление всех участников мятежа и связей заговорщиков вернет вам мое расположение и доверие. Причем я говорю не о мелкой рыбешке, не о рядовых исполнителях, нет, мне нужно искоренить всю заразу. Всю, до самых верхов, не взирая на титулы и покровителей. Вы меня понимаете?

Бледный Глобачев кивнул.

— Так точно, Ваше Императорское Величество. Я сделаю все, что в моих силах!

— Нет, — отрицательно качаю головой и говорю глядя ему в глаза безжалостным взглядом, — вы уже сделали все что могли и вот результат — утечка и публикация самого страшного нашего секрета в бульварной газетенке. Ваше "сделаю все, что в моих силах" привело к такой катастрофе, что тут впору не в отставку идти, а стреляться. Но я вас так просто не отпущу. И вы сделаете не только все что можете, но и вообще все. Все! Вы меня поняли, господин министр внутренних дел?

Тот сглотнул и просипел:

— Все понял, Ваше Императорское Величество. Сделаю все.

* * *

ПЕТРОГРАД. ПОСОЛЬСТВО ВЕЛИКОБРИТАНИИ. 6 марта (19 марта) 1917 года. День.

Бьюкенен досадливо поморщился от рева толпы за окном. Случившийся аншлаг под стенами английского посольства. Близость в Зимнему дворцу сыграла злую шутку с британским дипломатическим учреждением, поскольку возбужденная толпа, едва прочтя газеты, сразу же двинулась по Миллионной улице и почти мгновенно достигла искомого адреса Дворцовая набережная, дом номер 4.

Проклятие! Крайне неуклюжие действия этого неудачника Рейли поставили внешнеполитическое ведомство Великобритании в очень щекотливое положение. И тут все было, как говорят русские, что называется, одно к одному, ошибка за ошибкой, и даже такая, казалось бы ерунда, как соседство конспиративной квартиры Великого Князя Кирилла Владимировича со здание английского посольства в данном контексте служило лишь дополнительным доказательством того, что именно Великобритания стояла за заговором вообще и действиями Великого Князя в частности.

И вот теперь он, сэр Джордж Уильям Бьюкенен, должен одним ухом прислушиваться к яростному бурлению негодующей толпы под окнами посольства, а другим выслушивать растерянные блеяния этого нынешнего русского министра иностранных дел, который вопреки дипломатическому протоколу лично прибыл в посольство Великобритании для требования объяснений.

— Сэр Джордж, — говорил Милюков, — Его Императорское Величество крайне удивлен действиями союзников и участием их в сразу двух попытках государственного переворота в России. Такие действия не согласуются с той атмосферой сердечного согласия, которая была свойствена отношениям между нашими странами. Его Императорское Величество Государь Император Михаил Второй уполномочил меня потребовать объяснений от правительства Его Величества Георга V. До получения официальных объяснений и извинений из Лондона Его Императорское Величество повелел отозвать из Великобритании российского посла в Петроград для консультаций. Сэр Джордж, мне, как российскому министру иностранных дел, крайне неприятно некоторое охлаждение, наметившееся между нашими странами, случившееся не по вине правительства моей страны. Однако без разрешения возникших недоразумений и компенсации моральных издержек, которые были понесены российским государством, будет крайне сложно вернуть отношениям между нашими странами ту атмосферу полного доверия, без которой совершенно немыслимы союзнические обязательства.

* * *

ПЕТРОГРАД. ГЛАВНЫЙ ШТАБ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Ближе к вечеру.

— Ваше Императорское Величество, Великий Князь Кирилл Владимирович доставлен по вашему повелению.

Сафонов дал знак и в кабинет ввели Кирилла. Я сделал жест рукой и нас оставили одних.

— Не боишься, что я на тебя сейчас брошусь? — улыбаясь, поинтересовался мой пленник. — Или размозжу тебе голову этим стулом?

Качаю головой.

— Нет, не боюсь. Ты этого не сделаешь.

— Вот как? — удивился Кирилл. — На чем же основана твоя уверенность?

Держу паузу, а затем даю ответ:

— Моя уверенность основана на твоей уверенности.

Вижу, что мой собеседник несколько озадачен.

— Поясни свои слова, будь любезен.

— Все просто… — я раскуриваю папиросу, вновь затянув с ответом. — Я хорошо тебя знаю. После ареста ты не выглядишь как человек, для которого все пропало. Ты весел и уверен в себе. А это значит, что ты на что-то надеешься. А раз ты надеешься, то не станешь рушить свое будущее глупыми выходками, в результате которых ты можешь получить пулю или стать цареубийцей. Ведь в этом случае твои надежды на трон будут неосуществимы. Я не думаю, что ты готов пожертвовать собой ради каких-то абстрактных идеалов, а значит, и не верю в то, что ты попробуешь ударить меня стулом. К тому же я вооружен.

— Допустим, твое оружие меня бы не остановило, но в целом, ты прав. Я не стану делать глупости, поскольку рассчитываю на положительный для себя исход дела…

Однако я его тут же перебил:

— Изволь обращаться ко мне без фамильярности, я твой Император.

Кирилл иронично усмехнулся и сделал вид, что я ничего не говорил. Он сидел, свободно развалившись на стуле, и иронично смотрел на меня, явно наслаждаясь моментом. Ладно, послушаем, корона с меня не упадет. Для начала поймем причины его уверенности, а ухмылку можно стереть с лица и позже. Вместе с зубами.

Великий Князь меж тем начал свой спич с видом полного превосходства, так, словно он уже победил и это я у него на допросе, а не наоборот.

— Ты взялся слишком резко и наделал кучу глупостей. Твоя власть сейчас столь эфемерна, что скорее походит на мираж в пустыне. Ты продемонстрировал генералитету, что собираешься перетасовать колоду, и почти все высшие военноначальники понимают, что их дни как главнокомандующих фронтами и командующих армиями сочтены. Такая же обстановка в Ставке, где твой Лукомский так увлекся поиском заговорщиков во времена февральских событий, что не может остановиться до сих пор. А это нервирует многих не только в Ставке, но и на фронтах и даже в Петрограде. В общем, можно констатировать, что опору в лице армии ты потерял. Подавление нынешних выступлений в столице не избавило тебя от проблемы, а лишь отсрочило твое падение. Причем отсрочило совсем ненадолго.

Заметив, что я не тороплюсь комментировать его слова, Великий Князь продолжил.

— Твой генерал Иванов, в качестве главнокомандующего петроградским военным округом, умудрился всего лишь за несколько дней вновь превратить столицу в котел, готовый взорваться в любое мгновение. Его замечательное распоряжение об одновременной отправке на фронт всех запасных полков из города сделало твоими врагами в Петрограде почти двести тысяч вооруженных людей. Не скрою, я весьма впечатлен твоим гениальным решением о создании внутренних войск, но это изящное решение лишь отсрочило твою катастрофу. Нижние чины перевозбуждены, вместо простого переименования готовых частей твой служака Маннергейм, с упорством достойным лучшего применения, пытается формировать части внутренних войск заново, зачисляя солдат из запасных полков не всех сразу, а индивидуально, часто разъединяя по разным частям тех, кто до этого служил вместе, тем самым сильно затягивая процесс, создавая чудовищную неразбериху и повышая недовольство.

Он жизнерадостно рассмеялся.

— Тебе вообще везет на добросовестных генералов, не умеющих предвидеть последствия своих действий. Они действуют в принципе так, как должно, но абсолютно вредно в сложившихся обстоятельствах. Нужно было выводить ненадежные части из столицы? Да, но то, как это попытался сделать Иванов, уверенно ведет тебя к катастрофе. Правильно ли поступает Маннергейм, формируя части заново? Правильно с военной точки зрения, но это лишь усугубляет проблему в Петрограде.

Я промолчал, а Кирилл тем временем продолжал, все более воодушевляясь.

— Твой премьер-министр Нечволодов опасный романтик, но полный профан в чиновничьих интригах и играх. Он повел себя так же как и ты — начал энергично все ломать и пытаться все сделать как ему хочется и видится правильным. Он перепугал тьму чиновников, проработавших во всяких министерствах многие годы. Он запустил подготовку такого количества реформ, что сразу нажил себе и тебе огромное число врагов, которые так же не допустят не только осуществления подобных реформаций, но и даже не дадут о них объявить прилюдно. Так что весь чиновничий аппарат против тебя. А вместе с ними против тебя все крупные землевладельцы, ведь ты собираешься отобрать у них землю, не так ли? И даже если это не так, это уже совершенно неважно, поскольку все они считают, что это именно так. А чего стоит проект денежной реформы с отказом от золотого обеспечения рубля? И в России и за границей это не понравилось очень и очень многим. Только за одно это можно лишиться короны!

Великий Князь даже хлопнул в ладоши от возбуждения.

— Ты умудрился испортить отношения с союзниками, причем не теперь, когда твой генерал Глобачев бездарно проворонил публикацию в этом желтом листке, а потом абсолютно беспомощно наблюдал за тем, как газета печатается в разных типографиях, а мальчишки распродают газету. Вялые действия Глобачева показывают его полную некомпетентность, которая лишь усугубила проблемы с союзниками. Но начал ты портить отношения с союзными державами еще раньше, тогда когда твой Лукомский отдал распоряжение о пересмотре планов компании на этот год и при планировании наступательных операций стараться свести потери к минимуму. Более того, ты умудрился сообщить главнокомандующим фронтам о том, что стратегия теперь сводится к истощению противника без решительных наступлений в этом году. Мол, в этом году победы все равно не случится, так что поэкономим силы и людей. Ты, Миша, точно с Луны свалился, кто ж тебе позволит сидеть в сторонке и курить папиросы, пока Англия и Франция истекают кровью? Неужели для тебя, человека много времени проведшего на передовой, является таким уж секретом, что, ввиду общей технической отсталости России, мы можем расплачиваться за участие в коалиции именно солдатскими массами, которые бросаются в бой? И если уж союзники посылают сотни тысяч своих солдат на немецкие пулеметы, то нам и подавно никто не позволит сидеть в стороне и ждать пока все закончится само собой. К тому же, уж кто-то, а ты-то должен понимать, что эти жертвы войны и есть наша плата за право быть причисленными к цивилизованному человечеству и за право быть допущенными в высший свет европейских держав. У каждой страны в мире своя роль и свои взносы. Но, Миша, если ты не желаешь платить членские взносы в клубе цивилизованных народов, то из клуба тебя исключат, не так ли? Так чего ты тогда удивляешься, что руководители этого элитарного клуба хотят заменить того, кто взносы платить отказывается, на того, кто уплату взносов готов обеспечить?

— То есть убить миллионы своих подданных ради чужих интересов? — не утерпел я.

— А почему нет, Миша? — Кирилл искренне удивился. — Какая разница от чего они погибнут? Ты не хуже меня знаешь, что Россия на грани голода. Население стремительно растет, земли на всех не хватает. Война нужна нам как воздух, поскольку война уменьшает количество едоков, а все беды мы списываем на войну. Закончи мы сейчас войну и не пройдет и нескольких лет, как Россию охватят голодные бунты. И нам всем придется посылать войска на расстрелы бунтующих. Так что лучше, чтобы миллионы благородно погибли за Веру, Царя и Отечество, или же умерли от голода, или были убиты правительственными войсками? Ты пытаешься уменьшит наши потери. Но зачем? Кадровая армия все равно уже погибла, на фронтах всякий сброд, который мне лично абсолютно не жаль. Ты посмотри только на рожи этих вояк в запасных полках! Чего их жалеть? Ты видишь в них людей и в этом твоя ошибка. Еще большая твоя ошибка — попытка показать этим скотам, что Император тоже человек! Как только они в это поверят, тут и конец нашей власти над ними! И, Миша… Ты допустил главную ошибку, за которую ты будешь расплачиваться куда как серьезно…

Он закурил и явно по моему примеру тянул время. В конце концов он разродился.

— Миша, есть те, на ком держится государство. Эти люди сдерживают самовластие монарха и одновременно служат опорой его правления. Я говорю, как ты понимаешь, об аристократии и в первую очередь о членах Императорской Фамилии. Неделю назад ты сделал одно утверждение, которое позволило тебе взойти на Престол. Тогда многие посчитали, что ты дал гарантию. Но последние события показывают, что твои гарантии ничего не значат. Более того, складывается ощущение, что ты даже не понял что именно ты сказал. Для тебя это были лишь слова, лишь пустой звук, выхолащивание которого ставит под угрозу всю основу нашей монархии и всего нашего государства. Если ты еще не понял, то я повторю слова твоей гарантии — "Великого Князя нельзя арестовывать". Именно это слова стали твоей дорогой к трону. И именно эти гарантии ты сейчас подвергаешь сомнению. А ведь это не просто слова! Это негласное соглашение между элитами, которое никто не дерзал нарушить вот уже больше ста лет! Даже твой царственный брат был вынужден закрывать глаза на растраты и откровенное мотовство членов Императорской Фамилии, когда Великие Князья оставались ненаказуемы за любую шалость или провинность. Таких примеров, когда Император закрывал глаза на вещи, за которые других ждала бы каторга или виселица, великое множество. Да о чем мы говорим, когда ты сам нарушал Высочайшие повеления и тебя по существу лишь слегка журили за это! Да ты вспомни, как Николай был вынужден проглотить расправу над его любимцем Распутиным! Ведь Распутина убили не только и не столько как ненавистного колдуна, и ты это прекрасно понимаешь. Это все сказочка для прекраснодушной публики. Нет. Распутина убили в качестве демонстрации Императорской семье и лично Государю их места в иерархии Империи. Демонстрации того, что они всевластные Самодержцы лишь пока им это позволяют. Именно так. И вот теперь, корона вскружила тебе голову, и свое место забыл ты.

Кирилл насмешливо смотрел на меня.

— Ты презрел договор и арестовал Великого Князя. Прав я ли нет, значения особого не имеет. Императорская Фамилия не позволила Императору Николаю даже пальцем тронуть убийц Распутина, поскольку в деле были и Великий Князь Дмитрий Павлович и князь Юсупов, зять Великого Князя Александра Михайловича и Великой Княгини Ксении Александровны, сестры самого Императора Николая и твоей сестры, между прочим. Точно так и Императору Михаилу не пойти против воли всего Царствующего Дома. Главе Дома позволено давать разрешения на браки или, в случае нарушения уложений членами Императорской Фамилии, он может, так или иначе, наказывать ослушников, например, накладывая временный арест на имущество. И ты, и я прошли через период немилости Главы Дома за наши любовные шалости, но мы все прекрасно понимаем, что одно дело временный арест имущества, а совсем другое, немыслимое дело, это арест самого Великого Князя. Огласив мне приговор, ты огласишь приговор самому себе, поскольку каждый из тех, кого я перечислял сейчас, отнесет приговор на свой счет. Сколько ты проправишь после этого? Миша, ты загнал себя в тупик, и выхода из него нет никакого, кроме уступок. Ты умудрился поссориться с союзниками, ты испортил отношения с крупными землевладельцами, а они есть везде и в Думе, и в министерствах, и в армии. Ты заигрываешь с чернью, дополнительно испортив тем самым отношения с родовой аристократией. Ты тешишь себя иллюзией, что твоя популярность среди черни поможет тебе? Так ты ошибаешься мой дорогой кузен, ибо те, от кого зависит твое пребывание на Престоле против тебя. Им всем нужен я или такой как я. И ты это прекрасно знаешь.

Я затянулся и, выпустив клуб дыма, спросил у ухмыляющегося Кирилла:

— И ты, конечно же, что-то хочешь мне предложить?

Тот заулыбался еще шире и заговорил тоном победителя:

— О, да, поверь, мне есть что тебе предложить. Даже несколько вариантов и все они прекрасны!

— Вот как? Любопытно будет послушать.

— Послушай-послушай, мой дорогой кузен. Вариант первый. Самый разумный как по мне. Ты подписываешь отречение, я принимаю корону и быстро все возвращаю на прежние рельсы. В этом случае я гарантирую тебе неприкосновенность и ты сможешь присоединиться к семье Николая в Ливадийском дворце. Думаю, там места хватит на всех, а охрана обеспечит вам спокойную жизнь, вдали от тягот и тревог окружающего мира. Правда, союзники настаивают на проживании вас вне России, например, на одном из прекрасных островов Британской Империи, но я против — два бывших Императора под юрисдикцией Лондона чревата различными неожиданностями. Вот. Это был первый вариант. Нравится?

— Давай дальше.

Тот кивает.

— Дальше. Дальше вариант номер два. Ты остаешься Императором, но оставляешь попытки сломать существующий порядок. Россия продолжает войну, вопросы земли и собственности ты оставляешь в покое, всем участникам последних событий объявляется прощение, а Государственная Дума формирует правительство общественного доверия. Верховным Главнокомандующим становится Великий Князь Николай Николаевич. В России сохраняется самодержавие, но твои реальные возможности ограничиваются, всю реальную политику осуществляет новое правительство.

Кирилл взял короткую паузу, видимо, желая отделить варианты друг от друга.

— Вариант номер три. Ты подписываешь Манифест и даруешь России Конституцию, которая ограничивает власть Императора, сведя ее фактически к церемониальным функциям. Данный вариант мне нравится куда меньше, ведь я таким образом ограничиваю и свою будущую власть. Да-да, не смотри на меня так, я и при этих вариантах собираюсь оставаться Цесаревичем и, соответственно, собираюсь принять после тебя корону Империи.

— Еще будут варианты? — интересуюсь я.

— Будут. Итак, я озвучил три, так сказать, английских варианта выхода России из нынешнего кризиса. Теперь выслушай французские…

— А германские будут? — перебиваю его напыщенное словоизлияние.

Он хмыкнул.

— Ты зря так иронизируешь. Выхода у тебя нет никакого, кроме как согласиться на один из вариантов. Но об этом позже. Так вот, французы предлагают вариант установления в России республики. Ты подписываешь соответствующий Манифест и отрекаешься от Престола в пользу Временного правительства, а тебе, в свою очередь, французские власти гарантируют свободное проживание где-нибудь в Париже или в любом другом месте Франции по твоему выбору. Как ты понимаешь, этот вариант нравится мне меньше всего, ведь короны лишаешься не только ты, но и я. Итак, варианты озвучены и выбор за тобой. Ты как Император не устраиваешь никого. Те же союзники настроены очень решительно, вплоть до прекращения финансовой и военной помощи, а так же ужесточение позиции союзников относительно кредитов России. А без помощи союзников наша армия просто разбежится. Россия на полном ходу несется в пропасть. Если ты не уступишь, то впереди нас ждет Смута, Гражданская война и поражение на фронтах. И миллионы погибших среди тех самых подданных, о которых ты так печешься.

Я смотрел на его самодовольную физиономию, борясь с искушениями. Я не мог сказать, чего мне хочется больше — просто и незамысловато собственноручно набить ему морду, кликнуть заплечных дел мастеров или расстрельную команду. Но мордобой проблем не решит, заплечных дел мастера давно повывелись в нынешней "тюрьме народов" и "кровавому царизму" их даже негде взять. Ну, а расстрел…

Тут Кирилл Владимирович окончательно оборзел.

— Сколько времени тебе нужно на принятие решения? Или, может, перенесем встречу на вечер? У меня, знаешь ли, дела еще запланированы на сегодня, не хотелось бы опаздывать.

— А куда тебе торопиться? В камере Петропавловской крепости тебя и переоденут, и накормят, да и развлекут как следует. Уж поверь, программа будет интересной.

Великий Князь удивленно посмотрел на меня.

— Миша, это не смешная шутка. Ты и так уже испортил все что мог, зачем тебе усугублять?

Настала моя очередь усмехаться.

— Какие могут быть шутки в наше серьезное время? Только серьезные шутки. Ты тут недавно выражал неудовольствие бездарной и беспомощной работой генерала Глобачева. Я намерен предоставить ему возможность исправить твое неверное о нем впечатление. У него к тебе накопилось много вопросов. Поверь мне, очень много вопросов. И о заговоре, и о заговорщиках, и о союзниках и об их кознях.

Кирилл вскочил со своего места.

— Ты… ты не можешь так поступить! Я — Великий Князь! Ты объявляешь войну всем членам Императорской Фамилии! Ты безумец!

Я переждал вспышку его эмоций и спокойно проговорил:

— Знаешь, Кирилл, вы все услышали только то, что хотели услышать. А вот тот же Сергей Михайлович, которому я эти слова говорил, услышал меня правильно. Потому что сказал я ему тогда следующее: "Господа из Государственной думы путают себя с народом, а некоторые члены Императорской Фамилии путают себя с Россией. Господа заигрались. Пора всех приводить в чувство и ставить в угол коленками на соль". И еще я добавил: "Постарайся объяснить упрямцам, что для них есть только два варианта действий — либо они поддерживают народ и Государя в борьбе с врагами народа, либо может случиться так, что нам потом придется вписывать их имена в списки героев, которые погибли от рук мятежников. И все что, мы потом сможем для них сделать как для членов Императорской Фамилии — это обеспечить почетные похороны и память как о славных героях. Империи нужны герои, а члены Императорского Дома не могут быть предателями и изменниками. Это просто исключено". Так вот теперь я не уверен, что почетные похороны для члена Императорской Фамилии всегда лучше позорной казни. Во всяком случае, почетные похороны я могу гарантировать не всем. Эту привилегию нужно еще заслужить.

 

Глава 11. Обещание Императора

ПЕТРОГРАД. ТАВРИЧЕСКИЙ ДВОРЕЦ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Вечер.

Таврический дворец был буквально набит солдатами. Они были повсюду. Они прогуливались по залам дворца, они толпились в Таврическом саду, еще большее их количество собралось на площади перед главным входом. Да и по самой Шпалерной улице прохаживалось необычайное их количество.

Здесь были представители самых различных частей и даже родов войск. На площади перемешалась пехота и кавалерия, нижние чины и офицеры, славянские лица чередовались с кавказскими, и, казалось, не было ничего общего в этом вавилонском столпотворении. Но все же была у них всех какая-то общая черта, какой-то особый огонек во взглядах, которыми они осматривали окрестности. Во всяком случае, праздные зеваки подходить близко побаивались, а простые прохожие старались от греха свернуть на Таврическую улицу или быстренько шмыгнуть в Водопроводный переулок.

Зато, какое раздолье было для газетчиков! Репортеры почти всех столичных изданий сновали среди собравшихся военных, выискивая колоритные типажи и выспрашивая истории. То и дело сумерки разрывали вспышки магния, а киношники крутили ручки своих камер, старясь заснять хотя бы тех, кто толпился у хорошо освещенного главного входа. Впрочем, быстро спускавшиеся на город сумерки все же заставили их переместиться непосредственно в залы дворца, где освещение позволяло снимать происходящее.

Военные были явно польщены таким вниманием прессы и то тут, то там можно было увидеть солдата или офицера, который с гордым видом что-то рассказывал газетчикам, наслаждаясь минутами неожиданной славы. И, конечно же, быстро привлеченные Сувориным репортеры, фотографы и операторы делали все необходимое для того, чтобы РОСТА не только дал развернутый репортаж о происходящем, но сохранил происходящее для истории.

А событие было и впрямь историческим! Неслучайно тех многих счастливцев, кого делегировали на зал общим голосованием, провожали, будто в отпуск на родину, похлопывая по плечам и спине, говоря напутствия и о чем-то напоминая. Еще бы! Ведь счастливцы отправлялись не куда-нибудь, а на Высочайшую встречу Государя Императора с фронтовиками, на которую Его Императорское Величество пригласил (!) представителей всех частей, которые прибыли в эти дни в Петроград с фронта, а так же всех фронтовиков вне зависимости от чина, которые находились в это время в столице.

Однако, ввиду того, что в Петрограде не было помещения, которое могло бы вместить всех фронтовиков, было принято спешное решение о распределении количества мест в зале среди всех прибывших частей, оставив какое-то число мест для остальных фронтовиков, находящихся в городе. Вообще, в этой встрече все проходило спешно. Само повеление об организации встречи поступило внезапно и все дальнейшее для генерала Кутепова превратилось в круговерть из телеграмм, посыльных, телефонных переговоров и быстрых совещаний.

Но, наконец, все было закончено, делегаты в зал были выбраны и получили пропуска, а остальные желающие тоже потянулись к Таврическому дворцу, рассчитывая пусть и не попасть в зал, но хотя бы быть в числе тех, кто первым узнает итоги встречи, ведь всем уже было понятно, что встреча эта затевается не просто так, а значит, Государю есть что сказать своему воинству.

В самом зале делегатов собралось превеликое множество и выражение "было яблоку негде упасть" уже прекращало быть фигурой речи, а превращалось в свое буквальное воплощение. И хотя представители разных частей и старались стоять группами, но плотность в зале была такова, что группы эти неизбежно сливались в общую людскую массу. А приглушенный гул в зале ясно показывал, что люди в зале возбуждены выше всякого предела.

— Его Императорское Величество Государь Император Михаил Александрович!

По залу прокатилась волна шума когда Государь поднялся на трибуну, сооруженную между колоннами строго посередине длинного колонного зала. Сразу с нескольких сторон затянули в зале государственный гимн.

Я стоял на возвышении и смотрел в ощетинившийся штыками зал. Смотрел на стоявших вокруг меня солдат (а большей частью тут были как раз нижние чины), смотрел, как они пели "Боже царя храни!", смотрел в их лица и пытался понять их настрой. Нет, у меня были сводки от Глобачева, Батюшина, Кутепова и даже Суворина, но одно дело читать донесения, а другое — стоять вот так, в центре внимания огромного зала, когда на тебя устремлены взоры более шести тысяч людей. Более шести тысяч военных, вооруженных и привыкших это оружие применять без раздумий и колебаний. Я не знаю, какая была атмосфера во время легендарного заседания в Смольном при сообщении Ленина о захвате власти большевиками (надеюсь и не узнаю в этой реальности), но я чувствовал что сейчас и здесь происходит (или начинается?) своя революция. Революция, которую не знала моя реальность. Революция сверху, когда верхи могут, а низы хотят. Вот эти самые вооруженные низы, которые столпились вокруг меня.

Наконец отзвучали слова гимна, и в зале воцарилась напряженная тишина. Все смотрели на меня. Все ждали меня. Моего слова, моего обращения, моего обещания.

— Мои боевые товарищи. — не очень громко начал я, но благодаря прекрасной акустике Екатерининского зала мой голос доносился до каждого уголка. — С кем-то из вас нас свела вместе военная судьба, и нам довелось воевать плечом к плечу. С другими мы воевали рядом, против одного и того же врага. С третьими мне впервые посчастливилось встретиться в этом зале. Но все мы братья по оружию, боевые товарищи, которые труса не праздновали и защищали Отечество не щадя жизни своей.

Меня слушали внимательно. И тихо. Лишь стрекот кинокамер нарушал тишину огромного зала. Суворин старательно собирал материал для пропагандистской кампании. И именно он настоял на том, чтобы мне не снимали с головы мою героическую повязку с уже засохшими пятнами крови. Впрочем, простая черная черкеска с погонами генерал-лейтенанта так же прекрасно дополняла образ боевого отца-командира, пулям не кланявшегося и за спины подчиненных не прятавшегося. Впрочем, о моих (вот так уже привычно — моих, а не прадеда!) подвигах собравшиеся были наслышаны, тем более что всадники Дикой дивизии рассказывали о временах моего командирствования охотно и с гордостью, а очевидцев тех событий здесь довольно много присутствует. Да и то, что я явился пред ясны очи собравшихся в форме командира Дикой дивизии так же не прошло незамеченным.

— Нас всех объединяет общая судьба. Мы все — фронтовое братство! Братство тех, кто без страха смотрел в лицо смерти, тех, кто шел в атаку на вражеские пулеметы, тех, кто вытаскивал с поля боя раненных товарищей и командиров, тех, кто делил друг с другом последнюю краюху хлеба, разламывал последний сухарь, тех, кто укрывался одной шинелью, кто, сидя в залитых водой окопах или промерзших блиндажах мечтал о том, какая будет жизнь после войны и о том, как жить дальше.

Я смотрел в их лица. Вглядывался в них. Старался почувствовать их чувства, их ожидания. Ведь собрались они здесь не из чистого любопытства. И горе мне, если я не оправдаю их ожидания.

— Часто говорили и часто горько говорили о том, что пока вы проливаете кровь за Отчизну свою, пока вы, сцепив зубы, идете вопреки кинжальному огню вражеских пулеметов, пока вы там, на фронте укрываете свою голову от разрывов артиллерийских обстрелов, здесь, в тылу, кто-то сладко спит и вкусно ест, кто-то ведет себя так, как будто не идет страшная война, а в окопах не гибнут наши боевые товарищи. Говорили о безобразиях, творящихся в тылу. Говорили о том, что пока фронтовики сражаются на передовой, в их деревнях могут переделить землю. Говорили до Бога высоко, а до царя далеко и нет правды на Земле Русской.

Повисло такое напряженное молчание, что у меня было ощущение того, словно воздух в зале буквально перестал пропускать звуки, а тысячи глаз смотрели на меня с таким напряжением, что мне, честно говоря, стало сильно не по себе. Но назвался груздем, значит давай, зажигай.

— Но времена меняются. Божьим проведением я взошел на Престол Русский и теперь позвал на совет фронтовиков — тех, кто больше всех доказал свою верность Отечеству и Престолу, тех кто заслужил свои награды и свое право быть в этом зале. И вот мы собрались все вместе, и я знаю, что вы ждете от меня слов правды. Слов Государя Императора, слов державного вождя и члена фронтового братства.

Делаю короткую паузу и перевожу дух. В зале становится все более жарко, ведь вся эта орава народу активно дышит, да и накурено в помещении, не все удержались от желания закурить пока меня ждали. А с вентиляцией тут так себе. Да и какая вентиляция справится с шестью с лишним тысячами людей, набившихся в зал, словно сельди в бочку.

— Мои фронтовые товарищи! Пришла пора серьезного разговора. Разговора о том, как нам всем жить дальше. Но не только одного лишь разговора, как правильно говорит народ русский — разговорами сыт не будешь!

— Землицы бы, Государь! — вдруг раздался голос из глубины зала.

Народ одобрительно зашумел, раздались крики "Правильно!", "Кровь проливали!", "Даешь!" и в таком духе. Наступал самый серьезный момент сегодняшнего дня. И не только сегодняшнего.

Я поднял руку, и тишина быстро восстановилась. В следующий раз так быстро не получится. Если ситуация не будет правильно разрулена, то восстанавливать внимание мне будет куда сложнее. Да и не стоит забывать о том, что в зале более шести тысяч заряженных винтовок, да и вокруг зала никак не меньше. И запросто могу, как говаривали большевики после переворота, "отправиться в штаб к Духонину", то есть на личную встречу с растерзанным толпой генералом. Впрочем, если я облажаюсь, то могут появиться и новые выражения — "отправиться к Мише в Свиту", например.

— Мои боевые товарищи! Не всем здесь довелось воевать со мной вместе. Поэтому я хочу спросить у тех, кем мне посчастливилось командовать — верите ли вы моему слову? Слову Государя Императора и слову фронтовика-ветерана?

Мои (?) горцы зашумели одобрительно, а учитывая, что представителей Дикой дивизии тут было довольно много, то и зашумели они довольно шумно. Я продолжил поход по тонкому льду доверия, пытаясь все же добраться до спасительных берегов. Вообще же сама идея подобного сборища был довольно рискованной, и генералы меня сильно отговаривали от нее. Но в той игре, которую я задумал, мне нужны те, на кого мне удастся опереться. Ибо опираться мне просто не на кого. Особенно учитывая то мероприятие, которое я планирую провести в думском зале заседаний сразу после "встречи с фронтовиками".

— Я, Михаил Второй, Государь Император Земли Русской, перед лицом всего фронтового братства, даю свое Государево слово — весной 1919 года от Рождества Христова в России пройдет земельный передел, и излишки будут распределены по справедливости между крестьянами по числу едоков в каждой семье! Для каждой губернии и каждой области Империи будет установлен предельный размер земельного надела для каждого подданного. Отныне объявляется, что ни один человек в Империи после 1 марта 1919 года не сможет владеть большим количеством земли, чем будет установлено местной комиссией по проведению земельной реформы. С сего дня и до 1 марта 1919 года каждый имеющий излишки может добровольно продать лишнюю землю, а желающие крестьяне могут сами выбрать себе надел, купив его за свои деньги по свободной цене с выплатой частями в течение 25 лет. Все оставшиеся на 1 марта 1919 года излишки сельскохозяйственной земли будут изъяты в государственный земельный фонд и распределены между крестьянами. Бывшим собственникам стоимость утраченных наделов будет компенсирована в соответствии со справедливой ценой изъятых для передела излишков земли.

Идем дальше.

— Но, спросите вы меня, где ж тут справедливость, Государь? Разве в том справедливость, что одни у бабы под боком всю войну провели, а другие кровь проливали, а земли всем поровну?

Зал загомонил соглашаясь.

— Нет! Не может быть в том справедливости! Именно ветераны-фронтовики вынесли на своих плечах всю тяжесть продолжающейся Великой войны, именно их кровью и потом держится Земля Русская, именно вы, вы, мои боевые товарищи, доблестью и жертвенностью своей заслужили право на особую Высочайшую благодарность, дополнительную землю и особые привилегии, которые я вам обещаю. Но мудрый русский народ правильно подметил — "Жалует царь, да не жалует псарь" и каждый из вас точно знает, что это значит. Это значит, что по возращению в родные края ветеранов начнут обманывать чиновники-казнокрады, взяточники-столоначальники, хитрые старосты и прочая подобная публика, так привыкшая вопреки государевой воле обдирать простой народ. Разве это не так?

Солдаты загудели, кое-кто даже потрясал в воздухе своей винтовкой, выражая проклятия в адрес обозначенных мной местных "псарей". Очевидно, что сталкиваться с подобным доводилось всем. Я же подвожу общественное мнение в нужному ракурсу, который позволит собравшимся взглянуть на проблему под нужным углом зрения.

— Какой прок от полагающихся привилегий, если ветеран получит пусть и больший надел, чем остальные, но участок этот будет сплошь негодный? Или случится другой обман? Это на фронте вы сила, и сила не потому что у вас в руках винтовка, а потому что рядом с вами боевые товарищи, которые подсобят, прикроют спину и не дадут пропасть! Но кто прикроет спину от местных "псарей"? Даже я не всегда могу помочь, ведь Император не всегда осведомлен о творящихся на местах безобразиях. И вернувшись с фронта, вы спросите себя — за что я кровь проливал? За такую жизнь?

И после короткой паузы резко вопрошаю зал:

— Вы хотите так жить?

Стоит ли удивляться тому, что собравшиеся так жить не хотели? Вот лично я такому ответу не удивился, а потому продолжил, рисуя картину происходящего с другой стороны.

— Я обещал вам землю. Но велика Россия и не получится написать одни правила земельного передела на всю Империю. В разных губерниях разное качество и урожайность земли, разные культуры растут на этой земле, и даже не везде земля годится под посев и в тех местах развито скотоводство. Где-то больше крестьян, где-то меньше. Даже весна наступает по-разному. В южных губерниях на целый месяц раньше чем в центральных, а на севере еще длиннее зима. Или в Сибири, а ведь Сибирь тоже огромна и бескрайна. Поэтому минимальный размер земельного надела должен быть определен для каждой части России отдельно. Но снова "жалует царь, но не жалует псарь!", ведь в каждой губернии найдутся те, кто не захочет терять свои большие наделы, и постарается повлиять на решение земельной комиссии. И могут так повлиять, что как бы малоземельные крестьяне не лишились последнего, а безземельные вообще останутся должны. Ведь может так случиться?

Снова общественность согласилась с моим предположением.

— А потому нужен надзор за этими чиновниками и этими комиссиями! И нет лучшего надзора, чем проверенные в боях ветераны-фронтовики! Не посмеют обман чинить всякие проходимцы, если за ними будут приглядывать такие решительные ребята как вы!

И опять нравятся публике мои выводы.

— Братцы! Опять весь народ русский с надеждой смотрит на вас, фронтовиков! Защищая Отечество на полях сражений, вы защищаете и завтрашний день всего народа нашего! И пришла пора защитить народ наш не только от врага внешнего, но и от врага внутреннего. Врага куда более опасного, ведь он подрывает нас изнутри, прикидываясь своим, хорошим. Пришла пора ветеранам-фронтовикам приглядеть и за порядком дома. Вашей доблестью и вашей решимостью сегодня был подавлен мятеж. Второй мятеж за неделю. Мне думается, что это как-то многовато для одной недели, не находите?

В зале засмеялись, кто-то потрясал винтовками, а кто-то зажатыми в руках папахами.

— А в чем причина таких частых мятежей? Чем недовольны господа мятежники и заговорщики? Почему они так торопятся? Почему меня сегодня дважды пытались убить? Потому что не хотели допустить земельный передел! Но я не отступлюсь, я обещал вам и я свое слово сдержу, вот вам крест святой в том!

Я размашисто перекрестился и, достав из-за ворота нательный крестик, приложился к нему губами. Народ одобрительно зашумел. Сильно так зашумел. Практически переходя в овацию.

Подождав пока утихнут шумовые эффекты, и вновь меня будет слышно, я двинулся дальше.

— Вы сегодня снова спасли Россию. Спасли своей решимостью и верой в правоту своего дела. Сегодня вы здесь и к вашим голосам прислушивается вся страна. Одни со страхом, другие в панике, но большинство смотрит на вас с надеждой на то, что вы больше не страшитесь всяких "псарей" и готовы взять присмотр в свои руки. Мы все здесь фронтовики, мы все здесь братья по оружию и товарищи по полю боя. Мы, фронтовики, защищаем Россию и творим ее будущее. Мы все — фронтовое братство и мы все знаем это, ведь так???

Судя по ровному шуму, все согласны. А с чем тут быть несогласными? Я ж не стану задавать глупых вопросов, дабы не получить еще более глупые ответы.

— Мы — знаем! А знают ли они, враги обновленной России? Я вам скажу по секрету… — я сделал драматическую паузу, а затем продолжил — … они догадываются! Но этого мало! Они должны знать — Государь Император сделает все для своего народа! И опорой ему в этом деле станут все ветераны-фронтовики! Пришла пора Фронтового Братства! Именно Фронтовое Братство во главе с Императором присмотрит за порядком в стране, присмотрит за земельными комиссиями, присмотрит за чиновниками и за работой железных дорог, за спекулянтами и за теми, кто прячет хлеб, за исполнением военных заказов и за всем остальным! Каждый ветеран, имеющий опыт боев может стать членом Фронтового Братства! И пусть не обвиняют нас в узурпации власти! Мы будем лишь присматривать за тем, чтобы все было правильно. А если будет неправильно — так мы ведь и поправим! Верно я говорю?

Мощный вопль был мне ответом.

— Но в первую очередь Фронтовое Братство должно заботиться о тех, кто прошел войну, о тех, кто стал инвалидом на поле боя, о семьях тех, кто погиб, защищая Отечество. Мы должны защищать всех, для чего нам необходимо создать отделения Фронтового Братства в каждой губернии, в каждой области, в каждом уезде, где только есть ветераны, инвалиды войны, вдовы и дети погибших наших побратимов. Мы должны позаботиться о тех ветеранах, которые возвращаются домой с фронта и готовиться к тем славным временам, когда огромное количество членов Фронтового Братства будут демобилизованы, мы должны им помочь добраться домой и устроиться в мирной жизни. А для этого тоже понадобятся отделения нашего Братства в каждом уезде. А впереди раздача земли и тут мы должны помочь каждому ветерану отстоять свои права на подобающий надел. Мы должны заранее готовиться к объединению ветеранов в сельхозартели, для совместной обработки земли. Да так, чтобы все знали, что это ветераны объединились и там все серьезно. Объединившись в такие хозяйства фронтовиков, в такие вот фронтхозы, ветераны смогут получать государственные субсидии и кредиты на покупку лошадей, коров, а может и тракторов! И ведь фронтхозы могут быть не только аграрными! Ветераны должны показать всем, как нужно жить, как нужно работать, как нужно помогать друг другу. И как нужно следить за тем, чтобы и вокруг был порядок — на улице, в уезде, губернии и во всей России.

Я сделал паузу, слушая завороженную тишину в зале. И приготовился поставить точку.

— Для воплощения в жизнь всего задуманного и для поддержки ветеранов-фронтовиков, я жертвую в пользу Фронтового Братства десятую часть своего личного состояния. Верю, что и другие патриоты России последуют моему примеру.

Вот теперь точка.

* * *

ПЕТРОГРАД. ТАВРИЧЕСКИЙ ДВОРЕЦ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Поздний вечер.

Зал заседаний Государственной Думы видел и более многочисленные собрания. Собственно самих депутатов Госдумы тут была едва ли треть зала. Присутствовали представители дипломатического корпуса, военные, чиновники и, конечно же, был и высший свет столицы, хотя и нельзя было сказать, что было их много. Тем более, что это собрание их вроде как и не касалось, поскольку именовалось Высочайшей аудиенцией для прессы, а потому все, кроме газетчиков, прибыли сюда, можно сказать, из чистого любопытства.

Любопытство это конечно подстегивалось происходящими в столице событиями, но далеко не все равно решились придти сюда, явно предпочитая выждать и посмотреть что к чему, и теперь они явно мучились в ожидании вестей от тех, кто все же решился. А у тех, кто все же прибыл в Таврический дворец, настроение постоянно менялось от плохого предчувствия к ощущению наступающей катастрофы, от облегчения от правильности идеи поскорее появиться пред ясны очи монарха (а то, как бы не подумал чего и не усомнился!) до проклятий своей глупости из опасения попасть под горячую руку нового Императора. А то, что у Михаила рука тяжелая успели убедиться многие.

Особенно пугала многих присутствующих царящая во дворце обстановка. Собственно пугать она начала еще на дальних подступах к Таврическому, когда невесть почему возникшие заслоны на прилегающих улицах стали требовать "для вашей же безопасности" покинуть доставившие прибывших транспортные средства и прогуляться к входу во дворец пешком. А прогулка эта была еще та! Фронтовики с явной недоброжелательностью, а часто и с откровенной ненавистью рассматривали столичных хлыщей, тыловых холеных генералов, лощеных аристократов, явно испуганных депутатов Госдумы и прочих "гостей".

Единственные, кто чувствовал себя в этой ситуации не просто в безопасности, а просто-таки, что называется, на коне, были репортеры. Впрочем, как вскорости выяснили проныры-газетчики, у причины такого отношения было имя, точнее фамилия и звание. И звали эту причину хорошего к ним отношения — генерал Кутепов, который строго-настрого распорядился относится к журналистам "со всем нашим уважением". Из чего газетчики сделали вывод, что вся эта вооруженная орава все ж таки управляема и приказам подчиняется.

В общем, вся журналистская братия, которая с комфортом расположилась на передних рядах зала заседаний, чувствовала себя уверенно и вольготно, чего не скажешь об остальных присутствующих. Даже зарубежным дипломатам делалось не по себе от звучавших в Екатерининском зале солдатских криков и песен, что уж говорить о верноподданных Михаила Второго, для которых проход с улицы в зал заседаний превратился в сущую пытку. И, кстати, прошли этот путь далеко не все — многие повернули назад, зло костеря "хамов и быдло" последними словами.

Вероятно поэтому, а, возможно, и по какой-то другой причине, но зал оказался заполненным лишь наполовину. И эта половина явственно ежилась под недобрыми взглядами разместившихся на балконах представителей предприятий Петрограда и запасных полков столицы. Хорошо хоть вся та прибывшая с фронта братия осталась за пределами зала. Впрочем, Таврический дворец и его окрестности фронтовики покидать не спешили, бурно обсуждая речь выступавшего перед ними ранее Михаила Второго.

Естественно эта тема была в центре обсуждения и среди собравшихся сейчас в зале заседаний. И если газетчики обсуждали эту тему громко и, порой, перекрикиваясь с коллегами из другой части зала, то вот остальные все больше перешептывались или, максимум, обсуждали это дело вполголоса, явно не желая оказаться в центре внимания прессы. И не только прессы.

Тем более что репортеры столичных газет возбужденно крутили головами, обменивались репликами с коллегами относительно присутствующих или отсутствующих в зале персон, строили версии, делали прогнозы и даже заключали пари. Фотографы со своими аппаратами так же не сидели без дела, кто-то искал наиболее интересный ракурс, кто-то убивал время, фотографируя присутствующих в зале, а кто-то, не размениваясь на мелочи, уже устанавливал свои треноги прямо напротив пока еще пустых председательских мест.

Зал заседаний за неделю внешне мало изменился и даже портрет Николая Второго все еще не был демонтирован. Однако вместо российского государственного флага гигантский портрет теперь драпировал золотой императорский штандарт с черным двуглавым орлом и тремя серебряными коронами. Впрочем, длинные бело-сине-красные полотнища были закреплены на четырех полуколоннах, парно расположенных с обеих сторон президиума.

Но это лишь подогревало общественный, а значит и журналистский интерес к происходящему. А потому сам интерес к событию был необычайным.

Вдруг со стороны трибуны прозвучало:

— Его Императорское Высочество Николай Александрович!

Не успела собравшаяся публика изумленно ахнуть, как тот же голос объявил:

— Его Императорское Величество Государь Император Михаил Александрович!

И вот два Императора, бывший и нынешний, два самых обсуждаемых человека последних суток взошли на площадку президиума.

Кто-то в зале запел Гимн. Над залом разнеслось:

Боже, Царя храни Сильный, державный, Царствуй на славу нам, Царствуй на страх врагам, Царь православный…

И пусть пели не все, но пели. Пусть многие интеллигентно морщились и делали пренебрежительные жесты, показывая всем свою продвинутость, либерализм, анархизм или социализм, но Гимн звучал и даже самые ярые его противники не рискнули открыто сорвать его исполнение.

Наконец церемонии закончились, и главные действующие лица уселись за стол председателя Государственной Думы. Одновременно за столы справа и слева уселись официальные лица рангом пожиже — премьер-министр Нечволодов, министр внутренних дел Глобачев, военный министр Великий Князь Александр Михайлович, исполняющий должность наштаверха Лукомский, исполняющий должность министра Императорского Двора Горшков, исполняющий должность главнокомандующего петроградским военным округом Кутепов.

Ведущим Высочайшей аудиенции для прессы был глава РОСТА Борис Алексеевич Суворин, который ее и начал.

— Господа журналисты, господа, приглашенные на Высочайшую аудиенцию для прессы, господа гости, дамы и господа! Мы начинаем первую в истории встречу Государя Императора с прессой. Вначале Государь обратится к прессе с заявлением, после чего прессе будет дозволено задать Его Императорскому Величеству либо любому должностному лицу свои вопросы. Каждый из представителей прессы сможет задать по одному вопросу. Итак, всеподданнически просим Его Императорское Величество Государя Императора Михаила Александровича огласить свое заявление для прессы!

Император встал и вышел на трибуну. Михаил Второй мрачно осмотрел зал и вдруг спросил Суворина:

— Всех приглашали?

— Точно так, Ваше Императорское Величество! — глава РОСТА сделал полупоклон в адрес монарха. — Приглашениями занимались мы и генерал Кутепов по своей линии.

Самодержец обернулся к исполняющему должность главнокомандующего петроградским военным округом. Тот поднялся с места и подтвердил:

— Так точно, Ваше Императорское Величество, курьеры были разосланы по всем адресам.

Император пожал плечами.

— Что ж, представьте мне завтра этот список на изучение.

После этого он кивнул Кутепову, а тот, в свою очередь, сделал знак офицеру у входных дверей. Офицер отдал честь и быстро выскочил из зала заседаний. Послышались какие-то команды, шум и там явно что-то происходило.

Присутствующие, кто с интересом, кто с беспокойством, а кто и с явным страхом, бросали взгляды то назад, на входные двери, то вперед, на Михаила Второго, который невозмутимо ждал стоя на трибуне.

Наконец, послышался топот ног, и из Екатерининского зала донеслась песня, исполняемая, казалось тысячами луженых глоток:

Как ныне сбирается вещий Олег Отмстить неразумным хазарам, Их села и нивы за буйный набег Обрек он мечам и пожарам!

В зал сразу через все входные двери потек строй фронтовиков, штыки которых зло поблескивали в ярком свете ламп.

Так громче музыка играй победу, Мы одолели, и враг бежит, раз-два! Так за Царя, за Русь, за нашу веру, Мы грянем дружное ура, ура ура!

Распевая маршевую песню, фронтовики уверенно растекались по рядам, постепенно заполняя все свободное пространство позади тех, кому "посчастливилось" придти раньше. Наконец, приведший их офицер дал команду и солдаты прокричав:

Так за Царя, за Русь, за нашу веру, Мы грянем дружное ура, ура ура!

…дружно уселись на отведенные им места. И в зале как-то сразу установилась полная тишина. Фронтовики не приучены были болтать в присутствии Высочайшей Особы, а остальные, судя по всему, от этой привычки последнего времени, начали активно отучаться.

 

Глава 12. Самодержавное народовластие

ПЕТРОГРАД. ТАВРИЧЕСКИЙ ДВОРЕЦ. 6 марта (19 марта) 1917 года. Поздний вечер.

Я обвел взглядом замерший зал. Интерес и азарт в глазах репортеров. Смятение и страх в глазах чистой публики, многие из них стараются не смотреть на меня, дабы случайно не встретиться взглядами. Послы Великобритании и Франции явно обеспокоены и чувствуют себя не в полной безопасности, то и дело озираются назад, вопреки всем дипломатическим навыкам.

Глаз фронтовиков на таком расстоянии мне не видно, но очевидно их распирает восторг от возможности злорадно дышать в затылок почтенной столичной публике. Что ж, у них есть повод для таких настроений.

Итак, начнем, помолясь.

— Дамы, господа, мои боевые товарищи.

От этих слов половина зала как-то поежилась, почувствовав, что обращение "товарищи" относится явно не к ним, а как раз к тем скотам, которые так нагло сверлят своими недобрыми взглядами их благородные спины.

Что ж, может так до них быстрее дойдет то, что я собираюсь здесь сказать.

— Отечество наше переживает тяжелые времена. Третий год идет мировая война, тяжести и размаха которой еще не знало человечество. Все воюющие страны ведут войну, напрягая все имеющиеся силы, на полях сражений сошлись в боях сотни дивизий, в тылу миллионы людей работают на нужды фронта. Почти весь европейский континент превратился в гигантское поле битвы, в которой цена победы или поражения равняется праву на будущее для каждой страны и каждого народа. Горе побежденным. Так говорили древние. Горе побежденным. Так скажут победители в этой войне. И горе нам всем, если мы проиграем. И ошибается тот, кто думает, что Россия большая и до его районов беда не дойдет. Слишком много жизней, сил и денег тратится и будет потрачено на эту страшную войну всеми сторонами и победившие отберут и проигравших последнее. Да так отберут, что контрибуцию проигравшие будут выплачивать не одно поколение, опускаясь все глубже в беспросветную нищету. Но разве можем мы позволить опустить русский народ в еще большую нищету? Разве народ наш в массе своей живет в достатке? Разве хватает ему еды, скотины, лошадей, инвентаря? Разве не вынужден он бедствовать в деревне или в городе?

Зал вроде слушает внимательно, но пока явно не въезжает, чего это царь-батюшка рассуждает о прописных истинах. Что ж, как говорится, минуточку!

— Народ наш беден, промышленность слаба, очень мало высокообразованных специалистов, да и вообще грамотных людей немного. В России мало дорог, мало инженеров, мало квалифицированных рабочих, мало врачей, мало учителей, мало пахотной земли и мало надежды у народа. И война съедает последнее из того, что у нас есть. Но должны ли мы опустить руки и отчаяться? Должны ли мы уступить невзгодам судьбы и сдаться на милость врагов наших? Нет! Нет и еще раз нет! Нет, и не будет милости от врагов наших, не будет милости от судьбы, не будет милости от природы! Милостив лишь Господь Бог в мудрости своей, посылающий нам только те испытания, которые мы можем преодолеть, которые сделают нас сильнее. Господь Бог дает нам всем шанс, собрать все силы и всю волю нашу, и добиться победы вопреки всему. Победы во всем и победы везде. Но, каждый фронтовик скажет вам, что для победы в бою нужно три вещи — хороший план сражения, хорошее снабжение и хороший дух войска. И все эти три вещи связаны между собой и зависят друг от друга. Нельзя победить, не имея плана, нельзя победить, не обеспечив воинство всем необходимым и нельзя победить, если солдат не знает за что он воюет. Тем более, нельзя так победить в той великой битве за будущее, которую ведет сейчас наше Отечество и весь наш народ. Ведь мы сражаемся сейчас не за кого-то, не за чьи-то интересы, а во имя нового будущего для всего народа, нового будущего для всей державы нашей, во имя создания Новой России. И это не просто слова!

Я повышаю голос:

— Ошибается тот, кто думает, что нам нужно всего лишь победить в этой войне. Нам нужно победить не в одной, а в трех войнах! Первая война — война с врагами внешними и внутренними, вторая война — война с бедностью, третья война — война с отсталостью. И как, не имея трех вещей — плана, снабжения и духа, нельзя победить в сражении на поле боя, так и не победив в войнах с врагами, бедностью и отсталостью мы не сможем построить новую Россию, в которой каждый получит свое законное право на будущее, право на безбедную жизнь, право на светлое будущее для своих детей, права с гордостью именоваться человеком! Победа над врагами внешними даст нам возможность получить от побежденных деньги на развитие промышленности, дорог и сельского хозяйства, получить лошадей и скотину для деревни, получить новые станки и оборудование для заводов, и опять-таки деньги на развитие торговли в России. Победа над врагами внутренними ликвидирует паразитов на теле нашего общества, тех, кто высасывает последние соки из народа и страны, тех, кто не дает нашим подданным вздохнуть свободно и радостно. Победа в войне с бедностью устранит нищету и голод, оденет и обует наш народ, наполнит его амбары и сделает благополучным его хозяйство. Победа над отсталостью даст народу хороших докторов, опытных агрономов, даст образование, даст сытное обеспеченное будущее детям, даст инженеров, даст новые предприятия, обеспечит деревню инвентарем и техникой, проведет электричество в каждый дом и наступит время, когда даже в самой отдаленной деревне не будут больше сидеть при свечах и лучинах, а электричество будет не только освещать жилища, но и будет работать в помощь крестьянину.

Еще сильнее:

— И пусть это звучит пока как сказка, но я твердо намерен с вашей помощью, с помощью всего народа превратить эту сказку в быль, в самую настоящую реальность! И пусть это не произойдет за год или два, но я верю, что за жизнь одного поколения мы можем создать новую Россию! И для этого нам всем нужно смело смотреть в будущее и вместе шагать вперед, делая ту трудную и не всегда приятную работу, без которой нам не построить будущего. Делать и думать о благе всего народа нашего, всего нашего Отечества, а не только о сиюминутных и мелочных личных делах. Думать и делать тяжелые, но необходимые реформы, без которых не только не построить будущего, но и без которых нас всех ждет крах и катастрофа. Делать, даже если это кому-то не нравится, а нравиться это будет далеко не всем и в самой России и за ее пределами. Слишком многим выгодна нищая Россия, нищий народ наш, слишком многие хотели бы превратить наше Отечество в подобие африканской колонии, народ которой можно безнаказанно грабить и из которой можно вывозить последнее. Но могу сказать одно — пока я Император этого не будет! Равно как не будет пощады врагам России, врагам счастливого будущего нашего народа!

Больше размах.

— Для победы новой России нам нужно, перво-наперво победить в мировой войне, а для этого нам необходимо навести порядок, как на фронте, так и в тылу, устранить все, что мешает нашей победе, устранить последствия сегодняшнего мятежа, искоренить заговор и ликвидировать всех его организаторов и вдохновителей. Подлые изменники сегодня попытались устроить государственный переворот, не считаясь ни с интересами народа, ни с многочисленными жертвами, последовавшими в результате двух покушений на Императора Всероссийского. Серьезно разрушены госпитальные залы Зимнего дворца, сгорел Александровский дворец, количество убитых и раненных в результате попытки переворота до сих пор не посчитано, но уже можно сказать, что их количество исчисляется сотнями. Мятеж подавлен, виновные взяты под стражу или находятся в розыске. Уже установлено, что подавленный сегодня мятеж был лишь частью большого заговора, в котором участвовали разведки враждебных России государств, ряд военных и гражданских лиц, среди которых есть и генералы, и депутаты Государственной Думы, и даже, к моей великой скорби, некоторые члены Императорской Фамилии. Все причастные к этому подлому делу будут покараны по всей строгости законов военного времени, невзирая на чины, должности, сословную или фамильную принадлежность виновных.

Гляжу в зал тяжелым взглядом.

— Для проведения дознаний по этому и другим подобным делам, для выявления всех причастных к деятельности направленной в ущерб государству я повелел учредить особый Высочайший Следственный Комитет Его Императорского Величества и назначил главою оного комитета генерала Батюшина. К ведению Высочайшего Следственного Комитета отнести также все факты злоупотреблений связанных с военными заказами, хищениями, подлогами, взяточничеством, аферами и другими преступлениями, подрывающими военную мощь и снабжение армии, флота, срывающими перевозки военных и стратегических грузов, включая транспортировку продовольствия. Высочайший Следственный Комитет подчинен лично мне, действует от моего имени и получает чрезвычайные полномочия.

Пауза. Продолжаю.

— Для наведения порядка в вопросе перевозок на время ведения войны все железные дороги Империи переводятся в подчинение военному министру, все служащие железных дорог Империи мобилизуются в состав железнодорожных войск, ставятся на военное довольствие и имеют все права и обязанности чинов Русской Императорской Армии.

Вновь короткая пауза.

— Для обеспечения безопасности на транспорте, для охраны военных и стратегических объектов, дорог, складов, для восстановления и поддержания порядка в городах я повелел создать Внутренние Войска с подчинением оных военному министру Великому Князю Александру Михайловичу. Главнокомандующим Внутренних Войск назначен генерал граф Келлер.

Обвожу взглядом затихший зал.

— Сохраняя за собой должность Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами Российской Империи я повелеваю назначить Главнокомандующим Действующей Армии генерала Гурко. Ставка Верховного Главнокомандующего реорганизуется в Ставку Верховного Главнокомандования, высший орган военного управления Империи. Главой Ставки Верховного Главнокомандования является Верховный Главнокомандующий Император Всероссийский, заместителем Верховного Главнокомандующего назначен Главнокомандующий Действующей Армии генерал Гурко. Члены Ставки — военный министр Великий Князь Александр Михайлович, морской министр адмирал Григорович, начальник Штаба Ставки Верховного Главнокомандования — генерал Лукомский.

И вишенка на торт.

— Победа требует концентрации всех сил Империи и не терпит пустых разговоров и демагогии. С этого момента и до Победы в войне образуется Государственный Комитет Обороны, как высший чрезвычайный орган управления, обладающий всей полнотой военной, политической и хозяйственной власти в России на период войны. Главой Государственного Комитета Обороны является Император Всероссийский. Заместителем председателя назначен премьер-министр генерал Нечволодов. Членами ГКО являются Великий Князь Александр Михайлович, генералы Глобачев, Гурко, адмирал Григорович. На местах образуются губернские, уездные и городские комитеты обороны, состав которых утверждается решениями Государственного Комитета Обороны.

А теперь вкусняшка.

— Объединив все наши силы, собрав в кулак всю нашу волю, мы победим в этой войне, и в этом у меня лично нет никаких сомнений. И я хотел бы предостеречь тех, кто в шапкозакидательских настроениях считает, что еще одно усилие и война будет закончена. Нет, это опасные настроения и нужно трезво смотреть на ситуацию. Эта война, как показали два прошедшие года, война на истощение, на выносливость, война, которую невозможно выиграть одним или несколькими сражениями. Наши враги не робкого десятка и точно так же как и мы, проигрывать не собираются. Война идет уже третий год, и у меня нет никаких оснований ожидать ее скорого окончания. Еще год, а может и два, нам предстоит сражаться на внешних фронтах, и потому мы не можем себе позволить опасного расслабления, пустой демагогии, прений, дебатов и уж тем более интриг и заговоров. Только концентрация на победе, только четкость в организации фронта и тыла, только максимальная отдача и эффективность каждого на своем месте позволит нам победить. И мы должны распределить наши силы и усилия таким образом, чтобы не израсходовать их все в рывке, а планомерно тратить на протяжении предстоящих двух лет войны. И планируя предстоящие два года, нам нужно также начинать планировать нашу послевоенную победную жизнь. А, планируя эту новую жизнь, я хотел бы перед лицом всего русского народа заявить о своих намерениях.

Отделяем сказанное.

— Первое. После победы в войне я намерен даровать России Конституцию и править дальше как просвещенный конституционный монарх. Права и свободы, дарованные моим царственным братом в Манифесте от 17 октября, с введением Конституции будут расширены, введено широчайшее народное самоуправление и российские подданные на всеобщем голосовании будут сами выбирать себе и местную власть, и парламент Империи, и премьер-министра России, а через них устанавливать себе правила жизни внутри страны. За Императором Всероссийским, помимо Верховного Главнокомандования армией и флотом, останутся только функции контроля над соблюдением Конституции и законов Империи, выпуск денег, а так же вопросы внешних сношений. Император-самодержец передает непосредственно народу принятие решений в стране и является гарантом того, чтобы никакие чиновники или выборные представители не смогли узурпировать власть у народа и не смогли действовать против интересов моих подданных. А чтобы народное мнение было выражено ясно и понятно для всех, в России будет введены ежегодные опросы населения. В какой-то определенный день, например, осенью, по всей Империи все подданные смогут высказать свое мнение по всем местным и общероссийским вопросам самоуправления. Такие опросы не дадут власти забыть о желаниях и чаяниях народных.

Снова микропауза. Новый тезис.

— Второе. Россия — огромная держава и между Государем и народом всегда есть немалое количество тех, кто для своей выгоды или ввиду своего самодурства, пытается препятствовать исполнению правильных законов и повелений. Законы не исполняются, Высочайшие повеления утаиваются, царит мздоимство, казнокрадство, хищения на исполнении государственных заказов, прячется хлеб он народа, намеренно срываются перевозки, отнимается последнее, создаются условия для искусственного голода и бунта. Я призываю всех моих верных подданных сообщать об известных вам безобразиях непосредственно в Высочайшие Приемные, которые моя Императорская Канцелярия создаст в каждой губернии, области, уезде. И в Приемных Государевых будут принимать жалобы не местные чиновники, а представители назначенные непосредственно моей Канцелярией из лиц, рекомендованных Фронтовым Братством, о создании которого было Высочайше объявлено сегодня на моей встрече с фронтовиками. Все сообщенные в Приемные сведения будут переданы в Высочайшую Следственную Комиссию для проверки и расследования. Уверен, что Император и народ, объединив свои добрые намерения, смогут вместе навести порядок в России.

Пауза. Честно сказать я сам уже упарился вещать, но дело нужно доделать до конца.

— Третье. Мы все должны понимать, что у нас аграрная страна и огромная масса крестьян недовольна сложившимся положением. Закрывая глаза на проблемы в деревне, мы даем врагам государства возможность заниматься подстрекательством к бунту и к началу Гражданской войны. Если власть и общество не найдут взаимопонимания по аграрному вопросу, то государство ждет катастрофа, гибель миллионов в Гражданской войне, поголовное разорение и всеобщий голод. Долг Помазанника Божьего принять на себя ответственность и провести земельную реформу в России во имя спасения народа, во имя предотвращения смуты, во имя всеобщего устройства в Державе нашей. Итак, я, Государь Император Всероссийский, объявляю о начале земельной реформы в России. С этого момента начинается обширная и кропотливая работа по справедливому устройству в сельском хозяйстве. И мы все должны понимать, что всякое восстановление справедливости требует изучения и взвешенности в принимаемых решениях. Государство должно сохранить и поддержать традиционный уклад русской деревни с сохранением общинности для всех желающих. В то же время правительство должно оказать всемерную помощь тем, кто желает объединиться в сельскохозяйственные артели. В особенности такая поддержка будет оказана тем фронтовикам, которые пожелают создать свои особые артели, которые можно назвать фронтовыми хозяйствами. Империя поможет своим защитникам всем, чем только сможет, включая субсидии, кредиты на 25 лет под низкий процент под закупку лошадей, живности, инвентаря и техники. Для обеспечения солдат-фронтовиков землей правительство выкупит всю заложенную в банках землю, а так же выкупит излишки у землевладельцев по справедливой цене. Финансирование героев войны после нашей победы будет происходить в первую очередь за счет репараций и контрибуций с побежденных нашими солдатами врагов. Так же в счет репараций Россия получит лошадей, скот, сельскохозяйственную технику, а так же готовые заводы по производству такой техники. Все самое лучшее и в самую первую очередь получат наши герои-фронтовики, а так же семьи погибших на этой войне. Думаю, что ни у кого не повернется язык назвать такой приоритет несправедливым. Но и не будет справедливым, если в получении земли будут участвовать те, кто предал свою Отчизну, предал своих боевых товарищей и дезертировал из армии. Все дезертиры будут, в конце концов, отловлены и преданы смертной казни как изменники по законам военного времени. Их семьи не будут участвовать в переделе земли, их участки будут конфискованы и переданы в пользу героев-фронтовиков, а сами семьи дезертиров-изменников будут высланы в Сибирь на вечное поселение. Единственный шанс для дезертиров с этого момента и в течение месяца явиться с повинной в полицию и отбыть на фронт искупать свою вину перед страной и народом.

Перевожу дух.

— Но я отвлекся. Итак, с 1 марта 1919 года в Российской Империи объявляется земельный передел. Излишки земли будут выкуплены государством по справедливой цене и переданы в государственный земельный фонд, куда так же отойдут все земли дезертиров, изменников, заговорщиков, казнокрадов, всех тех, кто берет взятки, и кто взятки дает, всех других врагов народа и государства. Вся земля из государственного земельного фонда в европейской части страны будет распределяться только внутри существующих общин, либо в качестве долей в коллективной собственности в виде сельскохозяйственных артелей. Записавшиеся в сельскохозяйственные артели для ведения совместного хозяйства получат не только землю, но и будут освобождены от налогов на пять лет. Сами артели получат льготы по кредитам и другое содействие от государства. Для поддержки сельскохозяйственных артелей в каждой местности будут созданы особые группы Императорского попечения, при которых будут попечители для защиты интересов артелей в отношениях с органами власти, банками, поставщиками техники, а так же ветеринары, агрономы, бригадиры-организаторы, а так же будут создаваться конно-тракторные станции для исполнения заказов артелей в технике и дополнительной лошадиной силе во время посевной, уборочной и других сельскохозяйственных работ.

Пауза.

— Но, конечно же, основные и самые плодородные земли России находятся не в Европе. Совершенно необъятная территория южнее Урала, за уральскими горами, вся Сибирь и весь Дальний Восток, где земли много, населения мало, а земледельцев еще меньше. Мой далекий царственный предок Император Петр Великий однажды сказал: "Россия будет прирастать Сибирью". И это утверждение не только не потеряла своего значения спустя двести лет, но и стало куда более значимым, ведь население России стремительно растет, и какие мы не проводи реформы и земельные переделы, в европейской части Империи земли будет постоянно не хватать. И с каждым годом положение будет все более тяжелым. И те, кто раньше других это поймет, те, кто раньше других примет участие в создании сельскохозяйственных артелей на обширной территории за Уралом, те займут наилучшие земли, получат самую большую поддержку от государства, будут освобождены от налогов на 25 лет, получат субсидии и подъемные, очень легкие кредиты и мое личное попечение в обустройстве. Желающие главы семейств могут смело отправляться на новое место, оставив свои семьи на попечение общин. Общины за поддержку семей мужиков-переселенцев будут освобождены от налогов на три года. И, конечно же, особые льготы и самую большую поддержку получат те фронтовики, которые решат создать свои фронтхозы, то есть свои артели, за Уралом. Помимо государственной помощи они получат еще и помощь от Фронтового Братства, куда я передаю десятую часть своих личных средств.

Гляжу в зал очень внимательно. Оцениваю реакцию. Продолжаю.

— Но, повторюсь, сама реформа начнется с 1 марта 1919 года. Но беда всех реформ, всех благородных и правильных идей в том, что часто они превращаются в пустые прожекты, за благими намерениями которых чиновничья показуха и желание поспешно отчитаться о победах, стремление быстро получить награды и благодарности, бросив живых людей в чистом поле на произвол судьбы. Все это нам так знакомо в России, не так ли?

Зал сдержано загудел соглашаясь.

— Уверен, что многие из вас слушая меня об этом и подумали.

Кто-то в зале кивнул, кто-то усмехнулся. Усмехнулся и я.

— Скажу больше — об этом подумал и я.

Вновь небольшая пауза. Вот теперь пора.

— Именно для того, чтобы не допустить такого, нам предстоит провести огромную подготовительную работу. Нам нужно будет начать с малого — с нескольких опытных территорий в разных регионах Империи, с разными климатическими условиями и разными почвами. На этих территориях и будут созданы первые группы артелей под попечительством Императорской комиссии, главы которых будут иметь право Высочайшего доклада в любое время, равно как и прямой доступ к премьер-министру России. Опробовав новшество и устранив недочеты, опытные территории будут уже расширяться на другие губернии и области, с тем, чтобы к весне 1919 года иметь уже достаточно опыта и специалистов для внедрения по всей России. Конечно, за два года невозможно устранить все недочеты и выявить все ошибки, и нам понадобится еще несколько лет реформ, чтобы земельный вопрос в Империи был окончательно решен. Но дорогу осилит идущий, не так ли?

Отпиваю воды из стакана и заканчиваю шоу.

— Ну и, наконец, четвертое. Война длится третий год и, как я уже сказал, будет длиться еще год, а может и все два. Наши доблестные воины сражаются не щадя жизни своей и Россия должна их уважить. Поэтому для фронтовиков вводятся отпуска и каждый фронтовик, согласно установленному порядку сможет отправиться домой на побывку. И в хозяйстве за время войны дел у каждого накопилось, да и женам радость, как вы считаете?

Спросил я вдруг у зала. В зале заулыбались, а в задних рядах так даже загомонили радостно. Ну, да, не та тема чтобы быть в печали. Никто и не сомневался.

— А те, кто отвоевал на передовой свыше двух лет, получат Высочайшую благодарность, денежные выплаты, льготы, земельные наделы и приказом Государя Императора объявляются демобилизованными по боевой выслуге. Земной им поклон от всего Отечества нашего.

Делаю знак Суворину. Тот тут же подключился к процессу.

— Господа журналисты, Его Императорское Величество закончил оглашать свое Высочайшее послание подданным Российской Империи. Теперь, если у прессы есть вопросы, вы можете задать по одному вопросу любому лицу, присутствующему в президиуме. Желающие задать вопрос поднимают руку и после моего разрешения, встают, представляются сами, называют издание, которое они представляют, называют того, к кому обращен вопрос и лишь после этого всего задают свой вопрос. Прошу вас, господа!

Сразу же вырос лес рук в передних рядах зала. Суворин сделал знак.

— Генерал Звонников, газета "Русский инвалид". Вопрос к Его Императорскому Величеству.

Глава РОСТА кивнул.

— Ваше Императорское Величество! Будут ли каким-то образом отмечены те из героев войны, которые не только участвовали в боях, но и получили увечья на войне? Их судьба волнует военную общественность.

Ну, то, что Суворин первое слово дал главному редактору официальной газеты военного ведомства, удивительного ничего нет. Тем более что генерал Звонников ко всему прочему еще и начальник Военно-юридической академии. Что ж, глава РОСТА хлеб свой кушает не зря. Тема действительно важная. Каждый на фронте хочет знать, что будет если, не дай бог, что случится с ним.

— Алексей Иванович, я благодарю вас за вопрос. Это действительно очень важный вопрос, ведь с одной стороны нужно помочь и отблагодарить военных инвалидов за их героизм и за то, что защищая Отчизну, они лишились здоровья. Тем более что зачастую инвалиды являются единственными кормильцами в семье. Поэтому справедливым будет если те общины и те артели, на попечении которых оказались или окажутся инвалиды войны и их семьи, будут получать льготы по уплате налогов. Ну, а сами инвалиды, помимо государственной пенсии, будут в первоочередных списках на получение необходимого для хозяйства из выплачиваемой врагами России контрибуции. Это будет справедливо.

Суворин делает знак следующему вопрошающему. Встал мощный дядька с усами и степенно представился.

— Гиляровский, "Журнал спорта", вопрос Его Императорскому Величеству.

Суворин кивнул и тот продолжил не менее степенно.

— Ваше Императорское Величество! Если мне будет позволено, я хотел бы спросить вот что — в своей речи вы много времени уделили крестьянству и земельному вопросу. Но Петроград рабочий город, да и в России рабочих великое множество. Простите мою дерзость, но неужели про них забыли? Или рабочим нечего ждать от новой власти?

Я усмехнулся. Вот же ж жук. Надо его брать в оборот, а то нагородит не пойми чего. Революции-то не случилось, куда он свою неуемную энергию и свою вредность девать будет? Но вопрос задан, и отвечать на него нужно.

— Владимир Алексеевич, я рад, что вы не забываете о рабочих-читателях вашего журнала. — В зале удивленно зашептались, мол, откуда Император знает Гиляровского? Я же продолжал. — Это прекрасно, когда рабочие уделяют внимание спорту и чтению. Но вы ведь спросили не об этом, верно?

Гиляровский кивнул. Нет, выбить его с колеи не удастся даже Императору. РОСТА прямо плачет о нем. Нужно обратить внимание Суворина.

— Правительство господина Нечволодова уже готовит "Кодекс законов о труде", где будут описаны права и обязанности рабочих. Отмечу лишь некоторые права, указанные в этом своде законов, которые будут приняты в течение ближайшего времени. Среди прав рабочих будет их право на оплачиваемый ежегодный отпуск, право на восьмичасовой рабочий день, право на медицинскую страховку и прочее. Кодекс планируется ввести в действие с 1 января 1919 года, но еще до наступления этого дня отдельные положения будут вводиться постепенно. Так, не смотря на войну, планируется поэтапное сокращение продолжительности рабочего дня с тем, чтобы к 1 января 1919 года он составлял не более 8 часов в день без снижения суммы заработной платы.

Новый вопрошающий.

— Ваше Императорское Величество! Я депутат Государственной Думы Николай Евгеньевич Марков и сейчас я представляю интересы газеты "Русское знамя". Позволю себе задать вопрос Вашему Императорскому Величеству. Вы огласили сегодня ваше желание даровать России Конституцию. Не приведет ли это к подрыву самодержавия — основы основ нашей жизни? Не приведет ли система народного самоуправления к захвату власти в России евреями?

О, а вот и "Союз русского народа", а вот и депутат Марков Второй. Что ж вопрос ожидаемый и я бы даже сказал традиционный. Вот удивился бы я, если бы он не спросил про евреев!

— Я думаю, Николай Евгеньевич, что самодержавие, было, есть и будет основой русской государственности. В этом у меня нет никаких сомнений. Император Всероссийский, безусловно, отец для всех подданных и должен быть непререкаемым авторитетом для каждого из них. Но сохраняя свой отцовский авторитет, должен ли отец принимать все решения за своих подросших детей? Российское общество выросло из детских штанишек. И теперь, как повелось с древнейших времен, Отец-Император сохраняет за собой решающий авторитет и окончательное отцовское слово в главных делах и вопросах. Именно самодержавный монарх является гарантом народовластия в России, главным защитником народа и третейским судьей во всех важных вопросах жизни русского народа. Но пришла пора самостоятельности, наступает эпоха новой формации — самодержавного народовластия. Именно эта уникальная формула позволит России уверенно двигаться в будущее без революций, гражданских войн и прочих потрясений.

— А евреи? — Марков все же не удержался от вопроса.

— Евреи? — переспросил я. — Все российские подданные, которые готовы жизнь положить на алтарь Отечества и судьбу свою связать с процветанием России будут с благоволением встречаться в нашей Империи. Ну, если евреи хотят возрождения своего государства Израиль, то мы им поможем в этом деле. Во всяком случае, никто в России удерживаться не будет. Могу сказать одно — влияния зарубежного еврейства, в том числе и влияния на наши финансы и наше государство, я не допущу.

Глава РОСТА тут же передал слово другому журналисту, явно полагая, что Марков не успокоится и попытается еще что-нибудь спросить о евреях.

— Михаил Меньшиков, газета "Новое время". Вопрос, если позволит Его Императорское Величество, к Великому Князю Николаю Александровичу.

Суворин глянул на меня вопросительно. Я кивнул. Ай да Суворин, ай да сукин сын. А Николай за моей спиной явно напрягся.

— Ваше Императорское Высочество! — обратился к нему Меньшиков. — Всю сегодняшнюю ночь и почти весь сегодняшний день по столице гуляли слухи о том, что вы, Ваше Императорское Высочество, заявили о том, что вы были вынуждены подписать отречение за себя и за Цесаревича Алексея под давлением, и вы уступили силе. Также была информация, что сегодняшний мятеж имел целью вернуть Престол Великому Князю Алексею Николаевичу. Теперь же мы видим вас рядом с вашим царственным братом. Как вы прокомментируете имевшие место слухи? Спасибо.

Николай несколько мгновений просидел в каком-то оцепенении, но затем, словно очнувшись, заговорил.

— Я хочу сделать официальное заявление. Я отрекся от Престола Всероссийского за себя и за своего сына Алексея в пользу моего брата Михаила совершенно добровольно, ясно осознавая свои действия и не подвергаясь никакому давлению. Царствование моего брата, вне всякого сомнения, законно и не может быть оспорено никем. Я принес Его Императорскому Величеству Михаилу Александровичу клятву верности как моему Государю и как главе Императорского Дома. Считаю вопрос исчерпанным, а возвращение к нему в любом виде провокационным и изменническим.

Ведущий пресс-конференции уже передал слово дальше.

— Сергей Есенин, "Биржевые ведомости". Вопрос к Его Императорскому Величеству. В Петрограде ходят слухи о том, что попытка переворота была организована английской разведкой. Так ли это? И правда ли, что за участие в заговоре арестован Великий Князь Кирилл Владимирович?

Вот пронырливый наглец. Задал-таки два вопроса вместо одного. И что он тут делает? Как его служба в санитарном поезде имени Александры Федоровны, дай ей бог здоровья всяческого? Стихов поди ей уже не читает?

— Боюсь, что ответить на ваш вопрос, Сергей Александрович, я не смогу. Некоторые аресты действительно произведены и сейчас идет следствие. До его окончания я бы не хотел комментировать слухи, которые могут бросить тень на наших дорогих союзников. Это же касается слухов об аресте Великого Князя Кирилла Владимировича.

* * *

ГАТЧИНА. 7 марта (20 марта) 1917 года. УТРО.

Щенок, весело лая и утопая в сугробах, пытался укусить мальчика за валенок. Георгий, смеясь, уворачивался, загребая руками снег, швырял его в сторону собаки. Да, идея мама с подарком щенка явно пришлась мальчику по душе.

Я усмехнулся. Поймал себя на неосознанном обращении, с каким говорил с матерью мой прадед. Вот так, уже не Мария Федоровна, не вдовствующая Императрица, а мама. Врастаю я в эту эпоху, в эту жизнь и в этот образ. И уже порой даже я сам не могу определить кто же я такой? Пришелец из будущего или обитатель этого времени, которому открыто будущее? Кто я? Обыкновенный гражданин Российской Федерации или Император Российской Империи? Очевидно, все же, второе. Я — Император, это моя Империя, моя Россия, моя эпоха и сын.

Мой сын.

 

Книга третья. ГОСУДАРЬ РЕВОЛЮЦИИ

 

От автора

В процессе работы над прежним текстом "Государя Революции" стало понятно, что прежняя вторая часть вытягивает по объему на полноценную книгу, что вызывает определенные неудобства в восприятии сюжета. С учетом того, что вторая часть будет серьезно переработана и расширена, мной принято решение о разделе "Государя Революции" на два тома. Итак, прежняя первая часть отныне отдельный второй том "Нового Михаила" и будет называться "Петроградский мятеж". Прежняя вторая часть теперь собственно и будет "Государем Революции", став третьим томом цикла.

Текст нового "Государя Революции" будет во многом новым, так что, надеюсь, читать его будет интересно и тем, кто уже читал старую версию, и новым читателям. Как всегда жду отзывов и оценок.

Спасибо!

Владимир Бабкин, автор.

 

Часть первая. Начиная Освобождение

 

Глава 1. Ветряные мельницы Петрограда

ПЕТРОГРАД. ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ. 7 (20) марта 1917 года. ВЕЧЕР.

— Глазам своим не верю!

— И правильно делаете.

Человек, жестко зафиксированный на грубом деревянном стуле, мог лишь вращать головой, что с успехом и делал, глядя на то, как я усаживаюсь в кресло. Хотя нас и разделял стол, а мой "собеседник" был явно не в гостях, не было тут никаких дешевых приколов, типа света в глаза, стоящего за спиной допрашиваемого мордоворота в кожаном фартуке, многообещающе хрустевшего костяшками разминаемых перед "работой" пальцев, в общем, никакого антуража не было. В комнате вообще больше никого не было, только я и человек напротив.

Более того, я позаботился о том, чтобы нас тут никто не мог подслушать и за нами никто не мог бы подсмотреть. В общем, мы были одни.

Не спеша достал трубку, коробочку с табаком, набил чашу размеренными движениями, и закурил, наслаждаясь ароматным дымом. Было видно, что сидящий напротив меня арестант жадно потянул воздух ноздрями и даже судорожно сглотнул.

Я просто сидел и с наслаждением курил. И молчал. Молчал, спокойно рассматривая сидящего передо мной. Рассматривал с тем спокойным интересом, с которым энтомолог рассматривает новый экспонат его коллекции. Причем рассматривает не как какое-то жуткое и редкое насекомое, а как интересную, хотя и достаточно заурядную бабочку. Эдак, с легким любопытством, но без особых эмоций.

Выкурив половину трубки, я вдруг поинтересовался у арестанта.

— Курить хотите?

Тот как-то замер на мгновение, затем, сглотнув, напряженно кивнул. Я достал из ящика стола пачку папирос, вытащил одну и, подойдя к сидящему вплотную, всунул папиросу ему в рот. Дождавшись, пока человек судорожными затяжками раскурит папиросу от поднесенной мной спички, я помахал спичкой в воздухе и все так же спокойно сел на свое прежнее место.

— Можете гордиться, вам дал прикурить сам Император Всероссийский. — усмехнулся я. — Впрочем, господин Розенблюм, вы вряд ли об этом кому-то расскажете.

Я сделал несколько резких затяжек, возвращая силу огню в чаше, а затем, откинулся на спинку кресла, глядя на Розенблюма сквозь клубы дыма. Тот попыхивал папиросой, пепел падал ему на рубашку. Он с этим ничего поделать не мог, а меня это не волновало.

— Итак, господин Розенблюм, что скажете?

Папироса у него во рту догорела, и, не имея возможности ее вытащить, он, изловчившись, выплюнул ее на пол. Правда, тут же сказал извиняющимся голосом:

— Простите мою неучтивость, Ваше Императорское Величество, но поступить в соответствии с правилами приличий у меня не было возможности.

— Пустое, господин Розенблюм, пустое. Если мне потребуется содрать с вас живого кожу, я не буду искать поводов для этого. Так что оставим это. Итак, повторю вопрос — что скажете?

Тот несколько мгновений смотрел мне в лицо, а затем медленно произнес:

— Я думаю, да простит меня Ваше Императорское Величество, что вы хотите меня купить.

С интересом смотрю на него.

— Аргументируйте.

Розенблюм пожимает плечами, насколько позволяют прижимавшие его к стулу ремни, и спокойно так (как будто он действительно в конторе, а я покупатель) отвечает:

— Простите, Ваше Императорское Величество, но я не нахожу другого объяснения вашему нахождению здесь, да еще и без следователей и прочих помощников. Из этого я позволил себе сделать дерзкий вывод о том, что вам от меня что-то нужно, и что я должен это сделать добровольно. И это "что-то" настолько большое, что для этого я должен буду получить такие гарантии, которых никто кроме вас дать не может. Но, Ваше Императорское Величество, хочу сразу сказать, я подданный Его Величества Георга V, и я не могу выступить против его интересов.

Я довольно продолжительное время его разглядывал, а затем все же усмехнулся.

— Если в вашем лице сейчас мистер Сидней Рейли, то спешу вас успокоить, Сидней Рейли будет повешен во дворе Петропавловской крепости вместе с мистером Кроми. Не исключаю, что компанию вам составит и мистер Локхарт…

— Но он же дипломат! — вырвалось у арестанта.

— Вот незадача, правда? Но вы-то не обладаете дипломатическим статусом? И уж вами-то мой царственный собрат Георг V пожертвует не задумываясь, и вы это прекрасно понимаете. Так что, если вы — мистер Сидней Рейли, подданный Георга V, то на этом наш бессмысленный разговор заканчивается, а ваша недостаточно изворотливая шея начинает готовиться к петле. Естественно, перед этим вы нам все расскажете, что знаете и о чем только догадываетесь.

— А если не расскажу? — с неким вызовом бросил мой собеседник.

— Это Петропавловская крепость, а я не мой брат Николай, я не имею глупых предрассудков, а мои следователи очень изобретательны, так что можете поверить мне на слово — вы будете рассказывать все, изо всех сил, спеша и торопясь, боясь опоздать и что-либо из интересующего меня вдруг позабыть. Но я не об этом сейчас. Итак, если вы Сидней Рейли, то наш разговор на этом окончен и вами займутся профессионалы, а если вы все же Соломон Розенблюм, уроженец Одессы и мой подданный, то мы с вами еще поговорим. Итак?

— Что вы конкретно от меня хотите? — выдавил вдруг севшим голосом мой визави.

— Вы, чей подданный?

— Но…

— Всего вам хорошего, мистер Рейли. Удачного дня.

Я встаю и направляюсь к дверям.

— Согласен, я согласен!

Что ж, клиент дозрел. Можно и поговорить. Стою за спиной "потерпевшего" и жестко задаю лишь один короткий вопрос:

— Ваша фамилия?

Сидящий судорожно втягивает воздух в легкие и хрипит:

— Розенблюм…

— Тогда, слушайте сюда, как говорят у вас в Одессе. Слушайте сюда и слушайте ушами. — я вновь усаживаюсь в кресло. — Я потратил на вас слишком много времени, поэтому вступительной речи не будет. Итак, вы делаете то, что я от вас хочу. Первое, вы рассказываете все, что знаете о шпионской сети в России, а так же о ваших агентах влияния, и просто дураках, которые вам оказывали услуги. Второе, вы подпишете все, что вам скажут, хорошенько выучите свою роль и выступите на открытом процессе в качестве Сиднея Рейли, где поведаете все, что будет нужно для суда. После чего, Кроми и Локхарт будут повешены, а сотрудничавшему со следствием Рейли смертная казнь будет заменена на каторгу, где он благополучно и погибнет, заваленный породой где-нибудь в шахте. Третье, вы, господин Розенблюм, меняете имя и фамилию, и поселяетесь в одном из охраняемых поселков, где будете служить в качестве живого консультанта. Качество вашей жизни там, равно как и ваша жизнь в целом, будут целиком зависеть от вашего желания быть полезным консультантом, и, что самое главное, быть живым и достаточно здоровым консультантом. Это будет не тюрьма и, в пределах охраняемого периметра, вы не будете иметь ограничений. Возможно, когда-нибудь, если будете нам очень полезны, мы сможем заключить новую сделку, и вы сможете еще больше расширить уровень своей свободы и значительно увеличить уровень комфорта своей жизни.

Сделав паузу, я добавил:

— Вы авантюрист, Розенблюм, авантюрист, чуждый громких слов и пустых принципов. В этой игре вы проиграли. Но у вас появился шанс купить себе жизнь, выполнив все три моих желания. И у вас, возможно, появится шанс сыграть в новую игру по-крупному, как вы это любите. Быть может, это будет самая крупная игра вашей жизни. Итак, ваш ответ?

Соломон Розенблюм потер ухо о плечо и усмехнулся:

— Ну, я согласен, чего там…

* * *

ПЕТРОГРАД. 7 (20) марта 1917 года.

Обычный автомобиль из гаража военного министерства. Лишь шторки на окнах не дают рассмотреть зевакам, кто находится внутри. Лишь пара казаков сопровождения. Мало ли зачем в военное время военный автомобиль выезжает из Петропавловской крепости? Мало ли зачем он едет в Генштаб?

К сожалению, байки о подземном ходе между Зимним дворцом и Петропавловской крепостью так и оказались байками. Равно, как и не было никаких подземных ходов на ту сторону Невы, что, в общем, неудивительно. Туннели под Невой были непростой задачей и для метростроевцев ХХ века, что уж говорить о каких-то копателях прошлого. Но вот ход между Зимним и Генштабом действительно существовал, чем я и не преминул воспользоваться, не желая афишировать свое перемещение из дворца в Петропавловскую крепость.

Откровения Рейли произвели на меня тягостное впечатление. Разумеется, я в общих чертах понимал ситуацию с несостоявшейся Февральской революцией и вчерашним заговором, но масштаб измены в откровениях Рейли открылся воистину ошеломляющий. Великие Князья, генералы, министры, придворные, депутаты Госдумы. И это не считая платных осведомителей в виде истопников, горничных, казаков Конвоя, шоферов и прочих борцов за денежные знаки иностранных посольств. Кто-то оказывал услуги за деньги, кто-то из идейных соображений, а кому-то очень хотелось оказать услугу "цивилизованным державам". И если немцы и австрийцы сейчас шпионили подпольно, то вот наши дорогие союзнички действовали практически в открытую, ведь быть полезными Лондону и Парижу среди русской аристократии считалось признаком хорошего тона.

А Рейли говорил, говорил, говорил. Называл имена, суммы, даты. Упоминал донесения и сообщения. Батюшин записывал, уточнял. А мне лишь хотелось немедленно отдать приказ о немедленном аресте и допросе с жестким пристрастием всей этой публики. Но я прекрасно понимал, что сделать этого я сейчас не смогу, мои позиции еще слишком слабы. Да и доклады не вселяют оптимизм. Мягко говоря.

Сегодня днем во дворце было необычно оживленно — я давал аудиенции. И пусть это были сугубо рабочие доклады, которые не имели ничего общего с напыщенным придворным церемониалом, но все же Высочайшая аудиенция у Государя это Высочайшая аудиенция у Государя Императора. Тут ничего не попишешь. А потому к суете ремонтных работ во дворце добавилась и суета прибывающих с докладами военных, сановников, министров.

Они прибывали, ожидали своей очереди и, удостоившись права на Высочайший доклад, представали пред мои ясны очи. Доклады были сухи, коротки и сугубо по делу. Никакой воды, никаких рассуждений о смысле бытия. После вчерашнего подавления последнего (или крайнего?) мятежа, желающих растекаться мысью по древу стало значительно меньше.

Итак, доклады следовали один за другим, и чем больше я слушал, тем гаже была картина. Окончательно меня добили телеграфные переговоры с Лукомским, который до прибытия Гурко фактически исполнял должность Верховного Главнокомандующего Действующей армии.

А ведь еще около полудня, когда выходил из Императорского вагона и направлялся в Зимний дворец, я все еще был под впечатлением утренней прогулки с Георгием, и настроение у меня было прекрасным. Казалось, что основные волнения позади, ситуация если еще не полностью спокойна, то, как минимум, находится под контролем, а остальное дело техники.

И вот доклады вновь вернули меня на грешную землю. Нет, не могу сказать, что доклады стали для меня откровением и прямо таки открыли мне глаза. Многое я знал, о многом предполагал, имел свои прикидки и умопостроения. Но системный взгляд на ситуацию показал, что я и моя Империя по-прежнему находимся на краю пропасти, и от катастрофы нас отделяет лишь пара-тройка шагов. И, возможно, лишь слишком спешный мятеж спас меня от более крупных неприятностей. Но не отменил всех предпосылок катастрофы.

Во-первых, Петроград по-прежнему переполнен войсками и лишь чудом пока на улицах столицы вновь не вспыхнули бои. Слишком велика была неприязнь, слишком взлетели в своих глазах фронтовики, слишком презирали они "тыловую сволочь", потому отношения между запасными полками и прибывшими с фронта то и дело оборачивались мордобоями, а количество инцидентов с участием ветеранов, по докладам полиции, только за сегодня уже превысило десяток. Кутепов драконовскими методами как-то удерживал ситуацию в городе под контролем, но было ясно, что добром это не кончится.

Кроме того, доклад графа Келлера показал, что ситуация с формированием полков внутренней стражи из запасных полков Лейб-Гвардии идет крайне туго, поскольку циркулирует упорный слух, успешно подогреваемый какими-то агитаторами, что под видом записи во внутреннюю стражу будут выводить из города небольшими группами, разоружать и затем отправлять под конвоем на фронт, причем на самые ужасные участки фронта. И что лишь нахождение в столице гарантирует их от фронта.

Причем слух этот стал циркулировать еще вчера вечером, и кто-то явно вкладывал его в головы запасников. А это значило, что есть те, кто заинтересован в том, чтобы Петроград был переполнен войсками. Наполненный вооруженными людьми выше всякой меры город мог в любой момент стать ареной междоусобных боев, и такое положение превращало столицу в пороховую бочку, которая могла взорваться от малейшей искры.

Во-вторых, моя собственная родня из Императорской Фамилии посылала мне откровенные и недвусмысленные сигналы, что мои действия ее не устраивают. Арест Кирилла, явная перспектива репрессий, от которых, как выяснилось, ни у кого нет иммунитета, невзирая на происхождение, а так же мои откровенные заигрывания с чернью обеспокоили знать.

А наметившийся разлад с союзниками не понравился очень многим. Глобачев докладывал о встречах некоторых Великих Князей и Княгинь с представителями союзных держав, и подозреваю, что там выражали не только глубокую озабоченность, но и обсуждали конкретные шаги в духе борьбы с безумцем на троне.

Да и вообще ссора с Лондоном и Парижем напрягла многих в столице. Многие генералы, банкиры, промышленники и купцы были если не испуганы этим фактом, то, как минимум, очень обеспокоены.

В-третьих, бурлила Государственная Дума, возмущенная и испуганная арестом всех членов Временного Комитета Госдумы, то есть, фактически, всего руководства парламента. И в этом шуме угадывалось стремление и дальше мутить воду в Петрограде или, как минимум, обещание противодействия моей политике.

Тем более что в числе депутатов парламента было довольно много крупных землевладельцев или тех, кто представлял в Государственной Думе их интересы. А их интересы входили в прямое противоречие с тем, что я обещал вчера солдатам.

В-четвертых, ситуация в армии была близкой к коллапсу. Дисциплина в войсках падала, агитаторы резвились, как хотели, разговоры о мире и братания сходили в систему. И на фоне этого наш славный генералитет, как ни в чем не бывало, готовился к весенне-летнему наступлению согласно согласованного с союзниками графику. И у меня было смутное ощущение, что подавление мной мятежа сыграло злую шутку, поскольку в этой истории не оказалось сдерживающего оптимизм генералов фактора в виде революции и прочей демократизации армии. А значит, есть у многих генералов большой соблазн игнорировать доклады о разложении армии, а у командиров рангом пониже, есть соблазн не информировать вышестоящее руководство о падении дисциплины во вверенном им подразделении или части, боясь гнева высокого начальства и последующих за этим гневом оргвыводов.

И это все при том, что наступать в ближайшие полгода нам нельзя категорически. В этом я был абсолютно уверен. Любое наступление будет иметь катастрофические последствия, результатом которой станет революция и следующая за ней Гражданская война.

В-пятых, союзники оказывали на нас огромное давление, требуя немедленно освободить всех арестованных британских подданных. Уже было заявлено, что до разрешения инцидента в Россию приостанавливаются все военные поставки.

От нас требовали извинений, отставки виновных и, в качестве компенсации, требовали расширения привилегий для британских подданных и французских граждан, вплоть до личной экстерриториальности. К этому добавился инцидент в Кронштадте, где англичане из Британской флотилии подводных лодок отказывались подчиняться приказам и требовали освобождения своего командира.

А, в-шестых, в-шестых, после допроса Рейли у меня появилось твердое ощущение, что главную гидру, я пока не нашел. И даже не понял. Лишь чувствую, что сидит где-то гадина, которая стоит за всем этим. И я, пока, даже не понял, где именно сидит эта гадина — в Петрограде ли, в России ли, а, может, в каком-нибудь Лондоне. Но есть гадина, точно есть. Нутром чувствую. Причем, такая гадина, перед которой все эти Рейли и Великие Князья лишь несмышленыши, лишь пешки, даже не фигуры, на шахматной доске.

Автомобиль пересек Дворцовую площадь и, нырнув под арку, въехал в распахнувшиеся ворота. Еще пять минут, и я уже шагаю по освещенному туннелю, направляясь в свою резиденцию. Смотреть тут совершенно не на что, лишь редкие посты дворцовой охраны отдают честь по мере моего продвижения.

Сандро молча шагает позади и не отвлекает меня от моих дум. А думать есть о чем. Совершенно очевидно, что попытки удовлетворить всех и быть со всеми хорошим, это прямой путь к катастрофе. Но и открытая борьба со всеми сразу имеет такие же шансы на успех, как и пробежка через утыканное заграждениями и минами поле боя под пулеметным огнем противника. Причем бежать буду я один, а пулеметов будет множество.

Что из этого следует? А следует из этого вот что. Нельзя повторять собственных ошибок. Нельзя пытаться действовать в режиме размеренного правления, наивно надеясь на то, что раз уж я тут весь такой из себя царь, то у меня есть вагон времени. Нет, ничего подобного!

Как только я на несколько дней расслабился, то тут же получил мятеж. И что с того, что мятеж подавлен буквально вчера? Так я и на троне-то лишь неделю!

Только темп, только опережение противников, только неожиданные ходы, резкие движения, нестандартное мышление и игра не по правилам — вот составные части успеха.

И вздохнув, я зашептал едва слышно:

Не надобно мне покою. Судьбою счастлив такою, Я пламя беру рукою, Дыханьем ломаю лед.

Да, лед. И я его сломаю, черт бы их побрал! Чего бы мне это не стоило, сломаю! Не видели вы в этом мире еще атомных ледоколов!

* * *

ПЕТРОГРАД. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 7 (20) марта 1917 года.

Во дворце меня уже ждал премьер Нечволодов.

— Чем порадуете, Александр Дмитриевич? — спросил я после обмена приветствиями. — Хотя, судя по вашему хмурому виду, ничем вы меня радовать не будете.

Премьер-министр поклонился.

— Да, Государь, вести нерадостные. Выявлено отсутствие целого ряда ответственных чиновников разных министерств. Причем вместе с чиновниками исчезли и весьма важные бумаги. Я связываю это с подавлением вчерашнего мятежа. Вероятно, исчезнувшие чиновники были как-то связаны с мятежниками и бог весть, где сейчас они сами и исчезнувшие бумаги. Я распорядился провести полную проверку наличия чиновников по всем министерствам, предположив, что это лишь вершина горы. Но не слишком верю в результативность этого.

— Позвольте спросить, почему?

Нечволодов пожал плечами.

— Чиновничья солидарность, Государь, будь она проклята. Я для них чужак, военный, а они десятилетиями красовались в вицмундирах в коридорах министерств. Естественно, они будут покрывать своих. В лучшем случае, я узнаю то, что скрыть никак невозможно.

Я прошелся по Золотой гостиной, хмуро оглядывая следы разгрома. Стекла уже вставили, но вынос мебели из бывших комнат Александры Федоровны не прошел бесследно. Во всяком случае, относительно уцелевшая мебель из моего взорванного кабинета смотрелась тут как на корове седло, усиливая и без того гнетущую атмосферу. Дойдя до дверей в Малиновый кабинет, я не удержался и открыл двери.

— М-да, — сказал я, обозрев хаос. — Александр Михайлович, а какова ситуация в военном министерстве?

Сандро развел руками.

— Да, примерно, такая же. Только исчезнувших с бумагами больше. Впрочем, тут, как я понимаю, еще рано подводить итоги, у кого больше таких исчезновений. Ясно одно — исчезли далеко не все, кто имел отношение к заговору.

— К заговорам, — поправил я его. — Именно к заговорам! Не стоит забывать, что февральские события, заговор против моего брата, заговоры против меня и прочие антидержавные поползновения — это лишь мала часть всего, что задействовано против нас.

— Да, Государь, разумеется, заговоры. — Великий Князь склонил голову. — Но суть не меняется, поскольку разгребать эти авгиевы конюшни мы будем очень долго. Как всегда, будут созданы комиссии, образуются комитеты, пройдут совещания, будут написаны отчеты, а в результате, как обычно, будет пшик, да простит Ваше Императорское Величество, мою вульгарность.

Кивнув, я повернулся к окну. Хорошо быть царем, не надо думать о том, что ты к своим министрам поворачиваешься спиной. А вот они так не могут сделать. Впрочем, царю нужно думать о других вещах, которые поважнее этикета, будь он неладен!

За окном все было как всегда. Острый шпиль Адмиралтейства подпирал небо. Через Дворцовую площадь на Дворцовый мост тянулись сани извозчиков, проехало пару грузовиков, честной люд спешил туда-сюда по своим делам. И никому не было дел до моих проблем.

А проблемы весьма серьезные. Ведь я могу сколь угодно долго грозиться начать решительную борьбу и всячески проявлять активность, но все мои повеления будут просто тонуть в бюрократическом болоте, не встречая яростного сопротивления, но и не оказывая на окружающую действительность никакого эффекта.

Эх, столица-столица, будь ты неладна! Как бороться с тобою? Министры, чиновники, столоначальники, генералы, придворные, аристократы, прочие кровопийцы! И борьба с ними по их правилам, это все равно, что борьба с ветряными мельницами — суета есть, а результата, кроме смеха окружающих, никакого! Как я порой понимаю большевиков, которые перестреляли всю эту братию к едреней фене! Впрочем, зачем мне себя обманывать? Перестреляли они их уже значительно позже, а на первых порах даже они были вынуждены сбежать в Москву от всей этой братии. И разве только они? Самые жесткие и крутые Государи не смогли сломать инерцию аппарата, вынуждено перенеся свою столицу в другое место, фактически создавая державный аппарат заново. Иван Грозный перебрался в Александровскую слободу, а тот же Петр Великий вообще предпочел основать себе новую столицу. Про большевиков я уж молчу. Как там говаривал старик Макиавелли? Хочешь удержать завоеванную страну — перенеси туда свою столицу? Этот как раз тот случай, который позволяет и перезагрузить весь государственный аппарат, и, одновременно, взять под контроль удерживаемые территории. А где у нас сердце России?

— Александр Михайлович, очевидно послезавтра я отбываю в Первопрестольную. Потрудитесь взять с собой Маниковского и Кутепова, и отбыть вместе со мной.

Великий Князь сдержано поклонился, ничего не сказав. Я обратил взор на премьер-министра.

— Александр Дмитриевич, вас с собой пока не зову. Для Империи вредно, когда и Государь и премьер-министр уезжают одновременно. Но, готовьтесь. В ближайшие дни вы мне понадобитесь в Москве. Сегодня жду вас со Свербеевым, а вечером жду вас для определения тезисов программы правительства в свете новых веяний.

Усмехнувшись, я добавил:

— Готовьтесь к бессонной ночи, но чтобы завтра были как огурчик. Вам еще председательствовать. И, кстати, как Дроздовский?

— Входит в курс, Государь.

— Прекрасно. Передайте ему, что я на него рассчитываю. Все, господа, все свободны. Мне надо поработать.

* * *

ПЕТРОГРАД. КАЗАРМЫ ЛЕЙБ-ГВАРДИИ ФИНЛЯНДСКОГО ЗАПАСНОГО ПОЛКА. 7 (20) марта 1917 года.

На плацу замерли батальоны. Глядя на толпу стоящих в строю солдат, Слащев не смог сдержать недовольной гримасы. Толпа. Чисто толпа. Одно слово — запасной полк, набранный в последнюю мобилизацию из тех, кого не брали раньше. Плохо обученные, необстрелянные, хилые и тощие, юнцы или великовозрастные мужики. Беда, а не воинство. И как он решился с этой публикой идти захватывать Зимний?

— Здорово, орлы!

Сравнение с орлами прозвучало явным издевательством. Впрочем, разнобой ответного приветствия мог бы точно так же оскорбить чувства любого кадрового офицера. Однако Слащеву сейчас было не до вопросов дисциплины и слаженности подразделений.

— Братцы! Позавчера я взял грех на душу подбив вас к мятежу и измене нашему законному Государю Императору Михаилу Александровичу. Участвуя в мятеже против Помазанника Божьего, мы преступили законы Божьи и законы человеческие. Совершив такое, мы не заслуживаем прощения. Однако, наш всемилостивейший Государь даровал нам свое царское прощение и повелел мне повторно привести полк к присяге Его Императорскому Величеству. Принося присягу, вы должны понимать, что Высочайшее прощение необходимо отслужить. После церемонии присяги полк покинет место своей нынешней дислокации и отправится на фронт искупать кровью свою вину перед Государем и Россией. Говорю прямо — полку предстоит отправиться на самые опасные участки фронта. Думаю, излишне говорить о том, что отказ от присяги не снимает обвинения в государственной измене, и таковыми изменниками будет заниматься военный трибунал.

Полковник замолчал на несколько мгновений, внимательно оглядев стоявших перед ним солдат. Те стояли молча, никак не выражая свое мнение. Неизвестно, что послужило большим сдерживающим фактором, то ли слова Слащева о том, что не принесшие присягу не получат Высочайшее прощение, а может, сыграли свою роль три броневика за спиной полковника, хищно направившие свои пулеметы на Лейб-гвардии Финляндский запасной полк…

* * *

ПЕТРОГРАД. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 7 (20) марта 1917 года.

— Генерал, как вы оцениваете боеготовность русской армии в настоящий момент? Каков уровень дисциплины в войсках? Насколько они устойчивы в обороне и готовы к большому наступлению? Насколько русский солдат в своей массе вообще готов идти в атаку?

Гурко хмуро ответил:

— Ваше Императорское Величество! Положение непростое. Хотя и меньшими темпами, но все же падение дисциплины продолжается. Все еще нередки случаи братания, имеют место отказы нижних чинов исполнять приказы командиров, хотя, мы узнаем далеко не обо всех подобных случаях. Чаще всего, о подобных происшествиях офицеры предпочитают не докладывать командованию, опасаясь быть отстраненными от должности, за развал дисциплины и неумение навести порядок. Нередки случаи странной гибели господ офицеров, якобы от вражеского огня, хотя, судя по всему, речь идет о расправе над офицерами со стороны их же подчиненных. Агитаторы все так же, хотя и менее активно, разлагают дисциплину, призывают к братанию и дезертирству. Я приказал расстреливать агитаторов без суда прямо на месте, но уже было несколько случаев, когда части бунтовали и нападали на командиров, которые приказывали расстреливать агитаторов. Что касается устойчивости в обороне, то положение я бы охарактеризовал, как относительно устойчивое. Если, конечно, не случится серьезного наступления противника, но, думаю, до окончания весенней распутицы нам опасаться нечего в этом плане. Что же касается наступательных действий…

Генерал помолчал несколько секунд, а затем закончил:

— Думаю, что без серьезного восстановления дисциплины, без необходимой реорганизации, без ротации войск и усиления дивизий надежными частями, рассчитывать на успех большого наступления будет трудно. Поэтому, согласованное с союзниками наступление я предлагаю планировать с учетом наших ограниченных возможностей. В частности, я бы не рассчитывал, что нам удастся в этом году повторить успех Брусиловского прорыва. В этом году первая скрипка за союзниками. Мы же можем лишь поддержать союзные армии, а именно отвлечь на себя некоторые силы немцев, давая возможность Нивелю прорвать фронт на Западе. Сейчас штаб разрабатывает новые планы наступления, которые учитывают сложившееся непростое положение в русской армии.

— Вы уверены, в готовности наших войск к наступлению, даже с ограниченными целями? Войска вообще пойдут в наступление? — вдруг спросил я. — Или велика вероятность, что многие откажутся исполнять приказ? Вы же понимаете, что стоит хотя бы одной роте отказаться идти в атаку, так соседняя сразу же может усомниться в приказе. Или если одна дивизия выдвинулась вперед, а соседние остались на месте, то у первой немедля оголятся фланги, куда мы рискуем немедля получить контрудар. Ведь при общей ненадежности войск таким контрударом можно обрушить весь фронт и войска просто побегут. Или другой аспект — не приведет ли приказ идти в наступление к немедленному бунту и массовым братаниям? Не откроем ли мы таким приказом фронт?

— Государь, — Гурко пытался придать голосу толику оптимизма, — я уверен, что к концу весенней распутицы нам, так или иначе, удастся восстановить порядок в армии.

— В вашем голосе не слышно оптимизма, генерал. — Я покачал головой. — Тогда о каком наступлении мы вообще говорим? Нам нужно сначала восстановить управляемость, устойчивость войск в обороне, насытить армию тяжелым вооружением, пулеметами и прочим, укрепить дисциплину и сделать все то, о чем вы говорили ранее. И лишь после этого можно будет планировать наступление. Да и то, не раньше середины лета. Никак не раньше. Да и нужно ли нам вообще наступать в этом году?

Гурко тут же возразил:

— Но, Ваше Императорское Величество, на Петроградской конференции с союзниками был согласован определенный порядок действий, и Россия взяла на себя конкретные обязательства.

Я смотрел на хмуро стоящего генерала и видел, что ему не нравятся наметившиеся изменения в стратегии войны.

Качаю головой.

— Считаю решения Петроградской конференции вредными и для России, и для наших союзников по Антанте. Их подписание было ошибкой. Ошибкой, если не вредительством. Если бы на троне в тот момент был я, то мы бы под этим не подписались и не допустили бы подписания такого решения конференции вообще. Я считаю в корне ошибочной наступательную стратегию союзников на этот год. Союзники исходят из верных предпосылок, но делают из них неверные выводы. Да, я согласен, во всех странах-участницах войны резко растут антивоенные настроения. В воздухе явственно витает запах больших потрясений, а возможно и революций. Наши события в феврале-марте лишь частный случай общей тенденции. Такая ситуация является типичной и общей. Народы устали от войны. Это очевидно для всех. И вот, пытаясь найти выход из опасной ситуации правительства по обе стороны фронта считают, что войну нужно заканчивать как можно быстрее, дабы, во-первых, победными реляциями и эйфорией сбить революционное брожение масс, а, во-вторых, они считают опасным держать без движения многомиллионную массу вооруженных людей, у которых с каждым днем падает дисциплина и растут настроения к братанию и дезертирству. Но, генерал, ни одна из стран на данный момент не имеет сил для решающей победы, которая сможет переломить ход войны и, по существу, ее закончить. На фронтах установилось равновесие, вызванное именно бессилием каждой из сторон нанести противнику решающий удар. Позиционный тупик на фронтах установился на фоне роста революционных настроений в тылах воюющих армий. Такие настроения есть и в Германии, и в Австро-Венгрии, и во Франции, и в Британии, и, как мы все это видели, и в России. Причем Россия пошатнулась первой, и чуть было не обрушила Восточный фронт. Мы выстояли и ситуация на фронтах вновь замерла в шатком равновесии. В Большой Игре, участниками который мы являемся, расклад сил на данный момент таков, что проиграет в этом году тот, кто сделает первый ход. Если при большом наступлении фронт не будет прорван, а он прорван не будет, попомните мое слово, то это самое наступление превратится в бойню, в мясорубку, масштаб потерь в которой всколыхнет именно ту страну, которая понесет чудовищные потери без видимого результата. Военная катастрофа неизбежно приведет к волнениям в тылу, что на фоне общих революционных настроений чревато очень большими потрясениями, вплоть до падения правительств, переворотов и даже начала гражданской войны. И контрудар со стороны ранее оборонявшегося противника может окончательно опрокинуть деморализованную державу, которая сделала тот роковой первый ход, обернувшийся катастрофой.

Пыхнув пару раз трубкой, я продолжил излагать мысль.

— У кого стратегическое положение лучше на данный момент? Кто будет вынужден сделать первый самоубийственный ход? Весь 1916 год стороны несли чудовищные многомиллионные потери без явного результата. Тем не менее, Антанта получила стратегическое преимущество в ходе прошлогодней кампании, подорвав силы Центральных держав настолько, что они уже не имеют сил на крупные наступления ни на одном из фронтов, где требуется прорывать эшелонированную оборону. Точнее, ни на одном из участков фронта Центральные державы не смогут сконцентрировать сил, достаточных для прорыва хорошо укрепленных позиций на достаточную глубину, критически не оголив при этом другие фронты. А попытайся они это сделать, это сразу же приведет к наступлению Антанты на оголившихся участках. Сейчас время работает на Антанту. Ресурсы Центральных держав ограничены, ресурсы Антанты безграничны. Германии и ее союзникам ждать помощи неоткуда, а Антанта вот-вот получит еще одного могущественного союзника — США, с их гигантской промышленной мощью, финансами и необъятным мобилизационным потенциалом. В Центральных державах голод и истощаются последние силы. Так что именно Центральные державы принуждены в этом году проводить решительные, я бы сказал, отчаянные наступательные операции, на которые у них нет сил и ресурсов. Принуждены, поскольку пассивное стояние в обороне для них смерти подобно, ибо у них просто нет возможности продолжать войну дольше, чем полгода, максимум год. И они это прекрасно понимают и к такому последнему наступлению готовятся. Как вы знаете, в Германии осенью прошлого года приняли так называемую "программу Гинденбурга", согласно которой немцы должны удвоить, а по некоторым позициям утроить военное производство этого года по сравнению с 1916-м. Германцам для исполнения задуманного пришлось вводить всеобщую трудовую повинность для мужского населения в возрасте от 16 до 60 лет. И даже этого не хватило и пришлось возвращать из армии сто двадцать пять тысяч специалистов, в первую очередь здоровых, квалифицированных рабочих.

Делаю паузу, еще пыхнув трубкой. Пусть подумает генерал.

— Положение для Центральных держав просто патовое. Любое наступление чревато оголением фронтов, что неизбежно приведет к военной катастрофе. Но и не наступать они не могут. Поэтому у них только один шанс — нанести удар такой мощи, чтобы опрокинуть один из фронтов и вывести из войны одну из крупных держав. Объективно целями такого наступления могут быть лишь две страны — Франция и Россия. Италия и Балканы не в счет, это лишь распыление сил, которое не дает Германии стратегического преимущества, а Британию не достать. Итак, Франция или Россия? Слабейшей в этой паре выглядит Россия, но по моему представлению, это решение ошибочно, поскольку не позволит германцам высвободить с Востока существенное количество войск. Российская Империя слишком велика и оккупация даже части ее территории потребует очень много дивизий, которые так нужны на Западе. Если не оккупировать Россию, то все равно слишком оголять восточные рубежи нельзя, ведь никто не может гарантировать, что придя в себя после поражения, Россия не вцепится в спину Германии в самый критический момент. Другое дело победа над Францией. Выход Франции из войны решает сразу массу проблем. Во-первых, с выходом французов, британцы будут вынуждены либо покинуть континент, либо должны будут объявить войну самой Франции, фактически оккупировав ее и создав марионеточное правительство в Париже. Сил на это у англичан не хватит, поскольку придется одновременно усмирять французские тылы и сдерживать германцев на фронте. Во-вторых, с покиданием британцами Европы резко усложняется участие в войне Америки, поскольку им придется готовить большую десантную операцию для высадки на континент, а это сделать очень непросто. Армия США не обучена и никогда не воевала, а это приведет к огромным потерям при высадке, что вряд ли понравится общественному мнению в Америке. Подводя итог, можно с уверенностью сказать, что ключ, если не к победе Германии, то, как минимум, к почетному миру и учету ее интересов, лежит именно во Франции. А точнее, ключом является выход Франции из войны. К тому же, Германия, в этом случае, наверняка усилится за счет французского флота и попробует потягаться с Британией и Францией в борьбе за колонии, то есть как раз за то, ради чего война и идет.

Гурко решительно возразил.

— Простите, Государь, но это немыслимо! Франция, ни при каких условиях не выйдет из войны! И я не верю в смуту во французском тылу. Французы — народ цивилизованный, не чета нам. Поэтому…

Тут он спохватился.

— Простите, Ваше Императорское Величество, мою несдержанность. Я позволил себе…

— Отчего же? — я благосклонно кивнул. — Если Верховного Главнокомандующего Действующей армии есть свои соображения и аргументированные возражения, то я готов их выслушать. Будет горько, если Россия потеряет несколько миллионов солдат из-за упрямства и недальновидности Императора. Но будет не менее горько, если то же самое случится из-за упрямства и недальновидности Верховного Главнокомандующего Действующей армии. Если у вас, Василий Иосифович, есть возражения — аргументируйте. Только, давайте обойдемся без пафоса и голословных утверждений. Мы с вами люди военные, так что давайте оставим эмоции и будем говорить фактами.

Гурко был явно раздосадован за свою несдержанность.

— Еще раз, прошу меня простить, Ваше Императорское Величество.

— Пустое, генерал. Продолжайте.

— Государь, вы сейчас правильно указали на нехватку сил у Центральных держав и у Германии в частности, на действенный прорыв хорошо укрепленных позиций. Тем более, позиций на Западном фронте, ведь французская армия одна из сильнейших армий мира. Каким образом немцам удастся прорвать оборону французов, да так, чтобы одним ударом вывести Францию из войны? Германцам сейчас бы удержать Нивеля, что уж говорить о наступлении.

— Да, Нивель. Именно Нивель, генерал, вот имя германского успеха на Западном фронте. — я обернулся к окну и устремил взгляд куда-то в сторону Исаакиевского собора. — Именно катастрофическое по своим последствиям неудачное наступление Нивеля обрушит французский фронт и откроет немцам путь на Париж. Точнее не само наступление, а последствия военной катастрофы, в результате которых рухнет фронт, а во Франции случится революция или общественные потрясения. Все вместе, усиленное наступлением немцев на Париж, вполне может заставить французское правительство срочно искать мира, для того, чтобы высвободить силы для наведения порядка внутри страны.

— Революция во Франции? — не удержавшись, переспросил Гурко.

— А что, во Франции не случались революции? Это какая уже у них республика по счету? Чем этот год отличается от прошлых времен?

Генерал промолчал, вновь досадуя на себя за несдержанность.

— Итак, — продолжил я, — мы можем наблюдать, как союзники сами дают германцам шанс выпутаться из той скверной истории, в которую они попали. Вступив на Престол, я сразу обратился к союзникам с предложением изменить план кампании на этот год, сделать паузу в активных действиях, отложив наступления. Высказал свое убеждение о том, что взяв паузу, мы и союзники могли бы перегруппировать силы, успокоить общественное мнение внутри наших стран, подождать подхода американцев. Помимо уже сказанного, я аргументировал это тем, что русская армия не готова вести наступательные операции в ближайшие несколько месяцев. Нам требуется время на наведение порядка в стране и на восстановление боеспособности армии. Но союзники ждать категорически отказались.

Я посмотрел в глаза генералу и серьезно проговорил:

— Сегодня союзники дали ответ. России дипломатично намекнули, что в наших соображениях они не нуждаются. Они свято уверены в том, что Нивелю удастся прорвать фронт и поставить точку в этой войне. Более того, мне в довольно ясных выражениях было заявлено, что Россия должна сдвинуть оговоренные сроки наступления и ударить на Восточном фронте одновременно с Нивелем для того, чтобы оттянуть на себя германские дивизии и способствовать успеху наступления союзников. В противном случае, как было заявлено открытым текстом, наш отказ самым решительным образом будет учтен при разделе победного пирога.

Генерал нахмурился.

— Но если мы откажемся, а Нивелю удастся его наступление, то мы действительно будем иметь бледный вид. Возможно, в предательстве нас прямо не обвинят, но наше место за победным столом будет в лучшем случае у двери. А если Нивель не преуспеет, то всю вину за катастрофу возложат на Россию, и так же используют это против нас.

— Вот, Василий Иосифович, я вижу, вы тоже оценили красоту игры наших союзников. Да, генерал, именно так. Дело запахло победой и дележом трофеев. И нас пытаются оттеснить от стола.

Гурко с сомнением посмотрел на меня.

— Государь, но ведь это же…

Я кивнул.

— Именно. Нас хотят выбросить за борт, как отработанный материал, никому не нужный более балласт. По замыслу наших союзников, России нет места среди великих держав, которые будут определять послевоенное устройство мира. Скажу больше, это не мнение, не просто замысел, это вполне конкретные действия, которые направлены на перевод России из статуса державы-победительницы в разряд территорий, которые подлежат растерзанию. И разрывать нас на части будут и наши сегодняшние союзники, и наши сегодняшние противники.

Генерал молча стоял, и лишь желваки двигались у него на лице. Наконец, он выдавил одно лишь слово:

— Немыслимо…

— Вспомните о том, что основной неофициальной темой Петроградской конференции было вовсе не наступление как таковое, и не кампания 1917 года в целом. Основной темой была возможная революция в России. С чего такая забота?

Гурко кашлянул и как-то даже приободрился.

— Ну, — пожал плечами он, — это как раз понятно, союзники были обеспокоены возможной революцией и тем опасным влиянием, которое она бы имела на боеспособность армии. А это могло сказаться на успехе всей войны в целом.

Я поднял бровь.

— Вы полагаете? Василий Иосифович, я вас назначил Верховным Главнокомандующим Действующей армией не для того, чтобы вы здесь обманывали себя, а что еще ужаснее, обманывали и меня, своего Государя. И мне, и вам прекрасно известно о том, что союзники интересовались вопросом возможной революции не просто так. На момент подготовки и проведения Петроградской конференции в России уже сложилось несколько центров заговора, в которых планировался дворцовый или военный переворот. Кроме того, было несколько центров, которые планировали коренную смену общественного строя, путем установления республики или даже какой-то революционной диктатуры, так хорошо известной нам по революционным событиям в той же Франции. Вам все это известно сейчас и было известно тогда. И вам должно быть известно о том, что наши дорогие союзники, Англия и Франция, активно участвовали в различных заговорах с целью сместить или убить законного Императора в стране-союзнице, то бишь в России. Скажу больше, после моего воцарения союзники не только не прекратили свои подрывные действия, но и значительно активизировали их. Именно они стоят за мятежом и покушениями на мою особу в последние дни. Оставив даже пока в стороне сам факт многократного покушения на священные особы Государей Императоров Всероссийских со стороны, казалось бы, ближайших военных союзников, хочется спросить — какую же цель преследуют в Лондоне и Париже, пытаясь организовать переворот в России? Быть может, они хотят получить более боеспособную Россию? Этот вариант мы решительно отметаем, как несостоятельный. Любая революция в России подорвет боеспособность армии до такой степени, что нынешние разложения в войсках покажутся образцом дисциплины. Тогда для чего же?

Генерал ничего не ответил.

— Молчите? А я вам скажу! Повторяю, Россию просто решили устранить, как ненужного более компаньона, который в перспективе может стать конкурентом. Наши дорогие союзники общий расклад понимают не хуже нас. Они отлично осознают, что у немцев есть только два варианты приемлемо закончить эту войну, а именно выбить из войны либо Францию, либо Россию. И как вы понимаете, их интерес в том, чтобы склонить германцев к удару по России. Но сил у немцев на сокрушительный удар по России нет, и соблазниться они могут, лишь увидев беспомощность русской армии и революционную смуту в тылах Российской Империи. Лишь в этом случае они могут решиться развернуть основные силы в сторону России, выбивая ее из войны и полагая, что погрязшая в Гражданской войне Россия не сможет потом нанести удар в спину Германии. А для этого, в России должна случиться революция. Не смена монарха, нет, им это мало что даст, а именно всеобъемлющая революция, разрушающая устои, рушащая дисциплину в армии и повергающее в хаос транспорт и хозяйство Империи. Добившись революции в России, наши, прости Господи, союзники добиваются сразу нескольких целей. Первое — они переключают внимание Германии на Восток, обнажая тем самым оборонительные рубежи на Западе. Второе — они расчищают и облегчают путь Нивелю для нанесения сокрушительного удара по Германии. Третье — они устраняют Россию из числа стран-победительниц в этой войне, а значит, можно ничего обещанного не выполнять, включая Проливы и все остальное, о чем мы договорились. И, четвертое — сама поверженная и опрокинутая в хаос Россия может стать и для стран Антанты и для стран союза Центральных держав тем пространством и тем ресурсом, который можно разделить на колонии между всеми заинтересованными сторонами. Революции мы не допустили. Но, даже не добившись революции в России, они все равно уверены в том, что Нивелю удастся нанести Германии решающий удар и потому все еще надеются так или иначе обвинить Россию во всех смертных грехах, дабы, как минимум, уменьшить ее долю при разделе победных трофеев, а как максимум, попытаться все же обратить Российскую Империю в хаос смуты.

Замолчав на несколько секунд и внимательно поглядев на генерала, я покачал головой.

— Вижу, сомнения гложут вас. Посему, предлагаю вам ознакомиться с кое-какими показаниями. — Я протянул ему папку с показаниями Рейли. — Здесь есть много чего интересного. И про прошлые покушения и подготовки революций, а, равно как и о будущих планах и уровне их выполнения в настоящий момент. Кроме того, хочу вам предъявить некоторые результаты работы Высочайшей следственной комиссии, а так же выводы расследования обстоятельства заговора против моего брата, которое проводила комиссия под руководством генерала Лукомского. В этих папках есть много интересных показаний, которые дали интересные следствию люди, включая генералов, членов Государственной Думы и Государственного Совета, членов Правительства, лиц из Свиты моего брата, моего собственного окружения, а так же показания Великого Князя Кирилла Владимировича. Я оставлю вас в этом кабинете. Читайте внимательно, я вас не тороплю. Тем более что бумаги сии относятся к категории документов особой важности и не подлежат выносу из этого кабинета. Я покину кабинет по неотложным делам, думаю, часа два вас никто тревожить не будет. Если прочтете раньше, дайте знать дежурному адъютанту, и он проводит вас в Малиновый кабинет.

Я протянул Гурко папку с показаниями Рейли и вышел из Золотой гостиной. Уже глядя из окна своего временного кабинета на Дворцовую площадь я вновь и вновь прокручивал расклад сил перед началом новой версии Большой Игры.

Главная проблема заключалась в том, что вся эта фронтовая публика была решительно настроена, во что бы то ни стало выполнять, так называемый, союзнический долг и проводить оговоренные наступления против Центральных держав. Я же такого желания не имел, и бросать под пулеметы миллионы солдат не собирался. У меня были совсем иные соображения на счет кампании 1917 года и путях, по которым должна пойти Россия.

Но монархия штука такая, что если я не заручусь поддержкой конкретных исполнителей, то могу получить новый заговор по смещению неадекватного царя. А я еще не настолько контролировал армию, чтобы быть уверенным в том, что заговор будет вовремя раскрыт. Да и зачем он мне сейчас?

Поэтому придется на пальцах объяснять умудренным генералам, что такое хорошо и с чем его едят. Правда придется дело Рейли показать и им (благо уже подготовили требуемое количество копий), что неизбежно повлечет утечку информации врагам и "союзникам", но этого я как раз и не боялся особо, и играл во все эти очень страшные тайны исключительно для придания веса этой утечке.

Наконец к исходу второго часа адъютант доложил, что ожидает аудиенции генерал Гурко. Я дал дозволение и вот на пороге моего кабинета появился Гурко. Он был бледен и прочитанное явно не добавило ему лет жизни.

— Ваше Императорское Величество! По вашему повелению я ознакомился с показаниями офицера британской разведки господина Рейли.

— Что скажете, генерал?

— Я жду ваших повелений, Государь. — глухо произнес он.

Я внимательно посмотрел в лицо Гурко.

— Генерал, пришло время трезвых оценок и сложных решений. Мы наступать не можем. Наступление Нивеля закончится катастрофой. И, в первую очередь, катастрофой для нас.

Видя, что Гурко собирается что-то возразить, я сделал останавливающий жест рукой.

— Нашими союзниками мы поставлены в положение, при котором каждый наш шаг ведет к ухудшению нашего положения. В шахматах это называется цугцванг, не так ли? Мы, конечно, не попали в главную ловушку и избежали революции в России, но партия не закончена и любой вариант ее развития ведет нас к проигрышу. Участие в наступлении Нивеля с любым результатом этого наступления, в итоге приведет к обвинению и потерям России. Наше наступление на Восточном фронте сейчас, однозначно, приведет к катастрофе. Отказ от наступления, приведет к обвинению в предательстве. Забавное положение, вы не находите?

А путь выхода из ситуации был отнюдь не прост. Хотя я был уверен, что решить проблему можно только следуя известному выражению про то, что на каждую хитрую гайку найдется… Но, то, что я собирался делать дальше, несколько расходится с принятыми в этом времени представлениями, а потому может встретить яростное сопротивление среди генералитета. И простого повеления тут будет недостаточно.

— Хорошо, генерал, давайте рассмотрим вопрос с другой стороны. Первый вопрос — можем ли мы выполнить требования союзников об одновременном с Нивелем наступлении? Нет, не можем. Это будет бессмысленная бойня, которая приведет к обрушению всего нашего фронта из-за контрударов германцев. На контрудары в образовавшиеся прорехи у немцев сил хватит даже без переброски войск с Западного фронта. К тому же, Василий Иосифович, не мне вам рассказывать о катастрофическом для нас соотношении количества орудий, особенно тяжелых, химических зарядов, пулеметов, аэропланов, танков и броневиков, автомобилей, тракторов, прочих тягачей между Россией и Центральными державами. Итак, наступать мы не можем, а значит, будем обвинены союзниками при любом развитии событий. Никакие оправдания их не устроят. Их бы устроила революция, в качестве оправдания, но, к их великому сожалению, ее не случилось. Так что отказ наступать будет квалифицирован, как неисполнение союзнических обязательств. И никого не будет интересовать, что сами союзники в схожих обстоятельствах, когда русской армии нужна была помощь, точно так же отказывались наступать. Ну, тут, как говорится, Quod licet Iovi, non licet bovi. Второй вопрос — каков шанс, что Нивелю удастся прорвать фронт на достаточную стратегическую глубину, настолько чтобы принудить Германию запросить мира?

Гурко сделал неопределенный жест. Кивнув, продолжаю.

— А я вам скажу — таких шансов нет. Нивелю даже не удастся повторить Брусиловский прорыв, поскольку немцы не австрияки, а о наступлении Нивеля знает каждый официант в Париже. И уж конечно о нем знают в Берлине. Германцы прочно засели и засели не в чистом поле, а на хорошо укрепленных позициях Линии Гинденбурга, с возможностью покидать свои позиции и быстро занимать подготовленные рубежи второй и третьей линии обороны. А на первой линии в капонирах и блиндажах останутся пулеметные расчеты, которые невозможно выкурить никакой артиллерийской подготовкой. И повторятся катастрофы Вердена и Соммы. Сотни тысяч погибших в результате кинжального пулеметного огня. Горы трупов и нулевой результат. Ну, если не считать подготовленного германцами контрудара. И удар этот будет предельно мощным. У немцев просто нет другого выхода. Революции в России не случилось, русский фронт не рухнул, а потому только выбивание из войны Франции может спасти Германию. На карту поставлено все. Тем более что кроме наступления Нивеля у немцев не будет другого шанса в обозримом будущем. Впереди только вступление в войну США и удушение Германии и Центральных держав.

Я встал и подошел к окну.

— Итак, союзники отказываются внимать голосу разума и сами идут в ловушку, давая германцам шанс переломить ситуацию и выиграть эту войну. Наступление Нивеля закончится катастрофой и очень велик шанс, что мы вскоре окажемся на континенте один на один с германской военной машиной. И шансов победить в этом противостоянии у нас немного. У вас есть возражения против этого утверждения?

— Никак нет, Ваше Императорское Величество!

Прекрасно, подтвердив тезис об отсутствии перспектив в войне с Германией один на один, Гурко, заодно, психологически согласился и с идущем в комплекте утверждением о катастрофе, которая постигнет Нивеля. Продолжим.

— Что мы может сделать в такой ситуации? Нам нужно время для приведения армии и тыла в порядок, и нам не нужно, чтобы Франция вышла из войны. Так?

— Так точно, Государь!

— В сложившихся правилах игры мы этого сделать не можем. Значит, к черту правила!

Гурко аж вздрогнул от моего внезапного восклицания. Я же продолжил рубить рукой воздух.

— К черту правила, которые ведут к поражению! Меняем правила и меняем условия игры! Не можем предотвратить катастрофу Нивеля? Давайте не допустим наступления! Не можем наступать из-за слабости? Найдем этому благородное обоснование! К черту условности! Мы объявляем мирную инициативу! Предлагаем всем объявить перемирие на фронтах и сесть за стол переговоров. В качестве жеста доброй воли и в качестве первого шага мы в одностороннем порядке объявим "Сто дней мира", в ходе которых русская армия не будет предпринимать наступательных операций ни на одном из фронтов. Мы призовем все остальные воюющие страны объявить свои "Сто дней мира" и присоединиться к нашим усилиям по урегулированию военного конфликта за столом переговоров!

Генерал ошарашено смотрел на меня.

— Простите, Государь, но это никого не устроит. Франции нужен Эльзас и Лотарингия, Британии нужно уничтожить германскую военную машину и экономику, устранив таким образом конкурента, США слишком много уже вложили в перевооружение и дельцы с Уолл-стрит не обрадуются такому повороту событий, а сама Германия не согласится на перемирие, поскольку это не решает ни один вопрос, из-за которых она вступила в войну, да и, как вы сами сказали, для них перемирие ведет к удушению. Австро-Венгрия же без победы вообще может рухнуть под натиском национальных революций. Так что наш призыв, как и другие призывы до этого, не приведет ни к чему и повиснет в воздухе глупой шуткой.

Я усмехнулся.

— Ну, шутка не такая уж и глупая. Подумайте сами, генерал. Да, мирные инициативы уже были, и как вы правильно сказали, просто повисли в воздухе. Мирные инициативы выдвигал мой брат Николай, но все знали о его пацифизме и не обратили внимания на пустые разговоры и благие пожелания, поскольку, как, опять-таки, вы правильно сказали, мир никому не был нужен. Перемирие предлагала Германия, но союзники сочли это просто проявлением слабости и признаком того, что сил у немцев почти не осталось. Подготовка наступления Нивеля стала ответом на эти предложения. Выдвигая же подобную шутку сейчас, мы не занимаемся абстрактным пацифизмом и вздохами, а решаем вполне конкретные задачи, причем свои задачи. Во-первых, мы подводим базу под наш отказ наступать. Мы не просто не можем наступать по причине слабости, а мы отказываемся наступать из любви к миру и желанию прекратить всемирную бойню. Во-вторых, объявляя об этом, мы выводим из под удара Русский Экспедиционный корпус во Франции, поскольку он уже не будет принимать участие в наступлении. Дабы не было лишних претензий и обвинений, мы заранее уведомляем союзников об этом и говорим о готовности корпуса исполнить свой союзнический долг, но в обороне, заняв один из участков фронта, где не будет наступления, высвободив таким образов французские или британские части. В-третьих, мы успокаиваем напряжение в наших войсках и отбираем у революционных агитаторов хлеб, фактически возглавив борьбу за мир во всем мире. В конечном итоге, мы получаем время на перегруппировку и наведения порядка, мы успокаиваем напряжение в общественной жизни России и мы подкладываем свинью всем остальным. Дело в том, что все прошлые мирные инициативы о мире не имели реального продолжения, оставаясь лишь благими пожеланиями. Мы же вместе с инициативой делаем ход, объявляя "Сто дней мира". И на этот ход нужно будет как-то реагировать, поскольку это меняет весь расклад сил на фронтах.

— Но, Государь! Такое заявление будет очень тяжело воспринято и в России, и у союзников, в особенности у союзников! Многие назовут это актом предательства! В глазах всего цивилизованного мира мы станем изгоями, которые нарушили свои обязательства!

— Меньше громких слов, генерал, — сухо прервал я Гурко, — идет Большая Игра, и мнение так называемых цивилизованных стран, а, равно как и так называемой прогрессивной общественности меня интересует в последнюю очередь. Да и то только как фактор, помогающий или мешающий добиться цели. Не более того. Наши, так называемые, союзники только что пытались зарезать Россию как свинью, холодно и расчетливо. Вы читали документы по данному делу. Несколько попыток устроить революцию, несколько покушений на меня и на Николая. О какой чести вы говорите? О каком предательстве? Нас просто используют и использовали. Как там сказал лорд Палмерстон, британский премьер? "У Англии нет ни вечных союзников, ни постоянных врагов, но постоянны и вечны наши интересы, и защищать их — наш долг?" Так почему же мы ведем себя как та глупая лошадь, которую другие ведут на бойню?

Генерал сделал последнюю вялую попытку возразить.

— Но, Государь, если мы объявим о том, что не будем наступать сто дней, то германцы просто снимут лишние дивизии с нашего фронта и отправят их на Запад.

— И вам что с того? — пожал я плечами. — Переживаете за союзников? Напомнить вам еще одно высказывание лорда Палмерстона? "Как тяжело жить, когда с Россией никто не воюет". Россия много лет таскает для других каштаны из огня, пока союзники воюют до последнего русского солдата. Может, пришла пора поменяться ролями? Лично меня вполне устроит, если немцы, французы и англичане будут долго и наслаждением резать один другого на Западном фронте. Чем больше они подорвут мощь друг друга, тем лучше для нас. Василий Иосифович, нам всем давно пора усвоить мысль, что все из того, что мы хотим получить по итогам войны, мы получим только при обеспечении двух условий — мы все, что нам нужно, захватываем своими силами, и никто, ни враги, ни союзники, не могут нас принудить это потом отдать. Мы хотим Проливы, обещанные нам союзниками по итогам Петроградской конференции? Прекрасно. Но их сначала нам нужно взять, а потом суметь их удержать. А это возможно только при сильной России и при слабых всех остальных заинтересованных сторонах, включая Германию, Францию и Британию. Так что, я не стану возражать, против мясорубки на Западном фронте.

— А Русский Экспедиционный корпус?

— Я надеюсь, что нам так или иначе удастся вывести его из-под удара. Хотя, разумеется, риск велик, но выхода у нас нет все равно. А что касается дальнейших планов, то мне представляется разумной следующая стратегия. Все наши фронты от Балтики до Черного моря должны перейти в глухую оборону, не только не предпринимая наступательных операций, но и полностью сосредоточившись на укреплении оборонительных рубежей и создании новых линий укрепленных позиций в тылу означенных фронтов. Наши фронты должны быть готовы к внезапному удару немцев и австрийцев в любом месте, хотя позволю себе выразить мнение, что в ближайшие два-три месяца крупных наступательных операций противника против наших войск не произойдет. Но это мое мнение, вы же, как Верховный Главнокомандующий Действующей армии должны быть готовы к любому развитию событий. По существу, генерал, нам нужно вернуться к вашему собственному плану и перенести активность на юг и юго-запад. Именно направления на Болгарию и Турцию станут в новой стратегии определяющими. Мы должны готовить резервы и создавать кулак, которым, когда наступит благоприятный момент, нанесем удар. Наша цель в этой войне обозначена — контроль над Проливами. Задача минимум — обеспечение контроля над выходом в Черное море любых военных кораблей любых держав и возможность такому выходу действенно воспрепятствовать, прикрыв таким образом наше черноморское побережье и плодородный юг Империи. Задача же максимум — присоединить к России европейскую часть Турции и достаточной ширины полосу вдоль Проливов в ее азиатской части, с тем, чтобы русские военные корабли и торговые суда имели беспрепятственный выход в Средиземное море. Так что, "Сто дней мира" нам дадут возможность провести перегруппировку для дальнейшего броска на юг. Это цель, ради которой стоит играть в эти игры дальше. Никаких других целей в Европе у нас нет. Во всяком случае, никакие территориальные приобретения западнее довоенных границ нам не нужны. И я не вижу резона проливать там реки крови русских солдат, бросая их в самоубийственные атаки за чужие интересы.

— Но, Государь, довольно значительная часть российской территории в настоящее время оккупированы германцами, — возразил Гурко, — и не похоже, чтобы немцы горели желанием оттуда уходить. А выбить их без крупных наступательных операций не представляется возможным.

Я усмехнулся.

— Войны не всегда выигрываются на полях сражений, генерал, и бывают ситуации, когда вражеские войска вынуждены уйти, не сделав при этом ни одного выстрела.

* * *

ПЕТРОГРАД. КАЗАРМЫ ЛЕЙБ-ГВАРДИИ ФИНЛЯНДСКОГО ЗАПАСНОГО ПОЛКА. 7 (20) марта 1917 года.

Когда, наконец, завершилась церемония присяги, полковник Слащев вновь обратился к замершему в строю воинству.

— Сегодня вы отправляетесь на фронт. Верю, что не посрамите вы честь русского солдата и доблестно сразитесь с неприятелем, покрыв знамя полка неувядаемой славой. Но прежде чем мы отбудем на погрузку, я хочу сказать вот что — мне нужны добровольцы, желающие пройти обучение и воевать дальше в составе ударных батальонов. Говорю сразу, придется пройти жесткий отбор и останутся не все, но те, кто останутся, примут участие в самых славных боях этой войны. Это я вам обещаю…

— Вот сука, — услышал Иван Никитин злобное шипение справа от себя, — подвел нас под монастырь, а теперь на фронт! Сам туда едь, тварь продажная! А я под фронт не подписывался!

— А присягу ты зачем принимал? — сквозь зубы поинтересовался Иван, покосившись на стоящего рядом Андрея Попова.

— Плевал я на присягу. Не будь тут броневиков с пулеметами, шиш бы я присягал! Ничего, ночка длинная, найду, где извернуться…

— Это измена, за это расстрел или каторга полагаются.

— Дурень ты, Ваня. По тылам миллион дезертиров шатается. Руки у них коротки всех похватать. Им только дураки попадаются. А ты что же — пойдешь на фронт? Не дури! Пошто за них-то погибать? Двигаем со мной вместе, я знаю надежные ухоронки, там и одеждой разживемся и документами.

Иван старался не слушать голос искусителя, сосредоточившись на выступлении полковника Слащева, но бес сомнения нашептывал и нашептывал вместе со свистящим шепотом Попова.

— У меня есть верные люди на примете. Правду говорю. Настоящие заговорщики, не то, что этот хлыщ. Им, как раз вот такие как мы очень пригодятся. Решайся!

— … добровольцы — выйти из строя!

— Решайся!

И внезапно, повинуясь какому-то импульсу, Иван решился. И сделал три шага вперед.

— Ой, дурак! — донеслось сзади.

И Никитин не знал лишь размер той дури, на которую он сейчас подписался. Но шагать назад было уже поздно.

 

Глава 2. Начало Большой Игры

ПЕТРОГРАД. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 8 (21) марта 1917 года.

— Проследите за тем, чтобы все директивы в Париже и Лондоне были выполнены неукоснительно и точно в оговоренные сроки.

— Все будет исполнено в точности, Ваше Императорское Величество.

— Теперь касаемо собственно самого послания в Лондон и Париж. Нота нашего правительства, — я взглянул на стоящего рядом со Свербеевым Нечволодова, — правительствам Великобритании и Франции должна отражать следующие тезисы. Первое. Мы выражаем решительный протест, требуем объяснений и официальных извинений за действия сотрудников дипломатических миссий этих государств, выразившихся в подстрекательстве к свержению законной власти в России, а так же в участии в заговорах ставивших целью совершение государственного переворота в Российской Империи. Такие действия плохо сочетаются с сердечными отношениями между нашими странами, а так же с существующими союзническими обязательствами. Наше правительство не хотело бы верить в возможное участие официального Лондона и официального Парижа в этих событиях, однако данное дело требует самого тщательного расследования. Высочайший Следственный Комитет готов оказать союзникам всю возможную помощь в расследовании вероятного прогерманского заговора, который мог быть организован агентами германской разведки, внедренных на высокие государственные и военные посты в страны Сердечного Согласия. Правительство Российской Империи с пониманием отнесется к оглашению возможных сведений об участии в заговорах не только подданных союзных держав, но и подданных российского Императора. Мы настаиваем на скорейшем расследовании и публичном оглашении результатов такого разбирательства, поскольку сведения о раскрытии этих заговоров оставили тяжелейшее впечатление в русском общественном мнении, что грозит резким усилением антивоенных и антисоюзнических настроений в России. Так, Александр Дмитриевич?

Премьер Нечволодов поклонился.

— Точно так, Государь.

— Так, теперь второе. Правительство Российской Империи благосклонно воспримет известие о решении правительства Великобритании лишить консула Локхарта дипломатического иммунитета, для возможности вынесения ему обвинительного приговора наряду с другими подданными Соединенного Королевства, которые будут осуждены по окончанию расследования их участия в заговорах против законной власти Российской Империи. Этот вопрос желательно решить самым срочным образом, поскольку суд состоится в самое ближайшее время и казнь действующего дипломата омрачит и без того осложнившиеся отношения между нашими державами. Корректность формулировок я оставляю на ваше усмотрение, Сергей Николаевич.

Министр иностранных дел кивнул.

— Да, Государь.

— Третье. Действия подданных Великобритании и Франции, и их роль в Февральских событиях и Мартовском заговоре, нанесли Российской Империи колоссальный военный, экономический, политический и моральный ущерб. Общество взбудоражено, армия и флот дезорганизованы, финансовые потери от потрясений колоссальны. В таких условиях Россия вынуждена пересмотреть согласованный с союзниками план военной кампании на 1917 год. В настоящее время, вследствие событий февраля-марта, русская армия имеет ограниченную боеспособность, и наступать не может. Меры по восстановлению управляемости в войсках и в тылу принимаются, но и правительству и Верховному главнокомандованию требуется время для наведения порядка в Империи и на ее фронтах. Однако восстановление порядка осложняется последствиями заговоров и мятежей, растет пацифизм в обществе, все шире распространяется практика братаний на фронте, лозунги о мире находят все больший отклик. Игнорирование данных фактов и тенденций приведет Россию к революции и, как следствие, к полному хаосу. Будет излишним указывать на то, кто больше всех выиграет от такого развития событий. Тем более, что в случае дезорганизации и хаоса на русском фронте, Центральные державы смогут высвободить все те силы, которые сейчас удерживаются на Восточном фронте. Правительство Российской Империи старается делать все возможное для недопущения катастрофического для дела союзников развития событий, однако, в данном вопросе России требуется содействие и действенная помощь союзников по Антанте.

Я замолчал, глядя на Дворцовую площадь. Через нее одна за другой ехали телеги со строительными материалами для ремонта Зимнего. Устало потерев переносицу, продолжил.

— Для преодоления кризиса в управлении и восстановления боеспособности, считаем необходимым настаивать на следующем. Во-первых, союзники должны официально отмежевываться от враждебных России действий своих подданных. Во-вторых, между Россией и союзными державами подписывается соглашение, в которым Великобритания и Франция официально признают исключительные права Российской Империи на европейскую часть Османской Империи и стокилометровую зону в азиатской части страны на всем протяжении Проливов от Босфора до Дарданелл, а так же на все территории в Малой Азии, которые будут находиться под контролем русской армии на момент заключения мира. Все эти территории должны войти в состав Российской Империи по итогам мирного договора. Данная договоренность должна быть оглашена публично, и, безусловно, не должна подлежать пересмотру по итогам войны. Это официальное соглашение позволит резко поднять уровень патриотических настроений в России и, в особенности, в русской армии и на флоте.

— Они никогда на это не согласятся. — Нечволодов усмехнулся в усы.

— И это еще не все. Для успешного продолжения войны и победоносного ее завершения, нам необходима пауза в наступательных действиях, вызванная необходимостью перегруппировки сил, устранения с линии фронта неустойчивых частей и подтягивания резервов. Посему представляется невозможным участие русских войск в любых наступательных операциях на всех фронтах мировой войны в ближайшие два-три месяца, включая части Русского экспедиционного корпуса во Франции и на Салоникском фронте. Правительство Российской Империи надеется на понимание со стороны союзных держав необходимости подобных действий и деклараций со стороны России. Российская держава остается верной союзническим обязательствам, и полна решимости довести войну до победного конца. Однако, последствия Февральских событий и Мартовского заговора не оставляют нам других вариантов, кроме действий, означенных выше.

Я на несколько мгновений замолчал, формируя мысль, а затем, продолжил надиктовывать Свербееву тезисы.

— Итак, пятое. Для скорейшего преодоления кризиса и восстановления боеспособности правительство России поднимает перед союзниками вопрос расширения поставок вооружений и боеприпасов для русской армии, а также вопрос оказания нашей Империи всемерной технической помощи. Правительство Российской Империи рассчитывает на понимание со стороны союзников и на положительную реакцию на данные инициативы. Просим правительства союзных держав оперативно отреагировать на наши предложения и дать ответ не позднее, чем через пять дней.

— По существу, это ультиматум. — Нечволодов переглянулся со Свербеевым. Тот кивнул.

— По существу, это так и есть. — согласился я. — Если нет вопросов, то все свободны, господа. Александр Дмитриевич, я жду вас вечером.

Они поклонились и направились к выходу. Уже в дверях Свербеев повернулся и, кашлянув, спросил:

— Прошу простить мою дерзость, Ваше Императорское Величество, можно задать вопрос?

— Задавайте ваш вопрос, Сергей Николаевич.

Тот помялся пару мгновений, но все же спросил:

— Мой предшественник на этом посту… Простите, правда, что господин Милюков арестован?

Я смерил его долгим взглядом и, наконец, ответил:

— Да, это так. Господин Милюков арестован по обвинению в государственной измене и участию в заговоре против Императора. Его вина подтверждена показаниями участников заговора, в том числе и англичанами.

Свербеев поклонился.

— Благодарю за ответ, Ваше Императорское Величество!

— И вот еще, что, Сергей Николаевич. Даже если бы господин Милюков в заговоре не участвовал, то я бы все равно отправил бы его в отставку. Хотите знать почему?

Министр вновь поклонился.

— Да, Ваше Императорское Величество.

— Все очень просто. Мне не нужен на этом посту человек с явными англофильскими взглядами. — я сделал паузу и с нажимом уточнил. — Вы меня понимаете?

Тот вновь поклонился и, получив мое дозволение, покинул кабинет. А я еще несколько минут, размышлял, глядя на дверь, которая закрылась за министром иностранных дел Российской Империи тайным советником Свербеевым Сергеем Николаевичем, последним послом России в Германии…

* * *

ПЕТРОГРАД. НАБЕРЕЖНАЯ НЕВЫ. 8 (21) марта 1917 года.

— Господин полковник!

Идущий по набережной военный резко обернулся на знакомый голос и удивленно воскликнул:

— Саша! Как ты здесь?

Они тепло обнялись. Затем старший отнял от себя младшего и всмотрелся в его лицо.

— Все в порядке? Ты не по ранению здесь? Почему писем не пишешь, паршивец ты эдакий?

Младший покачал головой:

— Нет, по служебной надобности здесь. А ты-то как? Что дома? Все ли здоровы?

— Дома был вот, ездил в отпуск по случаю ранения. — заметив готовый сорваться вопрос, полковник поспешил добавить, — Да нет, не волнуйся, так, ерунда, царапина. А потом, вот, в Питер заехал, наших из полка в госпиталях попроведать.

Затем старший обратил внимание на одежду брата и присвистнул:

— А почему ты в штатском, Александр? Тебя разжаловали? Или что случилось?

— Имею честь быть прикомандированным в распоряжение министра иностранных дел. Так что нам, дипломатам, фрак более к лицу. — попытался отшутиться Мостовский-младший.

— Ты сейчас откуда и куда?

Александр Петрович посерьезнел.

— На самом деле, Николай, я уезжаю сегодня. За границу. Куда и зачем — не имею права сказать.

— Так, хранитель секретов, ты мне одно скажи — это опасно?

— Нет, что ты, это просто рядовая поездка. На воды, так сказать.

— Понятно. — помрачнел старший Мостовский. — Значит, опасно.

— Можно подумать, — пожал плечами младший, — что в окопах безопасно было.

— Кстати, об окопах, — спохватился Николай, — а как так получилось, что фронтовой штабс-капитан оказался в роли дипломата, да еще и идет со стороны Зимнего? Только не говори, что ты просто шел мимо!

— Так вот, не поверишь, — рассмеялся Александр, — но действительно шел мимо. Точнее — прогуливался. Просто я жду одного человека. Так что я просто шел на мост, посмотреть виды столицы, а, заодно, видеть набережную, чтобы не пропустить его ненароком.

Николай Петрович покачал головой.

— Его? Эх, а я уж думал, что у тебя свидание с дамой.

— Увы, брат, увы. Это просто служебная встреча.

Они дошли до середины моста и оперлись на парапет. Зима уходила из Петрограда. Снег почернел, а Нева явно начинала набухать, готовясь к ледоходу.

— Да, Господь явно на стороне нашего Государя. — покачал головой Александр Петрович. — Видишь, брат, реку? Вот по этому льду, третьего дня, наш Государь, во время мятежа, ночью перешел вместе с генералом Кутеповым с того берега вон туда, к казармам Преображенского полка. Если бы шли сегодня, могли бы и не дойти. Впрочем, ночью вообще нельзя ходить здесь по льду, то трещина, то полынья, то, еще какое, невидимое в темноте непотребство. И как они не провалились? Нет, точно Император наш родился под счастливой звездой!

— М-да… — протянул полковник, заглядывая вниз с моста. — Тут и днем ходить страшно уже. А чем мост знаменит?

— А, на мосту этом, вот как раз, где мы с тобой стоим сейчас, стоял в ночь мятежа наш Государь Михаил Александрович. Стоял, не прячась и не хоронясь ни от кого. А мятежники, искавшие его, прошли колонной в нескольких шагах от него и никто, никто, брат, не заметил его! Две полновесные роты прошли, и никто не увидел!

— Да уж, — покачал головой Николай Петрович, а затем показал на изувеченный Зимний дворец. — Так это Государя пытались взорвать?

— Его. — кивнул капитан. — Но опять мимо.

Братья помолчали. Стояли и смотрели на почерневшие от пожара стены Зимнего дворца. Александр задумчиво проговорил.

— Вот так, вероятно, выглядит сейчас вся Россия — пострадавшая, местами обгоревшая, местами даже разрушенная, но все равно восстанавливающаяся и возрождающаяся. Ты знаешь, я никогда не был монархистом, и мы с тобой частенько ругались на сей счет. Но хочу тебе сказать, что боюсь даже предположить, как бы повернулась история России, если бы Император не дошел до того берега.

Он замолчал, глядя на Императорский штандарт над Зимним дворцом. Флигель-адъютант Мостовский сегодня впервые увидел Государя, после его восхождения на Престол. Идя на Высочайшую аудиенцию, Александр Петрович гадал, как изменился Император за прошедшее время? Ведь, хоть и прошло совсем мало дней с тех пор, но столько всего случилось в его жизни — и принятие короны, к которой, а в этом Мостовский был почему-то уверен, нынешний Государь совершенно не стремился, и подавление двух мятежей, и покушения, и гибель жены от рук каких-то мерзавцев из взбунтовавшегося Волынского полка. Ведь еще десять дней назад в жизни нынешнего Императора ничего этого не было. Каков он теперь, новый Государь Всероссийский? Как изменился за это время? К добру ли?

Михаил Второй встретил его тепло, справлялся о делах в Ставке, о настроениях, о прочих текущих вопросах, а флигель-адъютант Мостовский вглядывался в бледное и осунувшееся лицо Императора, искал и боялся найти тот слом, который мог произойти в этом, решительном и стремительном человеке. Во всяком случае, десять дней назад, тогда еще штабс-капитан Мостовский, запомнил его именно таким.

И к своему облегчению, Мостовский не находил в глазах безразличия, апатии или отчаяния. Взгляд был, хоть и уставший, но живой и заинтересованный.

— Ладно, расскажи хоть, как ты очутился в Петрограде? — спросил Николай Петрович брата, когда молчание затянулось. — Как ты встрял во всю эту историю?

Александр Петрович пожал плечами.

— Знаешь, я сам пока не до конца понимаю, как я здесь очутился. Бывают в жизни такие ситуации, когда ты словно попадаешь в бурную реку, и тебя начинает нести стремительный поток. Несет он тебя очень быстро, ты пытаешься что-то предпринимать, но тебя от этого начинает нести еще быстрее, а ты, чтобы не захлебнуться, начинаешь активнее махать руками, пытаться уцепиться за что-то, и ты, вдруг оказываешься в этом потоке не один, и спасти себя можешь, только спасая кого-то, и этот кто-то очень важен для тебя и ты готов спасти его даже ценой своей жизни…

Мостовский-старший понимающе усмехнулся:

— А потом, выползаешь на берег и видишь, что ты уже во фраке и прогуливаешься по столичным паркетам?

Младший кивнул.

— Да, примерно, так и было.

— Ясно. — полковник Мостовский внимательно посмотрел на младшего брата. — И куда теперь?

— За границу.

— На воды, значит? — усмехнулся Николай Петрович.

— Да-с. Пришло время съездить на отдых, сменить, так сказать, климат.

— Понятненько. — хитро подмигнул полковник, а затем, сразу посерьезнел. — Когда едешь?

— Сегодня. Так что пора мне. Что-то не идет мой человек. Ждать уже невозможно.

— Понимаю, здоровье, оно, прежде всего, и оно требует соблюдения плана лечения. Что ж, младший, я горжусь тобой — отдых на водах за рубежом, да еще и в разгар Великой войны! Ведь это именно то, что ты сможешь рассказать внукам! Так что, подлечись там, как следует и как подобает. И пусть результаты твоего лечения не разочаруют Государя!

И иронично улыбаясь, старший брат, тем не менее, искренне и крепко обнял младшего, напутствуя его на дальнюю дорогу.

* * *

ПЕТРОГРАД. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 8 (21) марта 1917 года.

— Итак, Александр Павлович, вам надлежит сдать должность главнокомандующего Петроградским военным округом и передать дела вновь назначенному на эту должность генералу Корнилову.

Кутепов склонил голову.

— Слушаюсь, Государь.

Едва заметная тень промелькнула на лице генерала. Он явно разочарован, явно видел себя на этом посту. Обойдется. У меня на него совсем иные виды. А Корнилов… Что ж, посмотрим на Лавра Корнилова в этом варианте истории и узнаем, что было большей правдой — то, что он прожженный карьерист, готовый идти наверх по головам (чужим), или он и вправду такой, типа, республиканец с наполеоновскими замашками. Впрочем, для моих целей подходят оба варианта.

— А с этого места слушайте меня очень внимательно. Сегодня я подписываю Повеление о назначении вас помощником командующего Императорской Главной Квартирой. По факту, в виду отсутствия командующего, вы будете исполнять эту должность. Как вы знаете, для назначения на эту должность генерал должен быть в чине генерал-лейтенанта или полного генерала. Поэтому пока будете помощником без командующего. А там, даст Бог, если все будет нормально и вы справитесь, то и за новым чином дело не встанет. Вы меня понимаете?

— Да, Государь. — Кутепов вновь склонил голову. — Что от меня будет требоваться?

— Много чего. Я собираюсь полностью реорганизовать работу этого ведомства, наполнив его декорации реальными функциями. Не будем плодить сущности, будем максимально выжимать из того, что есть.

Я взял со стола папку и просмотрел записи.

— Итак, Александр Павлович, как вы, вероятно, осведомлены, Императорская Главная Квартира — это орган Императорского оперативного управления, подчиненный лично мне, выполняющий только мои поручения, отчитывающейся и отвечающий исключительно передо мной. Фактически речь идет о моем личном аппарате управления государством и армией. Мои глаза и уши, мой голос, мои длинные руки и, если потребуется, мой карающий меч. Этот орган должен обеспечить меня возможностью получать независимую информацию, обеспечивать меня независимым анализом событий, готовить рекомендации по решению проблем, обеспечивать возможность доведения моих повелений до исполнителей любого уровня, и, возможность прямого вмешательства в события вне зависимости от любых министерств, ведомств, структур и органов власти. События последних недель продемонстрировали, что Император должен иметь возможность преодолевать любую злую волю, любую информационную или физическую блокаду, любой заговор и должен иметь возможность отдавать непосредственные приказы верным людям и верным войскам. И если в нормальной ситуации вмешательство в события со стороны Императорской Главной Квартиры будет номинальным и демонстративно канцелярским, то в случае возникновения кризиса, именно от ее работы будет зависеть судьба государства.

Я посмотрел в глаза Кутепову. Тот твердо выдержал мой взгляд и лишь коротко кивнул.

— Да, Государь.

— Ваши непосредственные обязанности. Первое — доводить до лиц, входящих в состав Императорской Главной Квартиры Высочайшие повеления. В состав Императорской Главной Квартиры входят все генерал-адъютанты, генерал-майоры и контр-адмиралы Свиты, генералы при Высочайшей Особе, флигель-адъютанты, штаб-офицеры и прочие чины Императорской Главной Квартиры, а так же Собственный мой Конвой, Собственный железнодорожный и Собственный сводный пехотный полки. Второе — отдавать все необходимые распоряжения, касаемые Высочайшего путешествия, включая мое пребывание в загородных резиденциях и местах отдыха. Третье — объявлять по моему поручению Высочайшие повеления всем лицам, коих эти повеления касаются, включая министров, главноуправляющих, главнокомандующих, а так же, при необходимости, всем прочим лицам и органам. Четвертое — представлять мне во время путешествия всех лиц прибывающих с Высочайшим докладом. Пятое — если не поступает иного повеления, исполнять обязанности дежурного генерала при моей Особе. Шестое — в вашем распоряжении будут все секретные шифры для сношений с министерствами, ведомствами и военными инстанциями. Седьмое — осуществлять непосредственное руководство отделами и канцеляриями Императорской Главной Квартиры. Полный перечень ваших обязанностей и прав изложен в этой папке, благоволите получить.

Кутепов принял папку, но открывать не стал, продолжая стоять по стойке смирно.

— Дозволите ознакомиться, Государь?

— Дозволяю. Пока вы изучаете ее содержимое, я вкратце продолжу. В составе Главной Квартиры будут такие отделы. Первый отдел — полевая государственная канцелярия, обеспечивающая мою связь с правительством, министерствами и ведомствами, а так же связь с губернаторами. Второй отдел — военно-полевая канцелярия, обеспечивающая мою связь с военным министерством, морским министерством, Генеральным Штабом, Ставкой, главнокомандующими фронтами и флотами, командующими армиями, флотилиями и корпусами, главнокомандующими военными округами, а так же министерством вооружений и министерством сообщений. Третий отдел — связь с лицами, входящими в состав Императорской Главной Квартиры, включая вопросы организации Высочайших докладов, подорожных и охранных грамот и прочих необходимых мероприятий. Четвертый отдел — ситуационный центр, в который стекается вся оперативная информация из первых трех отделов, а так же из других структур, таких, к примеру, как РОСТА и вырабатывающий рекомендации про принятию мной оперативных решений в складывающейся ситуации. Пятый отдел — центр стратегических исследований, вырабатывающий стратегию и делающий долгосрочные прогнозы. Шестой отдел — отдел кадровой работы, включающий в себя вопросы согласования назначений на военные и административные должности лиц, входящих в Императорскую Главную Квартиру, а так же задачу обеспечения меня информацией об основных личностях, на которые завязано принятие решений на уровне Империя-губерния, включая государственный аппарат, земства, политические и общественные фигуры, крупный капитал и прочее. Седьмой отдел — Императорский Комиссариат, обладающий чрезвычайными полномочиями. Императорские Комиссары действуют от моего имени. Их задача, по моему поручению, прибыть на место любого кризиса и разрешить этот кризис любыми эффективными способами, фактически имея неограниченные полномочия принимать и отменять любые решения, казнить и миловать, поощрять и наказывать. Императорские Комиссары получают неограниченную власть, но и несут неограниченную ответственность передо мной лично. За успех буду щедро награждать, а за глупости — жестоко и с выдумкой карать. Подчеркиваю — не за ошибки, от которых никто не застрахован, не за неудачи, которые так же могут случаться, а именно за глупость, самодурство и прочие побочные эффекты неограниченной власти. Вы меня понимаете, Александр Павлович?

— Да, Государь.

— Прекрасно. Тогда по персоналиям и по структуре вообще я жду вас с докладом послезавтра в Москве. Да, Александр Павлович, завтра мы выезжаем в Первопрестольную. Место в Императорском поезде вам зарезервировано.

* * *

ПЕТРОГРАД. ТАВРИЧЕСКИЙ ДВОРЕЦ. 8 (21) марта 1917 года.

Екатерининский зал вновь был полон и вновь штыки черным ежом вносили свою тональность в общее восприятие исторического момента. Был ли этот момент историческим? Хотелось бы в это верить, иначе я не вижу перспектив.

Да, мне было, что еще им сказать во второй день работы учредительного собрания Фронтового Братства. И я теперь куда более ясно понимаю, на кого мне нужно опереться в моей борьбе, кто станет моим мечом, разрубающим российский Гордиев узел.

Глядя на этот ощетинившийся штыками зал, слушая с каким настроением солдаты поют "Боже, Царя храни!", я кивнул самому себе — да, я — Император. Но этого мало, критически мало для спасения России! Я должен быть одновременно и Императором, и Вождем революции, который ведет за собой десятки, сотни миллионов людей. И, главное, знает, куда ведет, во имя чего он ведет и на что готов ради этого. И имеет значение лишь конечное благо МОЕГО НАРОДА, даже если придется пройти через силу и через кровь, даже если придется идти по головам, ломать через колено, казнить и миловать. Что ж, я не гуманист и никогда им не был. Я не общественный деятель и не политик. Я — ИМПЕРАТОР. Я — ГОСУДАРЬ РЕВОЛЮЦИИ.

Отзвучали последние слова Гимна и в наступившей тишине я начал говорить.

— Еще совсем недавно Император Всероссийский появлялся на публике лишь по официальным поводам, говоря лишь протокольные вещи. Император был лишь символом государства, лишь портретом на стенах, таким же молчаливым, каким является имперский флаг, реющий над государственным учреждением или орел на Императорском штандарте. Но, наступает новая эпоха и Император должен не просто быть символом и главой государства, а стать настоящим вождем своего народа. Вождем, который поведет за собой многие миллионы единомышленников по пути к новой России. К той России, в которой каждый из нас мечтал бы жить и к той России, которую нам с вами вместе предстоит построить.

Обвожу взглядом замерший и ощетинившийся штыками зал. Назначенный шефом моей личной охраны генерал Климович решительно предостерегал меня против выступления сегодня. Ссылаясь на данные МВД, он предупреждал о возможных покушениях на мою жизнь. Но внять голосу разума и генерала Климовича я не мог. Я должен был сказать сегодня то, что собираюсь. Это нельзя сделать завтра, это нельзя доверить страницам газет, этого нельзя было сказать и вчера. Равно как не мог я позволить разоружить это военное полчище. Фронтовики, как сказал бы кто-нибудь из классиков, суровые люди с тонкой душевной организацией и расшатанными нервами, и они прекрасно чувствуют суету, фальшь, дрожание в коленках и панические нотки в голосе. Меня слушают, в том числе и потому, что я не только их Император, но и потому, что я из того же фронтового теста, что и они сами. Возможно, именно этого и не хватило Николаю в конечном итоге, когда он, во время катастрофы, не решился опереться на армию, на простых солдат. Они были чужими для него, а он, соответственно, был чужаком для них. Он мог повелеть, мог им приказать, но истинную душу своей армии он никогда не понимал, принимая за чистую монету все эти парады и построения, весь этот пафос приветственных речей и стройность марширующих колон, весь официоз докладов и показную демонстративную верноподданность генералов, будучи при этом несказанно далеко от своих солдат, как, впрочем, и от своего народа. И когда генералы сказали ему, что все кончено, он и трепыхаться не стал, сразу сдулся. А ведь мог, мог учудить! Мог скрутить всех в бараний рог, если бы не стал прятаться за обстоятельствами, а встретил кризис с ясной головой и бесшабашной решительностью, обратившись к своим солдатам с ясным и близким для них посылом, скажи, пообещай то, что они хотят от тебя услышать. Ведь людям многого не надо. Относись к ним как к живым людям, понимай их стремления и переживания, ешь с ними кашу из солдатского котелка, да так ешь, чтобы не во время Высочайшего показательного визита в часть, а так, как делают это обычно солдаты на войне, спеша ухватить момент между артобстрелами. Покури с ними, ценя каждую затяжку в ожидании приказа самим подниматься в атаку. На пулеметы. Без дураков.

Курить и знать, что этот перекур может стать последним.

И надо отдать должное моему прадеду — невзирая на происхождение и положение, он не прятался по тылам, не чурался простых солдат и в атаку их не посылал, а водил. Лично. И белеющий Святой Георгий на моей черкеске вовсе не за Высочайшее присутствие в прифронтовом районе во время пролета вражеского аэроплана-разведчика в пределах видимости. Может быть, потому меня и слушают сейчас, что мой орден не стал пощечиной всем тем, кто кровью заслужил его.

— Я вчера вам многое обещал. — начал я с горечью в голосе. — Обещал землю, вольности, привилегии и лучшую жизнь. Но скажите мне, откуда возьмется эта самая лучшая жизнь, если мы ничего не делаем для этого?

Зал замер. Такого они не ждали. Я помолчал, а затем заговорил совсем другим тоном:

— На фронте, вечерами после боя, я часто делал то, что делают все солдаты на войне. Я мечтал о той жизни, которая наступит после войны. Когда ты в действующей армии, когда ты на передовой, война здорово прочищает мозги и заставляет взглянуть на прошлую жизнь и на окружающий мир совсем иначе. И тогда приходит понимание того, что важно на самом деле, а что лишь суета сует, пошлость, мишура и фальшь.

Я продолжил после долгой паузы.

— Там, на фронте, видя вокруг себя примеры мужества и доблести, видя, как идут люди на смерть во имя Отчизны, я спрашивал у себя — как так получается, что те, кто населяет нашу славную державу, те, кто являет миру примеры героизма и упорства на фронте и в тылу, живут в такой нищете, перебиваясь с черного хлеба на лебеду? Неужели Россия такая бедная страна? Неужели народ наш не может жить в достатке и процветании? Ленивы ли наши люди, спросил я себя. И однозначно ответил — нет, наши люди умны и трудолюбивы, обладают всеми добродетелями, включая упорство и терпение. Тогда почему же?

Меня слушали и слушали затаив дыхание.

— Отчего бедствуют миллионы крестьян? Меня вчера тут вопрошали о земле и я вам обещал земельную реформу. Знаю, многие волнуются, не забудет ли Царь-батюшка о своем обещании, дадут ли землицу в 1919 году. Отвечаю — я не забуду и землю дадут. Земельный передел состоится, как я вам и обещал и сегодня перед вами выступит фронтовик и мой доверенный премьер-министр генерал Нечволодов, который представит основные моменты земельной реформы. Но, давайте будем говорить откровенно, даже если мы поровну разделим между пахарями абсолютно всю распаханную землю в государстве, даже если этим разделом будут заниматься сами же крестьяне, то каждый пахарь все равно много не получит, потому что крестьян много, а распаханной земли в России мало. И будет мыкаться на своем участке крестьянин, пытаясь собрать свой скудный урожай, проклиная судьбу и тая в душе обиду на Государя, что, мол, обманули с земельным переделом, мало, мол, дали. А больше ведь распаханной годной земли и нет! Велика Россия, а земли мало! И ведь с каждым годом население в России растет, народу становится все больше, а земли на одного крестьянина становится все меньше. Что будем дальше делать? Вновь делить на количество едоков или работников? Так ведь и так уже делить нечего! Что же будем делить через десять лет? Через двадцать? Через пятьдесят? И вновь наступит в России голод и пойдут бунты по всей державе, и закончится все всеобщей гражданской войной, которая массово будет убивать лишних едоков. Такого мы хотим будущего? Впрочем, беда нас поджидает не только в будущем, ведь и сейчас с хлебом плохо, а уж после передела в России настанет совсем беда и дай Бог, чтобы большинство крестьян сумели прокормить хотя бы сами себя. Почему так, спросите вы? Я вам отвечу — урожайность с десятины упадет еще больше, потому как у большинства крестьян нет ни достаточного количества лошадей, плугов и прочего инвентаря. Землю обрабатывать просто нечем. И вновь будет крестьянин идти на поклон к богатым соседям и под грабительский процент будут занимать все необходимое, с тем, чтобы отдать крохобору большую часть своего урожая. Так ведь будет, а?

Народ бурно зашумел, соглашаясь.

— Бедствуют не только крестьяне. Бедствуют рабочие, бедствуют миллионы других людей, вдов, сирот, инвалидов. Огромная богатая держава полна бедами и бедствиями, а жизнь народа полна горестями и несправедливостями. Что же делать? Есть ли выход из замкнутого круга или Россия, словно на ней лежит какое-то проклятие, так и обречена на эти бедствия? А не в том ли наша беда, что каждый у нас сам за себя и лишь Господь один за всех? Но сказал Господь наш, всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит. Не оттого ли все беды наши, что лишь ходим мы на службу, а живем не по Божьему закону, только по собственному разумению, думая лишь о себе, о своем достатке, о своих удовольствиях, своих желаниях? Не оттого ли и беден наш народ, что многие пекутся исключительно о своем благополучии, исключительно о том, как бы половчее устроиться в этой жизни? Но еще и оттого живем мы плохо, что мало думаем о завтрашнем дне, довольствуясь днем сегодняшним и сегодняшним куском.

Развиваю тему.

— Наш народ угнетен, это правда. Но угнетен он не только какими-то угнетателями, коих и в самом деле хватает. Наш главный угнетатель — наш угнетенный дух, сковывающий наши действия, разъединяющий нас, заставляющий думать лишь о себе. Мы напрасно теряем деньги государства, бездумно расходуем ресурсы и безответственно тратим силы общества, вместо того, чтобы сделать так, чтобы каждый рубль, каждый пуд, каждый час и каждый человек служили только одной цели — благу всего общества и благосостоянию каждого человека в этом обществе.

Я развел руки в стороны, охватывая перспективу.

— Представьте себе государство всеобщего благосостояния! Вокруг золотые нивы, принадлежащие тем, кто их обрабатывает. В полях работают многочисленные тракторы и комбайны, освобождая крестьянина от тяжкого физического труда. Электрический свет в каждой деревне и в каждой избе. Заводы и фабрики, полные новой техники, станков и машин, а сами рабочие управляют этими механизмами, получая при этом очень достойную заработную плату. Огромные стройки, полные тракторов, бульдозеров, кранов и экскаваторов. Стройки, где больше не нужно будет тяжело трудиться в поте лица. Стройки, которые возведут всем людям новые жилые районы и каждый человек получит свой собственный дом или квартиру. Ярко освещенные электричеством города, по широким улицам и зеленым паркам которых ходят счастливые люди, которые не делятся на сословия и не разделяются бедностью, поскольку бедности больше нет. Взрослые и дети. Старики получающие заслуженную пенсию по старости. Всеобщая медицина. Всеобщее образование. Наука и техника работают на то, чтобы сделать жизнь легче и лучше, чтобы изобрести новые машины, которые облегчат труд людей. Огромные электростанции дадут энергию в самые дальние уголки Империи. Железные дороги дотянутся до самых удаленных мест, а автомобильные дороги наполнятся автомобилями, и каждый человек будет иметь свой собственный автомобиль или мотоцикл. Небо наполнится аэропланами и пассажирскими дирижаблями, которые несут в себе трудящихся на отдых к теплому морю. Мечта, скажет кто-то, и будет прав. Да, это моя мечта! Я назвал это мечту — мечтой об Освобождении. Освобождении от бедности, угнетения и отсталости. Освобождения от беспросветной жизни и тяжелого физического труда. Освобождение духа и будущего человечества. Но разве это плохая и не достойная всего государства мечта? Разве плохо, если все общество будет увлечено этой мечтой? Разве вы не хотели бы жить в таком обществе, которое объединило всех людей, все ресурсы и всю мощь государства во имя построения подобной мечты?

В зале загомонили. Но я не стал останавливаться, продолжая гнуть свою линию.

— Наступил двадцатый век — век научно-технического прогресса. Современной науке и технике подвластно все, а что пока не подвластно, будет возможно при соответствующем финансировании и поддержке как со стороны государства, так и всего общества. Все, что я назвал мечтой, на самом деле реально и достижимо. Нужно лишь захотеть. Захотеть всем нам. И когда все общество подчинит свои интересы цели всеобщего благосостояния и освобождения от угнетения, когда законы будут стимулировать частную инициативу и выгоду, регулируя их интересами всеобщего блага, когда сама наша Империя будет Империей всеобщего успеха и счастья, тогда и наступит наш Золотой век Освобождения. Сто тысяч школ, сто тысяч больниц, миллионы тракторов и машин по всей стране. Десять тысяч машинно-тракторных станций, к услугам которых может обратиться каждое крестьянское хозяйство. Государственные и кооперативные предприятия улучшенного семенного и племенного фонда, где можно будет приобрести самые урожайные сорта и самых производительных коров. Увеличение урожайности в пять раз вполне достижимо при достаточной механизации деревни и при правильном применении агрономической науки. Ученые, инженеры, механики создадут новые машины и трактора, обеспечив России стремительную всеобщую механизацию. Применение машин и электричества резко увеличит производство молока, шерсти, мяса, хлопка, льна и других видов сельскохозяйственной продукции. Мобилизация государством сил и средств позволит быстро распахать новые земли, освоить новые территории, расселив всех желающих в новые подготовленные места для проживания по всей Империи. Мы создадим новую жизнь и новую Россию, в которой будет сытно и интересно жить, в которой место найдется каждому и каждый получит то будущее, которое сам пожелает. Мы построим общество всеобщего освобождения, освобождения от голода, от нужды, от угнетения, от тяжелого физического труда и беспросветной жизни. Мы построим Империю Освобождения. Империю, которой будет дорог каждый ее гражданин. Сказав гражданин, я не оговорился и не ошибся. Каждый принесший присягу верности Императору Всероссийскому, имея на то желание, может стать полноправным гражданином Империи, гражданином, участвующим в управлении державой и в строительстве нового мира — Мира Освобождения. Освобождения народа России и всего мира.

Делаю короткую паузу, отделяя сказанное. Продолжаю все более воодушевляясь с каждым новым предложением.

— Мир Освобождения пока лишь красивая мечта. Как осуществить эту мечту? Что нужно сделать, чтобы победить бедность и построить государство всеобщего блага? На самом деле у нас все есть для этого! И у нас есть главное — державная воля избрать курс на Освобождение и сделать идею Освобождения официальной идеей Империи. Твердость Императора, подчинение всех государственных целей и проектов делу всеобщего блага и Освобождения, жесткость мер правительства по проведению реформ, привлечение всего общества к выработке стратегии развития Империи, широкое общественное обсуждение. Я выношу идею Освобождения на обсуждение всей России. Я приглашаю лучшие умы принять участие в выработке путей и подготовке программы действий правительства в деле построения нового общества всеобщего Освобождения. Я и имперское правительство открыты для любых идей и предложений, имеющих целью улучшение жизни народа, скорейшей механизации всех сфер жизни, повышения уровня медицины и всеобщего образования. Я инициирую создание самого широкого общественного фронта — Союза Освобождения, в который войдут наряду с Фронтовым Братством и другие организации, разделяющие цели Освобождения — крестьянские, рабочие, молодежные, женские, детские, общегражданские, промышленные, купеческие, профессиональные и прочие союзы. Я обещаю Союзу Освобождения полную и всемерную поддержку имперского правительства и мою лично. Вместе мы сила и вместе мы победим!

Зал взорвался восторженными криками и овацией. Переждав шум, я заговорил уже с большим практицизмом в голосе.

— Что же нужно сделать для начала? Сегодня нам предстоит избрать Исполнительный комитет Фронтового Братства. Я готов, если на то будет воля собравшихся, занять пост почетного председателя Фронтового Братства и даровать Братству право на почетное наименование Императорское Фронтовое Братство. Нет возражений?

Одобрительный шум позволил мне заключить, что "предложение" принимается. Но все же я решил соблюсти все нормы и поставил вопрос на голосование. После закономерного "одобрям-с", я продолжил:

— Предлагаю учредительному съезду избрать Исполнительный комитет Братства числом в десять человек, по пять человек от офицеров и солдат. В дальнейшем я бы еще рекомендовал дополнить Исполком еще пятью представителями от ветеранов-отставников. Председателем Исполкома я бы рекомендовал избрать нашего боевого товарища премьер-министра и генерала Нечволодова Александра Дмитриевича. Касаемо кандидатур остальных членов Исполкома, то тут я целиком полагаюсь на ваш выбор. Кто за избрание генерала Нечволодова председателем Исполкома Фронтового Братства?

Снова лес рук взлетел над лесом штыков в зале.

— Благодарю вас, мои боевые товарищи. Теперь, прежде чем передать слово для доклада генералу Нечволодову, я хотел бы сказать еще кое-что. Мы здесь все — фронтовики. Каждый из здесь присутствующих знает, что такое война. Перепаханная и выжженная взрывами земля, на которой давно уже никто не сеет и не пашет. Сгоревшие деревни. Сотни тысяч погибших. Пятнадцать миллионов русских солдат не заняты ничем кроме войны. Миллионы рублей ежегодно тратятся на войну, вместо того, чтобы улучшать жизнь в России. Война давно уже превратилась в позиционный тупик, из которого нет выхода. Ни одна из стран, вступивших в эту войну, не рассчитывала воевать так долго. Кровавая мельница войны с каждым днем перемалывает все больше ресурсов, денег и людей. Державы беднеют, простые люди нищают, Европа вот-вот погрузится в пучину братоубийственных войн, в которых никто уже не будет даже помнить о том, с чего все началось в августе 1914-го. Я не знаю, нравится ли воевать остальным, но я уверен, что русские воевать не хотят и не любят. Нам не нужна война ради войны. Я уверен, что почти все вопросы можно решить за столом переговоров. Одобряете ли вы предложение всем воюющим сторонам прекратить огонь на сто дней и сесть за стол мирных переговоров?

Зал одобрительно загудел. Послышались аплодисменты и какие-то выкрики, которые в общем шуме было трудно разобрать, хотя общая тональность была понятна.

— Одобряете? Тогда мы так и поступим! Мы предложим всем сторонам объявить на сто дней прекращение боевых действий и прислать свои делегации в Стокгольм для начала переговоров о перемирии. Всем странам нужно очнутся от кровавого угара войны, солдатам пора съездить в отпуск домой, дома ведь дел полно, не так ли?

Тут уж народ точно радостно зашумел, горячо поддерживая эту идею.

— Ну, а если они не согласятся, то, что ж, русские никогда не начинают войну, но всегда ее заканчивают! Заканчивают, даже если к миру придется принуждать силой! И нам это не впервой, верно?

Новый всплеск одобрения в зале.

— А теперь, я приглашаю выступить генерала Нечволодова с тезисами программы правительства в области реформ и земельной реформы в частности. Будут вопросы — задавайте после выступления. Уверен, что генерал ответит на все вопросы!

Нечволодова встретили горячо, сопровождая приветствия и ехидными шуточками. Очевидно, что идея задавать вопросы генералу, да еще и целому премьер-министру Империи, солдатам-ветеранам очень пришлась по душе. И вопросов будет много. Что ж, вот пусть Александр Дмитриевич и отдувается, ибо не царское это дело отвечать на всякие ехидные вопросы.

* * *

ПЕТРОГРАД. ФИНЛЯНДСКИЙ ВОКЗАЛ. 8 (21) марта 1917 года.

Если бы полковник Мостовский увидел родного брата в эту самую минуту, то, вероятно, он бы выяснил, что его собственные способности удивляться еще далеко не исчерпаны.

Да, он и так имел все поводы для удивления, встретив вместо одетого в привычную офицерскую форму брата, франтоватого молодого человека в очень приличном пальто и дорогом костюме.

Но еще больше Николай Петрович бы удивился, если бы ему сказали, что с сегодняшнего дня для его родного брата начинается совершенно новая, и, зачастую, неожиданная жизнь. И что с этого момента, для потомственного военного Александра Петровича Мостовского, знаки различия на погонах (равно как и отсутствие погон как таковых) будут играть условную роль, призванную лишь помочь выполнить поставленную перед ним ту или иную задачу. И что теперь все чины и должности для него лишь ширма, призванная прикрыть истинную должность — должность Статс-секретаря Его Императорского Величества.

Александр Петрович проводил взглядом проплывающие мимо вагона строения пока еще столицы и нервно усмехнулся своим мыслям. Он чувствовал себя словно герой "Трех мушкетеров", у которого в кармане ждала своего часа всемогущая бумага. Впрочем, бумага эта была не столь уж всемогуща. Что там в ней было-то?

"То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства. 5 августа 1628 года. Ришелье".

У самого Мостовского в потайном кармане была совсем другая бумага, до которой вырванному Атосом у Миледи клочку бумаги было очень и очень далеко. Бумага Мостовского гласила:

"Сим удостоверяется, что флигель-адъютант Мостовский Александр Петрович, исполняет Высочайшее Повеление.

Для исполнения означенного Повеления флигель-адъютант Мостовский наделяется чрезвычайными полномочиями. Всем государственным, военным и дипломатическим чинам, всем верноподданным Российской Империи оказывать флигель-адъютанту Мостовскому всемерное и полное содействие".

И подпись. Скромная такая подпись под этой бумагой:

"МИХАИЛ".

И куда же едет флигель-адъютант Мостовский со столь красивой бумагой и дипломатическим паспортом в кармане? А едет он, как мы слышали, на воды, с целью поправить пошатнувшееся на ниве служения Отечеству здоровье. И поправлять он это свое здоровье будет не где-то еще, а именно во Франции.

А еще он должен сочинить в дороге песню, текст которой лежит у него в кармане.

— Насколько хорошо вы владеете французским, Александр Петрович? — спросил его сегодня Государь. — Стихи сочинять сможете?

Такой вопрос сильно озадачил Мостовского и тот лишь сделал неопределенный жест.

— Ну, хорошо, стихи прочесть без запинок на французском сможете? — настаивал Император.

— Так точно, Ваше Императорское Величество!

Царь усмехнулся и произнес, почему-то с кавказским акцентом, сопровождая фразу характерным жестом:

— У меня к вам будет небольшое, но ответственное поручение.

Впрочем, Александр Петрович не особенно удивился этому моменту, все же Государь командовал Дикой дивизией, а потому вполне ожидаемо услышать из его уст какие-то кавказские фразы. Тем более то, что сказал Император после, напрочь выбило из головы Мостовского всякие предыдущие удивления, ибо то, что он повелел…

 

Глава 3. Начало Большой Игры

ПЕТРОГРАД. НЕВСКИЙ ПРОСПЕКТ. 9 (22) марта 1917 года.

Вновь неприметная машина выехала из ворот здания Министерства финансов, расположенного в комплексе зданий Генштаба. Ни тебе охраны, ни помпы. И откуда знать общественности, что сейчас в этой машине едет сам Государь Император? Мало ли машин выезжает из этих ворот в течение дня. Тем более что чуть раньше из ворот Зимнего дворца торжественно выехала кавалькада с Конвоем, охраной и несколькими автомобилями, которая торжественно и не торопясь двинулась в сторону Таврического дворца.

Я покосился на сидящего на переднем сидении генерала Климовича. На нем было цивильное пальто и шапка пирожком. Так и не скажешь, что генерал едет. Так, гласный какой-то ездил по каким-то своим мелким делам в Минфин. Конечно, еще лучше было бы типа на извозчике, но такого я себе пока позволить не мог. Да и не хочу я на извозчике, даже если это будет переодетый казак Конвоя. Мне, человеку третьего тысячелетия, крайне не нравится ездить в местных пролетках, уж сильно они воняют потом (лошадиным и человеческим), навозом, каким-то дегтем и прочей дрянью. И пусть клянутся мои подданные, что все идеально вычищено, однако мне, извините, воняет все равно. И тут даже не помогает огромный кавалерийский навык моего прадеда. Вот верховые лошади — пожалуйста, а вот в извозчичью пролетку я сяду только в случае крайней необходимости. Данный же случай таковым не был.

Невский проспект был полон народом, хотя сильно спешить тут не принято. Впрочем, и в мое время в Питере было куда степеннее и спокойнее, чем в Москве.

М-да, Москва. Еду я в Первопрестольную. Интересно, какая она в этом времени? Боюсь, что удивлен я буду весьма неприятно. Но, что прикажете делать? Оставаться в Питере представляется совершенно неразумным. В столице заговор на заговоре и заговором погоняет. И это не считая упоминаемой Нечволодовым чиновничьей солидарности и сплошной круговой поруки элит. И не упоминая особо высший свет, гудящий словно растревоженный улей. И… И, вообще, мне нужна новая страна, а новой стране нужна новая столица, где все придется выстраивать заново. И нужна новая система власти. И мне нужны силы, на которые я могу опереться борьбе за новую Россию. И как раз одним из столпов моего режима и должны стать структуры Фронтового Братства и Союза Освобождения.

Вообще, выступая вчера в Таврическом дворце, я почему-то чувствовал себя канцлером Палпатином, который объявлял создание Галактической Империи "во имя сохранности и во имя блага общества". В общем, "десять тысяч лет мира начинаются сегодня" и все такое. Только вот разница была в том, что Палпатин мог упирать на стабильность, а мне как раз все приходится ломать и менять. И стабильностью тут никак не прикрыться. Наоборот, стабильность вредна и смертельно опасна для моих планов. Только всеобщая мобилизация, только рывок! Мобилизация природных и трудовых ресурсов, финансов, промышленности, кадров, знаний, опыта. И все это нужно помножить на массовый энтузиазм и воодушевление. Я должен совершить рывок в техническом развитии государства и без рывка общественного мне этого никак не достичь.

Что ж, вчерашний день закончился, в принципе, так как я и планировал. Был избран Исполком Братства, заместителем или, как тут говорят, товарищем председателя Исполкома Нечволодова был избран полковник Дроздовский, а общий состав исполкома меня вполне устраивал. Впрочем, меня пока это не слишком волновало, поскольку я всегда мог бросить на чашу весов свое веское слово, придавив их авторитетом. Авторитетом и деньгами. Поскольку основным спонсором этого шоу был я. И без меня вся эта затея очень быстро сдуется. А всей этой братии уже сильно понравилось заниматься общественной работой за казенный счет, что вполне объяснимо, поскольку назад в окопы никому из них не хотелось.

Кроме состава Исполкома вчера же утвердили обращение ко мне по поводу необходимости мирной инициативы, а так же обращение к правительству Нечволодова по поводу поддержки запланированной правительством земельной реформы. Так же была создана комиссия, задачей которой было пригласить экспертов и предложить правительству свой вариант земельной реформы. Была еще создана комиссия по подготовке предложений по идеологии Освобождения. Еще комиссия по… В общем, был создан целый список комиссий, которые поглотили в своем составе бурную энергию всяческих говорунов. Исполком же занялся практической работой, которая включала в себя отправку делегатов в губернии и дивизии с целью создания ячеек Братства и Союза Освобождения, помощь разным слоям общества в создании ячеек Освобождения, формирования на базе Братства военизированного крыла Братства — Корпуса Патриотов, каковой должен был сыграть в этом мире роль моих личных штурмовых отрядов, а Дроздовский должен был сыграть роль их вождя.

Собственно, на создание всей структуры и на создание штурмовых… в смысле, на создание Корпуса Патриотов я отводил срок два месяца, то есть к середине мая я должен был получить разветвленную структуру местных комитетов Фронтового Братства в армии и в тылу, а так же сформировать в Москве, Питере и Киеве по сводному полку Корпуса, а в каждой губернии подразделения численностью не менее роты постоянного состава и не менее батальона милицейского резерва. В Корпус, по моим представлениям, должны были записываться как те, кто хотел послужить Отечеству и Императору, так и те, кому было что терять в случае революции и беспорядков. А таковых хватало в каждом городе и в каждой деревне. Тем более что я дал указание губернаторам и местному военному начальству оказывать сему патриотическому начинанию всяческую поддержку.

Реально, между положением ячеек Братства в армии и в тылу была разница. Если в армии их задача в основном сводилась к укреплению дисциплины и слежением за разлагающими элементами, а вмешиваться в вертикаль командования им было строжайше запрещено, то вот в тылу у них были более широкие задачи по обеспечению моей власти на местах. Ну, а если будут перегибы на этих самых местах, то повешение виновных за шею на центральной площади очень помогает со всех точек зрения — и дисциплину повышает и общественность успокаивает.

Конечно, сделать на местах все с нуля будет проблематично. Да что там на местах, когда и в столице мне будет это сделать сложновато. Тем более в новой столице, каковой по моему плану и должна была стать Москва. Хотя, конечно, это и древняя столица русского государства, тем не менее, сейчас наверняка это глубокая провинция, мало приспособленная для размещения столичных институтов, так что ожидается еще тот головняк. Да и провинциальность мышления никуда не денется еще долго. Ничего, большевики как-то справились, и я справлюсь. Правда, большевикам было проще, они могли себе позволить реквизировать и национализировать направо и налево, стреляя через одного, а у меня все же законность и прочий имперский правопорядок, так что придется решать вопрос иначе.

— Владимир Михайлович, вы помните, что вы мне обещали чудо-человека в Москве?

— Не извольте беспокоиться, Государь. — князь Волконский склонил голову, — все будет в лучшем виде. Статский советник Жилин именно то, что нам нужно. Он уже занимается изучением вариантов размещения большого количества чиновников в московских доходных домах. Правда, придется применять закон о военном положении и буквально мобилизовывать особняки, выселяя постояльцев, но иного варианта я, признаться не вижу. Иначе мы не сможем быстро разместить такое количество учреждений в неприспособленном для этого городе. Разумеется, за мобилизованные особняки казне все равно придется платить аренду, но тут уж я на Жилина надеюсь, он пройдоха такой, что дай бог каждому.

Я усмехнулся и пожал плечами.

— Что ж, пройдоха, так пройдоха. Только смотрите, князь, чтобы он казну по миру не пустил.

Министр Двора покачал головой.

— Разумеется, Государь, мы будем присматривать за ним, но мне представляется, что он этим будет заниматься не ради денег.

— А ради чего же?

— Эм… Скажем так — не только ради денег. Он очень честолюбив. Из грязи в князи, так сказать. Мечтает о достойном титуле и имении под Москвой. И потому будет из кожи вон лезть, только чтобы заслужить внимание Вашего Императорского Величества.

— Понятно. Что ж, это нельзя исключить, верно? За хорошую службу и награда хороша. А что из качеств его вы можете сообщить?

— Очень хваткий. Я одно время даже полагал, что он из евреев, но нет, чистокровный русак, я проверял его до седьмого колена. Хотя, признаюсь, так и не скажешь. Впрочем, разве можно быть уверенным в вопросах крови? Мало ли кто когда с кем и от кого?

Да, вопросы крови, самые сложные вопросы в мире. Я улыбнулся, вспомнив собственную историю и историю Династии как таковую. На ком там прервалась линия Романовых? Впрочем, тут я не прав, ибо русская Императорская Династия вообще не имеет фамилии. Никакой. И то, что она именуется Романовыми лишь условность. Как, впрочем, и Гольштейн-Готторп-Романовы они, то есть, уже мы, все так же условно. И все эти генеалогические споры о том, как именовать Династию лишь вопрос пропаганды и прочей геральдики. На самом деле это все ерунда, ибо это просто русская правящая Династия, построенная вовсе не на фамилии, а на степени родства Императору. Император вообще не имеет фамилии, равно как и Великие Князья точно так же фамилий не имеют. Я лишь Михаил Александрович, а тот же Сандро — Александр Михайлович. И все, никаких тебе фамилий. Все это для других, лиц менее царского происхождения. Это вон те же князья Волконские имеют фамилию, а нам царям молоко за вредность надо бесплатно давать, а не фамилию.

Ладно, что-то меня понесло не в ту степь. Как-то устал я. Надо будет поспать в поезде…

* * *

ПЕТРОГРАД. НИКОЛАЕВСКИЙ ВОКЗАЛ. 9 (22) марта 1917 года.

Автомобиль выехал на платформу Императорского поезда и замер у выстроившегося Почетным караулом Конвоя. Ко мне тут же подскочил с докладом генерал Цабель.

— Ваше Императорское Величество! Поезд в полном порядке и исправности, мы готовы к отъезду.

— Благодарю вас, Сергей Александрович, что гости все разместились?

— Так точно, Ваше Императорское Величество, все размещены. И указанные вами лица и Ее Императорское Величество с графом Брасовым так же разместились уже в Великокняжеском вагоне.

Я резко остановился и развернулся к Цабелю.

— Моя мать и сын в поезде?

— Так точно, Ваше Императорское Величество!

Я вкрадчиво спросил:

— Послушайте, генерал, а я разве указывал данных лиц к размещению?

— Но, Ваше Императорское Величество… — генерал запнулся и явно растерялся. — Как же могу их не пустить, если они прибыли к поезду? Это же, прошу меня простить, не абы кто с улицы, а Ее…

— Генерал! — я перебил оправдания. — Скажите, не жмут ли вам погоны? Или вам надоело быть начальником Императорского поезда? Так это поправимо, вы один из немногих, кто остался после моего царственного брата.

Цабель выпрямился и твердо сказал.

— Я готов отправиться на фронт сей же момент, Ваше Императорское Величество!

— Вот что, генерал, вы отправитесь туда, куда я прикажу и будете делать то, что я скажу. Разумеется, я от вас хочу не слепого подчинения, но, тем не менее, требую выполнения моих приказов и подчинения лишь мне. Вам понятно? И если я вам присылаю список лиц, которые должны быть в поезде, то это значит, что никого другого в поезде быть не должно!

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество! — Цабель козырнул, а затем, поколебавшись, спросил. — А как прикажете поступить с Ее Императорским Величеством и его сиятельством графом Брасовым?

— Ну, не на улицу же теперь их выгонять! Придется мне разговаривать с ними.

— Слушаюсь, Государь! Прошу войти в вагон, и мы сразу же отправляемся. Свитский состав и бронепоезд уже отбыли вперед. Вслед за нами пойдет эшелон Георгиевского полка.

— Хорошо, Сергей Александрович. И распорядись, голубчик, чаю.

Я вошел в вагон, придерживая на бедре шашку. За мной проследовал генерал Климович, успевший за время моего разговора с Цабелем вновь облачиться в генеральскую шинель и затянуть себя ремнями.

— Господа, собираемся в столовой через четверть часа. Проведем блиц-совещание.

К моменту, когда я сняв, верхнюю одежду и испив чаю, вышел к ожидавшим меня, поезд уже тронулся и стал плавно набирать ход. Прекрасный и тяжелый бронированный вагон Императорского поезда шел тихо плавно покачиваясь на стыках и стрелках. Да, сделали для брата Коли хороший состав. Тем более что он не один в своем роде и каждая российская железная дорога имела такой в резерве, на случая явления Христа, в смысле, меня народу. Точнее, на случай того, если Государь Император соизволит куда-то выехать, а затем, милостиво благоволит проследовать.

Столовая не лучшее место для совещаний, к тому же пришлось идти в соседний десятый вагон, но там по крайней мере был длинный стол, а в салоне проводить совещания было решительно невозможно. Расслабляющая обстановка кресел и диванов создавала абсолютно нерабочую атмосферу. Да и писать на чем? На маленьких декоративных столиках что ли? Ну, а царский кабинет имел лишь один стол — мой, и для совещаний так же не годился. А посему, хочу я того или нет, но столовая, как говорится, она самое то. Так что, вот вам и здрасьте.

— Добрый день, кого не видел. И кого видел, так же приветствую.

Собравшиеся поклонились.

— Прошу садиться, господа!

Естественно, сам я сел во главе стола и, подождав пока все рассядутся, начал.

— Итак, господа, хочу с вами обсудить вот такую тему, которая касается этого поезда и моих поездок вообще. Ездить я собираюсь много, а управление государством не должно прерываться ни на минуту во время моего движения. Особо подчеркиваю, мне нужны не столько комфортабельные средства передвижения в виде бронированных дворцов на колесах, сколько нужны варианты передвижных командных пунктов, которые позволят мне управлять государством и армией в любой момент времени, вне зависимости от моего местонахождения, будь то я нахожусь в пути между станциями, передвигаясь на поезде, посещаю секретные объекты или вообще передвигаюсь по воздуху. Нынешний вариант Императорского поезда не позволяет осуществлять такие действия в полной мере. В частности, на перегонах между станциями Император и его сопровождающие лица находятся вне зоны связи, а потому не могут управлять процессами в государстве. Посему, я вижу такие варианты решения данной задачи. Первое, Императорский поезд дополняется еще двумя вагонами. В одном будет располагаться Императорский Ситуационный центр, а во втором будут жить офицеры Ситуационного центра. Поезд необходимо оснастить двумя независимыми станциями беспроводного телеграфа, для приема и передачи данных вне станций, или в случаях, когда нет возможности воспользоваться обычными телефонными и телеграфными линиями в случае заговора или других обстоятельств.

— Прошу простить меня, Государь, — Цабель встал. — Дело в том, что нынешний состав Императорского поезда и так нагружен до предела. Четырнадцать вагонов, пять из которых бронированные, создают большую нагрузку на машины и состав рискует не выдержать требуемую скорость, да и вообще это чревато на подъемах и спусках. А если мы добавим еще два, то…

Я пожал плечами.

— Значит, нужно придумать за счет чего уменьшить нагрузку. Отцепите церковь, в конце концов. Молитва штука хорошая, но оставлять Империю без управления только потому, что мы возим с собой церковный вагон, это, знаете ли, перебор. Бог простит нам, если мы будем молиться в церквях при станциях, но не простит, если из-за передвижной церкви мы допустим в стране переворот и гражданскую войну.

— Есть еще вагон-гараж с автомобилем, — напомнил мне генерал. — Можно и его отцепить.

— Скорее я прикажу отцепить один из великокняжеских вагонов. Целых два бронированных великокняжеских вагона, это перебор, как мне представляется. Дамский великокняжеский вагон нам ни к чему, мы не на пикник едем, а вот автомобиль мне может быть полезен. В общем, изучите варианты уменьшения нагрузки и представьте мне свои соображения.

Начальник поезда поклонился.

— Будет исполнено, Государь.

— Далее. Гонять целый состав на короткие расстояния я считаю нецелесообразным по ряду причин. А потому, необходимо разработать систему использования бронепоезда номер три "Георгий Победоносец" в качестве оперативного командного пункта, при моих поездах в районе столиц. Бронепоезд же разрабатывался именно как генеральский передвижной штабной командный пункт, не так ли?

Цабель кивнул.

— Точно так, Ваше Императорское Величество. Только он не совсем удобен для размещения там Вашего Величества. Да и как там разместить указанный вами Ситуационный центр? Бронепоезд ограничен по объему.

— Ну, комфорт меня интересует в последнюю очередь. Стол, стул, телефон, радио для приема кодированных сообщений, беспроводной телеграф и дежурный офицер — вот и все, на что я претендую. На фронте я жил в худших условиях, а тут речь идет о часе или двух пути. Но, разумеется, я жду от вас соображений по наилучшему решению данной задачи. И еще. Нужен штабной моторизированный броневагон. Вооружение его меня интересует постольку поскольку, а вот возможность передвигаться на нем в пределах Москвы и Подмосковья меня интересует весьма. И еще, я хотел бы получить в свое распоряжение ремонтный состав, а точнее паровоз и несколько вагонов, которые ничем внешне не отличаются от обыкновенных теплушек, в меру грязных и потрепанных, с соответствующими надписями на бортах, а на деле представляющих собой обшитые вагонными досками бронированные вагоны передвижного командного центра для скрытного перемещения Императора, дежурных офицеров Ситуационного центра и моей охраны из одного пункта в другой, да так, чтобы ни одна живая душа не могла сказать точно, что именно в этих вагонах. Вы понимаете мою мысль, господа? Вижу, что понимаете. В таком случае, этот вопрос следует срочно изучить, и я жду предложений. Координатором проекта я назначаю Министра вооружений и военных нужд. Возьмите под личный контроль этот вопрос, Алексей Алексеевич.

Генерал Маниковский встал и коротко кивнул.

— Подчеркиваю, господа, это — СРОЧНО.

* * *

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА МЕЖДУ ПЕТРОГРАДОМ И МОСКВОЙ. 9 (22) марта 1917 года.

— Привет, сынок. Что рисуешь?

Мальчик смутился, но затем, все же, справился с собой и ответил тихо:

— Бронепоезд…

Я наклонился над рисунком.

— Похож, — одобрил я, усаживаясь рядом. — Ты не голоден? Скоро обед подавать будут.

— Нет, папа. А мы куда едем?

— В Москву, сынок.

— А когда назад?

Я пожал плечами.

— Не знаю, сынок. Думаю, что мы туда надолго переезжаем, так что…

В этот момент дверь во второе великокняжеское купе раскрылась и на пороге возникла Вдовствующая Императрица Мария Федоровна во всей своей красе.

— Миша? А я думаю, кто тут разговаривает…

— Георгий, порисуй пока, а то мне бабушке твоей нужно пару слов сказать тет-а-тет. Прошу вас, Мама.

Делаю приглашающий жест, и мы выходим из купе. Гувернер Георгия с поклоном ретируется назад в купе сына.

— Вы в каком купе расположились, Мама?

— В первом.

— Прекрасно. Тогда разрешите вас пригласить на два слова.

Мы расположились на диванах, и я вкрадчиво спросил:

— Я давно хочу у вас спросить, Мама, вам какой дворец больше нравится — Мариинский в Киеве или Ливадийский?

— Это к чему ты спрашиваешь, — спросила она с подозрением.

— А к тому, Мама, что если вы будете заниматься самоуправством, то я организую вам отдых вдали от столиц.

Ее лицо вспыхнуло.

— Каким еще самоуправством? Потрудись объясниться, сын мой!

— Ой, Мама, только не надо! Все вы прекрасно понимаете! Кто вас приглашал в поездку? Я же вам вчера сказал, что вызову вас позже. Если вы еще раз решите поступить по-своему, то имейте себе в виду, что вы рискуете тем, что вас просто не пустят, и придется вам стоять под окнами поезда на виду у всех, в ожидании меня. А я вас отправлю восвояси.

— Я не понимаю тебя! С каких это пор, я должна спрашивать дозволения на поездку? Мне кажется, что ты забываешь, кто я такая!

— Мама, я вас люблю и уважаю, но Глава Дома и Император здесь я. И я не допущу того, чтобы кто бы то ни было подвергал сомнению мои решения. Я просил вас присмотреть за Георгием в это тяжелое для него время…

— Для него? — вдруг переспросила она. — Только для него?

Я нахмурился.

— И для него, и для меня. Но я весь в делах, а он одинокий маленький мальчик, у которого недавно убили маму прямо у него на глазах. И я вас просил…

Мария Федоровна поджала губы.

— Прости, но я не думала, что рядовая поездка в Москву такое сложное предприятие. Я подумала, что мальчику будет интересно посмотреть Кремль, и что это как-то развеет его.

— Это не рядовая поездка. Я переношу в Москву столицу Империи. И мне сейчас будет совсем не до того, чтобы еще и переживать за Георгия.

— Столицу? — переспросила Мама.

Я кивнул.

— В Москву.

— Но, позволь спросить, зачем?

Устало тру глаза.

— Много причин. Скажем коротко — хочу учредить Империю заново. И мне для этого нужно перезагрузить весь государственный аппарат.

— Перезагрузить? — Мария Федоровна удивленно посмотрела на меня. — Как это?

— Э-м, ну, точнее, перезапустить. Словно двигатель, который заглох, понимаете?

Она с сомнением посмотрела на меня, и медленно кивнула.

— Вот и хорошо, — поспешил я закруглить свою оплошность. — Мама, я надеюсь, что мы поняли друг друга.

Вдовствующая Императрица ничего не ответила, и я, выходя из купе, спиной чувствовал ее изучающий взгляд.

В коридоре натыкаюсь на графа Бенкендорфа.

— Ваше Императорское Величество! Прикажете подавать обед?

— Что ж, Павел Константинович, извольте, — кивнул я моему обер-гофмаршалу, — как говорится, война войной, а обед по расписанию!

Обед прошел в довольно непринужденной обстановке. Звучали тосты за меня любимого, за Россию, за Марию Федоровну и даже за Георгия. Все довольно оживленно беседовали, вспоминая какие-то случаи из жизни. В общем, все было нормально. Ну, почти все. Я весь обед ловил на себе оценивающе-задумчивый взгляд Вдовствующей Императрицы.

Да, что-то пошло не так. М-да…

* * *

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА МЕЖДУ ПЕТРОГРАДОМ И МОСКВОЙ. 9 (22) марта 1917 года.

— "Сказка о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди".

— Я эту сказку знаю!

Растерянно смотрю на мальчика и закрываю книгу. А он просит:

— Расскажи мне что-нибудь интересное!

Пожимаю плечами.

— А хочешь, я тебе расскажу, как я шесть сотен верст пролетел на аэроплане без посадок?

— Хочу! — загорелись глазки у Георгия.

— Ну, слушай…

* * *

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА МЕЖДУ ПЕТРОГРАДОМ И МОСКВОЙ. 9 (22) марта 1917 года.

Уложив сына спать, иду через вагоны. Седьмой, восьмой, девятый, десятый…

Душа моя томится и волнуется. Не могу найти себе места.

— Государь, может чаю изволите?

Поднимаю голову и вижу перед собой моего личного шеф-повара Харитонова.

— Чаю? — переспрашиваю я. — Эх, Иван Михайлович, какой тут чай. Рюмка водки сыщется у тебя? А, впрочем…

Усмехаюсь, пришедшей в голову идее.

— А идем-ка мы с тобой, Иван Михайлович, в твое царство!

Тот удивленно смотрит на меня, а затем делает приглашающий жест. Проходим в одиннадцатый вагон и вот мы на Императорской кухне. Оглядываю убранство. Да, у меня в Москве кухня была получше. Про технику я уж молчу. Огромное брутальное металлическое чудовище, топимое дровами, никак не может конкурировать с оставленными в будущем плитами, духовками, мультиварками, микроволновками и прочими кухонными комбайнами. Но…

— А найдется ли у тебя фартук? — спрашиваю, уже расстегивая пуговицы кителя. — И пойдем-ка мы в отделении для провизии, я там выберу кое-что.

Под ошарашенным взглядом Харитонова (благо остальную поварскую публику он турнул в двенадцатый вагон, и приказал им там не отсвечивать), я прошествовал в отделение для провизии и начал набирать в корзину то, что мне было необходимо. Вернувшись на кухню, вооружаюсь ножом и широкой разделочной доской.

— Так, Иван Михайлович, ставь-ка ты на печь вон ту кастрюлю побольше, и налей туда воды на две трети.

Беру кусок отборной свинины и начинаю его нарезать кусками сантиметра три на три каждый. Еще кусок. Да, итого два кило мяса.

— Не закипела кастрюля?

— Нет, Государь, — Харитонов качает головой. — Печь остыла. Пока дрова жар дали, пока вода нагреется…

— Да, дрова — это непорядок, хочу я тебе сказать. Газ бы. А впрочем…

Я как представил себе, что произойдет, если наполнить кухню в поезде газовыми баллонами местного производства, и как-то сразу передумал продвигать эту идею. Ну, а что, электроплиту тогда? Их же, вроде, уже придумали, если мне память прадеда не изменяет? Правда греется такое чудо дольше, чем печь на дровах. В общем, пока пролет.

Шеф-повар покосился на меня, но ничего не сказал. Я же продолжил свое колдовство, взявшись собственноручно чистить лук и шинковать его на кубики.

— Государь!

Поднимаю голову. Сандро, будь он здоров. Что он здесь забыл?

— Что случилось?

Тот удивленно посмотрел на меня и сказал многозначительно:

— У меня — ничего.

— Ага, — кивнул я, — ну и прекрасно. Будешь в дверях стоять или делом займешься?

— Делом? Каким же?

— Морковку чисть.

Сандро засмеялся, но китель начал расстегивать. Харитонов обреченно протягивал ему еще один фартук, явно проклиная тот момент, когда пришел осведомиться насчет чая. Император и Великий Князь хозяйничали у него на кухне, а он чувствовал себя словно подмастерье.

— Не куксись, Иван Михалыч, никто на твою кухню не покушается. Просто развеяться мне надо. Да и думать любимое занятие всегда помогает. А готовка — одно из них.

Харитонов как-то неуверенно кивнул, а Сандро снова рассмеялся. Я продолжил командовать на кухне.

— Почистил морковь? Целых три? Ну, одну можешь съесть, а две остальные нужно натереть на крупной терке.

Великий Князь все еще посмеиваясь, принялся натирать морковку. Я же закончил шинковать лук, когда услышал:

— Государь, вода закипела!

— Спасибо, Иван Михалыч. — и с этими словами бросаю в кипящую воду пару ложек соли. Пробую. Еще пол ложечки. Так, нормально. Теперь бросаем мясо и пусть себе варится.

— Посматривай, Иван Михалыч, за пеной, чтоб снять вовремя.

Императорский шеф-повар хмыкнул, но возражать не стал. Беру, тем временем, сковороду и ставлю на плиту. Подождав, пока раскалится, наливаю оливковое масло (побоялся наливать подсолнечное, фиг его знает, придумали ли тут рафинированное масло, а от нерафинированного и вкус испортится и все будет в пене), и бросаю туда нашинкованный лук.

— Чего стоим? Кого ждем? Сандро, давай быстренько режь вон ту кучку грибов. Да, как хочешь, режь. Поперек. Ага.

А сам уже чищу помидоры от кожуры. Харитонов успевает и пену снимать из кастрюли, и лук помешивать на сковородке. Молодец. Профессионал, не то, что я!

— Так, лук зарумянился, давай туда быстренько натертую морковку и не забывай помешивать! Освободился, Сандро? Тогда чисть картошку. Приходилось в армии чистить картошку? А мне вот приходилось.

— Где это тебе приходилось? — поинтересовался Сандро.

— А, там, на фронте, — ограничился я общей фразой, и тут же перевел разговор в практическую плоскость, — где тут соковыжималка?

Оказалось, что механический вариант соковыжималки уже придумали. Ну, прекрасно, мне меньше работы сейчас. Меж тем, к "поспевшей" моркови отправились грибы. Мой шеф-повар обреченно помешивал на сковородке царские прихоти. Но меня это уже не могло остановить. Плевать я хотел в этот момент на все. Это мой поезд, мои люди, моя страна и я хочу добавить сюда чуточку моего времени.

Ну, что ж, первая часть готовки закончилась, и в сковороду отправился тушиться с овощами и грибами натертый мною томатный сок.

— Ну, что, Иван Михайлович, кто тут грозился рюмочкой? Давайте по рюмашке за то, чтобы поспело блюдо как следует!

Разливаю по трем рюмкам.

— Ну, здрав буде, бояре!

Сандро расхохотался и одним махом тяпнул свою рюмку. Харитонов как-то неуверенно покосился на меня, но под моим отеческим взглядом, покорился и обреченно выпил свою. Удовлетворенно кивнув, я, в свою очередь, накатил и свою порцию. Захрустели соленые огурчики.

— Простите, Государь, а… — шеф-повар помялся, — огурцы тоже туда?

Он кивнул в сторону сковороды.

Похрустев огурчиком, я серьезно ответил:

— Нет, это не туда. Это нам на закуску.

Харитонов как-то растерянно кивнул, а Великий Князь вновь рассмеялся. Его явно забавляла ситуация.

— Итак, коллеги, разрешите вас так именовать, пришла пора шинковать капусточку. Есть мнение, что с этим делом никто лучше профессионала не справится. Как вы на это смотрите, Иван Михайлович?

— Да, Государь.

Мне даже показалось, что Харитонов даже с каким-то облегчением занялся привычным делом и вскоре нож шеф-повара зазвучал со скоростью пулемета.

— Вот, что значит, профессионал! — сказал я, вздохнув. — Мне так никогда не наловчиться. А впрочем, как сказал один литературный персонаж, правда по другому поводу, достигается упражнением!

— А это кто сказал?

Я покосился на Сандро и пожал плечами.

— Не помню. Да и не важно. Важно, что пора бросать в кастрюлю резанную кубиками картошку, а мы тут беседы беседуем.

Вскоре к картошке полетела и капуста. И еще через десять минут, в кастрюлю было вывалено все загустевшее содержимое сковороды. Помешав варево, бросаю специи, лавровый лист, макаю туда перец чили, пробую и удовлетворенно крякаю.

— Ну, что ж, Иван Михайлович, организуйте нам чеснока, сметаны, черного хлеба и пару бойцов кулинарного фронта для транспортировки сего в столовую.

Харитонов встал и, уже в дверях кухни, спросил:

— Простите, Государь, а как называется…

Он запнулся и нерешительно посмотрел на кастрюлю.

— Сие блюдо мы изволим именовать борщом! — сообщил я, усмехнувшись.

— Борщом… — кивнул себе шеф-повар и тихо скрылся за дверью.

* * *

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА МЕЖДУ ПЕТРОГРАДОМ И МОСКВОЙ. 10 (23) марта 1917 года.

— Где ты так научился кулинарствовать?

— Достигается упражнением! Не грей водку, давай по первой!

— По первой мы уже выпили там, — Сандро махнул в сторону вагона-кухни. — Так что это вторая.

— Ну, значит, между первой и второй…

Мы чокнулись и выпили.

— А теперь, мой дорогой дядюшка, быстренько вот эту штучку, — процитировал я профессора Преображенского, указав на миску раскаленного борща, — и если вы скажете, что это плохо, то вы мой личный враг на всю жизнь!

Сандро закусил ледяную водку острым и горячим борщом и замер, прислушиваясь к ощущениям. Затем блаженно прикрыл глаза и лишь покачал головой. После чего начал есть, стараясь не обжечься, но и не допуская того, чтобы варево слишком остыло.

— Вот. — сказал я наставительно. — А теперь, еще по рюмашке. Как говорят в Малороссии, налывай, бо йидять!

— А ты откуда знаешь?

— А я там, батенька, воевал.

— Угу, — кивнул мой военный министр, — а этот борщ варить тебя, значит, на войне научили?

Усмехаюсь.

— А я, Сандро, очень разносторонний человек на самом деле. И готовить для души тоже очень люблю.

— А еще что ты любишь?

— Еще?

Я мечтательно поглядел в ночь за окном.

— Еще я летать люблю.

— Летать? — Великий Князь удивился. — Это где же ты полюбить-то успел?

— Ну, не скажи, у меня летный стаж приличный. Часов тринадцать в общей сложности. Правда, "Ильей Муромцем" я не управлял в полете, но это дело наживное, не так ли?

— Миша, я надеюсь, что ты говоришь несерьезно. Я вообще противник твоих полетов на аэропланах, а уж самому пилотировать, это уж совсем никуда не годится. Это просто опасно, а ты принадлежишь не только себе. Подумай об этом.

Я покачал головой.

— Безопасность безопасностью, но попомни мое слово — очень скоро главы государств будут передвигаться по воздуху не меньше, чем по земле. Вот мы с тобой сейчас едем в Москву. А по небу долетели бы минимум в два раза быстрее.

Дядя пожал плечами.

— А куда торопиться? Мы спокойно едем, пьем водку и кушаем твой борщ. А вот смогли бы мы покушать горячий борщ на борту "Ильи Муромца", а? Вот то-то.

— Есть правда в твоих словах, — я кивнул, — тогда давай выпьем еще по одной.

— Давай, — согласился Великий Князь. — А то остынет.

— А, — отмахнулся я, — у нас еще целая кастрюля. Там не остынет так быстро, так что можно смело вкушать.

Мы вновь чокнулись и употребили. Когда с этим делом было покончено, Сандро вдруг сказал:

— Слышал вчера твое выступление на съезде этого твоего Фронтового Братства. Кстати, ты очень ловко провернул эту операцию, взять солдат, прибывших с фронта подавлять мятеж, и вдруг объявить, что они присутствуют на учредительном съезде организации, которую патронирует сам Государь, да еще и заявить им, что они уполномоченные. Но я не об этом хотел у тебя спросить. Ты вообще понимаешь, какую кашу заварил?

Откидываюсь на спинку стула и смотрю на него оценивающе.

— Понимаю. Во всяком случае, смею на это надеяться.

— Хорошо если так. — Великий Князь покачал головой. — Только кажется мне, что понимаешь ты не совсем. Ты вчера выпустил джинна из бутылки, и я не знаю, удастся ли тебе его загнать назад.

— А зачем?

— В смысле — зачем?

— Хорошо, — я отодвинул миску и провел пальцем по столешнице. — Вот представь себе, что это плотина. Вот здесь скапливается вода. Пока воды было мало, можно было не беспокоиться и ничего не менять. Но вода прибывает. День за днем и год за годом. И вот, она уже практически достигла верхнего края. Плотина напряжена, материал трещит, вот-вот произойдет прорыв. Представил?

— Да.

— И внизу плотины город, который будет сметен, если плотину прорвет, и миллион жителей, которые погибнут в результате этой катастрофы. И это мы уж молчим о том, что катастрофа повлечет за собой разрушения и гибель не только в этом городе, но и в других городах ниже по течению. Что мы должны сделать, как опытные инженеры для предотвращения катастрофического прорыва дамбы? Правильно, мы должны начать контролируемый сброс воды, начав постепенно уменьшать давление на дамбу. Естественно, мы должны предупредить жителей города о таком развитии событий и объявить эвакуацию из угрожаемых районов. Но послушаются не все, и уйдут не все. И они могут погибнуть и с этим ничего не поделаешь. Будут так же разрушены какие-то дома и строения, возможно смоет мост ниже по течению, но мы все равно обязаны это сделать, иначе погибнут миллионы, а смоет не несколько домов, а буквально все.

— Ты хочешь сказать, что вчера объявил эвакуацию?

— Нет, я вчера объявил об угрозе катастрофы и возможной эвакуации. Саму эвакуацию еще нужно подготовить и на это, по моим прикидкам, понадобится месяца два. Но я объявил о том, что нужно готовиться.

— Твое объявление очень многим не понравилось, смею тебя уверить.

Я кивнул.

— Скажу больше, часть населения нашего славного Города-под-Плотиной, особенно те, чьи дома попадают в угрожаемую зону, вместо эвакуации, займутся тем, что постараются свергнуть администрацию плотины, полагая, что таким образом спасают свои дома угрозы, а на самом деле они своими действиями обрекают миллионы на гибель. И что в этой ситуации должна делать администрация плотины? Позволить себя свергнуть?

— Обратиться к полиции или к армии. Пусть возьмут под охрану плотину и администрацию.

— Допустим, — киваю, — а если полицмейстер считает угрозу смехотворной? А если его дом как раз в угрожаемой зоне? А если он просто не желает ничего менять в своей размеренной жизни и предпочитает спрятать голову в песок?

— Но, если продолжать аналогию, то руководитель плотины и города — одно и то же лицо. Которое, кстати, и назначает этого самого полицмейстера.

— Предположим. Но проблема в том, что в низине у реки, которая вдруг стала угрожаемой зоной, расположены самые дорогие районы, там живет элита. И даже среди администрации плотины полно тех, чьи дома в элитной части города. И так же не желают видеть очевидное. И уже идут разговоры о том, что директор плотины, который к тому же еще и градоначальник, просто сошел с ума, и нужно его отстранить. И даже дважды уже попытались это сделать. Что тогда?

Великий Князь задумался. Я разлил по рюмкам и поднял свою.

— Ну, давай за правильные решения.

Мы выпили. Затем Сандро покачал головой и спросил:

— И что тогда?

— Вот, — сказал я удовлетворенно. — А тогда нужно ломать привычный ход вещей и привычную систему принятия решений, ведь, как мы помним, вопрос не только в том, чтобы решение принять, но и в том, чтобы это решение кто-то исполнял со всей решимостью. Если старая система ведет к катастрофе нужно находить альтернативные варианты.

— Какие, например?

Пожимаю плечами.

— Любые. Можно, как вариант, напечатать обращение градоначальника к жителям города. Но для этого нужно иметь газету, которая это напечатает. То есть у градоначальника должна быть своя газета, или ее нужно срочно учредить. Можно начать водить экскурсии на плотину и показывать угрозу. Можно приглашать иностранных профессоров, которые дадут экспертное заключение. Можно начать формировать добровольческие дружины, которые будут помогать желающим принять участие в эвакуации. Можно много что сделать, тут важно сдвинуть процесс с мертвой точки запустить общественную дискуссию о том, что угроза реальна, а вот те негодяи в элитных районах ставят под угрозу жизни и имущество всего города.

— А потом, — Великий Князь хохотнул, — эти добровольцы пойдут и сожгут дома тех, кто против эвакуации.

— Может и так случиться, — киваю, — и это должно послужить приведению в мир реальности всех остальных. Если угроза сожжения имения и риск быть повешенным на собственных воротах будет превышать по вероятности возможную угрозу от подтопления, то я даю гарантию того, что решение об эвакуации и начале контролируемого сброса воды будет принято.

— И что дальше?

— А дальше, как говорится, аппетит приходит во время еды. Если уж удалось достичь общественного согласия в вопросе спасения города, то затем возникнет резонный вопрос — а почему мы тратим сбрасываемую воду впустую? Почему она не работает на благо города? Почему город сидит при свечах и керосиновых лампах, если рядом неограниченный источник энергии? И дальше общественная дискуссия перерастает в создание акционерного общества, которое возьмется за реконструкцию плотины, путем создания отводных каналов и установки турбин на самой плотине. И вот, вода пошла через новую плотину, закрутились лопасти турбин, побежало электричество по проводам. И вот вспыхнули огни, освещая весь город, на каждой улице, у каждого дома, в каждой комнате загорелась лампочка, открылись новые места отдыха, заработали магазины и гостиницы. В город повалили гости из соседних городов. И вот наш Город-под-Плотиной с каждым днем все богаче и успешнее, и не желает при этом останавливаться в своем развитии. И вот, кому-то приходит в голову, что можно торговые суда с верховья реки не разгружать у плотины, а построить шлюз, пропуская эти суда вниз по течению. И вот, каждый купец, каждая посудина, каждый груз, все это приносит достаток городу и помыслы его жителей устремлены вперед, окрыленные и убежденные, что им все по плечу.

Великий Князь широко улыбнулся.

— А все началось с того, что градоначальник решил поступить вопреки обстоятельствам?

— Именно.

— Тогда, за взаимопонимание.

— За него.

И мы выпили еще по одной. Под борщик.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

 

Часть вторая. Блаженны миротворцы

 

Глава 4. Горячий прием

ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА МЕЖДУ ПЕТРОГРАДОМ И МОСКВОЙ. 10 (23) марта 1917 года.

Утро началось с ада.

Во-первых, хмурый академик Павлов осматривал вашего покорного слугу, бормоча свое неодобрение поведением Высочайшего пациента.

Во-вторых, при этом присутствовала Ее Величество матушка собственной персоной, не менее хмуро, хотя и без комментариев, взирая на своего непутевого отпрыска.

В-третьих… впрочем, жены у меня в данный момент не было, и хотя бы с этой стороны меня никто не доставал.

Ну, а в-четвертых, я себя чувствовал не совсем хорошо. Точнее, совсем не хорошо.

— Что ж вы, Ваше Величество, как дите малое! — Лейб-медик Моего Величества качал головой. — Вы ж еще от дифтерита не полностью отошли, организм ослаблен, фронтом измотан, а вы свою язву алкоголем травите! Вы мало спите и работаете на износ. У вас же еще две контузии! Как так можно, Государь? Это никуда не годится, позвольте заметить!

Я слабо защищался:

— Так, доктор, водка же полезна при язве!

Академик иронично воззрился на меня сквозь стекляшки очков.

— Это почему же, позвольте поинтересоваться?

— Ну, это ж не шампанское и не вино. Водка, равно как и коньяк, убивают бактерии, взывающие язву! Это ж всем известно!

Доктор Павлов смерил меня менторским взором, и сообщил нравоучительно:

— Это, позвольте заметить, нонсенс! Я не имею представления о том, кто из горцев Дикой дивизии вам рассказал подобную чушь, но это, как минимум, не научно!

— Но, позвольте! — запротестовал я и тут же запнулся, под внимательным взглядом Мама.

Блин, а я не в курсе дела, знают ли местные Нобелевские лауреаты такие подробности про причины язвенной болезни или это я опять прокололся?

— Вот что, Ваше Величество, — с некоторым вызовом начал доктор. — Вы меня пригласили в качестве вашего Лейб-медика, но если вы не станете меня слушать, то я откажусь от этой чести! Подумать только, какую только ерунду на войне не рассказывают! Это безобразие, просто-таки, безобразие! Как может просвещенный монарх, к коим вы, я верю, относитесь, может повторять подобное? Нет, нет и нет! Государь, я вполне официально заявляю, что высказанные вами идеи относительно влияния крепких напитков на язву, ни на чем не основаны и являются лишь мужицким суеверием, которое вы, к моему изумлению, повторяете. Только покой, только полное воздержание от табакокурения и любых спиртных напитков, только диета могут предохранить вас от повторных приступов! Помните, Ваше Императорское Величество, что вы принадлежите не только себе. Точнее, вы себе не принадлежите, поскольку на ваших плечах судьба всей России. Поэтому — режим, режим и еще раз режим!

— Хорошо-хорошо, доктор, я постараюсь учесть ваши рекомендации! — поспешил я закруглить опасную тему. — Однако прибытие в Москву не терпит отлагательств, и мне необходимо провести совещание с моим аппаратом…

Вновь перехватываю острый взгляд Вдовствующей Императрицы, и спешу протянуть руку к трубке телефона.

— Я благодарю вас, Иван Петрович. Постараюсь, по возможности, следовать вашим рекомендациям.

Доктор сурово на меня посмотрел, кивнул и молча откланялся. Мама несколько мгновений мерила меня взглядом, затем произнесла лишь одну фразу:

— Я перестала тебя узнавать.

И вышла из кабинета.

Мрачно смотрю за закрывшуюся дверь. Да, груз ошибок накапливается. Как долго я смогу избегать вопросов? Тем более что мне их уже начинают задавать. Мария Федоровна вот, да и тот же Сандро, опять же.

Знал ли я про язву прадеда? В своем времени нет, не знал. Здесь же, я "помнил", но поскольку она меня никак не тревожила, то и относился к ней, как к делам давно минувших дней, точно так же, как к контузиям и к дифтериту. А меж тем, именно из-за дифтерита прадед в разгар войны оказался в Гатчине, приходя в себя в отпуске по болезни.

Ладно, что уж тут говорить, нужно быть аккуратнее, вот и все.

В дверь кабинета постучали. После моего дозволения, появился дежурный адъютант граф Воронцов-Дашков.

— Ваше Императорское Величество! В салоне собрались удостоенные чести Высочайшего доклада.

— Благодарю вас, граф. Первым желаю заслушать министра внутренних дел.

— Слушаюсь!

Пока граф ходил звать Глобачева, я сделал несколько резких махательных движений, разминая мышцы. Мне сегодня предстоял горячий день. Как, впрочем, и завтра. И послезавтра. И… В общем, силы, бодрость и терпение — вот что мне сейчас нужно больше всего!

Итак, Высочайшие доклады. Разумеется, они должны были бы включать в себя реляции о положении на фронтах, в тылу и транспорте, правительственный, казначейский, внешнеполитический и прочие нужные мне доклады, но сегодня мы были в пути, не все министры были рядом, да и Москва была уже на горизонте, а потому доклады свелись к урезанному формату и касались в основном предстоящего Высочайшего визита в Первопрестольную.

— Разрешите, Ваше Императорское Величество?

Оборачиваюсь к вошедшему министру и киваю.

— Какие вести, Константин Иванович?

— Имею честь доложить, Ваше Величество, — начал Глобачев, — что, по данным МВД, тезисы вашего выступления на съезде Фронтового Братства стали основными темами последних двух суток и живо обсуждаются среди представителей различных сословий. Иногда обсуждений довольно бурных. Так, в Петроградском и Московском университетах вчера прошли стихийные собрания студентов. По моему приказу, полиция препятствий не чинила. Кроме того, есть живой отклик среди образованной части публики. По имеющимся у меня данным, в Москве сейчас собирается толпа для встречи Вашего Величества.

— Где собирается?

— Прошу простить неполноту моих слов, Государь. Толпа собирается на площади у Александровского вокзала.

— Настроения? Лозунги?

— Про лозунги пока не имею информации, Государь. По настроениям можно судить лишь предварительно, но смею предположить в целом благоприятное настроение среди собирающихся на площади у вокзала и в общем по Москве. Я бы охарактеризовал настроение, как смесь любопытства и надежды. Ну, и проявление верноподданнических чувств, разумеется.

— Разумеется, — кивнул я, задумавшись.

Глобачев поклонился и добавил.

— Более точный доклад о настроениях толпы я представлю Вашему Величеству через пять минут после прибытия поезда на Александровский вокзал. Насколько я знаю, там и еще будет депутация от городской думы, и представители разных сословий, желающие выразить верноподданнические чувства.

— По настроениям толпы я жду информацию. Что филеры говорят о настроениях среди гарнизона Москвы?

— Некоторые брожения все еще имеют место, но в целом ситуация уже не опасна.

— Высший свет?

Министр слегка замялся.

— Говорите, как есть, меня интересует реальное положение дел.

— Я не могу сказать, что высказанные Вашим Величеством идеи вызвал всеобщее одобрение в высшем обществе. Отношение скорее настороженное.

— Или враждебное?

Глобачев позволил себе улыбку.

— Думаю, Государь, что за последние дни число тех, кто готов открыто выступить в оппозицию Вашему Величеству заметно поубавилось. Наверняка в беседах тет-а-тет встречаются подобные проявления, но про такие случаи на публике мне пока неизвестно. Впрочем, по прибытию, я прикажу усилить надзор за высшим светом.

— А что рабочие столиц?

— Рабочие больше обсуждают возможности мира, чем Союз Освобождения. Последний, пока не очень понят в этой среде.

— Понятно. Благодарю вас, Константин Иванович. Вы свободны.

Следующим у меня был Суворин с обзором прессы.

— Что пишут в столичных газетах?

Фразу из "Двенадцати стульев" тут, естественно, не знали, поэтому Суворин не догадался об ироническом контексте заданного моему "министру правды" вопроса. Впрочем, мой вопрос был вполне естественным, так что доклад пошел своим чередом.

— Ваше Императорское Величество! В газетах обеих столиц обсуждают ваше выступление на съезде Фронтового Братства. Вчера в утренних газетах обеих столиц был напечатан практически полный текст вашего выступления. Вечерние газеты дали основные выдержки и расширенные комментарии, разбирая речь по отдельным тезисам. Отдельной темой идет вопрос возможности новых российских предложений о мире. Общая тональность прессы — осторожный оптимизм, хотя, разумеется, глубина и характер оценок разнятся, в зависимости от партийной принадлежности или ориентации газеты. Тем не менее, можно с уверенностью констатировать, что высказанные Вашим Величеством идеи, касаемые Союза Освобождения и мирных инициатив, вызвали живейший интерес в обществе. Во всяком случае, газеты печатают дополнительные тиражи, а некоторые выпустили даже экстренные выпуски.

— Что провинция?

Суворин виновато развел руками.

— Прошу меня простить, Ваше Величество, но боюсь, что в дороге у меня было не так много возможности для получения достаточных сведений о прессе провинции. Но сразу же по прибытию в Москву, я постараюсь подготовить всесторонний доклад по данному вопросу.

— Хорошо, Борис Алексеевич, я благодарю вас. Что еще в темах?

— Прибытие Вашего Величества в Москву.

— Что пишут?

— Судя по полученным мной в пути телеграммам из московского отделения РОСТА, общая тема для всех утренних газет Первопрестольной — Высочайший визит в Москву. Смею предположить, что встречать Ваше Величество соберется немалая толпа верных подданных.

— Какие настроения в толпе вы прогнозируете?

— Полагаю, что живейший интерес, Ваше Величество! Ваши тезисы в центре внимания, а Высочайший визит сам по себе эпохальное событие. Так что помимо благодарных подданных я ожидаю там увидеть представителей всех крупных газет России и иностранную прессу. Особенно много я ожидаю прессы из Североамериканских штатов. В последние дни американские репортеры и фотографы просто потоком прибывают.

— Когда же они успели так быстро сориентироваться? — удивился я. — Просто поразительно!

— По имеющимся у меня данным, Ваше Величество, они начали выезжать из Америки еще в конце февраля.

— Вот как? Любопытно.

Я прошелся по кабинету. Интересное кино. Если это так, то они отправлялись писать о Февральской революции, едва та только началась. Точнее, когда только появились ее первые признаки в виде первых очередей за хлебом и забастовок. В России еще не во всех городах тогда знали о событиях в Петрограде, а вот, поди ж ты, американская пресса уже все поняла и выслала репортеров и хроникеров. Прелестная картина получается. Что ж, придется им делать репортажи уже о другой революции, ничего тут не попишешь. Сами напросились.

Следующим был начальник охраны генерал Климович. Тот сразу взял быка за рога.

— Государь, по имеющейся у меня информации, Ваше Императорское Величество будет встречать большая толпа. Толпы опасны сами по себе, но это все же стихия и дело случая. Но совсем иное дело, если о прибытии Вашего Величества известно заранее и в толпу могут проникнуть бомбисты, которых будет очень трудно определить и нейтрализовать.

— Что вы предлагаете?

Мой начальник охраны ответил без запинки, хотя и без оптимизма:

— Предлагаю изменить место прибытия и прибыть на другой вокзал. Например, на Императорский или Курско-Нижегородский. В данной ситуации, лучшим вариантом было бы прибытие на иной вокзал, откуда можно, не привлекая особого внимания, проследовать в Кремль на закрытом автомобиле.

— В новую столицу с черного хода? — покачал я головой. — Нет уж, увольте!

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество, но вы сами настаивали на максимальной безопасности ваших маршрутов.

— Нет, Евгений Константинович, я не могу себе сейчас этого позволить. Москва ждет своего Императора. И въеду я в свою новую столицу со всей помпой. Так что готовьтесь!

* * *

МОСКВА. ПЛОЩАДЬ НОВЫХ ТРИУМФАЛЬНЫХ ВОРОТ. 10 (23) марта 1917 года.

Трамвай ехал все медленнее, звеня все чаще. И было ощущение, что чем чаще вагоновожатый прибегает к сигналу, тем медленнее идет вагон. Разумеется, дело обстояло ровно наоборот, но инженер Маршин не мог отделаться от чувства, что полная остановка транспортного средства ознаменуется одним беспрерывным звоном.

Пешеходы, которые поначалу перебегали трамвайные пути поодиночке или группами, постепенно сливались во все более плотную людскую реку, и многие в этой толпе уже даже не удостаивали надсадно звенящий трамвай своим вниманием.

Да, судя по виду впереди, идея с посещением цирка братьев Никитиных встретит весьма серьезное препятствие, поскольку людское море впереди подсказывало Александру Тимофеевичу, что и извозчиков найти в ближайшей округе будет весьма и весьма затруднительно. Нет, сыскать-то какого-нибудь растяпу-неудачника, которому не хватило ума покинуть площадь пока это было возможно, допустим, и удастся, но как выехать отсюда? М-да, ситуация!

— По какому поводу толпа, не знаете? — обратился Маршин к сидевшему напротив усатому господину.

— Вы что, милостивый государь, газет не читаете?

Инженер посмотрел на попутчика с некоторым удивлением.

— Читаю. Хотя, признаться, пару дней их в руках не держал. А что пишут?

— Помилуйте-с! — воскликнул усатый господин. — Как можно в наше бурное время не читать газет решительно не понимаю! Да будет вам известно, милостивый государь, эта, как вы изволили выразиться, толпа, есть верные подданные, которые счастливы встречать на московской земле Его Императорское Величество Михаила Александровича, изволившему посетить Первопрестольную.

Тут собеседник Маршина спохватился и подозрительно посмотрел на инженера.

— Позвольте-позвольте! Так что же, вы и не читали о выступлениях Государя? Может вы и о мятеже не слыхали?

Александр Тимофеевич что-то промямлил про то, что было много работы и он как-то упустил некоторые события, досадуя на себя за то, что вообще стал спрашивать.

— Но, про мятеж я, разумеется, знаю, — завершил он свои путанные оправдания, и тут же решил сменить неприятную тему. — А надолго в Москву Государь?

— Неизвестно, но ходят слухи… — собеседник наклонился к Маршину и сообщил с видом заговорщика, — ходят слухи, что Государь наш прибыл короноваться.

— Да что вы! — не поверил инженер. — Как сие возможно? Это ж долгий процесс, требует подготовки. Вон прошлый наш Государь Николай Александрович, за полгода-с объявили о предстоящей коронации!

Усатый господин пожал плечами, мол, хотите верьте, хотите нет, но я-то точно знаю! Вслух же он привел следующий аргумент.

— Ну, так, милостивый государь, время-то какое бурное нынче! Беспорядки, война, да и Государь Освобождение объявить изволили. Так что все может статься. Да-с!

— Какое Освобождение?

Ответить на этот вопрос разговорчивому пассажиру не удалось, ввиду того, что пронзительно и отчаянно зазвенев, трамвай встал окончательно. Громыхая сапогами по ступенькам подножки в вагон поднялся городовой. Оглядев присутствующих хозяйским взором, он сообщил:

— Так, господа хорошие, трамвай дальше не идет. Выходь!

Пассажиры зашумели переговариваясь, но спорить тут было бессмысленно, поскольку причина такого события всем была ясно видна в окно. Все засуетились, продвигаясь к выходу.

— Газеты, газеты нужно читать, милостивый государь! Да-с!

С этими словами усатый господин шагнул в проем трамвайной двери и исчез в толпе.

— Да-с… — повторил Маршин, почесав кончик носа. — Ситуация, однако…

Но делать было нечего, сидеть в трамвае смысла не было никакого. Что ж, не попав на цирковое зрелище, он может компенсировать эту потерю посетив зрелище другого рода. С такими мыслями инженер Александр Маршин и вышел из вагона.

Людское море было полно течений и водоворотов. Сходство тем более усиливали волны возбуждения, которые прокатывались по толпе от событий, происходивших где-то в стороне Александровского вокзала.

Шум, гам, крики и возгласы. Вопросы, не получающие ответов, ответы на вопросы, которые никто и не задавал, мнения, интересные лишь тому, кто их высказывал, небылицы, которые тут же подхватывались толпой и неслись, набирая ход, словно идущий на всех парах Восточный экспресс, разгоняясь, как ему и положено, от платформ железнодорожного вокзала и устремляясь туда, в сторону старообрядческого храма Николы Чудотворца, отражаясь эхом и растекаясь по Тверской-Ямской и в обе стороны по Камер-Коллежскому валу.

— Смотрите! Казаки Конвоя!

— Что вы! Это же горцы!

— Какие горцы?

— Дикая дивизия!

— Позвольте!

— Мир!

— Смотрите!

— А правду говорят, что у них седла коврами покрыты?

— Прекратите болтать глупости, сударыня!

— В коврах они невест воруют!

— Ах, что вы говорите! Как романтично! А в Москве будут невест воровать?

Усмехаясь, продвигался сквозь толпу инженер Маршин, ловя обрывки фраз и волнений, и выбирая курс. Судя по всему, начало действа, все же, будет не там, а с другой стороны, там, где за парапетом Тверского путепровода раскинулась огромная площадь.

Однако протиснуться к парапету было не так просто, даже с учетом роста и широты плеч, ведь людская масса здесь была спрессована сверх всяческой меры. Впрочем, рост позволял Александру Тимофеевичу видеть происходящее и через несколько рядов, стоящих впереди. Видеть, как на пространстве перед Александровским вокзалом людское море заколыхалось, заволновалось в ожидании, и вдруг замерло во вдруг наступившей тишине.

Где-то за вокзалом зазвучал оркестр, играя встречный марш. И вот, к восторгу собравшихся, из-за поворота появился алый всадник на белом коне, за которым скакала группа всадников в так же алых бешметах, но на лошадях иной масти.

— Что там? Что там? Ну, кто-нибудь, скажите!

Маршин опустил взгляд и посмотрел на подпрыгивающую рядом с ним прелестную барышню, которой явно ничего не было видно.

— Царь на коне выехал, — сообщил инженер девушке, — скачет вдоль цепи казаков Конвоя.

— Ой! — захлопала в ладоши барышня. — Меня услышали! Спасибо вам, сударь! А что там еще происходит?

Александр усмехнулся и стал комментировать происходящее:

— Вот они доскакали. Император что-то говорит людям на площади, все кричат какие-то здравицы.

— А что? Что он сказал? — взмолилась барышня. — Как жалко, я так ничего не увижу и не услышу…

Собственно, сам Маршин так же ничего не мог расслышать из-за расстояния и шума толпы.

— Хотите посмотреть на Царя поближе? — вдруг спросил он оглядываясь.

— Ой, хочу, — обрадовалась девушка, — конечно же, хочу!

— Тогда, держитесь за меня и не потеряйтесь по дороге!

И могучая фигура инженера, словно ледокол, двинулась сквозь толпу к Триумфальным воротам. Через несколько минут они уже были в непосредственной близости от выстроившейся цепи солдат Собственного Его Императорского Величества сводного пехотного полка.

— Вот, стойте передо мной и все увидите.

Барышня закрутила головой, но не найдя Царя, спросила обернувшись.

— А где Государь? Я по-прежнему его не вижу!

— Терпение, сударыня, терпение. Если я правильно все понимаю, то скоро вы его здесь увидите.

Действительно, не прошло и пяти минут, как со стороны вокзала донеслась музыка марша и вот высокому Маршину стал виден скачущий впереди Император, возглавляющий целую конную процессию.

— Вижу! Вижу! — захлопала в ладоши барышня, увидев, наконец то, того, кого она так хотела лицезреть.

Михаил Второй меж тем подъехал к Триумфальным воротам, развернул коня и, привстав на стременах, поднял в приветствии руку.

— Приветствую вас, люди Земли Московской!

Толпа и здесь взорвалась приветствиями и возгласами.

— Я благодарю вас за то, что вы пришли нас встречать!

Вновь шквал приветствий.

— Наступает время новой России! Освобождение для всей России и для каждого человека! Построим Освобожденную Россию вместе!

Тут уж площадь буквально взорвалась от восторга, а стоявшая перед Маршиным барышня даже запрыгала на месте, хлопая в ладоши.

Император, меж тем, продолжал:

— Темные века завершились! Да здравствует всеобщее просвещение и всеобщее благополучие! Да здравствует Освобождение! Да здравствует новая Россия! Россия для каждого!

Толпа бесновалась. Звучали приветствия, крики "Да здравствует Император!" Вдруг милая барышня запела звонким голосом:

— Боже, Царя храни!

Стоящие рядом подхватили и вот гимн распространился на всю площадь.

Маршин монархический гимн петь не стал. Глядя на окружавшую его эйфорию, он пытался понять, что же он пропустил за эти несколько дней? Из-за чего такой восторженный прием? Еще неделю-две назад вся эта публика живо обсуждала события в Петрограде и приветствовала революцию, которая ожидалась со дня на день. Что же изменилось?

Собственно, газеты Маршин перестал читать после того, как стало ясно, что революция не состоялась, свободы не будет, вновь в России торжествует деспотия и средневековье. У него просто не было больше внутренних сил на то, чтобы преодолевая отвращение читать про то, что новый Царь "милостиво повелевать соизволил". И, насколько он могу судить, общий настрой просвещенной публики был солидарным с ним. И вдруг такое — все сошли с ума. Прямо поветрие какое-то. Так, нужно срочно найти газету! Полцарства за газету!

Гимн завершился, толпа покричала "ура!", и Михаил Второй вновь обратился к толпе:

— Я верю, мы добьемся победного мира в интересах России! Наша доблестная армия и наш славный флот заставили всех уважать и бояться силы русского оружия! Победный мир близок!

— Победный мир? Хех!

Маршин не мог не оценить такой словестный выкрутас. Да, новый Царь явно умеет себя подать перед толпой и обернуть в красивую обертку ее ожидания. Неудивительно, что так встречают.

Оглядевшись вокруг, он вдруг по-новому взглянул на происходящее. Где весь привычный пафос? Где заунывные батюшки с кадилами, где расфуфыренные сановники и чопорные генералы? Где верноподданнические делегации и лакейские взгляды? Да всю эту толпу сюда бы просто не пустили! Стояли бы тут подобострастными рядами "лучшие люди города", а Император глядел бы на всех отеческим взглядом Хозяина Земли Русской, полным холодного презрения ко всей этой рабской черни, возомнившей о себе бог знает что!

Но нет, не было набившего оскомину пафоса, не было рядов сановников, церковников и прочих персонажей, которые вызывали у Маршина острое неприятие. Скорее атмосфера напоминала революционный митинг, да и шапок особо никто не ломал перед Императором.

А Царь уже завершал свою речь, гарцуя на белом коне.

— Сегодня по главной улице Первопрестольной пройдут парадом герои войны, кавалеры орденов и медалей, настоящие, закаленные в боях воины! Приветствуйте своих героев, благодаря которым станет возможным победный мир!

Рев восторга прокатился по площади. Зазвучал оркестр и мимо Маршина пошли ряды вооруженных винтовками солдат. И на груди каждого в этом строю желто-черным огнем горели ленты орденов и медалей, покачивались в такт шагам георгиевские кресты…

* * *

МОСКВА. ТВЕРСКАЯ-ЯМСКАЯ УЛИЦА. 10 (23) марта 1917 года.

Проезжая сквозь Триумфальные ворота, ощущаю себя каким-то полководцем. Одно пока неясно — возвращается ли моя армия в собственную столицу с победой или же моя армия вступает в столицу вражескую?

Разумеется, радостные крики и приветствия подсказывают, что это мои подданные меня встречают, но насколько этот непонятный мне пока город действительно будет моим? Не придется ли мне однажды, словно татю ночному, бежать из него? Вон, покойный Керенский в моей истории, сначала был вполне в фаворе у толпы, а затем бежал, переодевшись в женское платье и выпрыгнув в окно. Правда, он потом утверждал, что все это вранье, но какое это уже имеет значение?

Впереди меня цепью растянулись казаки Конвоя, прикрывая мою особу от возможного нападения, но судя по узости здешних улиц, никакой Конвой и никакая охрана не могли меня стопроцентно защитить от броска какой-нибудь бомбы из окна верхних этажей или выстрела из винтовки с любой крыши. И судя по рапорту Климовича, сегодня этот риск возрос многократно. Но, делать нечего, назвался царем — полезай на белого коня.

Так громче, музыка, играй победу! Мы победили, и враг бежит, бежит, бежит! Так за Царя, за Родину, за Веру Мы грянем громкое ура, ура, ура!

Я помахивал рукой, приветствуя столпившуюся по тротуарам публику, за мной топали по грязному снегу георгиевцы, а за ними со всем горским шиком двигалась колонна всадников Дикой дивизии. Мы вступали в Москву.

Глядя на окружающие меня улицы, на людей, на развивающиеся флаги, я почему-то ловил себя на мысли, что, вероятно, вот так же, парадом, мечтали войти в Первопрестольную все те полки, которые так рвались в Москву в кровавые годы Гражданской войны. Что с того, что вхожу я в столицу под теми же знаменами? Разве можно сравнивать нас? Разве у нас одинаковые цели? Нет. Они хотели вернуть старое, а остальные старой жизни не хотели, да так не хотели, что готовы были воевать, убивать и умирать.

Но разве не хочу я сохранить ту Россию, которую мы, как любят говорить, потеряли? Хочу. И не хочу. Я хочу сохранить фундамент, но вдохнуть жизнь и энергию в ту жизнь, которая была здесь до меня. Однако, черт меня побери, жить в той России, которую я помню памятью прадеда, я не хочу. Возможно, потому что я чужак здесь, возможно потому что память моего собственного времени преломляет окружающий мир, но, клянусь Богом, я так и не научился видеть в аборигенах этой эпохи просто людей. Глядя на каждого, я не могу избавиться от чувства, что я словно вижу три слоя. Вот, позади меня скачет командир моего Конвоя барон Врангель. И для меня он, с одной стороны, бравый офицер и верный служака, а, с другой, он Черный Барон, известный мне по Гражданской войне. Ну, а с третьей стороны, я все время ловлю себя на том, что пытаюсь представить судьбу этого человека не случись революции и Гражданской.

Что ж, возможно, кто-то из отличившихся в той братоубийственной войне, в этой, моей версии истории, не запомнится ничем, словив свою дурную пулю где-то на другой войне. Но сколько тех, кто не погибнет в Гражданскую? Сколько тех, кто не покинет Россию, кто продолжит свою работу, свои исследования, свои усилия? Вот, к примеру, Сикорский? Или тот же Ботезат? Или Григорович? Зворыкин? Да хоть тот же Маниковский? Десятки, да что там десятки, тысячи имен и фамилий. А сколько тех, кто теперь сможет проявить себя?

Сохранить одних, дать возможность другим и выявить, воспитать третьих, вот та задача, которую я ставлю перед собой.

Волхвы не боятся могучих владык, А княжеский дар им не нужен; Правдив и свободен их вещий язык И с волей небесною дружен.

Заметив знакомый дом, я встрепенулся. Стоп, да это же Пушкинская площадь! Точнее, здесь она именовалась Страстной, но не в этом суть! Прямо даже какая-то испарина пробила. Это ж сколько я бывал здесь, сколько гулял по бульварам, сколько… Да что там говорить, эх…

Покрутив головой, я убедился, что примеченный мной угловой дом на два этажа ниже, вместо "Дома под юбкой" стоит церковь, на самой площади высится Страстной монастырь, а памятник Пушкину на обратной стороне площади. Да и сама площадь меньше и уже, но, тем не менее, это ТА САМАЯ ПЛОЩАДЬ.

Ловлю себя на странном ощущении, словно я, воротясь домой после долгих скитаний, вдруг встретил прямо на улице старого друга. Вот, до этого места я Москву реально не узнавал. Другие люди, другие улицы, дома, мощеные брусчаткой мостовые… Да, отдельные места сохранились и в моем времени, но все равно это был совсем другой город, в чем-то даже чужой для меня, не трогающий моих душевных струн. Вот, тот же Белорусский вокзал, который сейчас Александровский, не вызвал во мне никаких эмоций, а вот, поди ж ты, Пушкин и дом угловой, все вернули на круги своя.

И словно спала с глаз пелена, словно проступили сквозь декорации истинные черты, вдруг пошло массовое узнавание — дома, улицы, повороты и перекрестки буквально кричали о себе, словно приветствуя вернувшегося домой блудного сына.

Что ж, я дома! Я вернулся, Москва!

И плевать я теперь хотел на все трудности и, вообще, на все. Я не захватчик, не оккупант. Я вернулся домой. Дом не выдаст и не съест. Дом стенами поможет!

 

Глава 5. Пиры перед Рубиконом

МОСКВА. КРЕМЛЬ. 10 (23) марта 1917 года.

А вот Кремль произвел тягостное впечатление. Печать унылого запустения лежала буквально на всем, а сама атмосфера была словно в склепе. Тихо. Пусто. Тоскливо. Аляповатая роскошь лишь оттеняла общий упадок, оттого выглядела пошло и нарочито, слово китчевая поделка или ремонт в особняке новых русских моего времени.

Иные музеи выглядят более живыми и обжитыми, чем знаменитый Кремль этого времени. Сразу чувствовалось, что здесь никто никогда не жил. Смотрители выполняли свои установленную правилами работу, нимало не заботясь о том, чтобы вдохнуть жизнь в эти стены. Да и зачем? Когда сюда приезжал Император, кроме как на коронацию? Кто здесь сидел? Московский губернатор? Отнюдь, у него была своя резиденция. Кто еще? Коты да монахи.

Монахов (и монахинь) тут, кстати, было огромное количество, а сам Кремль напоминал проходной двор. Нет, в палаты дворцов никого не пускали, но вот двор был наполнен снующими в разные стороны персонажами, что заставляло нового коменданта Кремля и начальника Дворцового управления генерала Комарова просто рвать на себе волосы от злости.

Кстати, надо отдать ему должное, ведь заняв буквально вчера свой пост, он уже многое сделал для наведения порядка. Хотя реально добиться результата он сможет только сегодня, после того как казармы Собственного ЕИВ сводного пехотного полка в Кремле заняли солдаты Георгиевского полка, не имеющие никаких личных связей в Москве и в кремлевском хозяйстве, и начисто лишенные сантиментов по отношению к кому бы то ни было.

Впрочем, это сразу же привело к тому, что генерала Комарова начали осаждать со всех сторон с просьбами и требованиями сделать исключение и послабление. Особенно усердствовали настоятели кремлевских монастырей, выражая всяческую озабоченность жизнедеятельностью и хозяйством своих церковных вотчин. Но тут генерал Комаров вообще закрутил гайки, установив пропуска, зоны доступа и прочие прелести. Точку в этом поставил ваш покорный слуга, передав через Комарова привет настоятелям и указав, что если я про эту суету услышу еще раз, то окормлять паству они будут где-нибудь в Сибири. На том и порешили.

И вот теперь, проходя мимо Чудова монастыря, я услышал оттуда звуки хорового пения.

— Репетируют монахи?

— Точно так, Государь, — усмехнулся генерал Комаров, — второй час уж надрываются.

— Если они не споют как надо, я их точно в Сибирь законопатю, так им и передайте. Но все равно надо реально подумать о режиме нахождениях их здесь.

— Слушаюсь. Однако, смею заметить, что было бы лучше провести через Обер-прокурора Святейшего Синода решение о выселении всей этой братии в другой монастырь или пусть строят себе новый. Если столица переносится в Москву, и если резиденция Вашего Величества будет здесь, то им в Кремле делать нечего.

— Надо подумать. А что, Владимир Михайлович, — обратился я к министру Двора, — действительно, изучите этот вопрос и проработайте его с Самариным. Великокняжеские усыпальницы и торжественные богослужения это одно, а действующий монастырь на территории Кремля это уже совсем другое, верно? Тем более два. Да еще и один женский, ну куда это годится? Нам тут только эксцессов не хватало!

— Да, Государь, — слегка поклонился князь Волконский. — Но это потребует некоторого времени.

— Вот и займитесь.

Так вот, слово за слово, и дошли мы до Сенатского дворца. Следы запустения были и здесь, но почему-то у меня они вызывали меньшее неприятие, чем вызолоченные залы Большого Императорского дворца и залы Малого Николаевского дворца. Быть может именно за счет того, что позолоты тут просто было меньше. Вероятно также, в этом и была причина того, что именно здесь жили все советские вожди, а затем именно здесь была резиденция президента России. А может он был просто удобнее устроен.

Походив по залам и кабинетам, я распорядился:

— Так, слушай мое повеление. С сего дня объявляется о том, что официальная рабочая резиденция Императора Всероссийского располагается в бывшем Сенатском дворце, который с этого дня именуется Дворцом Империи. На флагштоке дворца при моем нахождении в Кремле поднимать Императорский Штандарт, при моем отсутствии заменять его на государственный флаг Империи. Третий этаж дворца определить как Императорский, второй отдать под Императорский Ситуационный центр, а на первом разместим Императорскую Главную Квартиру. Императорская Канцелярия, Министерство Двора, Комендатура Кремля и Дворцовое управление расположатся в Малом Николаевском дворце. Большой Императорский Кремлевский дворец использовать для торжественных мероприятий, приемов и прочих официальных мероприятий. Кстати, Владимир Михайлович, как идет подготовка к завтрашнему мероприятию?

— Все благополучно, Государь, нет поводов для волнений.

— Прекрасно. Что это за папка у вас в руках?

Князь поклонился.

— Это, Ваше Величество, результаты исследований господина Жилина.

— А, этот ваш пройдоха? Что ж, любопытно. Покажите.

Пересмотрев содержимое папки, я усмехнулся.

— Скажите, Павел Григорьевич, — обратился я к командующему Отдельного Корпуса жандармов, — не находите ли вы странным, что неизвестный человек, вот так вот, берет и делает целый фотографический альбом ряда объектов Москвы, включая Кремль?

Курлов заглянул в фотографии и пожал плечами.

— Большая часть фотографий это просто доходные дома. Они никак не охраняются и пока не представляют ценности. Кремль да, но судя по этой карточке, снято позавчера, когда Кремль еще так не охранялся.

— Но?

— Но, впредь мы этого не допустим.

Я кивнул и углубился в фотографии. К каждой шло описание — кто владелец, кто управляющий, каковы существующие условия найма, кто сейчас обитает в квартирах либо снимает площади под различные организации. Объектов было много, где-то десятка три в различных районах Москвы. Описывались окружающие строения, давалась оценка возможности применения дополнительных площадей. Были даже предложения по расселению ведущих чиновников так, чтобы им было удобно добираться до службы.

— Так, Александр Михайлович, это, вероятно, вам. Изучите возможность размещения военного министерства и Генштаба в этом районе на Знаменке.

Сандро взял пачку бумаг и углубился в изучение.

— Ладно, вопрос требует проработки, — подвел я предварительный итог. — В целом, Владимир Михайлович, работа вашего протеже производит приятное впечатление. Посмотрим подробности позже. Ага, а вот этот кабинет станет моим рабочим.

Я подошел к окну. Передо мной раскинулось пространство дворцового двора, а напротив окна высился купол, на котором солдаты Георгиевского полка уже поднимали мой штандарт. Еще мгновение и имперский орел на золотом поле раскинул свои крылья над Москвой.

* * *

МОСКВА. БОЛЬШОЙ КРЕМЛЕВСКИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. 11 (24) марта 1917 года.

Генерал Комаров делал доклад о состоянии кремлевского хозяйства. Не хватало абсолютно всего и не только у Комарова. Всем всего не хватало. Не хватало помещений для размещения учреждений и служб, не был решен вопрос с расквартированием, включая поселение прибывающих в Москву чиновников и размещение войск, ведь казарменный фонд Москвы был не так велик, а что случается в переполненных казармах мы все видели на примере Февральских событий.

Правильно ли я поступил, подписав Манифест о переносе столицы в Москву? Не поторопился ли я? Было совершенно очевидно, что город к переезду такой оравы из Питера не готов. Катастрофически не хватало помещений под органы власти, под министерства, под Госдуму и Госсовет, под кучу всего на свете, включая военные и транспортные нужды. Главой комиссии по переезду я назначил министра Двора, но что он мог сделать в ситуации, когда я повелел спешно перебираться в Москву, да еще и устроить "по дороге" переаттестацию чиновников? Цель моя была понятной и благородной, но где брать новых, да еще и адекватных чиновников? И куда их размещать?

А еще и премьер Нечволодов должен прибыть с костяком нового правительства, формирование которого шло к завершению. И это неизбежно добавит хаос в общую неразбериху, творящуюся сейчас в Москве. Нет, протеже князя Волконского проделал огромную работу. Да и сам министр Двора буквально ночей не спал, пытаясь все разрулить, но невозможно вот так, с бухты-барахты, переместить в малоприспособленный город огромный государственный механизм Империи. В общем, штабисты, службисты, интенданты, снабженцы и прочие хозяйственники работали как стахановцы в забое, но все равно переезд министерств явно обещал затянуться, что создавало дополнительную проблему жизни на две столицы, поскольку всегда есть риск оказаться не там, где ты нужен в данный момент.

Вообще, сейчас, когда схлынула первая эйфория после приезда, я взглянул на Москву под иным углом зрения. Нет, умом я понимал, что Москва столетней давности это вовсе не тот сверкающий мегаполис, к которому я привык, но реальность оказалась просто шокирующей. Грязь, трущобы в самом центре города, какие-то хибары, лавки, торговые ряды.

Почему-то в глубине души я ожидал увидеть Первопрестольную, какой ее мог бы видеть в романе профессор Преображенский, но в реальности город напоминал больше впечатления Шарикова или записки метра журналистики этого времени господина Гиляровского. Да, теперь я больше понимал его утверждения о том, что основные клоаки старой Москвы были выкорчеваны лишь при Советской власти.

Контраст с Петроградом просто шокирующий. Там, пусть и были рабочие кварталы, фабрики и заводы, прочий ужас, но все же это была имперская столица и трущобы были вне поля зрения чистой публики. А вот Москва…

В Москву даже цари не так часто приезжали. Кремль, как я уже говорил, пребывал в явном запустении, да и вообще, не Кремль, а какой-то проходной двор — деревня за стенами. Причем жилая деревня, ибо ходили тут все кому ни лень. Да и вокруг стен Кремля не приведи Господи что творится.

Почему-то вспомнилась какая-то послевоенная фотография, где какие-то ужасающие трущобы и прочие сараи массово стояли в прямой и близкой видимости Кремля. Если не ошибаюсь, где-то в районе бывшей гостиницы "Россия". Или где-то в районе Замоскворечья. Не помню точно, да это и не важно, поскольку халупы массово попадались на послевоенных фото во многих местах города. И, прошу заметить, фотки эти были послевоенными относительно уже той, второй войны, той, которая Великая Отечественная 1941–1945 годов, а отнюдь не нынешней, пафосно именуемой моими нынешними современниками "Великой".

А Большой Кремлевский Императорский дворец произвел на меня просто-таки удручающее впечатление. Пока идет косметический ремонт моих помещений во Дворце Империи, мне придется пока обитать в этом официальном дворце. С тоской побродив по роскошным залам, я понял, почему Императоры до меня там никогда не жили, останавливаясь во время своих редких визитов в Москву в Малом Николаевском дворце. Пафос и роскошь годились лишь для официальных мероприятий, но никак не для реальной жизни и эффективной работы по управлению огромной Империей. Построенный явно не для практического применения, дворец был бестолково организован. Даже, так называемая, Собственная половина дворца предназначалась для чего угодно, но не для практического использования.

Например, все покои царской семьи, включая мой кабинет, находились мало того что на первом этаже, так еще и не в глубине комплекса, а непосредственно на линии прохода и проезда от Боровицких ворот! То есть, все кому ни лень, включая братию кремлевских монастырей, ходили и перевозили телеги прямо под моими окнами. И между этими окнами и публикой под окнами, не был никакого расстояния и никакого толкового охранения. По факту любой "монах" мог швырнуть бомбу прямо в мой кабинет или непосредственно поздравить царя-батюшку "с добрым утром", передав этот привет посредством метания саквояжа с взрывчаткой прямо ко мне в постель! Или вот, например, телега с припасами для монастыря — какая гарантия того, что ее дотошно досматривали в воротах? А не было никакой гарантии. Ну и что, что там георгиевцы на воротах? Это меняет человеческую природу? В это время вообще людям было принято верить на слово. Особенно если монах примелькался, то, невзирая на самые громовые мои повеления, я не был гарантирован от простого пофигизма стражи на воротах. Как там? Суровость законов компенсируется необязательностью их исполнения? Это вот про нас.

И при этом разместиться в Малом Николаевском дворце я не мог, в виду того, что там сейчас полным ходом шло заселение Министерства Двора, Императорской Канцелярии, Комендатуры Кремля и Дворцового управления генерала Комарова.

После того, как за Комаровым закрылась дверь, я повелел пока никого не пускать и задумался.

Да, вопрос с безопасностью нужно решать срочно. Паранойя, скажете вы? Лучше быть живым параноиком, чем мертвым дураком. Меня тут уже приучили к тому, что бомбу могут кинуть откуда угодно. Достаточно вспомнить то ночное покушение в Могилеве. И, кстати, никто так и "взял на себя ответственность за теракт". И вряд ли уже найдешь концы, хотя позаниматься стоит, вдруг найдется какая ниточка.

Но Могилев, это одно, а меры сейчас это совсем другое. И дело тут не в паранойе, а в моей твердой уверенности, что покушения мне нужно ждать в самое ближайшее время. Слишком крутые изменения я затеял, слишком многим они не нравятся, и слишком многие будут жаждать моей крови. А заговор или саквояж с бомбой в окно — это уже частности.

Кстати, после подавления очередного мятежа я склоняюсь к приоритетности именно версии с бомбой. Вот такой вот монах, вытащит из подводы бомбу и кинет прямо мне на стол. Или в постель.

Я с ненавистью посмотрел в окно. Нет, так жить нельзя, нужно менять кабинет, перемещаться вглубь охраняемой территории. Быть может переехать в парадные покои второго этажа? Сделать временную приемную в Екатерининском зале, кабинет в Парадной гостиной, а личные покои в Парадной опочивальне? Там еще и Ореховая гардеробная рядом, можно ее реконструировать. Сделать себе пока квартирку и рабочий офис в Парадном крыле, что мне много надо что ли? Георгий с Марией Федоровной пока в Апартаментах Великих Князей у Оружейной палаты, тоже будут недалеко.

Что хорошо в идее с переездом, так это то, что перечисленные помещения находятся на вторых этажах, что существенно снижает вероятность броска саквояжа с бомбой. А кроме того, окна выходят на Императорскую площадь, которая как раз между Большим Кремлевским Императорским дворцом и Оружейной палатой и тянется. И самое главное, что между Оружейной палатой и Кремлевским дворцом стоит кованая решетка с воротами, а у ворот стоит охрана, и попасть на эту площадь нужно постараться, тут уже не получится "проходить мимо" даже с пропуском.

Правда помещения эти роскошные и громадные, но тут уж придется пока потерпеть, хотя и не люблю я все эти роскоши. Кстати, заходил в Теремной дворец, думал, может там чего можно сделать, и понял, что стиль Ивана III — это совсем не ко мне. Все время ощущение, что живешь в русской народной сказке, с самым что ни на есть реальным Золотым крыльцом, на котором, как известно, сидели царь, царевич, король, королевич…

Тьфу ты, ну ты!

И самое главное, как совместить все эти меры охраны с тем, что мне постоянно нужно встречаться с новыми людьми, активно перемещаться, да и перед толпами выступать? Я же не могу запереться в золотой клетке и бояться высунуть нос? Нет, не могу. Но, с другой стороны, судьба Ленина так же предостерегает, что на каждого вождя может найтись своя Фаня Каплан.

Впрочем, сидеть взаперти я тоже не собирался.

* * *

МОСКВА. КРЕМЛЕВСКИЕ КАЗАРМЫ ДЕЖУРНОЙ СОТНИ СОБСТВЕННОГО ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА КОНВОЯ. 11 (24) марта 1917 года.

Длинный стол собрал всех казаков, кто не был на посту. Праздничная поляна хотя и отличалась от обычных царских кушаний, но и Царь-батюшка не гнушался преломить хлеб с казаками Собственного Конвоя.

Я стоял со стопкой водки и смотрел на множество лиц, обращенных в мою сторону. В отличие от Дикой дивизии, которая была верна мне априори, в отличие от солдат Георгиевского полка, которые возвели меня на трон, и которых я обласкал, и буду продолжать это делать, казаки Конвоя были мне верны лишь велением присяги, а это весьма опасное положение, учитывая близость их к моей бренной тушке. Поэтому первый визит к ним.

Что может быть милее сердцу воина, чем командир, не чурающийся своих солдат? Особенно, если этот командир не прячется в бою за их спины? Пусть с казаками Конвоя я не ходил в атаку, но ни одна зараза не сможет мне бросить в лицо обвинение в том, что я лично не водил свои войска в бой. Спасибо прадеду, что даже высказанное вслух сомнение в моей храбрости могло повлечь за собой серьезные неприятности для болтуна и без вмешательства всяких спецслужб. Фронтовики бы просто не поняли. И не простили бы. А в особенности сейчас, после всего, что я наговорил и наобещал. Насколько я мог судить и насколько я мог опираться на доклады, моя популярность в армии сейчас была крайне высока. Но популярность популярностью, а укрепить свой авторитет просто необходимо. И потому я в казармах, потому я чествую своих солдат, потому я пью с ними и ем с ними хлеб. Рецепт, проверенный тысячелетиями. Точно так же, как и я сейчас, пировали со своими легионами и полководцы древности. Особенно, если они хотели, чтобы их солдаты вместе с ними перешли тот самый Рубикон.

— Казаки! Вольный дух казачества веками создавал особую общность, особый уклад жизни, творил из казаков лучших наездников и лучших воинов. Вы всегда были опорой и надеждой русского Престола. Были, есть и, верю, будете! Служба Царю и личная свобода — вот главный девиз, особый смысл жизни казака. Слава, Высочайшая благодарность и привилегии — вот оценка службы Отечеством и Императором. Служите верно, служите храбро и помните — я не забуду верную службу и всегда буду на вашей стороне!

Я поднял стопку и громко запел (благо прадед пел шикарно!):

На горе стоял казак, он Богу молился, За свободу, за народ, низко поклонился.

Казаки взвыли от восторга, тут же десятки, сотни голосов подхватили песню.

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся, Я тебя не трону, ты не беспокойся…

Зазвучала музыка, кто-то растягивал меха баяна, отбивал темп бубен, слитные голоса выводили под сводами казарм, разносясь в ночной тиши на сотни метров вокруг Кремля.

А ещё просил казак правды для народа Будет правда на Земле, будет и свобода!..

* * *

МОСКВА. КРЕМЛЕВСКИЕ КАЗАРМЫ ДЕЖУРНОЙ РОТЫ 1-ГО ЛЕЙБ-ГВАРДИИ ГЕОРГИЕВСКОГО ПОЛКА. 11 (24) марта 1917 года.

Следующий визит был к тем, кто был моей надеждой и опорой в этой схватке за власть, схватке за будущее, в схватке, в которой я обязан был победить любой ценой.

— Мои боевые товарищи! Ваш полк уникален, ведь только в вашем полку все без исключения служат герои настоящей войны, войны без дураков, войны, где нет места малодушию и трусости. Вы же в этом ряду лучших бойцов воистину лучшие из лучших! Вы — герои войны, и я верю, что вы все станете героями мира, героями той России, ради которой мы с вами воевали, проливали кровь, и которая наградила нас самыми геройскими, самыми уважаемыми в армии орденами и медалями Святого Георгия! Я пью за вас, мои верные солдаты! Отчизна будет всегда благодарить вас, а я никогда не забуду вашу доблесть и вашу верность!

Я опрокинул стопку под восторженные крики собравшихся. Под сводами старинных казарм трижды прогремело "ура!" и стопки были дружно опрокинуты. С ответной речью выступил генерал Тимановский, заверивший меня в верности царизму в моем лице всех присутствующих, и готовности все приказы этого самого царизма исполнить в точности и без колебаний.

Снова водка, снова "ура!", снова мои слова:

— Объявляю вам о моем официальном повелении сформировать новый полк — Первый Лейб-Гвардии Георгиевский полк с дарованием прав Старой Гвардии. Шефом вашего полка буду лично я. Верю, не посрамите вы честь Георгиевского знамени, будете достойны всех тех, кто снискал воинскую славу, кто творил величие России на полях сражений, кто был удостоен самой почетной награды русского воинства!

"Ура" вновь гремит под сводами, вновь стопка, вновь ответные речи. Слово за слово, а вновь пора сказать Царю-батюшке:

— Герои Великой войны. На ваших плечах ответственность за судьбы России. Ответственность не только на полях сражений, но и в куда более трудное время мирной жизни. Именно вы должны стать и, я верю, станете, опорой и движущей силой творения новой жизни в нашем Отечестве. Жизни, о которой мечтали в окопах, жизни, которая грезилась во снах, жизни, которая описывалась пророками минувших эпох. И я верю, что у нас с вами все получится. Получится, потому что не может не получиться. Ибо если не мы, то кто? Именно мы, вы и я, сможем вместе сотворить новую Россию. Я, веря в вас, а вы, веря в меня, в вашего Государя. За вас, гвардейцы!

* * *

МОСКВА. КРЕМЛЕВСКИЕ КАЗАРМЫ ДЕЖУРНОЙ СОТНИ ДИКОЙ ДИВИЗИИ. 11 (24) марта 1917 года.

Последняя гастроль на сегодня. Ингушский полк, сотне которого случилось дежурить в Кремле первой. Тут уж мне говорить приходится мало, полк встретил меня восторженными криками, а ротмистр Ивченко затянул официальную дивизионную песню собственного сочинения:

Мы не знаем страха, Не боимся пули, Нас ведёт в атаку Храбрый Михаил!

Я покосился на спешащего ко мне с рогом вина полковника Мерчуле, о котором, собственно и поется в оригинальной версии этой песни. Но, чего не сделаешь ради Высочайшей Особы! Что ж, как говорится в подобных случаях, прогиб засчитан. Принимаю из рук командира полка раззолоченный рог. Разноголосица выводила куплеты:

Пушки мы отбили, Рады от души, Вся Россия знает Джигитов ингушей!

Ингуши пели вдохновенно, глаза горели восторгом, звучала кавказская мелодия. Всадники пели:

Слово власти созывало С гор наездников лихих, Тесной дружбою сковало Нас, вайнахов удалых!

Торжественно держу рог с вином (что там, на тему понижения градуса и язвы?) и я пою вместе со всеми:

Рано утром на рассвете Полк в атаку поведут. А, быть может, после боя Нас на бурках понесут.

Глядя на всю эту удалую вольницу, вспоминаю, сколько сил и нервов было потрачено командирами, офицерами и унтерами Дикой дивизии для того, чтобы привести всех этих гордых, но абсолютно не военных горцев к дисциплине. Воинственные горцы жили в абсолютно ином мироустройстве и для них многие обычные армейские понятия были чуждыми и совершенно непонятными. И даже по прошествии нескольких лет войны, джигиты так и не стали частью регулярной армии, сохраняя свою дикую вольницу и горные обычаи почти в первозданном виде. А потому, хлопот с ними всегда было предостаточно. Именно потому я рассматривал их нахождение в Москве, а точнее в Подмосковье, как меру вынужденную, и планировал в кратчайшие сроки отправить основную часть дивизии обратно на фронт, оставив в столице по одной дежурной сотне от каждого полка, проводя ротацию каждые месяц-два. Но пока я не мог их отпустить восвояси. Как символ, как психологическое оружие, им цены не было, и сам факт наличия Дикой дивизии в Москве серьезно остужал горячие головы, поскольку было ясно, что этих горячих парней разагитировать не удастся, верность мне у них абсолютная, и приказ подавить любое выступление против меня они выполнят с восторгом.

Так пей, друзья, покамест пьется, Горе жизни заливай! На Кавказе так ведется: Пей — ума не пропивай!

 

Глава 6. Кремлевские тезисы

МОСКВА. ГЕОРГИЕВСКИЙ ЗАЛ БОЛЬШОГО КРЕМЛЕВСКОГО ИМПЕРАТОРСКОГО ДВОРЦА. 12 (25) марта 1917 года.

Ойся, ты ойся, ты меня не бойся, Я тебя не трону, ты не беспокойся!

Идея привлечь казаков Конвоя на разогрев моего выступления пришла внезапно, в процессе очередной утренней душеспасительной лекции академика Павлова о пользе здорового образа жизни и вредности возлияний, да еще и возлияний в непомерном количестве. И никакие царские причины и соображения его не волновали, он стоял на своем — пить вредно, пить с язвой вредно вдвойне, пить с военными, особенно с горцами, вообще безумие, а ведь Император себе не принадлежит, так он мало того, что не слушает докторов, так еще и опять сегодня собирает людей московских, и снова будет употреблять, пора уже надзор вводить, для, так сказать, усиления слов лечащего врача и в целях профилактики…

И тут у меня в голове четко сложился образ — да-да, именно пир с усилением! Как говорится, доброе слово и пистолет куда эффективнее одного лишь доброго слова! И мы, для завершения образа и усиления моих речей, воспользуемся всеми достижениями масс-культуры третьего тысячелетия. Вроде легко, но со значением, весело, но заставляет задуматься, а может, и вздрогнуть.

Да и казачкам нужно честь воздать и авторитет мой подтвердить. Поют они хорошо, так что, дадим возможность всем насладиться не только пением монахов, но и казаков Конвоя.

Я быстро поднялся с кресла.

— Благодарю вас, доктор, вы гений!

И оставив за спиной опешившего академика, я стремительно вышел из кабинета, напевая себе под нос:

— Ойся, ты ойся…

И вот я стою перед закрытыми дверями Георгиевского зала, слушаю сквозь них переливы лихой казачьей песни и явственно представляю себе все те сотни приглашенных на пир людей московских всех сословий, которые напряженно стоят и ждут явления царя народу. Ждут и слушают задорные многообещающие слова песни, понимая, что слушают и у многих мороз дерет по коже, да так, что до костей продирает.

А ещё просил казак правды для народа Будет правда на Земле, будет и свобода!

После секундной паузы, под сводами огромного зала разнеслось громовое:

— Его Императорское Величество Михаил Александрович, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая!

Что ж, барон Корф объявил явление меня народу со всей вообразимой торжественностью, напомнив собравшимся о том, кто их гостеприимный хозяин. Да и про Польшу с Финляндией напомнить будет не лишним. И внутри Империи напомнить и прочим буржуям, пока еще недорезанным, обозначить.

В этот момент золотые створки дверей распахнулись, и многоголосный хор грянул:

— Боже, Царя храни!..

Я шагнул под своды Георгиевского зала и под магниевые вспышки фотоаппаратов. Строгая черно-золотая форма нового Лейб-Гвардии Георгиевского полка подчеркивалась белоснежно-золотыми стенами зала. На черном мундире единственный орден — белый крест Святого Георгия, на поясе сияла золотом рукоять Георгиевского оружия с темляком в виде георгиевской ленты. Скромно, торжественно и без крикливой пошлости квадратных метров орденов, которыми так кичились генералы моего времени.

Дождавшись, когда собравшиеся, со всем демонстрационным воодушевлением, допели государственный Гимн, а казакам Конвоя и монахам поднесли по чарке, я обратился к присутствующим:

— Приветствую вас, люди московские! Я счастлив видеть вас и принимать вас в этом зале! Зале, ставшем символом побед русского оружия, символом доблести и героизма, символом верности Отчизне, верности Государю и верности народу. Именно здесь, на московской земле, родилась и окрепла великая держава, именно Москва стала символом единения и возрождения наших земель, именно здесь, в Кремле, родилась та великая Империя, которой гордится каждый патриот России и которой каждый из нас стремится служить верой и правдой. Сегодня над старинными башнями Кремля вновь гордо реет Императорский штандарт. А это значит, что произошло единение символов государства, соединились душа и сердце нашего Отечества, сплотились силы и помыслы вокруг идеи величия нашей Империи и блага каждого русского подданного. Пришло время вернуть Империю в наши сердца. И, только что, я подписал Высочайший Манифест о возвращении Москве исторического статуса столицы Российской Империи и о переносе в Первопрестольную всех органов государственной власти. Пришла пора новой Москвы, новой России и новой жизни для народа нашего. Посему мой первый тост — за Первопрестольную великую столицу, за сердце новой великой России! Процветания Москве, народу и всей нашей Империи!

Я поднял хрустальную рюмку и под всеобщие приветственные возгласы, и стрекот кинокамер, одним глотком выпил до дна. Московские люди чиниться не стали и вслед за своим обожаемым (будем надеяться) монархом коллективно накатили водочки за Первопрестольную новую столицу.

— Здесь, в Кремле, Престол Императора Всероссийского. Здесь хранятся священные реликвии государственной власти — Большая Императорская корона, скипетр и держава. В Кремле и вокруг Кремля происходили и роковые, и великие события нашей истории. И где, как не здесь, следует обсуждать коренные вопросы нашего бытия? Как устроено наше общество? Что первично — государство или человек? Какова государственная идея нашей земли? Куда мы идем? Какова наша цель? Вопросы, вопросы, вопросы. Их поднимают в своих книгах писатели, их обсуждают на улицах и в великосветских салонах, на митингах и в газетах. Вопросы, оставаясь без ответа, разрывают наше общество и подводят нас к хаосу, крови и гражданской войне. И если мы не хотим десятков миллионов жертв, разрушения промышленности и экономики, если мы не хотим отбрасывания России на полвека в прошлое, то пришла пора на эти трудные вопросы отвечать. И я беру на себя бремя ответственности и за сами вопросы, и за ответы на них. Ибо только я, Государь Император Всероссийский, имею право и должен говорить от имени всех подданных, которые поклявшись в верности, вручили мне свои жизни и возложили на меня ответственность за свои судьбы.

В зале царила полная тишина. Многие выглядели опешившими или, как минимум, озадаченными. Это понятно, они шли на официозный Высочайший прием, не подозревая, что я использую формальное мероприятие в качестве общеимперской трибуны. Хотя уверен, что особо прозорливые какой-то подлянки от меня ожидали, ведь это не первое мое выступление в качестве Царя-батюшки.

— Итак, что первично — общество или человек? Величие Империи или личная свобода каждого подданного? Священное право собственности или священное право на жизнь? Какое сословие является самым важным и чей интерес государство должно защищать в первую очередь, в ущерб остальным? Великое множество вопросов, отвечая на которые требуется сделать выбор — или-или.

Я помолчал несколько секунд, подчеркивая момент.

— Что первично — рука или нога? Хорошо ли всему организму, если болит только живот? Если в башмак попал камешек, должны ли руки помогать ногам? А вдруг, спасая ногу, повредится рука? Зачем рукам претерпевать ущерб, спасая ногу? Не лучше ли оставить все как есть? Разве возможная гангрена ноги должна нарушать спокойствие рук? Подобный образом нас заставляют делать выбор там, где его нет и быть не может, поскольку именно выбор ведет к гибели всего государственного организма. И кто-то, прячась в тени, все время подбрасывает нам коварные эгоистические вопросы, подталкивая нас делать выбор из готовых вариантов, разделяя нас, сталкивая нас, убеждая, что у нас нет, и не может быть общих интересов, что человек человеку — волк. Но сказал Господь, всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит. В самом выборе одного из предлагаемых вариантов прячется лукавый, потому что любой из предлагаемых ответов неверен, поскольку выбирая часть, мы безусловно проигрываем все. Но значит ли это, что мы не должны делать выбор? Должны! Однако выбор не разделяющий, а очищающий нашу жизнь и наше общество. Выбирая, мы должны отделить зерна от плевел, добро от зла, отмести от себя волчьи ягоды ненависти и эгоизма.

Отпиваю воду из стакана, пытаясь промочить горло. Мне сегодня нужно много говорить.

— Эгоизм. Вот главный разрушитель нашего мира. Ставя эгоизм одного человека или какой-нибудь отдельной группы выше естественных интересов остальных, мы вносим раскол в наше общество. Это опасный, гибельный путь. Однажды, один французский король сказал: "Государство — это я". Чем тогда закончилось упорное нежелание отдельного человека видеть интересы остальных членов общества? Революциями, переворотами, десятилетиями беспрерывных войн и голода, миллионами погибших, казненных и не родившихся во Франции и по всей Европе. Почему так случилось? Потому что никто тогда не хотел уступать, никто не хотел поступиться свои эгоизмом во имя всеобщего блага. Сегодня мы вновь стоим на перепутье. Принесем ли мы нашу жизнь в жертву разрушительному эгоизму или сделаем друг другу шаг навстречу, уступив в малом, дабы обрести многое? Эгоизм или солидарная ответственность? Толпа хищников или социальное общество?

Закладываю руки за спину и с вызовом смотрю в зал.

— Я знаю, что услышав сейчас от меня "социальное общество" одни пришли в ужас, другие обрадовались, третьи растерялись. И, конечно же, многие тут же записали Императора в социалисты. Но нет необходимости лепить ярлыки, потому что и здесь сам выбор неверен по своей сути. Еще один способ разделить единый народ, это заставить его поверить в то, что возможен только какой-то один вариант общественного устройства. Давайте строить социализм, кричат одни. Нет, только капитализм, кричат другие. Пишутся и пишутся тома, обосновывающие правильность только одного пути. Только протекционизм, требуют одни. Нет, только открытые границы и беспошлинная торговля, заходятся криком другие. Только частная собственность на землю, надрываются одни. Нет, только община с пеной у рта хрипят другие. Только рабочий класс главнее всех, выступают одни. Нет, только крестьянство, оппонируют другие. Нет-нет, только дворяне, вмешиваются в процесс третьи. Но я повторяю — выбор одного из вариантов, подчеркиваю, любого из вариантов, это ошибка. Смертельная для нашего общества и всеобщего благосостояния ошибка.

Вновь пауза. Вновь мой взгляд скользит по лицам присутствующих.

— Разве мы должны клясться в верности какой-то догме? В каких-то случаях и при определенных условиях более эффективно частное предпринимательство, в других случаях лучше справится государственное предприятие, а в третьем варианте наибольшую эффективность покажет тандем в виде частно-государственного партнерства. В каких-то ситуациях эффективнее капиталистический подход к решению задачи, в других — социалистический. Выбор лучшего варианта должен быть продиктован каждым конкретным случаем и наилучшим его решением. Решать глобальные вопросы проще государству, которое может мобилизовать огромные ресурсы для решения этих задач. Но снабжать каждую лавку сахаром, выпускать самовары или шить одежду лучше частным лицам или артелям, потому что они быстрее реагируют на потребности населения, а вот государство тут однозначно не справится. Таких примеров сотни и тысячи. Для одних дел нужен топор, а для других соха, а для третьих ложка. И как не выбираем мы соху для всех дел, так и не должны мы выбирать что-то одно в нашем общественном устройстве. Наш выбор должен быть взвешенным и разумным. Только сочетание всех элементов, только правильное их применение принесет нашему обществу наибольшую пользу! Догма для нас может быть только одна — любые наши действия должны приносить благо всему нашему обществу. И роль государства состоит в том, чтобы соотносить свободу личного интереса и конечное благо всего народа. Те и только те действия, которые приносят благо всем, могут и должны быть поддержаны государственной властью и обществом в целом.

Вот мы и подошли к сути.

— Разумеется, вы читаете газеты и знаете, о чем я говорил в Петрограде на съезде Фронтового Братства. Думаю, что вы знакомы с идеей Освобождения или хотя бы слышали о ней. Уверен так же, что нас ждет широкая общественная дискуссия о принципах и плане Освобождения. Попробую все же очертить вкратце основные тезисы этой идеи.

Я внутренне усмехнулся, сообщив:

— Какой я мечтаю видеть Россию? Моя мечта имеет собственное имя — Солидарная Социальная Справедливая Россия или сокращенно — СССР. Общество социального и научного прогресса, общество солидарной поддержки и взаимопомощи, общество всеобщего равенства перед законом и всеобщих возможностей, общество справедливости, общество равных прав для мужчин и женщин, общество всеобщего избирательного права и общество, уверенно идущее по пути всеобщего благоденствия. Освобождение — это идея и план достижения этой мечты.

Жаль, что некому в этом времени оценить мою шутку с СССР. Ну, ничего, главный ценитель шутки юмора — я сам.

— В чем же цель Освобождения и каковы принципы построения нового общества? Основная цель — благо всего народа и каждого члена общества. Каковы главные принципы государственной политики в деле Освобождения? Первое. Все усилия общественного и экономического развития должны идти на конечное повышение благосостояния общества. Второе. Все действия, идущие в разрез с общественным благом должны быть ограничены и пресекаться. Третье. Все силы государства должны быть направлены на мобилизацию общественных сил, финансовых, сырьевых, энергетических, трудовых, образовательных и прочих ресурсов на благо общества в целом и благо грядущих поколений. Четвертое. Государство проводит свою политику в этом направлении, не ограничивая себя идеологическими рамками и конкретными методами. Это общие принципы. Конкретный же план будет обсуждаться всем обществом, в него будут постоянно вноситься поправки и дополнения в зависимости от ситуации и этапа развития нашего общества. В данный же момент есть общий план, составленный мной и поддержанный правительством Нечволодова. План предусматривает десять разделов, если угодно, десять направлений, каждое из которых требует поэтапного осуществления. Теперь вкратце о направлениях реформы. Первое — государственная реформа, которая предусматривает пакет мер по построению свободной России, как государства всеобщего равенства, справедливости и торжества закона. Настоящего народного государства. Для этого будут приняты законы, в том числе законы о всеобщем избирательном праве, об избирательных правах для женщин, об избирательном праве по достижению восемнадцатилетнего возраста. Будет образована комиссия по созданию Конституции Российской Империи. Позднее будет созвана Конституционная Ассамблея для согласования окончательного текста Конституции и представления ее на Высочайшее утверждение. Ориентировочным сроком принятия Конституции я вижу 1919 год. Для учета в деле Освобождения всех хороших идей и предложений, я образую Общественный Совет Освобождения при Императоре, куда войдут лучшие умы и самые авторитетные люди Российской Империи, представители научной элиты, представители всех слоев нашего общества.

Делаю паузу, давая возможность осознать сказанное, затем продолжаю.

— Второе — реформирование нашей общественной жизни. Реальная свобода вероисповеданий. Отмена обязательности посещений церковных служб в армии. Про избирательные права женщин я уже сказал, но равенство должно быть не только в сфере избирательных, но и в области общих прав, включая права на работу. Лично я буду рад видеть женщин на всех должностях Империи. Например, в утвержденном мной сегодня составе правительства должность Министра по делам женщин, молодежи и спорта занимает госпожа Шабанова Анна Николаевна. Еще несколько женщин в этом правительстве занимают должности товарищей министров. Уверен, что это только начало и женщины России повсеместно включатся в дело Освобождения и строительство нового общества, займут свое место в науке, промышленности, просвещении, культуре, финансах, в органах государственного управления, в армии, в конце концов! С особой гордостью хочу сообщить о том, что в составе Собственного Императорского аэроотряда есть замечательная женщина-пилот госпожа Голанчикова. Думаю, что Любовь Александровна станет примером для подражания для тысяч молодых девушке по всей Империи! Так же особо я хотел бы отметить вопрос молодежи и детей, ведь это наше будущее. И государство будет всячески поддерживать молодое поколение в вопросе расширения возможностей для личного и карьерного роста, для получения качественного образования, получения нужной стране квалификации. И не имеет значения происхождение или достаток родителей, важны лишь личные способности! По вопросам реформирования общественной жизни так же будут созданы совещательные органы, которые будут помогать мне и правительству вырабатывать взвешенную, но прогрессивную политику. Среди таких совещательных органов я вижу Женские, Молодежные, Детские и Творческие Советы при Императоре. Председатель каждого из этих общественных советов будет иметь статус Советника Императора и будет иметь право Высочайшего доклада по данному направлению. Приглашаю всех заинтересованных в успехе дела Освобождения принять участие в формировании данных советов. Все идеи и предложения можно подавать в мою Канцелярию по принятию прошений. Думаю, что подобные советы следует создать при председателе правительства и при каждом министре Империи. Чиновники должны слышать народ, не правда ли?

Следующий номер нашей программы.

— Третье! Третьим направлением является важнейший вопрос — вопрос экономики. Начнем с простого. В этом зале нет ни одного блюда и ни одного напитка, который не был бы произведен в России. Нет не произведенного в России ни одного аршина ткани и ни одной пуговицы на тех, кто вас сегодня принимает. Точно такой же должна быть политика государства в вопросе размещения заказов на поставку того или иного материала, продукта или машины. Временно, до окончания войны, я допускаю закупки иностранного вооружения и боеприпасов, но приоритет все равно должен быть на стороне отечественных производителей. Пусть частично, пусть просто сборка, но это должно все равно происходить в России и делать это должны в основном российские работники. Разумеется, правительство должно всячески стимулировать перенос производств на территорию России, открытие собственных производств и способствовать всяческому развитию торговли. Естественно, деньги, заработанные в России, должны тратиться в самой России. Нет, и не может быть общественной терпимости к тем нашим соотечественникам, которые заработав у нас деньги, отправляются прожигать жизнь на иностранные курорты, всячески тратить их в других странах, покупать себе там элитную недвижимость и хранить деньги в иностранных банках. Все, кто не хочет оказаться в Высочайшей немилости, должны задуматься над этим. Ну, а если в России чего-то пока и нет, ну, так стройте, создавайте, развивайте, а государственная власть вам в этом всячески поможет! Особо хочу подчеркнуть роль создаваемого нового государственного банка — Банка Развития России. Именно через этот финансовый институт будет осуществляться финансирование и льготное кредитование всех проектов имперского значения, в том числе таких, как развитие автомобиле- и тракторостроения, развитие железных дорог, воздушного транспорта, создание конно-тракторных станций и прочих значимых для Империи проектов. Причем, программы кредитования будут предусматривать такие льготы, как нулевая ставка по ссудному проценту, при условии полного выполнения условий, оговоренных в договоре между правительством и частным производителем. Вообще, правительство будет всячески развивать принципы частно-государственного партнерства. Разумеется, и по данному направлению будут созданы Общественные Советы по экономике, по вопросам предпринимательства и торговли, по вопросам развития механизации и прочим вопросам. Я приглашаю лучшие и авторитетнейшие умы в каждой области, я жду ваших советов и предложений!

Отпиваю из стакана водички, делая выверенную паузу.

— Четвертое — это проблема трудовых отношений. Как известно, именно отношения между работодателем и работником являются чуть ли не самым острым камнем преткновения между разными слоями нашего общества. Это объяснимо, понятно, но оставить этот вопрос вне государственного регулирования решительно невозможно. Именно баланс интересов должен стать основой трудовых взаимоотношений в эпоху Освобождения. В чем это должно выражаться? Как минимум в том, чтобы регулировать аппетиты сторон, будь то работодатели или работники. С одной стороны вопросы забастовок и прочих трудовых споров с администрацией должны быть урегулированы специальным трудовым законодательством, а с другой, тем же трудовым законодательством, должны быть отрегулированы основные принципы трудовых взаимоотношений, таких как восьмичасовой рабочий день, сорокавосьмичасовая рабочая неделя, обязательный день отдыха в течении календарной недели, вопросы страхования от несчастных случаев, вопросы перечисления всех штрафов с работников не в карман хозяину предприятия, а в фонд улучшения условий труда работников, дабы уменьшить соблазн наживы за счет ущемления рабочих. Кроме того, обязательной нормой станет наличие на каждом предприятии не менее двух профсоюзов, заключение коллективного договора между работодателем и работниками, Разумеется, внедрение в жизнь таких правил потребует некоторого переходного периода. В частности не следует забывать о том, что идет война. Но хочу выразить уверенность в том, что данные нормы будут внедрены не позднее 1919 года, и уж во всяком случае, вне военных заказов, государство уже сейчас не будет делать заказы на предприятиях, которые не хотят исполнять эти нормы. Опять же, будут образованы Общественные Советы по данным вопросам. Мы вместе должны выработать взвешенную программу улучшений в сфере трудовых отношений и улучшения условий труда.

В зале по-прежнему кроме стрекота кинокамер ни звука. Даже казаки Конвоя так и замерли, ошалело сжимая пустые чарки в руках. Я же пру вперед, словно паровоз на всех парах.

— Еще один сложный вопрос, пятый по счету, но не по значимости — это аграрный вопрос. Вопрос земли, земельного передела и вопрос развития сельского хозяйства в целом. Нужно признать, что вопрос не только назрел, но уже и перезрел. И если его не решить в рамках солидарных взаимных уступок и программы государственной помощи, то этот вопрос превратится не просто в проблему, а в причину беспощадной гражданской войны. И я хочу уверить всех тех, кто не хочет уступать, в том, что если мы не договоримся сейчас, то они могут начинать прощаться не только со своим имуществом, но и со своими жизнями, потому что гражданская война не пощадит никого. Посему, только взаимные уступки, только шаг навстречу могут разрешить имеющиеся противоречия. Я уже говорил и повторю еще раз свое видение решения земельного вопроса. Государственная Дума должна дать старт реформе, приняв закон об образовании особых земельных комиссий в каждом регионе Империи, которые будут формироваться из представителей государства и всех заинтересованных слоев населения. Каждая такая комиссия будет устанавливать граничный размер пахотной земли на одного землепашца по каждой конкретной губернии или области. Для скорейшего принятий Госдумой такого закона, я призываю все заинтересованные стороны подавать свои предложения либо в соответствующий комитет Думы, либо в Общественный Совет при Императоре по вопросам земли и земельной реформы. Призываю общественность содействовать скорейшему рассмотрению данного вопроса в Думе, ведь мы все знаем, как легко похоронить любой вопрос в комитетах и комиссиях этого законодательного органа. Что касается тех, чьи наделы превышают граничные размеры, установленные для данной местности, то собственники излишков земли получат в качестве компенсации облигации государственного земельного займа со сроком погашения в тридцать лет и с начислением ежегодного дохода в размере шести процентов годовых. Каждый обладатель земельных облигаций может их обменять на акции государственных предприятий, на земельные участки вне центральной России, на земельные участки несельскохозяйственного назначения по всей территории Империи. Облигации, как и сами участки можно так же продать по цене свободного рынка.

Нечволодов на следующей неделе как раз должен собрать всех крупных землевладельцев и разъяснить им порядок компенсации и прочие перспективы. А также заслушать там силовых министров с данными о расследовании заговоров, и информацией об угрозе социалистической революции, при которой все их добро просто национализируют. Пусть подумают, что им лучше — синица от Императора или красный петух на месте их имений. И, разумеется, нужно следить за этой братией, а то перспектива словить бомбу меня как-то не прельщает. Хорошо бы провести пару показательных процессов с особо непонятливыми и упрямыми. Этих жирных котов нужно приводить в чувство. Захотят активно включиться в другие сферы экономики — молодцы, промотают компенсацию — их проблема. Заупрямятся — стройкам Освобождения нужны дармовые рабочие руки, а правительству нужны деньги от продажи конфискованного имущества. Каждому по делам его, не так ли?

— Безусловно, только этими вопросами не ограничивается аграрная сфера. От ее развития и благополучия зависит не только сытость нашего народа, но и наш экспортный потенциал, ведь ни для кого не является секретом, что продажа зерна на мировых рынках обеспечивает России весьма существенные поступления средств в бюджет государства, а значит, и возможность финансировать проекты про развитию страны и вопросы благосостояния всего населения. А посему, затевая земельные и прочие реформы, мы не должны упускать из виду вопросы роста урожайности, надоев, увеличения поголовья и качества скота и лошадей. И тут без агрономической науки, без создания научных и полевых центров изучения вопросов повышения урожайности, улучшения качества семенного и племенного фондов, мы не только не обойдемся, но, наоборот, нам нужно сосредоточить на этом направлении максимально возможные силы и ресурсы. Государство, в свою очередь, начинает программу создания в регионах сети машинно-конных станций, для удовлетворения потребностей крестьянских хозяйств в механизации и тягловой силе. И в этом вопросе я рассчитываю на программу частно-государственного партнерства, которая позволит частным лицам и артелям включиться в этот процесс при максимальной поддержке правительства и льготных кредитах на развитие этого дела.

Перевожу дыхание. Черт возьми, нужно как-то тренироваться толкать длинные речуги, а то горло скоро не выдержит и я могу просто тупо оконфузиться охрипнув в самом интересном месте. С другой стороны, Император же не должен столько говорить? Его же задача надувать щеки и произносить что-то глубокомысленное? Но, с третьей стороны, если Император еще и народный вождь, как тут без зажигательных речей? Впереди у меня еще куча всяких собраний, митингов, комсомольских и прочих пионерских съездов (или как они еще тут будут называться) и как я могу сидеть и надувать щеки? Брат Коля уже отнадувал щеки за нас обоих.

— Следующие три направления, не побоюсь этого слова, определяют будущее нашей Империи, а потому внимание к ним у государства и общества должно быть максимальным. Вопросы просвещения и культуры, вопросы науки и техники, вопросы здоровья и спасения при пожарах и прочих катастрофах — все эти вопросы обеспечивают здоровье нынешних и будущих поколений, вопросы уровня образования и развития нашего государства. Начну с просвещения и культуры. Всеобщее образование, в том числе возможность получить высшее образование вне зависимости от происхождения, пола и возраста, а только в зависимости от личных способностей и талантов — вот основа будущего нашей страны. Образованный народ, сотни тысяч инженеров, техников, конструкторов, изобретателей, новые машины, новые производства, полная механизация города и деревни — вот что такое всеобщее образование. Рывок в будущее, в общество благополучия и радости — вот что такое всеобщее образование. Грамотный, получивший основы агрономических и технических знаний крестьянин это уже не мужик, который с трудом может прокормить даже свою семью, а самодостаточный и эффективный хозяин, живущий в достатке и с уверенностью смотрящий в завтрашний день. Образованный рабочий — это опытный и квалифицированный рабочий, получающий за свой труд существенно большую оплату, но и дающий продукцию, куда лучшего качества в куда большем количестве. Тысячи и тысячи людей получат возможность не только состояться в жизни, но и сделать свой народ великим, а свою Империю самой могущественной и самой влиятельной в мире. Далее. Культура. Всеобщее просвещение без культуры невозможно и неслучайно в нашем правительстве за эти вопросы отвечает одно министерство. Только культурный, духовно развитый человек может творить, а не сводить свою жизнь к банальному накопительству. Но если мы строим общество Освобождения, то нам нужно воспитывать человека нового времени, начитанного, имеющего широкий кругозор, видящий перспективу и болеющий душой за общее дело. И в этом вопросе огромная роль отводится искусству, театру и кино, книгам и журналам, созданию по всей стране сети Центров Освобождения, при которых будут действовать театральные студии, библиотеки, музеи, творческие, общественные и дискуссионные клубы, спортивные секции, кружки детского и молодежного творчества. Мы должны открыть будущее для всех детей России, дать перспективу молодежи и возможность улучить свою жизнь всем людям, вне зависимости от возраста, положения и прочей принадлежности. Я вновь заявляю, что я открыт для ветра перемен, что я готов выслушивать идеи и советы во всех сферах, которые ведут наш народ и нашу державу по пути Освобождения.

Чего-то меня самого как-то даже пробрало. Прямо-таки расчувствовался даже. Что ж, рожденная как антиреволюционная абстрактная мифологема, идея Освобождения, вдруг стала на глазах наполняться плотью и сутью, раскрыв и мои собственные порывы, и заиграв на струнах ожиданий общества этого времени. Парадокс в том, что все попытки проводить точечные реформы были обречены. Ничего нельзя было изменить в России без изменений правил игры, глобальных и повсеместных изменений, со смахиванием фигур с шахматной доски, с ударом доской по устоявшимся понятиям, да так, чтобы костная система завизжала "Ухи! Ухи!", пытаясь спасти свои глупые уши от встречи с жестокой реальностью. Нужно было привести в движение все общество, устроить глобальный ледоход на реке времени, да так, чтобы ни у кого не было возможности рассуждать о том, чтобы оставить все как есть. Только бег вперед, только движение к спасительному берегу. И тут уж нужна революция. Или я.

— Конечно, развитие науки и техники для нашей Империи, для всего нашего общества является важнейшим направлением. Держава должна стать самой передовой страной в ключевых научных и технических дисциплинах, должна вырастить, воспитать или привлечь лучшие умы не только России, но и всего мира. Академии, университеты, научные центры и технические площадки, исследовательские институты, лаборатории — все это должно оснащаться лучшим оборудованием, исследования должны быть хорошо финансируемы, и число таких структур должно расти с каждым годом, дабы дать качественный результат для всей страны и ее развития. И, разумеется, на научную основу должна быть поставлена подготовка кадров. Однако нужно помнить, что задача образования, в том числе и образования технического и высшего, не просто готовить узких специалистов, но и формировать личность, воспитывать настоящего патриота своей страны. Это вещи неразрывные и иного понимания образования, просвещения и культуры мы не мыслим.

Я не намерен был повторять ошибки советской системы образования, которая давала образование априори бесплатно, равно как и не собирался повторять глупость современного мне российского образования, выпускавшего абстрактных узких специалистов. Нет, система, которую я собирался создать, должна была учить специалистов, но при этом формировать личность, творить из студентов и учащихся лидеров Освобождения и патриотов своей страны. Нет, никакой обязаловки, никаких идиотских формальностей, вся система должна была отбирать и пропускать наверх только самые отборные кадры, для чего предусматривался целый комплекс образовательных и общественных задач, коллективных проектов, туристических, экскурсионных, социальных и прочих мероприятий, на каждом из которых будущий освободитель получал свою толику знаний, навыков, и общественных взглядов. А что касается бесплатного образования, то его не будет в России. Я против любых бесплатных шоу, ибо неблагодарное это дело. Хочешь получить высшее или специальное образование? Сдай вступительные экзамены и подпиши общественный договор, по которому ты учишься за счет общества (с указанием потраченных на твое обучение сумм), но ты должен будешь после отдать свой общественный долг, отработав положенный срок там, где обществу необходимы твои знания и навыки, причем так спишется только половина суммы, а вторая будет списываться на протяжении еще десяти лет работы по выбранной тобой специальности. То есть деньгами за свое образование ты не платишь, но обязательства перед обществом берешь. Не хочешь обязательств? Оплачивай стоимость обучения и делай что хочешь. Хочешь эмигрировать? Верни обществу потраченные на тебя средства за высшее и школьное образование и шуруй на все четыре стороны. Хочешь второе высшее образование? Три варианта — оплати оставшуюся разницу за первое полученное образование и бери обязательства по второму, оплати полную стоимость второго, без обязательств с твоей стороны, и третий вариант — получи стипендию из Фонда Императорского Образования, которая покроет стоимость второго, третьего и любого другого дополнительного образования. Но Империя будет оплачивать только лучших из лучших, тех, кто станет бриллиантами в научной и технической короне державы. А идти учиться, абы получить диплом и работать потом не по специальности — нам такого не надо, играйтесь в поиск смысла бытия за свой счет. Кстати, служба в армии и Имперская Служба дают существенные скидки и бонусы в вопросе получения образования. Что же касается медицины…

— Охрана народного здоровья, защита материнства и детства — важнейшие вопросы благополучия народа и государства. Создание сети больниц и врачебных учреждений, увеличение числа врачей и сестер милосердия, установка в больницах современного медицинского оборудования, профилактика заболеваний и борьба с эпидемиями — вот задачи созданного Министерства Спасения. Война обнажила все накопившиеся проблемы в этой сфере, добавив к этому большое число увечных и раненных. Но не только болезни и война убивают и калечат людей. Огромный ущерб приносят пожары, происшествия, катастрофы и пострадавших необходимо быстро и умело спасать. И это так же относится к ведению этого Министерства. Но есть и еще одно грозное событие, которое со всей вероятностью произойдет в ближайшие год-два. Всякая большая война приводит к возникновению больших эпидемий, часто уносящих больше жизней, чем сама война. Но такой войны, как нынешняя, еще не знала история человечества. И я боюсь даже предположить масштабы грядущей эпидемии, которая может унести даже не миллионы, а десятки миллионов жизней по всему миру. Дай Бог, чтобы я ошибся. Но минует ли нас чаша сия? Будем надеяться на лучшее, но всеми силами готовиться к худшему. И подразделения Министерства Спасения будут развернуты по всей территории России, будут созданы эпидемиологические комитеты в каждой губернии, отделения МинСпаса будут развернуты во всех уездах Империи, должны быть составлены планы действий в чрезвычайных ситуациях, должны быть взяты на учет все ресурсы и помещения, которые могут быть задействованы, в случае реального начала эпидемии или иной катастрофы. Будем готовиться, сформируем отряды Спасения, откроем курсы для добровольцев, проведена подготовка к мобилизации врачей и спасателей. Отведет от нас Господь беду — пойдем в храм и воздадим хвалу Ему. Случится беда — будем к ней готовы. Тем более что и без эпидемий бед в нашей жизни хватает. Пожары, взрывы на производствах и в шахтах, несчастные случаи, катастрофы на воде, массовые отравления, локальные эпидемии — все это есть и все это случается время от времени. Посему, МинСпас объявляет набор добровольцев, желающих служить обществу на столь почетном поприще.

Да, такой вот симбиоз Минздрава и МЧС мне сейчас очень нужен. Особенно в преддверии пандемии испанки, которая, если ничего не произойдет, начнется как раз через год. И подавая тему под таким соусом, я избегаю объяснений на тему того, откуда я знаю про пандемию. Не знаю, но предвижу такую вероятность. Тем более что я сомневаюсь, что врачебное сообщество, вдруг получив приоритет и финансирование, будет со мной сильно спорить в этом вопросе. Как говорится, пусть Царь-батюшка верит во что хочет, но только пусть развивает здравоохранение в стране. Более того, я собираюсь из перспективы возможной пандемии устроить пропагандистское шоу на весь мир, крича и призывая правительства всего земного шара готовиться к возможной эпидемии, чем заслужу свою пачку имиджевых бонусов, в качестве прогрессивного монарха, покровителя медицины и простого народа. А уж когда она начнется, пандемия эта, то тут уж я буду весь в белом за роялем и на коне, а остальные правительства пусть своим подданным объясняют, почему все так плохо у них, и почему у русских все значительно лучше. Мировой авторитет мой и Освобождения нужно лелеять всячески и укреплять повсеместно. Нам еще скоро экспортом Освобождения придется заниматься, куда ж без этого? Империя мы или не Империя? А Империя без экспансии обречена на застой и умирание. Другое дело, что экспансия не обязательно должна быть военной или территориальной. Ход истории ближайших ста лет показал, что эпоха старых видов экспансии уже заканчивается. Что ж, пришла пора новых имперских технологий.

— Люди — вот главный потенциал и опора Империи. А здоровые и образованные люди потенциал воистину бесценный. Общество должно сделать все для того, чтобы детей у нашего народа было как можно больше, чтобы детская смертность была сведена к минимуму, чтобы все дети получили качественное образование и стали надежной опорой для будущего нашей державы. Естественно, МинСпас приложит все усилия для уменьшения смертности среди детей, я же, в свою очередь, поручаю правительству принять программу, а Государственной Думе принять соответствующие законы, которые установят денежную и иную помощь каждой матери в предродовой и послеродовой период, введут понятие материнского отпуска непосредственно до и после родов, а так же программу увеличения выплат за каждого следующего ребенка в семье. Предлагаю общественности включиться в этот процесс. По данному вопросу будут образованы Общественные советы по охране материнства и детства при Императоре, при правительстве, при Министре Спасения, при Министре по делам женщин, молодежи и спорта, при губернаторах в регионах Империи. Здоровье матерей и детей это одна из самых главных задач Освобождения.

Опять же, продолжая тему, я не имею намерения вводить просто бесплатную медицину. Нет, ребята, все стоит денег, даже если лично ты не платишь за услуги непосредственно. Есть обязательный минимум врачебной или спасательной помощи, есть программы оплачиваемых государством медицинского и чрезвычайного страхования, но они охватывают не весь объем услуг. И если, в случае с медицинскими проблемами, все решается через общественный договор между каждым индивидуумом и государством, с фиксацией стоимости операций и прочих услуг, выходящих за пределы стоимости обязательного медицинского страхования, то вот вопросы страхования от пожара и прочих бедствий, хотя и являются обязательными для определенных случаев, но оплачиваются отнюдь не государством. Вообще, рынок страхования я собирался в Империи развивать максимально. Бюджетные деньги должны работать максимально эффективно, а сами граждане должны знать суммы, которые на них тратятся. И которые, в случае эмиграции, будь добр вернуть. Здесь вам злобная Империя, а не благотворительное общество, лохов ищите в другом месте.

— Все, что я сказал, все, что будет еще сказано от вас, сказано во время общественных обсуждений и общественных советов, все это призвано дать толчок созданию условий для нового качества жизни, для блага общества и каждого человека, для стремительного роста благосостояния, экономического роста и увеличения технического могущества державы. Это не догма, не истина в последней инстанции, не заповеди. Это живая идея построения живого и динамичного общества, открытого и дружелюбного для каждого отдельного человека. Эпоха догм, жестких и уродливых конструкций, уходит в прошлое. Освобождение рождает новую свободную мысль, рождает новые формы общественной жизни, новые формы во всех сферах, в культуре, в литературе, в архитектуре, в образовании и воспитании, во взаимоотношениях между людьми, рождает новые формы взаимоотношений общества и государства. Мы строим новый мир, мир, открытый для новых идей и новых людей. Я говорю "мир", подразумевая не только нашу Империю, но и все человечество. Мир Мечты построить очень просто, достаточно протянуть друг другу руку, достаточно открыть свои глаза и уши, открыть свои души новому пониманию и новому отношению между людьми, странами и народами. Хватит бессмысленной вражды, хватит воевать, хватит тратить колоссальные ресурсы на убийства себе подобных! Хватит чудовищных жертв, хватит гнать солдат в наступления! Остановить войну очень просто, нужно каждой стороне лишь прекратить наступательные операции. Разумеется, мы должны сделать это все вместе, ведь у нас всех есть союзнические обязательства. Поэтому я обращаюсь ко всем правительствам и всем народам, хватит рек крови, хватит кровавого угара, давайте сделаем паузу в войне, давайте сядем за стол переговоров. Наш мир огромен и богат, в нем хватит места всем и хватит ресурсов на всех. Отройте глаза и посмотрите в будущее, где не будет места нищете, насилию, угнетению, войнам. Будущее, в котором огромные средства будут тратиться не на войну, а на народные нужды, на науку, образование, культуру, вдохновение и любовь. Будущее, в котором техника будет не убивать людей, а помогать им. На нашей планете безбедно и счастливо, в любви и согласии могут жить в десять раз больше людей, чем сейчас, если тратить деньги не на войну, а на жизнь. Откройте свои сердца будущему. Возлюбите ближнего своего! И я хочу провозгласить этот тост за счастливое мирное будущее, за любовь и за великое дело Освобождения!

Народ зашумел, как мне показалось слегка ошалело. Ничего, освоятся с новыми концепциями очень быстро. Чувствую, тут еще появится свое поколение Детей Цветов. Что ж, кто-то пойдет в хиппи, кто-то будет играть джаз, кто-то займется Освобождением, кто-то своим бизнесом, кто-то физическим или интеллектуальным трудом. Пусть. Каждый должен найти свою комфортную нишу в жизни. Лишь бы не устраивали гражданских и прочих войн. Они так утомляют (шутка).

— Как-то это не похоже на уведомление о предстоящем прорыве плотины.

Я обернулся к Сандро и шепнул в ответ:

— Директор плотины решил сначала сделать рекламу будущей пользы от устройства на плотине электростанции, а потом уж всем миром бросимся спасать ее от разрушения.

Великий Князь пожал плечами.

— Тебе виднее. Смотри только, чтобы народный энтузиазм не разрушил плотину раньше. Ты играешь с огнем. И многие тебе этого выступления никогда не простят.

— Что ж, на войне как на войне, мой дорогой военный министр.

* * *

МОСКВА. ДОМ ПРАВИТЕЛЬСТВА РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ. 15 (28) марта 1917 года.

Следующие два дня я провел в инспекционных поездках, посещая с Высочайшим визитом полки, расквартированные в Москве, военные и кадетские училища. Пить с общей массой не пил (не считая обычной рюмки на банкете с начальством), но сказал и обещал многое. Не столько обещал что-то персонально, сколько продолжал линию, заявленную на собрании в Георгиевском зале. Но сказано было мной лично, и Высочайше подтвержден был курс на Освобождение. В общем, два сумасшедших дня по укреплению личной власти и профилактике мятежей были позади. Доклады служб безопасности подтверждали, что настоящий момент нет серьезной опасности участия войск и училищ в новой столице в возможном мятеже. Обещания и плюшки розданы, сомнительные кадры сняты со своих должностей и отправлены на фронт (часто с повышением), их места заняли офицеры новой волны, прошедшие фронт и участвовавшие в подавлении мятежа против моего Величества.

И теперь я мог перевести дух и потратить полчаса царского времени на простое созерцание. А вид на город и Кремль отсюда открывался просто потрясающий. И если на сам город я мог посмотреть и с кремлевской стены или даже с любой из башен крепости, то вот на Кремль вот так можно было взглянуть лишь отсюда. Разумеется, если не считать церковных колоколен, коих в округе было предостаточно.

Было что-то эпичное в этой сцене. Конечно, я не мог не исполнить свою прихоть и вот теперь я сидел в кресле на каменной балюстраде и глядел на Москву. За моей спиной стоял Нечволодов и ждал моего слова. Не хватало только шпаги, воткнутой между плитами в качестве стрелки солнечных часов, и аналогия была бы полной.

Впрочем, в отличие от классической сцены, дело все же происходило не летом, вокруг меня на этой крыше, как и по всей Москве лежал снег. Хотя голубое небо и яркое солнце все же намекали, что весна уже близко и близится время перемен. Легкий ветерок лишь слегка холодил кожу лица, и нахождение на крыше Дома Пашкова не доставляло мне особых неудобств.

Разумеется, посвящать премьера в мотивы своего сидения на крыше я не стал. Это сугубо мое, маленькая частица той жизни, которой уже нет и не будет. Впрочем, я устроил в Москве куда больший переполох чем свита Воланда, но это и понятно. Пусть абсолютного могущества у меня поменьше, но вот потрясений я устроил куда больше.

Газеты бесновались, на площадях и в парках собирались возбужденные толпы, великосветские круги бурлили, рабочие митинговали, крестьяне устраивали стихийные сходки, землевладельцы настороженно рассматривали приглашения на совещание в Совет Министров, гадая о том, какой еще пакости ждать от нового Царя и нового правительства.

В общем, мнения в обществе разделились диаметрально — от возбужденного восторга до глухой ненависти. Курлов даже докладывал о начинающих зреть заговорах, но пока все было на уровне общих разговоров и многозначительных намеков.

Как и ожидалось, всякого рода интеллигентская тусовка и прочие труженики искусств, в основном, встали на мою сторону, предвкушая открывающееся огромное поле деятельности и не менее огромное финансирование. Всякого рода демократическая публика аплодировала практически стоя, лишь отдельные голоса предостерегающе восклицали, но везде и всегда есть профессионально недовольные, тем более в творческих кругах. Есть такие персонажи, которые всегда против и всегда в оппозиции к власти и к мнению большиства.

Впрочем, главной оппозиционеркой выступила Вдовствующая Императрица, устроившая мне сцену после окончания приема. Ее аж трясло от негодования. Я выслушал все, и то, что я гублю дело отца, обещая этим скотам Конституцию, и то, что я настраиваю против себя опору трона — дворянство, и то, что великие дворянские дома никогда мне не простят такого унижения и возвеличивания черни, и вообще, как я мог такой ужас замыслить и почему я не посоветовался с ней?

Короче говоря, пришлось ее мягко одернуть, хотя я понимал, что она говорит лишь то, что говорят в высшем свете. Для них я действительно переворачивал привычный для них мир с ног на голову. Впрочем, даже среди Императорской Фамилии нашлись те, кто страдал от демократических мечтаний и показной любви к плебсу, и кто меня активно поддержал.

Было очевидно, что старшее поколение аристократии вряд ли меня поддержит большинством голосов. Благо никаких голосований среди этой публики я проводить не собирался. Наоборот, мне нужно делать упор на молодежь аристократических семейств, намекая на формирование нового ближнего круга вокруг Императора. Хотя там многие уже почуяли, откуда ветер, да и быть прогрессивным и передовым в глазах общественного мнения всегда приятно. Во всяком случае, многие из младшего поколения элиты уже зашевелились и начали зондировать почву. Сегодня вот Сандро передавал восторженные отзывы своего зятя Феликса Юсупова, который прямо-таки горячо поддержал мое выступление, а заодно, ненавязчиво уточнял, в силе ли опала за убийство Распутина. Я пообещал Сандро подумать над этим вопросом. Что ж, убийство Распутина было действом весьма популярным среди весьма широких слоев населения, от дворянства и так называемой прогрессивной общественности и до всяких там курсисток-гимназисток. Хотя многим крестьянам импонировала мысль, что простой нечесаный мужик может держать в страхе весь высший свет и помыкать самим Царем. Но убийство есть убийство, пусть даже убийство такой гниды как Распутин, и пусть даже это сделал зять Сандро. И что, что он зять, князь, граф и самый богатый человек в России в одном лице? Ну, самый богатый после меня, разумеется. Меня-то тут трудно переплюнуть.

Кстати, надо будет поручить Батюшину еще раз покопать это дело. Там явные уши из Лондона торчат в этой истории с Распутиным. Юсупова со товарищи трогать, вероятно, не будем, а вот британцев нужно пощипать, может что еще интересное всплывет. Впрочем, и без той истории скандал уже разросся до международных масштабов. На этом фоне скандал с заговором выглядел невинной забавой. Насколько я мог судить по докладам Свербеева, в правительственных кругах Лондона и Парижа очень тяжело восприняли мое выступление в Кремле. И если выступления в Питере перед Фронтовым Братством там были склонны приписать моему желанию просто привлечь на свою сторону солдат дабы просто удержать власть, то вот выступление в Георгиевском зале было явно программным. Тем более что прозвучало оно довольно неожиданно, ведь я никого не ставил в известность о содержании предстоящей речи, и не было нигде даже черновиков, которые я все время носил в кармане кителя. Суворин также сообщал по линии Министерства информации, что английская и французская пресса развернула целую кампанию с обвинениями России в предательстве и небрежении союзническими обязательствами. Впрочем, шила в мешке не утаишь и разговоры о моем выступлении начали курсировать не только по России, но и на Западе, тем более что мы позаботились о том, чтобы пресса нейтральных стран и США смаковала эту тему со всеми подробностями. К тому же Суворин пригласил представителей американской прессы на большое интервью со мной.

Отдельно хотел бы отметить ажиотаж среди всякого рода местных феминисток, суфражисток и прочих барышень (и не только), отстаивающих права женщин. Буря разразилась не только в России, но и в Европе, и в США. Иной раз там дело приобретало весьма крутой оборот и доходило чуть ли не до столкновений.

Так же активизировались всякие пацифисты, прочие уклонисты и дезертиры. Прошло несколько антивоенных маршей и забастовок, решительно разогнанных полицией. Доходило до вызова войск на подмогу полиции. Доклады из Русского Экспедиционного Корпуса и сообщения посольств России во Франции и Англии рисовали картину брожений и разложения дисциплины в войсках Антанты при поступлении приказов о подготовке к наступлению.

В общем, я еще больше подлил масла в огонь возбужденных общественных настроений в воющих странах. Дело даже в чем-то уже приобретало угрожающие размеры и кое-где настроения были весьма радикальными.

Но вишенкой на тортике была статья Ленина в швейцарской газете, в которой он яростно разоблачал мои заигрывания с пролетариатом и крестьянством, мои пустые декларации о мире, призывал не верить "Царю-генералу Романову, новому русскому Наполеону", ну и, разумеется, призывал к мировой пролетарской революции. В этих яростных нападках мне слышалась скрываемая растерянность, и даже легкая паника от перехвата мной множества идей и лозунгов, которые в революционной среде считали безусловно своими. Да и понятие Государь Революции пока с трудом укладывалось в их сознании.

В общем, бурю я устроил знатную, и тут было важно найти золотую середину между бурей в стакане воды и бурей, перерастающей в глобальный катаклизм. Но пока у меня нет выбора. Лед еще не тронулся, господа присяжные заседатели! Пока слышен лишь громкий треск, лишь общее напряжение выдает скорый ледоход, но погода может еще измениться, могут ударить морозы и лед вновь замрет, накапливая силы для куда более сильного и всесокрушающего ледохода.

Так что пора подрывать заряды.

— Я одобряю ваше предложение о немедленном переводе экспорта на оплату исключительно рублями. Но для этого четко должна работать Московская биржа, дабы иностранные покупатели имели возможность приобрести рубли. И рассмотрите в срочном порядке с господином Озеровым вопрос безусловной оплаты по экспортным контрактам, дабы за весь экспортируемый товар деньги возвращались в Россию, а не оседали в иностранных банках. Без этого разрешения на экспорт не открывать и лицензий не давать. И я жду от вас предложений по пошлинам, квотам, штрафам и премиальным по экспортно-импортным операциям. Равно как и предложений о налоговой системе России.

Премьер-министр склонил голову.

— Да, Государь.

Что ж, крайне любопытно будет посмотреть на результат совмещения двух министерских портфелей в руках профессора Озерова. Объединив под одним началом министерство по налогам и сборам и министерство внешней торговли, я рассчитывал на комплексную политику по стимулированию процессов экономического развития, и построения баланса между нуждами внутреннего рынка и внешней торговлей. Естественно, с упором на поощрение переноса любых производств и технологических циклов на территорию Империи. Возможно, нужно будет подумать над созданием особых экономических зон или даже аналога офшоров в Сибири на Дальнем Востоке.

— Что с рублем?

— Готовим поэтапный отказ от золотого обеспечения. Для начала необходимо решение об отмене необходимости стопроцентного обеспечения бумажной эмиссии золотом и формальном переходе на биметаллический стандарт, с изъятием всех золотых монет из обращения. В качестве переходного этапа оставим серебряный рубль в качестве разменной монеты. Хождение золотых монет в стране будет запрещено.

Я кивнул. Что ж, премьер-министр и новый председатель Имперского банка нашли друг друга. Господин Бутми такой же ярый противник золотого рубля и сторонник бумажных денег, как и мой премьер. Впрочем, как и я сам.

Хотя эти действия крайне не понравятся мировым банкирам, особенно английским и французским. И требование оплаты рублями за весь экспорт в особенности. Что ж господа, мы больше не намерены играть по вашим правилам. Деньги должны обеспечиваться экономической мощью и товарным движением, а не кругляшами и слитками желтого металла. И только очень хитрые ребята могли навязать всем странам подобную глупость. К тому же в России эта глупость приняла воистину эпические масштабы, когда вместо мягкого обеспечения с определенным люфтом, которое было принято в европейских странах, в Российской же Империи приняли полное стопроцентное обеспечение бумажных денег золотом, то есть на каждый выпущенный бумажный рубль требовалось положить в хранилище Государственного банка золота ровно на эту сумму. И любой крупный проект, типа Транссибирской магистрали, производимый русскими руками из русских же материалов, требовал получения огромного кредита на Западе под обеспечение русских же денег. И все это золото мертвым грузом ложилось в хранилище. Разумеется, не считая колоссальных сумм по процентам за кредиты, которые ежегодно выплачивались иностранным банкирам за это счастье.

В общем, вся дальнейшая история показывала ущербность и вредность золотого обеспечения бумажных денег и от этого выигрывали некоторые, но проигрывали все остальные. И мы в том числе. Так что, баста карапузики, кончилися танцы!

 

Глава 7. Когда слова имеют значение

МОСКВА. БОЛЬШОЙ ТЕАТР. 15 (28) марта 1917 года.

Мог ли я мечтать в прежней своей жизни, услышать живое исполнение Шаляпина, да еще и в Большом театре, да еще из Императорской ложи? Нет, об этом даже мечтать было невозможно, а вот, поди ж ты, — я в Большом, Шаляпин на сцене, и сижу я в самой настоящей Императорской ложе. И не просто сижу, а я явно фигура здесь куда центральнее, чем тот же Шаляпин. Во всяком случае, большинство присутствующих в зале явно рискуют заработать косоглазие, косясь мимо театральных биноклей в мою сторону. Впрочем, косились далеко не все. Некоторые просто внаглую рассматривали не сцену, а вашего покорного слугу.

Шаляпин, кстати, пел изумительно и удивительно в тему.

В угожденье богу злата Край на край встаёт войной; И людская кровь рекой По клинку течёт булата! Люди гибнут за металл, Люди гибнут за металл! Сатана там правит бал, Там правит бал! Сатана там правит бал, Там правит бал!

Я встаю с места и начинаю аплодировать. Зал вслед за мной в едином порыве взрывается бурными овациями. Очень правильная, политически грамотная ария. Нужно поддержать и двинуть в массы. И лично поддержать Федора Ивановича. Нужно развивать русскую школу, делая ее еще более патриотической. На это никаких денег жалеть не стоит.

На сцену вынесли большую корзину цветов в черно-золото-серебряных и бело-сине-красных лентах. Объявляется благодарность от имени Государя Императора. Вновь встаю с места, и на зал обрушивается новая волна восторженных криков и оваций. Шаляпин кланяется, вызывая новые волны восторга в зале.

Но ничто не длится вечно. Шум стихает, объявляется антракт и особо страждущие могут отправиться в буфет. Впрочем, театр не только место, где можно перекусить. Вся тусовка высшего общества сейчас здесь. Уж они-то сюда точно идут не ради буфета. Себя показать и других посмотреть. Обменяться сплетнями и обсудить знакомых. Покрасоваться и посмеяться над другими. Топить друг друга, но вместе ополчиться на пришлых, на пришельце не из их круга. Как там говаривал король в "Обыкновенном чуде"? "Люди друг друга давят, душат, братьев, родных сестер, душат. Словом, идет повседневная будничная жизнь".

— Ваше Императорское Величество!

Оборачиваюсь. Министр просвещения и культуры Ольденбург заводит в мою ложу крепыша-богатыря в концертном костюме.

— Ваше Императорское Величество! Позвольте представить вам господина Шаляпина.

Крепко жму Шаляпину руку.

— Благодарю вас, Федор Иванович, за то, что вы есть у России. Уверяю вас, пройдет сто лет, но наши потомки все равно будут слушать ваши арии и восхищаться вашим талантом!

Шаляпин расплылся в улыбке.

— О, благодарю вас, Ваше Императорское Величество! Вы очень добры!

— Отнюдь, Федор Иванович, доброта тут совершенно ни при чем. Вы настоящая эпоха в русском искусстве и благодарное Отечество воздает вам должное.

— Ну, что вы, Ваше Императорское Величество! Разве можно тягаться с популярностью Вашего Величества? В последние дни все о вас только и говорят.

— Вот как? И что же говорят?

Шаляпин сделал неопределенный жест.

— Сколько людей — столько и мнений.

Усмехаюсь.

— Разумеется. Кому, как не вам, Федор Иванович, известно, что любое новшество не может не вызвать ожесточенные споры. Но, Бог с ними. Что вы сами думаете об этом?

У него была возможность уйти в отказ, включить дурака, начав выяснять, что именно я имею в виду под "этим", но он ответил прямо:

— Ваше Императорское Величество. Я выходец из крестьянской семьи и повидал в жизни всякого. И как деревенский мужик, который сумел выбиться в люди, хочу сказать — люди ждут и верят в доброго и мудрого Царя. Вы даже не представляете себе, как глубока эта вера и насколько велика эта надежда. Возможно, это последняя надежда. Не обманите ее.

Академик Ольденбург не знал, куда ему деваться. Я его понимал. С одной стороны, он весь такой себе либерал, член партии кадетов, активный участник старого Союза Освобождения, и министр просвещения в несостоявшемся в этой истории Временном правительстве. Но с другой-то, он ничего-себе-министр, и монарх тут вовсе не атрибут истории. И кое-кто из лидеров его партии сейчас коптит потолок камер Петропавловской крепости. А здесь, заметьте, не митинг, а Императорская ложа.

— Что ж, Федор Иванович, смею надеяться, что народ дождался своего Царя. Во всяком случае, если найдутся те, кто поможет Императору в его деле. Вы готовы подставить свое плечо?

Шаляпин на секунду растерялся, но быстро овладел собой и кивнул. Я протянул ему руку.

— Добро пожаловать в команду единомышленников, Федор Иванович. Уверен, что мы с вами еще не раз обсудим эту тему, и господин Ольденбург окажет вам все необходимое содействие. Не так ли, Сергей Федорович?

— Точно так, Ваше Императорское Величество! — с готовностью закивал министр-академик.

Мы тепло расстались с Шаляпиным, и каждый из нас вернулся на свое место — он на сцену, а я в кресло. Что ж, скоро второй акт.

— Ваше Императорское Величество!

Нет, не дадут Царю театр посмотреть. На сей раз Суворин с неким господином.

— Ваше Императорское Величество! Позвольте представить вам господина Айзенштейна, основателя и руководителя "Русского Общества Беспроволочных Телефонов и Телеграфов".

— Рад познакомиться с вами, господин Айзенштейн, — милостиво киваю я в ответ на его поклон, — не вам ли мы обязаны искровыми радиостанциями на Ходынке, в Царском Селе и Твери?

— О, Ваше Императорское Величество, вы льстите мне, помня такие мелочи!

— Отчего же? Это никак не мелочи. Именно вашим установкам мы обязаны бесперебойной связи с союзниками по Антанте и эфирному обмену сообщениями между столицами. Уверен, что за радио будущее. И верю, что вы продолжите работать на благо России. Если вам потребуется какое-то мое участие или содействие в развитии радиодела в Империи, то прошу вас, без стеснения, обращаться ко мне.

— Благодарю вас, Ваше Императорское Величество, вы очень добры.

Мы раскланиваемся, и я вновь усаживаюсь в кресло. Да, такой вот выход в свет может быть куда более эффективным для дела, чем мое заточение за стенами Кремля. Вот как бы ко мне туда попал Шаляпин? Или вот тот же Айзенштейн?

— Любовь — благая тайна, она сродни судьбе… — напел я строчку из оперетты.

Впрочем, Шаляпин вновь на сцене, а потому отбросим все левые песнопения и предадимся наслаждения истинного искусства. Жаль только, что такие вот выезды в театр не могут быть для меня слишком уж частыми. О печальной судьбе убиенного в театре Столыпина так же следует помнить. И уж, как минимум, свои появления не слишком анонсировать.

Так что сидение за высокими кремлевскими стенами, к сожалению, придется продолжить. Никогда не думал, что сидение в крепости так похоже на домашний арест! Высокие стены, охрана, постоянное присутствие придворных и прочих лакеев, Царь и Великий Князь всея Руси и прочая, прочая, прочая собственной персоной. Каждый мой шаг регламентировался, каждое движение был четко оговорено этикетом и протоколом, вилку туда, салфетку сюда, чисто, как в трамвае…

Фактически мы с Георгием оказались узниками крепости. И я видел, как тоскливо было мальчику в этой раззолоченной клетке, где даже детей не было! Жить так было невыносимо, работать эффективно невозможно. Нужно выехать на осмотр объекта или на церемонию? Так целая спецоперация начинается! И чуть ли не главным вопросом в этой операции становился, собственно, сам выезд из Кремля. Узкие улицы центра Москвы, их переполненность народом и извозчиками — все это делало меня удобной мишенью для всякого рода случайностей и провокаций, с которыми мое правительство в моем лице мириться было не готово.

Генерал Климович вместе с генералом Комаровым так взялись за организацию моей безопасности, что иной раз у меня было чувство, что передвигаться скоро я буду исключительно в сейфе и под троекратной охраной. Вон, уже и Игнатия Стеллецкого привлекли к вопросу изучения тайных ходов из Кремля и вообще подземелий центра Москвы.

Впрочем, к исследованиям Стеллецкого я относился довольно скептически, поскольку доступа к секретным архивам и тайнам Императорской Фамилии у него не было, а у меня они были. Равно как и были в реальности те самые подземные ходы, которые он так рьяно и большей частью безуспешно искал. Быть-то они были, и даже схемы и описания их у меня были, но, насколько я мог судить, все это хозяйство находилось в довольно плачевном состоянии, поскольку никто не занимался их ремонтом и обслуживанием на протяжении многих десятков, а часто и сотен лет. В последний раз системой туннелей пользовались чуть ли не во времена войны 1812 года, да и то, это были какие-то единичные акции.

Разумеется, с подземной Москвой нужно было что-то делать, как-то проинспектировать основные линии, укрепить, подлатать, провести, где надо, электричество, посты охраны поставить в ключевых местах, а может вообще развернуть подготовку к строительству будущего метрополитена. Но начинать нужно с малого.

Вот, к примеру, есть подземный ход между Оружейной башней и Домом Пашкова, что в теории позволяло мне посещать Дом Правительства прямо из Кремля, не выходя на улицу. А это давало возможность тихого выезда на автомобиле прямо из двора Дома Правительства пока неведомые террористы ждут моей машины у ворот Кремля. Но в отличие от тоннеля в Питере между Зимним дворцом и Генштабом, этот ход не имел не только электричества, но и вообще находился в аварийном состоянии. Так что использовать его пока можно было лишь в качестве меры чрезвычайной, когда не будет иного выхода. А это меня никак не устраивало.

Может действительно, взять того же Стеллецкого, связать подпиской о неразглашении и хорошим финансированием, да и заняться вопросом системно? Он фанат своего дела и за возможность работать душу продаст не раздумывая. Впрочем, это вопросы будущего, а проблемы у меня имеются сейчас.

В общем, что тут долго говорить, нужно было решать вопрос самым радикальным образом. Кремль был хорош, как официальная резиденция, но эффективно управлять Империей в моем темпе из него было решительно невозможно! Но быстро сложившийся в моей голове спасительный вариант переноса рабочей резиденции в другое место на практике был труднореализуем. Петровский путевой дворец, хотя и подходил мне по всем параметрам (окраина, граница Москвы и губернии, обширный парк, рядом железная дорога, Ходынский аэродром, Николаевские казармы, мощнейшая радиостанция на той же Ходынке (спасибо Айзенштейну), возможность возведения рядом других нужных объектов и прочие плюсы), но, как оказалось вдруг, мой разлюбезный братец Коля, в порыве идиотского поиска народной любви, зачем-то разместил там госпиталь. И мало того, что разместил, так они еще умудрились во двор дворца провести трамвай, дабы было удобно возить раненых, а сам дворец, как и Зимний, фактически превратился в хлев, доведя всю инфраструктуру до безобразного состояния. Короче, вопрос свертывания госпиталя должен занять не меньше месяца, плюс еще организационные вопросы, в виде ротации контингента Николаевских казарм на надежные части, да прокладки по границе города железнодорожной ветки непосредственно к дворцу и устройство подземного хода из дворца непосредственно на железнодорожную платформу. Да и сам дворец нужно хоть как-то привести в относительный порядок. В общем, работы много, даст бог, заселюсь я туда ближе к лету. А до этого придется как-то обходиться Кремлем.

Хотя, судя по докладу Батюшина о ходе следствия, на горизонте явно засветился вариант с загородным имением, которое подлежало конфискации у графини Паниной. Но усадьба Марфино годилась только как летняя дальняя дача для отдыха семьей, и которой до нервного центра Империи было еще очень далеко. Да что там говорить, достаточно вспомнить о том, что прекрасное во всех смыслах имение было в тридцати верстах от Москвы и туда так же нужно тянуть километров пять железнодорожную ветку и организовывать там какую-то станцию и депо. Как запасной вариант — да, как летняя дальняя дача — да, как место размещения скрытых объектов и служб — да, но все же основную штаб-квартиру я хочу сделать в непосредственной близости от столицы, и в этом плане Петровский путевой дворец подходит наилучшим образом.

Что ж, будем ждать.

* * *

МОСКВА. БОЛЬШОЙ КРЕМЛЕВСКИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. 16 (29) марта 1917 года.

— Хорошо. Как вы это видите?

Суворин открыл папку и начал раскладывать на столе бумаги.

— Общая концепция, Государь, видится мне вот в таком виде. Министерство информации должно играть сразу несколько ролей. Во-первых, информирование о происходящих событиях в России и мире. Во-вторых, передача официальных сообщений и заявлений российской власти. В-третьих, это вопросы пропаганды и агитации во всех видах и формах. К ведению Министерства информации должны государственные телеграфные агентства, газеты, журналы, радио и наглядная агитация. Кроме того, Министерство обеспечивает российскую и иностранную прессу нужными нам сообщениями и новостями. Самым главным официальным телеграфным агентством остается РОСТА. РОСТА — наш официальный рупор, наш голос и наше лицо. РОСТА не должен быть никоим образом связан с различными видами пропаганды, кроме исключительно сухих и объективных новостей о реально происходящих событиях. Никаких субъективных толкований, никаких комментариев, анализов и прогнозов.

— Хорошо. Поручаю вам подготовить предложения по кандидатурам на пост директора РОСТА. Нужен профессионал с незапятнанной репутацией, патриот и одновременно человек с широким кругозором, который принимает дело Освобождения. Вам на это даю от силы неделю.

— Да, Государь.

— Продолжайте.

— Слушаюсь. Далее, нужно создать издательство "Освобождение", под эгидой которого выпускать несколько газет и журналов, ориентированных на разные слои общества и разные группы читателей…

Жестом остановив Суворина, подбрасываю идею.

— Вот что, Борис Алексеевич. Подумайте над созданием не только газет и журналов для чтения, но и иллюстрированных приложений и комиксов…

— Комиксов?

— М-м-м, историй в картинках, сопровождаемых короткими текстами. Для детей, молодежи, да и для малограмотного крестьянства, такая форма подачи новостей или полезных историй должна быть весьма и весьма эффективной. Найдите художников, графиков, подберите сочинителей текстов, пусть сочиняют короткие, но интересные истории о приключениях, путешествиях, побольше о Сибири и Дальнем Востоке, и, разумеется, об Освобождении, о перспективах жизни после окончания войны. Пусть популяризируют нужные Империи идеи и направления.

— Понимаю, Государь. Сделаем.

— Продолжайте, Борис Алексеевич.

— Слушаюсь. Так же в этом контексте я бы уделил внимание созданию массовых образцов наглядной агитации, в виде афиш, плакатов, транспарантов и прочего.

— Можно это назвать "Окна РОСТА". Впрочем, я бы не сводил все только к РОСТА. А что у нас с радио?

— Очевидно, следует использовать Ходынскую радиостанцию для передач Радио Освобождения.

— Думаю, что одним Радио Освобождения мы не обойдемся. Нужно еще официальное Радио РОСТА, а так же еще несколько станций — Крестьянское радио, с полезными для деревни передачами, Радио Фронтового Братства, радиостанции для женщин, для детей и молодежи, для рабочих и так далее. Радио — одно из важнейших для нас средств информации и пропаганды. И тут нужна программа не только по приобретению передающих мощностей, но и создание промышленности по массовому производству радиоприемников.

— Тут может быть полезен господин Айзенштейн.

— Что ж, представьте свои соображения. Обсудим варианты. Кстати, я думаю, что нужно объявить конкурс на строительство большой радиопередающей башни. Основное требование — она должна быть выше Эйфелевой башни. И вот еще что. Найдите инженера Шухова, он, помнится, строил некие ажурные башни. Пусть обязательно представит свой проект на конкурс.

Суворин сделал пометку в своем блокноте.

— Такой вопрос, Борис Алексеевич. Насколько реально под прикрытием РОСТА осуществлять разведывательную деятельность за рубежом? Я имею в виду некоторое количество агентов разведки, которые официально являются журналистами и даже пишут статьи в качестве прикрытия? Это важный вопрос. Так или иначе, нам это делать необходимо, и под это дело полковник Вандам уже подбирает кадры. Осталось определиться с официальным прикрытием, так сказать, с легендированием новой разведывательной структуры.

Министр информации поморщился.

— Я бы не связывал такую деятельность с РОСТА. В случае провала и скандала будет не очень правильно пачкать имя РОСТА подобными пятнами на репутации.

Хмыкнув, интересуюсь:

— И какие у вас будут предложения на сей счет?

Суворин спокойно ответил:

— РОСТА — не единственное агентство в России. Тем более что совершенно необязательно сотрудников разведки записывать только в государственные издания или агентства. Найдется немало частных. Какие-то из них можно создать, какие-то перекупить, а на какие-то просто неофициально открыть кредитную линию. Причем, не обязательно российских. Та же Швеция прекрасно подходит для подобных затей. Можно даже создать или перекупить пару-тройку крупных оппозиционных изданий, дабы они критиковали власть под общим нашим надзором, или, к примеру, так или иначе, дискредитировали бы протестное движение. Можно так же создать независимое авторитетное новостное агентство в том же Стокгольме. Пусть пишут про наши дела с точки зрения Запада, но так, чтобы формировать о России разностороннее мнение, в том числе и позитивное. Но пусть пишут не только о России. Я бы даже сказал, не столько о России, сколько о Европе и США, находя правдивые факты их недостатков и демонстрируя их всему миру под нужным нам углом зрения. Тонко, аккуратно и абсолютно правдиво.

— Судя по всему, у вас уже есть видение данного проекта? Есть конкретные идеи и предложения?

— Точно так, Государь. Предлагаю сговориться, разумеется неофициально, с господином Проппером. Выдать ему кредит, желательно из какого-нибудь банка нейтральной страны, на организацию информационного агентства и издательства. Пусть назовет его как-то звучно. Например, Propper News. Можно обыграть созвучность фамилии в девизе агентства — "Good news-Proper news. Proper news — Propper news!"

Я рассмеялся.

— Хорошие новости — правильные новости? Занятно и весьма эффектно, согласен.

— Благодарю вас, Государь.

— Опять же, жду от вас конкретных предложений и расчетов. А как обстоят дела с Действующей армией?

— При всех штабах фронтов и при большей части армейских штабов уже созданы корреспондентские пункты и отделы информации. Мы постарались привлечь к работе мобилизованных репортеров, правда, для этого их пришлось откомандировывать из их частей.

С сомнением качаю головой.

— Борис Алексеевич, меня терзают смутные сомнения, а вы уверены в благонадежности этого контингента? Всякого рода либеральные и антигосударственные идеи весьма популярны среди репортерской братии. Не выйдет так, что они вместо проведения в массы генеральной линии Императора, начнут сеять смуту и сомнения в головах нижних чинов? Уж очень ситуация щекотливая сейчас и не хотелось бы ошибиться, вы меня понимаете?

— Понимаю, Государь! — Суворин кивнул. — Но думаю, что в ближайшее время они не станут уж очень рисковать своим положением, вы ведь понимаете, что большая часть репортеров профессионалы и вполне ответственно относятся к интересам владельцев газет. А в данном случае, владельцами фронтовых газет является государство, а значит, Император.

— Хотите сказать, что репортеры осознают, что кто платит гонорар, тот и музыку заказывает?

Министр усмехнулся.

— Можно и так сказать, Государь. Причем тут не просто о гонораре речь, ведь их вытащили из фронтовых частей, причем нередко прямо фронтовых блиндажей, где они служили писарями у господ офицеров. И каждому из них при отборе четко дали понять, что если что не так, то мы их не просто вернем туда, откуда взяли, но и позаботимся о том, чтобы они попали непосредственно в окопы, причем именно тех частей, где они были писарями. А сами знаете отношение окопников ко всякого рода штабным крысам. Так что, стимул быть лояльными, как вы метко выразились, к генеральной линии Императора, у репортеров есть и стимул этот очень весом.

Подумав, я кивнул, но все же повелел:

— Хорошо, но все же, Борис Алексеевич, серьезно присмотритесь к репортерам и прочей речистой братии из правого лагеря. Нужно разбавить либеральную публику во фронтовых корпунктах и газетах журналистами патриотического настроя. Обратите внимание на различного рода черносотенцев и прочих ярых патриотов. Наверняка там есть кого привлечь. Особенно, если подать это как мобилизацию на фронт, но не в окопы, а в армию в качестве репортеров и пропагандистов. Я думаю, что под таким соусом проникнутся важностью миссии даже самые маститые из них. Впрочем, самых толковых можно одеть в военную форму, дать какой-нибудь чин и оставить в Москве или отправить в Питер. Или, допустим, в Киев. Да, кстати, с фронтами-то я понял, а как ситуация на флоте?

— Пока с этим хуже. — Суворин помрачнел. — Там морская специфика, нужно говорить с моряками на одном языке, причем на военно-морском языке, а таких репортеров у нас очень и очень мало.

— Это никуда не годится, Борис Алексеевич. Флот — самый опасный участок в деле военной пропаганды, на котором нужно сконцентрировать все внимание! Флотские, большей частью, и не воевали толком, а многие в настоящем бою даже не были. А это, как вы сами понимаете, самая благодарная публика для всякого рода агитаторов. Так что мы в любой момент можем стать свидетелями таких неприятных инцидентов, как мятеж или просто беспорядки. В общем, как хотите, воля ваша, но газеты, причем интересные флотским газеты, должны начать выходить в самые ближайшие дни. И позаботьтесь о том, чтобы в Петрограде, Кронштадте, Гельсингфорсе и в Севастополе флотские газеты и корпункты начали работать в первую очередь. Привлекайте людей из Адмиралтейства, привлекайте так же непосредственно из личного состава флотов. Привлекайте их в качестве репортеров, редакторов, консультантов. Создайте при РОСТА отдельное подразделение, которое будет заниматься флотскими проблемами и новостями, причем со всех флотов и флотилий, и, естественно, будет проводить упомянутую генеральную линию во флотские массы. Моряки должны получить настоящую флотскую прессу. Своя газета в перспективе должна появиться, на каждой военно-морской базе, в каждой крупной крепости, во всех дивизионах кораблей и на каждом линкоре.

Я отпил чай из чашки и продолжил.

— Задачу в армии вы помните. В каждом фронтовом полку в ближайшее время должна возникнуть своя газета, пусть минимального объема, пусть большая часть материалов будет получено из дивизионных и армейских редакций, но все же часть материалов должна быть именно из конкретного полка, чтобы каждый солдат в окопе мог услышать знакомое имя или название, чтобы описывались подвиги и награждения тех, кого он знает или о ком слышал. И пусть газеты потом идут на самокрутки, лишь бы вначале их прочли. Я думаю в каждом окопе найдутся грамотные люди, которые прочтут остальным.

Суворин возразил.

— Ваше Императорское Величество, но где взять для всех наших проектов столько типографских машин? Да и людей, которые умеют с ним обращаться тоже не так много!

— Я понимаю, Борис Алексеевич, я все понимаю. Но нужно сделать все возможное и невозможное! Мобилизуйте печатников, сориентируйте Глобачева насчет явно подрывных газет, у них наверняка есть из оборудования, что взять под арест и конфисковать. Что-то можно купить за границей. Подумайте над организацией производства такого оборудования в России, нам его понадобится очень и очень много. Газеты наш главный массовый пропагандист и массовый организатор. Да, и нужны какие-то профессиональные курсы для обучения печатников и прочих специалистов, нужных для организации газет, типографий и радиостанций. Возможно, нам так же понадобится специализированный институт или университет, который будет готовить весь перечень специалистов, начиная от журналистов и редакторов, заканчивая техниками, инженерами и конструкторами. В общем, жду ваши предложения на сей счет.

Кстати, нужно будет поставить перед Министерством просвещения и культуры вопрос об организации условий для производства фильмов. Кино доказало свою высокую эффективность. Посему, нужна будет программа поддержки киноиндустрии и программа организации массового производства передвижных киноустановок. Но, об этом подумаю на досуге.

— Что ж, Борис Алексеевич, я благодарю вас за доклад. Мне нравится, как вы взялись за дело. Чувствуется профессиональная хватка и журналистское чутье. Кроме того, вы хороший администратор и быстро реагируете на изменения ситуации. Именно потому я вас и рекомендовал на должность министра информации. И я рад, что в вас не ошибся. Да, и вот еще что — организуйте привлечение художников и графиков для устройства внешнего вида наших городов и строений. Негоже людям жить в серости и мраке. Улицы, стены, цеха, сараи — все это может нести смысловую и эмоциональную нагрузку. Пейзажи, лозунги, явления различных видов и стилей искусства, масштабные репродукции и площадки для самовыражения художников — все это должно радовать жителей городов и деревень, вдохновлять их и показывать, что Освобождение не только лозунг, но и зримое действие. Нас ждут новые решения, новые улицы, новые города и новые люди.

* * *

МОСКВА. БОЛЬШОЙ КРЕМЛЕВСКИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. 16 (29) марта 1917 года.

На Златом крыльце сидели, Царь, царевич, король, королевич, Сапожник, портной, кто ты такой? Отвечай поскорей, Не задерживай людей!

И вот, на кого выпадал счет, тот был и вода.

— Папа, а с кем ты играл, когда был маленький?

Я усмехнулся. Трудный вопрос. Играл? В каком из двух детств?

— В Гатчине мы больше всего играли с Ольгой. Проказничали, конечно.

Тут до меня дошло, что я невольно натолкнул Георгия на неприятные воспоминания о событиях в Гатчине, и поспешил сменить тему.

— А вот Златое крыльцо, о котором говорится в этой считалке, как раз то, на ступенях которого мы сейчас сидим, сынок. Тогда здесь все было несколько иначе. На вот этой площадке собирались бояре и царские глашатаи с лестницы и балкона объявляли им Государеву волю.

Я обвел жестом пространство вокруг, иллюстрируя свое повествование. Вот уже больше часа мы с Георгием бродили по Теремному дворцу, выбирая ему помещение. Собственно, сама экскурсия была вызвана жалобой мальчика на то, что большие и помпезные помещения Императорского Кремлевского дворца его угнетают. Что ему предложить я не имел понятия, но решил воспользоваться случаем побыть с Георгием, которому в последние дни уделял катастрофически мало времени.

Неожиданно в Теремном дворце мальчику понравилось. То, что я считал мультяшно напыщенным, он воспринял, как иллюстрацию к сказке и теперь жадно у меня выпытывал подробности той эпохи.

— А когда это было? Давно?

— Давно, сынок. Теремной дворец, который тебе так понравился, был построен почти триста лет назад по приказу Михаила Федоровича, первого царя из рода Романовых. Этот дворец был главной резиденцией русских царей до того момента, пока Петр Великий не повелел построить на Балтике новую столицу Санкт-Петербург. А вот уже твой прапрадед Николай Павлович повелел построить тот самый Большой Императорский Кремлевский дворец, который тебе так не нравится.

Я улыбнулся и потрепал его по голове. Мальчик смущенно шмыгнул носом и прижался ко мне. Обняв его, я лишь вздохнул. Мое появление в этом времени одновременно лишило его и матери и, фактически, отца. Вот что с того, что я телесно как бы и есть его отец, но смогу ли? Ведь этот груз будет вечно давить меня, и преследовать каждодневно. И пусть пока я не просыпаюсь в холодном поту, но почему-то уверен, что все это еще впереди.

— За что они убили маму?

Вздрагиваю словно от удара кнутом. Господи, за что мне это? За что все это этому мальчику, у которого отобрали маму, отобрали детство, отобрали дни такого простого и такого искреннего детского счастья? Что я ему должен говорить? Что я не виноват? Мол, не от меня зависело и я тут не при чем? Или повторить ту мантру, которую я не устаю повторять себе самому, об испытании, о предназначении, об исторической миссии и великих перспективах? Но какое дело до всего этого шестилетнему мальчику, на глазах которого, опьяненный морфием и вседозволенностью унтер Кирпичников застрелил его маму?

— Прости, сынок, я не успел ее спасти…

Георгий мотнул головой и повторил свой страшный вопрос:

— За что, пап? Что она сделала им плохого?

Действительно, за что? За то, что кинулась защищать сына от потерявших человеческий облик зверей? За то, что она была женой нового Императора? Просто за то, что она была такая чистенькая и богатенькая? И хотелось бы дать простой ответ на этот вопрос, мол, это просто нелепая случайность, но я-то знал, что ничего случайного в этом не было, и подвал Ипатьевского дома в том свидетель. И случайность не в том, что погибла графиня Брасова, а в том, что Георгий уцелел. Хотя, быть может, они еще не дошли до такого уровня зверства?

Впрочем, кого я обманываю? Если карта ляжет так, то в один страшный день я вполне могу оказаться с Георгием рядом, где-нибудь в подвале дома, похожего на Ипатьевский, и будут нам в лица смотреть рябые стволы в руках тех, кто уверен в том, что им ведом путь к всеобщему счастью.

И, быть может, через год или два, в тот самый последний миг нашей жизни, я буду вспоминать именно этот момент, когда на Златом крыльце сидел, прижавшись ко мне мальчик, считавший меня своим отцом и веривший в мудрость своего родителя. Буду вспоминать, и пытаться понять, где и когда я ошибся, где не принял решение, где смалодушничал, струсил, не сделал то самый шаг, который не допустил бы катастрофы?

— Знаешь, сынок, я себя все время спрашиваю, мог ли я ее спасти? Мог ли я что-то сделать? Отречься от Престола? Броситься под пули мятежников? Еще что-то? И я не знаю ответ, потому что ничего сделать я не успел, все случилось внезапно, и случилось слишком быстро… Я убил его потом, но…

Мальчик плакал, уткнувшись лицом мне в грудь.

— Не плачь. Цари не имеют права плакать, — сказал я, быстро смахивая предательскую слезу, покатившуюся по моей собственной щеке. — Ты же царских кровей, ты должен быть сильным…

Георгий мотнул головой.

— Бабушка говорит, что я не смогу наследовать Престол, потому что мама была тебе не ровня!

Я со свистом выпустил воздух сквозь зубы. Ах, ты ж карга старая! Ну, мама, ну поговорю я с вами!

Сам же сумбурно заговорил:

— Мы с твоей мамой любили друг друга, и для меня все остальное не имело значения, ни возможное престолонаследие, ни гнев твоего дяди Николая, который был Императором и Главой Дома. Мне не нужно было ничего, кроме вас с мамой. И я никогда бы не принял корону, если бы у меня была возможность выбора. Однажды, твой отец уже от короны отказался и…

Я оборвал фразу, но мальчик не обратил внимания на мою оговорку.

— Но ведь мама им ничего плохого не сделала!

Свободной рукой я потер переносицу.

— Георгий, я тебе скажу страшные вещи, и, возможно, такое не следует говорить шестилетнему мальчику, но ты сын, внук, правнук, праправнук Императоров. Твой отец — семнадцатый царь из Династии Романовых и примерно сорок пятый правитель государства, которое ныне именуется Российской Империей. Ты продолжатель тысячелетнего дела и потому должен быть сильным и многое понимать. Ошибается тот, кто думает, что быть Императором, это каждый день испытывать радости и почести. Быть Императором это тяжелый труд, это долг, который часто приносит боль и горе, это Помазание Божье, которое немногим лучше Голгофы. Твой прадед, Александр Освободитель, отменил в России крепостное право.

Мальчик притих, и, подняв голову, внимательно смотрел мне в лицо.

— Террористы, называвшие себя народовольцами, покушались на него пять раз. В шестой раз покушение оказалось роковым, и твой прадед умер от ран. Покушение произошло в тот самый день, когда Александр Освободитель хотел даровать своим подданным Конституцию. Твой дед, Александр Миротворец, за все годы своего правления не допустил ни единой войны. Пережил несколько покушений, но при взрыве Императорского поезда, удерживал крышу вагона, пока все не выбрались. Надорвался от тяжести и умер впоследствии. Твой дядя Никки, так же пережил несколько покушений. На меня самого уже несколько раз покушались, хотя я правлю всего две недели. Твою маму убили, как жену Императора. Твой кузен Алексей едва не погиб при захвате в Царском Селе. Ты, как сын Императора, едва не погиб, когда убили твою маму. Запомни, если дать им такую возможность, они убьют нас всех. И пап, и мам, и даже маленьких детей.

— Я их ненавижу! — прошептал мальчик. — Когда я вырасту, я убью их всех, за то, что они хотят убить нас. За маму…

Голос его сорвался. Я внимательно смотрел на мальчишку.

— Сынок, в любом случае, ты должен запомнить, что нельзя свою ненависть к убийцам относить ко всему народу, ко всем подданным ибо все эти борцы за народ это не сам народ. Те, кто стреляет в нас, кто бросает в нас бомбы, кто покушается на жизнь Государя, на жизнь его близких, на жизнь его верных подданных, хоть они и заявляют о том, что делают это во имя народа, но, чаще всего никогда не были ни в деревне, ни на заводе или фабрике, где, как раз, живет и работает почти весь народ России. Те, кто собирает митинги на площадях, кто взывает с трибун, кто призывает к революции и свержению власти, кто заявляет о том, что знает, как надо народу жить дальше, все они ненавидят и презирают этот самый народ, о благе которого они якобы пекутся. Они хотят осчастливить народ, не спрашивая у народа, хочет ли он придуманных кем-то правил счастья. И если мы дадим им возможность захватить власть, то они прольют моря крови, убивая всех, кто не захочет жить так, как ему приказывают все эти борцы.

Понимал ли шестилетний мальчик все то, что я сказал? Поймет ли все то, что я собираюсь сказать? Вряд ли. Я не педагог и опыта общения с шестилетними мальчиками у меня не было. Но, я считал своей обязанностью объяснить ему хоть какие-то азы жизни. И мне было важно, чтобы не развилась его психологическая травма, трансформировавшись в ненависть ко всему народу, который, якобы, виновен в гибели его мамы. Виновные должны быть названы, но тут, как говорится, нужно отделить мух от котлет. Да так, чтобы он меня понял.

— Нет простых решений, малыш. Государь не может быть слишком добрым, и не должен быть слишком суровым. Он должен быть справедливым, мудрым и знать, куда он ведет свой народ, свою Державу. Когда Господь призывает на царство нового Императора, он вручает его заботам жизнь и судьбу миллионов подданных, их детей, внуков, их далеких потомков. Государь подобен садовнику, заботам которого вверен большой сад. Каждый день садовник обходит свой сад, следя за тем, чтобы все было в порядке, чтобы не мешали росту сорняки и паразиты, чтобы буря не ломала ветви, чтобы черви не съели плоды, а злые соседи не вторглись и не губили деревья, и не отобрали себе кусок твоего сада. Садовник мало спит, мало отдыхает и много трудится. Многое из того, что он сажает, принесет плоды через много лет, и садовник их уже не застанет. Но он помнит, что он получил свой сад от своего отца, а тот от деда своего и так далее, век за веком. И далее должно быть именно так.

Судя по взгляду Георгия, я, кажется, нашел форму подачи материала, так чтобы он понял, и ему было интересно.

— Но сорнякам и паразитам не нравится садовник. Они мечтают избавить сад от него, дабы никто не мешал им расти и шириться по всему саду. Рачительный садовник не нравится и многим злым соседям, которые с завистью поглядывают на этот сад, мечтая разделить его богатства между собой. И соседи эти могут ругать тебя за то, что ты выпалываешь сорняки, а не даешь им ту свободу, которую они так желают. А потому наш садовник должен быть мудр и уметь отделять сорняки от других растений сада, а злых соседей отличать от добрых. Сорняки нужно безжалостно выпалывать, не взирая на чье бы то ни было мнение, от злых соседей борониться, а с добрыми дружить. Дружить, но помнить, что интересы своего сада должны быть выше любой дружбы, любых соглашений, любых мнений о тебе и твоих действиях. Люди приходят и уходят, в соседних садах меняются садовники, и лишь твой сад должен быть важным для тебя. Его величию ты служишь.

Я указал на Златое крыльцо и площадку перед ним.

— Запомни, род Романовых вот уже шесть столетий служит славе и величию России. Три века из них мы правим русской Державой. Я говорю МЫ, потому что мы, и ты, и я, мы часть Династии. Наши предки многочисленны, равно как и под именем Романовых собрано множество людей, родов и фамилий. Но по духу мы — Романовы. Это наша Держава и наш сад, который вверил нашим заботам Небесный Садовник. И если мы забудем то предназначение, ради которого нам доверена судьба сада, если мнение соседей или верещание сорняков и паразитов для нас будет более важным, то грош нам цена, значит, пришла пора менять садовника.

В горле у меня пересохло, но нечего было и думать в такой момент кликнуть кого-то из обслуги. Я кашлянул и продолжил.

— И еще запомни. Да, садовнику приходится выпалывать сорняки, вырезать дикие побеги, прорежать излишне густые ветви, не дающие плодов. Но это лишь необходимая работа, а не смысл служения. Император правит для процветания Державы и народа, а не для сластвования за его счет. И как главный садовник, Император должен следить не только за самим садом, но и за помощниками, которых он призвал для служения саду. Если помощник занят не тем делом, если выпалывает все подряд без разбору, не различая хорошее и плохое, если помощник предается праздности, полагая, что поскольку его предки заслужили право быть помощниками главного садовника, то ему и делать ничего не нужно, если ты видишь все это — избавляйся от таких помощников. Избавляйся без жалости, но и без лишней жестокости. Все должны знать, что виновный наказан за дело, и не суровей чем было положено.

Делаю паузу для отделения одной мысли от другой.

— И главное. Крепко накрепко запомни. Главный садовник является садовником лишь до тех пор, пока есть его сад. Поэтому, когда возникает выбор между интересами помощников и интересами сада, выбор должен быть сделан именно такой, при котором сад будет процветать. Помощники приходят и уходят, а сад вечен. И получив его от предков, садовник должен оставить сад своим потомкам цветущим и здоровым, и чтобы долгие века шептались между собой листьями деревья, посаженные разными садовниками, передававшими сад от одного к другому из века в век.

* * *

ПАРИЖ. ПОСОЛЬСТВО РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ. 16 (29) марта 1917 года.

— Однако!

Полковник граф Игнатьев лишь покачал головой, возвращая Мостовскому его БУМАГУ.

— Алексей Алексеевич, вы знаете, в какой непростой ситуации мы оказались. Отношения между Россией и союзниками по Антанте стремительно портятся, и дай бог, чтобы дело не дошло до более серьезных инцидентов. Но мы должны быть готовы и к такому повороту событий. Я привез вам новые инструкции из Москвы, которые помогут вам сориентироваться в сложившейся ситуации. Государь высоко ценит результаты вашей работы во Франции и одной из моих главных задач в этой миссии является максимальное содействие вашей деятельности. Содействие во всех сферах, включая финансовые и организационные вопросы, скорейшее принятие решений на самом высоком уровне, обеспечение вас всем необходимым.

Игнатьев хмуро прошелся по кабинету.

— Александр Петрович, поверьте, мне очень лестно услышать о высокой оценке Его Императорским Величеством моей скромной работы здесь, но все же не могу не обратить ваше внимание на некоторые моменты. Я возглавляю российскую миссию в Межсоюзническом разведывательном бюро при военном министерстве Франции. Вся наша деятельность велась в интересах стран Антанты и против Центральных держав. Признаться, ухудшение отношений между Россией и Францией ставит нас здесь в весьма щекотливое, и, прямо скажем, в очень двусмысленное положение. Посольство, русская военная миссия и Русский Экспедиционный корпус могут стать заложниками такой ситуации.

— Я понимаю, я так же, как и вы, здесь, во Франции, выполняю повеления нашего Государя и военного командования. И наш долг быть готовыми защищать интересы нашего Отечества при любом варианте развития событий, уж простите за высокопарные слова. Межгосударственные отношения могут пойти в разнос в любой момент. Я смею ожидать такого ухудшения с началом судебного процесса над участниками Мартовского мятежа. У нас от силы недели две. И это при том, что вскоре начнется наступление Нивеля, которое так же может привести к весьма непредсказуемым последствиям для наших отношений со странами Антанты. И если мы не будем готовы, если мы не предпримем превентивных мер, то катастрофа будет целиком на нашей совести.

Полковник насторожился:

— О каких мерах вы говорите?

— Во-первых, мы должны быть готовы к ситуации, при которой из России поступит прямой приказ, запрещающий Русскому Экспедиционному корпусу принимать участие в наступлении Нивеля.

Игнатьев даже присвистнул.

— Это союзникам крайне не понравится, смею вас уверить.

— Вот именно, я об этом и толкую. Какие могут быть действия с их стороны?

Полковник сделал неопределенный жест.

— Трудно сказать. Возможно, союзное командование потребует интернирования корпуса, со всеми вытекающими последствиями. Возможно, сделают вид, что так и надо. Хотя я бы на это не очень-то рассчитывал. Однозначно, восторга не будет. Положение во Франции и Британии весьма неустойчивое. Пацифизм набирает обороты, растут революционные брожения, дисциплина в войсках падает. И скандал с Россией будет тут весьма некстати, а уж отказ от наступления может вызвать настоящую бурю, и во что она выльется, я предсказывать не берусь. Как, впрочем, и командование союзников. Поэтому реакция может быть, какой угодно острой. Для крайнего их недовольства достаточно тех сообщений, которые уже приходят из Москвы с призывами к миру.

— А если случится катастрофа, насколько велик шанс, что они предпочтут назначить крайних в лице России? Мол, из-за предательства русских верное наступление Нивеля провалилось?

Граф возразил:

— Пока, наступление Нивеля не выглядит совсем уж без шансов. Наоборот, союзники полны оптимизма, и мне кажется, весьма искреннего.

В свою очередь Мостовский уточнил:

— Вы же возглавляете разведку, разве у вас нет информации о том, что германцы готовятся и, разумеется, они в курсе самого наступления, его состава и примерных сроков?

Тот хмыкнул.

— Ну, Александр Петрович, быть готовым и удержать фронт, вещи все ж таки разные. Нет, нельзя однозначно быть уверенным в том, что Нивелю удастся прорыв, но пока преобладающее общественное мнение во Франции и во французской армии можно охарактеризовать примерно так: "Мы хотим мира, Эльзас и Лотарингию!". А за эти территории нужно наступать. Другое дело, если прорвать фронт не удастся, и потери французы понесут большие. Вот в этом случае всякое может случиться. И на этом фоне французским властям пример отказавшегося наступать русского корпуса, будет весьма неудобен, и в Париже это прекрасно понимают. Посему, можно ожидать любых мер, вплоть до интернирования корпуса. А может и всей военной миссии во Франции. Единственный вопрос — они сделают это до наступления или предпочтут не усугублять отношения и не подрывать общественное мнение накануне наступления. Я склоняюсь ко второму варианту. Тем более что, повторюсь, в Париже уверены в успехе предстоящего наступления.

— То есть у нас на подготовку к возможному интернированию корпуса есть пара недель времени?

— Возможно, даже недели три-четыре. Наступление так же требует времени. Я бы, разумеется, не исключал попытку интернирования до наступления, но шанс на это очень небольшой. Скорее, они предпочтут припомнить России отказ от участия в наступлении и отодвинуть от раздела победного пирога.

— Что ж, нужно готовиться к этому сроку. Нужно прозондировать участие Красного Креста и нейтралов в этом деле. Какова ваша разведывательная сеть в самой Франции?

Игнатьев смерил его мрачным взглядом.

— Прошу заметить, что это как бы не совсем дружественные действия по отношению к союзникам.

— Ну, французов и британцев это соображение не остановило от действий против России. А если серьезно?

Полковник почесал пальцем левую бровь и хмуро сообщил:

— Есть и во Франции и в Англии. Иначе, зачем мы здесь?

— Имеются ли выходы на местных революционеров?

Граф удивился.

— А это еще зачем?

— Затем, что на войне все средства хороши. И если мы ПОКА с Францией не воюем, то это не значит, что такой теоретической возможности не существует в принципе. Вот только не говорите мне, что у вас нет на сей счет вариантов на черный день.

Игнатьев встал и подошел к окну. Повисла тягостная тишина. Наконец, полковник нехотя произнес:

— Разумеется, есть такие выходы, есть контакты не только во Франции и Британии, но и в Швейцарии. Мы приглядывали за их деятельностью в отношении России. Но, скажу откровенно, это очень опасная публика. Особенно наши соотечественники по ту сторону Альп. Если полыхнет, то трудно будет их удержать в рамках. И заигрывания с ними могут весьма конкретно выйти боком всем. Ладно, что уж тут говорить, на войне как на войне. Если потребуется, мы сможем дать им координаты некоторых тайников с деньгами и оружием. Разумеется, там не так чтобы очень много, армию не вооружишь, мы же делали закладки на всякий случай, вдруг германцы прорвутся, и придется посольству и миссии действовать в тылу у немцев. Но, если вы действительно готовы открыть дополнительное финансирование, то можем эту тему постараться расширить. Но нужно помнить, что за нами пристально наблюдают, особенно сейчас.

Граф обернулся.

— И раз уж у нас зашел такой разговор, то может вас заинтересует генерал Иванов?

— Весьма! А где он?

— В Париже. Но все дело в том, что посол Извольский запретил предпринимать меры на территории союзной Франции.

Мостовский усмехнулся и произнес:

— Вот как? Интересно. А можно подробнее?

 

Глава 8. От Москвы

и до

Парижа

МОСКВА. ПЯТНИЦКАЯ УЛИЦА. 17 (30) марта 1917 года.

— Твою мать…

Опять влип в дерьмо! Точнее, в навоз, но суть дела это не меняет. Что за безобразие! Я и в своем времени терпеть не мог всякого рода собачников, потому как их отпрыски (или питомцы?) гадили куда попало и где попало. Но те, хотя бы гадили по всяким газонам, а местные коняги заваливали своими результатами жизнедеятельности все дороги, и никакие дворники не были способны с этим оперативно справиться. Теперь я четко понимаю переживания Герберта Уэллса, который пророчествовал, что если прогресс так пойдет дальше, то улицы Лондона будут завалены навозом до второго этажа. Да и Менделеев наш не зря искал варианты быстрого разложения этого всего… э… хозяйства.

Стоило мне, пропустив трамвай, попытаться перебежать улицу, как я чуть было не попал под лошадь, но зато попал в навозную кучу посреди дороги, как раз уворачиваясь от второй возможной встречи с лошадью. Увернуться я увернулся, но вот сапоги изгваздал. Но, не я один такой, тут такого де… добра полные улицы. Так что следы этого "добра" имелись на обуви у многих. Понятно, почему калоши были весьма популярны в это время. Хотя, разумеется, какие калоши к офицерским сапогам?

Впрочем, судя по равнодушной реакции окружающих, эта тема парила отнюдь не всех. Прохожие довольно безразлично переступали попадающиеся на пути навозные кучи, переживая по этому поводу не больше, чем, если бы речь шла о простой грязи. Возможно, это у меня с непривычки такая обостренная реакция, но ничего с собой поделать не могу!

Вообще, Москва этого времени была городом довольно-таки грязным. Не в пример Питеру. Нет еще того столичного лоска, больше разухабистого хаоса, больше какой-то непосредственности. Заметно меньше автомобилей, чем в Петрограде, да и сама публика на улицах менее респектабельная.

Ловлю хмурый взгляд Климовича, и вот уже несколько человек поодиночке начали перемещаться на мою сторону дороги, беря меня в свободную коробочку.

Хотя их передвижения вряд ли были кем-то замечены, ведь тут отродясь не было светофоров, переходов и других атрибутов регулирования дорожного потока. Все ехали, как попало, а многочисленные пешеходы переходили улицу, где попало, точно так же уворачиваясь от проезжающих трамваев, саней, телег и редких автомобилей. Впрочем, зря я злословлю на это время, ведь еще многие десятилетия Советской власти пешеходы пересекали дороги по диагонали даже в Москве, а про провинцию и говорить нечего.

Как бы то ни было, но улицу я таки пересек. Что ж, Пятницкая этого времени была куда больше Пятницкой, чем в мое время. Все еще основная улица Замоскворечья, толпы спешащих людей, извозчики и стук копыт, крики, возгласы, шум и гам. Чем-то она мне напоминала Новый Арбат моего времени, но только значительно более узкий и низкий. И грязный. И запах другой.

И, кстати, еще одна примета этого времени — необычайно много флагов. Флаги встречались настолько часто, что порой казалось, что на каждом доме их по несколько штук. Имперские флаги, ленты белого, синего и красного цветов, какие-то транспаранты, еще бог знает что. И судя по всему, речь шла не столько о моем Высочайшем визите в Москву или о следствии переноса столицы, сколько о том, что вывешивать знамена было модно и они, в свою очередь, служили элементами наружной рекламы. Хотя, и без тщеславия владельцев особняков наверняка не обошлось, вот помню фотографии огромных деревянных кораблей, ходивших по Волге в прошлом веке, так они все были увешаны флагами так, что не дай бог. Причем флагами такого эпического размера, что будь это не фотографии, а картины, я бы с уверенностью сказал бы, что это какая-то художественная гипербола или больное воображение художника.

Но, в целом, очередная моя вылазка в народ пока не порадовала меня ничем интересным. Да и сам я никакого интереса ни для кого не представлял. Приклеенная борода скрывала мое лицо, а погоны капитана на потертой шинели делали мою военную выправку ничем не примечательной. Подумаешь, капитан! Мало ли капитанов ходит по Москве?

Тут меня весьма болезненно толкнули в бок. Чертыхнувшись, я обернулся.

— Простите великодушно!

Высокий плотный человек сделал неловкий извиняющийся поклон, но с учетом занятых рук, у него ничего не вышло.

— Пустое, сударь. Я могу вам чем-то помочь? Вижу вы в некотором затруднении.

Незнакомец растерянно оглядел расставленные на мостовой ящики и чемоданы, затем взглянул на две связки книг в руках и благодарно кивнул:

— О, милостивый государь, я был бы вам весьма признателен, если бы вы помогли мне погрузить мои вещи на извозчика.

— Сию минуту кликну вам извозчика.

Я поднял руку и к нам тут же подъехал "извозчик" из моей личной охраны. Хотя это дело и откладывало мой визит в новое здание Фронтового Братства, но общение с реальным человеком с улицы могло быть по-своему интересным.

Погрузив вещи в сани, я позволил себе осведомиться:

— Вижу, что отъезд ваш был спешным. Если это не секрет, то что послужило тому причиной?

Человек оглядел меня, затем спохватился:

— Простите сударь, разрешите отрекомендоваться — инженер Маршин Александр Тимофеевич.

— Капитан Артемьев Владимир Иванович.

— Весьма рад знакомству! — мы пожали друг другу руки, и инженер продолжил свое повествование. — Собственно дело в том, что я неожиданно попал в ситуацию, когда мне прямо с утра было отказано в квартире. Впрочем, я должен был догадаться, что этим все закончится. Все к тому и шло.

— Почему, позвольте полюбопытствовать?

— Потому что я живу… жил, в доходном доме, который находится на Пятницкой.

— Не уловил связи, уж простите.

— Все просто. Вы слышали, вероятно, о том, что в Москву перенесли столицу, будь она неладна?

— Разумеется.

— Вот с этого мои беды и начались. Вот уже несколько дней из всех крупных зданий, в которых расположены доходные дома спешным и явочным порядком выселяют всех постояльцев, а сами дома занимают прибывающие из Петрограда министерства и комитеты разного рода.

— Что значит, явочным порядком выселяют? Силой?

— О, нет-нет, все довольно вежливо, всем возвращают уплаченные наперед деньги за квартиру и даже выдают некую сумму в качестве компенсации расходов на переезд. Да и с владельцами доходных домов все чин по чину, долгосрочные договора найма на очень выгодных условиях, в общем, грех жаловаться, если бы все было не так спешно и неожиданно. Пряник и кнут во всей красе, как у нас это любят делать. Впрочем, сейчас хотя бы деньги платят, а прежде и такого бы не дождались.

— И что, никто не возмущался?

Инженер пожал плечами и невесело усмехнулся:

— А толку? У них на руках бумага о местностях, объявленных на военном положении. Ведь положение никто так и не отменил. Идет война, а посему они имеют право реквизировать для военных нужд все что угодно. Так что с нами еще вежливо обошлись.

Действительно, такое положение было и пока не было отменено по настоянию князя Волконского, которому оно как раз и развязывало руки при организации переезда структур в новую столицу. Так что я имел возможность воочию увидеть, как это работает непосредственно на местах. Ну, хотя бы денег дают и договора аренды заключают, а не просто реквизируют. Могло быть и так.

— И куда вы теперь?

Маршин покачал головой.

— Проедусь по доходным домам, может где-то удастся снять квартирку или хотя бы комнату. Только не на главных улицах, хватит мне одного приключения. Поищу поближе к заводу. Да и дешевле там, цены-то на жилье в Москве вон как выросли, а будут расти еще больше! Вон сколько людей разом стали искать себе новое жилище, да и столичный статус сразу отразился на стоимости жилья.

— Позвольте вам дать совет. У меня есть на примете небольшая квартирка по весьма сходной цене. Так случилось, что как раз сегодня я проводил на фронт своего однополчанина, который как раз снимал эту квартиру и только сегодня утром из нее съехал. Правда, это в районе Серпуховской заставы…

— О, так это же просто чудесно! Воистину, вы мой спаситель! Тем более что это совсем недалеко от АМО, где я имею честь быть инженером.

— АМО? — насторожился я. — Это который автомобильный завод?

— Точно так.

— Да, там недалеко будет. Что ж, Александр Тимофеевич, поезжайте. Вот вам адрес, спросите хозяина и передадите ему, что капитан Артемьев кланялся и просил помочь с квартирой. Надеюсь, мы с вами вскоре свидимся.

Мы распрощались, и сани с инженером Маршиным покатили на юг.

— Вот что, Евгений Константинович. Разузнайте все об инженере Маршине Александре Тимофеевиче с завода АМО. Что за человек, что умеет, как характеризуется. На службе узнайте и у владельца прежней квартиры. Но только аккуратно, не надо наводить тень на плетень и осложнять ему жизнь. Мне нужна просто справка.

— Понимаю. — Климович едва заметно кивнул. — Вы его на запасную квартиру номер три отправили? Рапорты нужны?

— Да. И парочку толковых филеров приставьте к нему, но так, чтобы он не заметил. В общем, понаблюдайте и дайте мне про него все.

— Будет сделано.

Генерал кивнул, благоразумно удержавшись от титулования. Да и одет он был в цивильную одежду, так что выглядел просто франтоватым господином средних лет. Так что козырять он так же не стал.

Я зашагал дальше по улице, оставив Климовича делать какие-то распоряжения. Что ж, отправив этого Маршина на одну из своих конспиративных квартир, да еще и в сопровождении "извозчика" из моей лично службы безопасности, я был уверен, что инженер этот не потеряется с моего горизонта. Чем-то он меня зацепил. Было что-то в его взгляде.

Такой же взгляд был у Марселя Плиа из экипажа "Муромца", который я имел честь награждать за беспримерный полет из Гатчины в Могилев и героическое спасение меня. Наградив, я перевел их всех в штат Собственного аэроотряда, назначив Горшкова командиром и своим личным пилотом. Так вот, судя по всему, Плиа был в своем роде гением, умевшем починить или собрать на коленке все что угодно, и, что самое главное, имевшем смотреть на вещи незашоренным взглядом, сразу подмечая суть и принимая смелые решения.

Проходя мимо очередного доходного дома, я вновь увидел картину спешного выселения постояльцев. Да, судя по растерянным лицам, вопрос с расселением продуман не до конца. Надо будет сделать замечание князю Волконскому. Пусть организуют какую-то группу по расселению, хотя бы предоставляя выселяемым перечень адресов, где есть свободные квартиры. Впрочем, тут Маршин прав, количество свободных квартир сейчас в Москве будет небольшим, а стоимость найма будет стремительно дорожать с каждым днем. Так что, перенеся столицу, я осложнил жизнь многим. Хотя, наверняка, дал толчок развитию города, который пока, правда, выльется лишь в подорожание всего.

Вообще, я все больше задумывался над вопросом постепенного разнесения столичных функций по разным городам, не концентрируя в Москве все и вся. Тем более что эпопея с переездом грозит затянуться, не позволяя быстро перенести в новую столицу все органы власти и управления. Да и нужно ли? В том же Петрограде можно вполне оставить Государственный Совет, Адмиралтейство, какие-то судебные инстанции, еще какие-то органы второй важности. В Москве пусть будут органы непосредственной императорской власти — Канцелярия, Министерство Двора, военные и силовые министерства, Генштаб. Остальные министерства и собственно премьер-министра я бы отправил в глубинку, куда-нибудь в Самару или Казань. Новую Госдуму вообще куда-то в Омск, пусть депутаты думают, и государственные решения принимают в контексте Сибири и развития региона за Уралом. Биржи и основные торговые дела устроить где-нибудь в Нижнем Новгороде, российскую Академию Наук и основные научные центры куда-то в Новосибирск, который нынешний Новониколаевск. Даже будущего Патриарха куда-то в Сергиев Посад отправить, нечего в Москве небо коптить.

Каждый из таких центров станет притягивать к себе людей, деньги, ресурсы, развивая регионы и не давая чрезмерно концентрироваться этому самому "всему и вся" в Москве. Я может бы и саму столицу со временем перенес бы куда-то ближе к Сибири, но в ближайшие десять-двадцать лет этого делать нельзя — императорская власть должна сохранять свой символический сакральный статус, и Москва тут вне всяких конкуренций. А вот перенести правительство и прочее вполне можно. И даже нужно.

Разумеется, сейчас об этом говорить рано. Пока идет война, пока моя власть еще не абсолютно незыблема, распылять силы будет чистым самоубийством. А вот где-нибудь в году 1919-м, возможно с принятием Конституции, эту тему можно и провести. Пока же втихую готовить места под размещение структур на местах, решать вопросы с коммуникацией, отладить линии связи, радиостанции, организовать движение курьерских поездов, а со временем и каких-нибудь дирижаблей между основными центрами Империи…

А вот и Дом Лепешкиных, цель моего похода. Снова-таки флаги, и над воротами, и над самим зданием, и над каждым из строений во дворе. На воротах стоит детина в солдатской шинели, но, правда, без оружия. Хотя я подспудно ожидал увидеть человека с трехлинейкой, который накалывает на иглу штыка пропуска. Впрочем, пропуска ни от кого не требовали, да их и не было. Проходной двор во всей красе.

Прохожу внутрь. Мимо меня снуют какие-то люди, в основном военные, но общее впечатление как от штаба революции, нежели от военной организации. Суета, движ, и какой-то ошалелый блеск в глазах у многих.

— Что вам угодно, капитан?

— Мне угодно видеть полковника Дроздовского.

— По какому делу?

— По личному.

— Как вас представить?

Очень хотелось съязвить что-то типа "представьте меня у камина с сигарой", но я лишь сухо отрекомендовался:

— Капитан Артемьев.

Дежурный скрывается за дверью. Через десяток секунд оттуда начинают спешно выходить люди, косясь в мою сторону с любопытством. Еще через несколько секунд из кабинета выскочил давешний дежурный и, щелкнув каблуками, сообщил:

— Полковник ждет вас!

За мной закрывается дверь и бледный Дроздовский спешит мне навстречу. Я качаю головой, прерывая приветствие по всей форме, и хмуро замечаю:

— Как-то не совсем осмотрительно с вашей стороны, полковник, демонстрировать такой ажиотаж вокруг моей скромной персоны.

— Виноват! Но, это так неожиданно… Что-то случилось?

Усаживаюсь за стол и качаю головой.

— Нет, Михаил Гордеевич. Просто решил зайти на огонек и узнать как дела.

— Размещаем отделы и службы, идет регистрация фронтовиков, желающих присоединиться к Братству, начали обучение лекторов и агитаторов для работы в действующей армии и на предприятиях, идет запись добровольцев в Корпус Патриотов. По Москве уже записались около трехсот человек, примерно столько же в Петрограде.

— Что за люди?

— Разные. Немало старых офицеров, есть списанные из армии по болезни, других негодных к действительной службе хватает. Ну, и студенты.

— Студенты?

— Да, не так чтобы массово, но есть тенденция.

— Присмотритесь к ним. Что еще?

— Наши уполномоченные отправились в Киев, Гельсингфорс, Харьков и Одессу. Готовим отправку в еще несколько городов. Но людей пока не хватает, нужно учить и нужно организовать строевую подготовку для Корпуса. Здесь же такую подготовку вести негде. Ищем возможности.

— Почему бы вам не начать обучение Корпуса Патриотов прямо на Красной площади?

— Хм… Жалкое будет зрелище.

Я сделал жест рукой:

— Не боги горшки обжигают. Пока это не претендует на смотр и на показательные упражнения кадрового полка Лейб-Гвардии, так что не принципиально. Пусть москвичи посмотрят на таких же горожан, которые не остались в стороне от призыва Отечества. Что касается места для реальной строевой подготовки, то думаю, в ближайшие дни у вас появится возможность заниматься этим на полигоне Николаевских казарм. А вообще, скоро потеплеет, готовьтесь к летним лагерям. Главное, обеспечьте мне в течение этой недели выход отрядов Корпуса Патриотов на патрулирование улиц Москвы и Петрограда. Важен сам факт и само присутствие Фронтового Братства на улицах столиц. Это сдержит одних и воодушевит других. Обратитесь к генералу Тимановскому, пусть он подкинет вам дюжину-другую толковых фронтовиков в качестве костяка Корпуса Патриотов. Да и другие фронтовые части пощипайте. И подумайте над какими-то акциями по пропаганде идей Освобождения и задач Братства. Скооперируйтесь с Министерством информации, думаю, что господин Суворин окажет вам все необходимое содействие. И еще. Мне нужна активная молодежь и активные барышни. Где-то через месяц я хочу провести учредительные съезды молодежных и женских организаций Освобождения, а для этого мне нужно толковые и адекватные люди в Москве, Петрограде и других городах, которые и станут базой для развития таких организаций. Посему — ищите людей во Фронтовом Братстве и в Корпусе Патриотов, привлекайте таких людей со стороны. И немедля отправляйте их дела ко мне.

— Сделаем, Го…

Я сделал предостерегающий жест и завершил визит словами:

— Запомните, Михаил Гордеевич. Темп, нам нужен темп. Мы не можем терять инициативу, а значит, двигаемся вперед, обходя очаги сопротивления и беря под контроль стратегические узлы, которые станут залогом нашей победы. Через месяц Фронтовое Братство и Корпус Патриотов должны стать реальной силой в общеимперском масштабе. Организационной силой и силой, которая станет паровозом, тянущим наше общество в будущее. Не отвлекайтесь на мелочи и суету. Я даю вам карт-бланш, но хочу получить от вас результат. Срок — месяц.

* * *

МОСКВА. БОЛЬШОЙ КРЕМЛЕВСКИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. 17 (30) марта 1917 года.

— Таким образом, можно сказать, что основные следственные действия завершены и после некоторых технических процедур мы можем переходить к военному трибуналу, к коему относится данное дело согласно статьи 12 Правил о местностях, объявленных на военном положении, на основании статьи 29 Положения о полевом управлении войск, предусматривающее право предания гражданских лиц военно-полевому суду по всем делам, направляемым в военный суд, по коим еще не состоялось предания обвиняемых суду, и которые могут быть делаемы, как по отношению к отдельным делам, так и по отношению к целым категориям дел, с предварительным, в последнем случае, объявлением о сем во всеобщее сведение…

— Благодарю вас, генерал, давайте без юридических подробностей.

— Слушаюсь, Государь. Если коротко, то мы готовы к процедуре трибунала. Следственные действия еще ведутся, но основные показания собраны, чему очень поспособствовал господин Рейли, который стал просто неоценимым кладезем информации о подрывной деятельности против России и царствующего Дома.

Я внимательно посмотрел на Батюшина.

— Генерал, вы должны помнить, что это не закрытое заседание трибунала, а открытый процесс с адвокатами, репортерами и прочей мишурой, которая символизирует независимое правосудие. Гарантируете ли вы мне не только результат, но и безупречную картинку?

Батюшин задумался. Через некоторое время он кивнул:

— Да, мой Государь! Доказательная база собрана, господин Рейли будет главным солистом, с остальными не будет критических проблем, даже если они начнут отпираться, поскольку свидетельств против них достаточно и свидетели готовы выступить в суде. Но вот только у меня нет полной уверенности в показаниях Великого Князя Кирилла Владимировича, уж слишком своенравно он себя ведет, явно рассчитывая на помощь великокняжеских родственников.

Генерал протянул мне тонкую папку.

— Тут краткое извлечение из дел, Государь. Все основные документы при мне, и если будет угодно Вашему Императорскому Величеству, то я могу предоставить все свидетельства незамедлительно.

Я пробежал взглядом листки с резюме по делу. Вроде все красиво. Но зная эту эпоху, хочется подробностей.

— Меня интересуют показания Рейли.

В этот раз папка реальной толщины, куда большей, чем я показывал Гурко еще в Петрограде. Да, после нашего приватного общения господин Розенблюм явно пошел на поправку.

Листы, листы, листы. Показания за показаниями. Свидетельства. Доносы. Местами даже чувствовалось злорадство. Видимо, не все, с кем приходилось иметь дело господину Рейли, ему нравились и сейчас он их сдавал с явным удовольствием.

Минут через пятнадцать я закрыл папку. Что ж, Розенблюм реально идет на поправку, так что может и не помрет в этот раз. Уж больно голос у больного прорезался, да и память стала просто на зависть многим. Ну, тем, кого еще не успели повесить.

— Да, картина интересная. Сколько арестовали?

Батюшин склонил голову и затем ответил:

— Сто двадцать семь человек, включая Великого Князя, господ Родзянко, Милюкова, Гучкова, Джонсона и прочих.

— Кстати о Родзянко. Как дела в Государственной Думе?

Генерал кивнул.

— Беседы проведены с большинством депутатов. Материалы, предоставленные Министерством внутренних дел на каждого из собеседников, очень помогли душевности разговора с каждым.

— И?

— Все будет нормально, Ваше Императорское Величество. Я ручаюсь.

— Ваши бы слова да Богу в уши. Вы знаете, чем рискуете?

— Так точно, Ваше Императорское Величество!

Эх, нет у меня возможности проверить каждое слово! Пока нет. Но даст Бог пережить все это…

— Генерал, я хочу, чтобы публичный процесс над изменниками начался не позднее 1 апреля. Это очень важно, вы меня понимаете?

— Так точно, Государь. — Батюшин поклонился. — Все будет сделано.

— Прекрасно. Я рассчитываю на вас.

Генерал вновь кивнул.

— Каков шанс, что все арестованные по делу дадут показания?

Батюшин покачал головой.

— Трудно сказать, мой Государь. Времени осталось мало, а вы повелели не портить экстерьер подсудимых, дабы не портить картинку для суда. Постараемся, но…

Он развел руками.

— И вы, надеюсь, понимаете, что все получат смертный приговор?

— Так точно, Ваше Императорское Величество.

— И я, надеюсь, что вы понимаете, что для приговоренных к казни все только начинается?

Батюшин посмотрел на меня внимательно. Я продолжил.

— Генерал, я требую информации. Судьба приговоренных к смерти меня не интересует. Можете им обещать что угодно. Можете им обещать комфортную жизнь, сохранение имущества и новый паспорт. Можете порезать их на пулеметные ленты, пообещать арестовать всю семью и проклясть их род до седьмого колена. Делайте, что считаете нужным, но дайте мне информацию. Мне нужны сведения по трем направлениям — подрывная деятельность против государства, коррупция и участие в тайных обществах любого свойства. Вы меня поняли?

Батюшин выдержал мой взгляд и кивнул.

— Так точно, Ваше Императорское Величество!

Я внимательно посмотрел ему в глаза.

— Что-то еще, Николай Степанович?

Генерал кивнул.

— Я хотел бы получить ваше добро на арест некоторых лиц, Государь…

* * *

ПАРИЖ. ФРАНЦИЯ. 18 (31) марта 1917 года.

Место действия: Париж, бульвар Инвалидов.

Действующие лица: двое в штатском, один с бородой, другой гладко выбрит.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — отчеканил гладковыбритый, вытягиваясь перед сидящим.

Бородатый вздрогнул и обеспокоенно завертел головой. Затем его взгляд с явным трудом фокусируется на лице стоящего.

Наконец, старик молвил:

— Я вас определенно уже видел. Где-то…

Стоящий коротко кивнул.

— Смею напомнить, ваше высокопревосходительство, имел честь участвовать в неких, известных вам событиях в городе Могилеве две недели назад. Штабс-капитан Мостовский к вашим услугам, ваше высокопревосходительство!

В глазах бородатого мелькнуло узнавание, но напряжение лишь усилилось. Старик еще раз оглянулся по сторонам, а затем спросил:

— Каким ветром вы здесь, штабс-капитан?

Мостовский бодро отрапортовал:

— Получил предписание о переводе в 1-ю особую пехотную бригаду Русского Экспедиционного корпуса, ваше высокопревосходительство!

— А, и вас тоже того… — старик усмехнулся каким-то своим мыслям. — Такова благодарность высочайших особ, штабс-капитан, такова их благодарность…

Мостовский не счел нужным комментировать данное утверждение, предпочтя промолчать.

Но старик явно расслабился. Он вдруг благожелательно указал на стул с другой стороны столика, за которым сидел.

— Присаживайтесь, штабс-капитан, присаживайтесь. На нас и так уже косятся.

Тот присел на краешек стула и бросил короткий взгляд на бутылку вина на столе. Вина там осталось немного, впрочем, судя по состоянию человека с бородой, эта бутылка, видимо, была уже не первой.

— Гарсон! Еще бутылку и бокал моему гостю!

Официант мгновенно испарился и через короткое время перед Мостовским уже наполнялся бокал.

Генерал пригубил и скривился.

— Гадость! И водки у них нет…

Александр Петрович вновь счел за благо промолчать. Впрочем, генерал и не нуждался в собеседниках, поскольку говорил сам.

— Вот такая вот у них там благодарность… — старик неопределенно махнул куда-то вверх и в сторону востока. — Что один, что второй… Да и третий не лучше бы был, попомните мое слово, штабс-капитан. Вот меня взять, служил верой и правдой, и что взамен? Я победил в Галицийской битве! Я захватил пятьдесят тысяч пленных! Да, а потом еще семьдесят тысяч. Семьдесят тысяч, да. И что взамен? Что взамен, я вас спрашиваю? Снимают с главнокомандующего фронтом и садят на мое место этого выскочку Брусилова! А меня, меня, заслуженного человека, победоносного полководца, отправляют состоять при Особе, словно я ни на что больше не способен! Этот выскочка Брусилов просто смеялся мне в глаза, когда прибыл принимать фронт! За мои победы, меня в ссылку! В ссылку, тем более обидную, что вместо побед, я теперь должен был быть шутом гороховым при Государе! Ни власти, ни почета, ни славы, словно гимназист, словно юнкер какой-то. Если бы не Государыня, то совсем бы забыли старика…

Генерал отпил из бокала.

— Брусилов, Алексеев, Рузский, не давший мне одержать блистательную победу под Варшавой, все они смеялись надо мной, насмехались прямо в лицо, иронично шептались прямо за моей спиной во время моих докладов Императору. И сам Государь не ценил, не отблагодарил, не дал настоящего дела, выставил на посмешище, на постоянное посмешище перед этими!

Старик стукнул по столу кулаком.

— И вот, когда появилась возможность отомстить, отыграться за все, я не стал колебаться. — он огладил свою роскошную бороду и самодовольно усмехнулся. — Знаете, штабс-капитан, когда Алексеев получил свою пулю, когда арестовывали Рузского, я был почти счастлив. И когда на Престол взошел новый Император, я думал, что все, кончились дни моей опалы, что наступил мой час. И что я получил взамен? Взамен, на то, что именно я фактически усадил его на Престол? Даже Тимановский произведен в генералы и стал командиром полка Лейб-Гвардии, а ведь он лишь выполнял мои приказы! А что получил я? Ничего. НИ-ЧЕ-ГО!

Нараспев повторил генерал и нехорошо усмехнулся.

— Именно что ничего! Пост главнокомандующего Петроградским военным округом? Так на этот пост меня назначил еще Николай! И вот когда я увидел, что пост Верховного Главнокомандующего отдают этому несносному Гурко, а пост военного министра отдают Александру Михайловичу, когда я увидел, что даже на освободившуюся должность главкосева, вместо Рузского, меня так же не собираются назначать, то тут уж я все понял! Благодарность! Такая вот у них благодарность! Попользоваться и выбросить на помойку! Зависть и черная неблагодарность! Брусиловский прорыв! А ведь это мои войска! Меня сняли, чтобы отдать всю славу этому выскочке! Мои! Именно МОИ войска подавили мятеж и даровали Престол Михаилу! А что взамен? Что взамен, я вас спрашиваю!

Иванов буквально рычал. Ноздри его раздувались, руки подрагивали, борода всклоченными прядями торчала в разные стороны. Он судорожно выпил бокал до дна и с опаской подошедший гарсон аккуратно вновь наполнил его. Но не успел он отойти, как генерал вновь осушил сосуд и требовательно уставился на официанта. Тот, словно под взглядом удава, вновь поднес бутылку к бокалу.

— Или вот вы, штабс-капитан! — старик указал на сидящего напротив Мостовского. — Вот вы, рисковали жизнью, спасали Михаила из-под ареста, вы один из главных участников мятежа, который привел его к власти, что вы получили взамен? Благодарность? Да вас просто отправили с глаз долой подальше! Вы знаете, куда вас отправили? На смерть! Вы слышали о предстоящем наступлении Нивеля? Вот ваша 1-я особая бригада и пойдет в наступление в первых рядах! Вы боевой офицер и вы знаете, что это значит. Это взамен благодарности? Это благодарность, я вас спрашиваю? Нет, я не согласен с такой благодарностью! Покорнейше благодарю!

Генерал вновь осушил бокал. Дождавшись, пока гарсон нальет и уберется с глаз долой, Иванов продолжил, уже заметно захмелев:

— Нет, так нельзя. Нельзя так вместо благодарности. Я еще в русско-турецкую кровь проливал. И в русско-японскую тоже. И в эту войну. Три войны! Три! Где благодарность? Я Императора на Престол посадил, где она, благодарность, будь она трижды проклята! Нет ее! Нет.

Новый бокал расстался со своим содержимым.

— Пошел вон! — вдруг заорал Иванов на подбежавшего было гарсона. — Подслушивает, мерзавец…

Генерал наклонился к Мостовскому и громко зашептал, постоянно сбиваясь с мысли:

— Штабс-капитан, мы с вами товарищи по несчастью. И мы должны держаться вместе. У меня есть друзья тут в Париже… Я же когда того… сразу в посольство… да… Все не просто так! Благодарность, да… О! Я им много тогда рассказал… И сейчас тоже того… много рассказываю… Очень… Но, где благодарность? Что взамен? Мерзавцы!

Иванов вскочил с места, опрокинув стул, и пошатнувшись, проорал:

— Мерзавец! Счет!

И попытался усесться на валяющийся стул.

Мостовский подскочил и, подхватив под руки генерала, бережно усадил его на стоящий за соседним столиком стул.

Старик благожелательно посмотрел на "собеседника" и отечески похлопал его по щеке.

— Эх, штабс-капитан, штабс-капитан… Дурак ты, штабс-капитан… Бежать тебе надо, вот что я тебе скажу…

— Ваше высокопревосходительство, — Мостовский впервые подал голос с момента начала "разговора", — вы очень устали, вам отдохнуть нужно.

Генерал изобразил задумчивость и пьяно кивнул.

— Да, устал я.

После чего добавил ни к кому не обращаясь:

— Такая вот благодарность взамен…

— Ваше высокопревосходительство, позвольте отвезти вас домой. Сейчас вызову такси.

Иванов совершенно осоловело поднял голову.

— Такси? Пожалуй… Извольте, голубчик… Этим мерзавцам нельзя верить!

Мостовский помог подняться генералу и повел его к выходу. Рассчитавшись с гарсоном, к Иванову с другой стороны подошел еще один человек и помог сесть в машину. Затем, захлопнув дверь за Мостовским, сел за руль.

— Нарезался, вашвысокородь? — спросил Урядный, покосившись на спящего генерала.

— Не то слово. — усмехнулся Мостовский. — Давай, братец, в посольство.

— Это мы могем, не извольте сумлеваться!

— Слушай, братец, — вдруг поинтересовался Имперский Комиссар, — все хочу у тебя спросить, ты же и по-русски говоришь не приведи Господь, откуда ж ты французский знаешь-то?

Урядный пожал плечами.

— Дык, мамка-то моя была горничной у барыни, ну и чтоб барчуку, значиться, веселей было учиться, меня ему в компанию определили. А поскоку барчука драть розгами воспрещалось, то учитель, значиться, на мне за нас двоих-то и того, отыгрывался, значит. Драл пошто зря, ну и за каждую ошибку, значиться, тоже драл. Вот науки свои мне аккурат и вбил, вот.

Мостовский рассмеялся.

— Мальчик для битья, значит! А что ж он тебе русский язык не вбил, как следует?

— Ну, дык, он его нам и не преподавал, он другие науки преподавал. А русскому языку барчука другой учил, а он меня, значиться, не драл розгами.

Урядный помолчал, а затем добавил вдруг:

— Мы, вашвысокородь, еще в англицком могем, ежели что.

— Да ты кладезь знаний! — Мостовский хитро посмотрел на Урядного. — А ты точно из крестьян, или темнишь что-то?

Тот насупился.

— Ладно, не обижайся. Вот мы и приехали.

Выгрузив ценный груз и раздав указания, Имперский Комиссар повернулся к Урядному.

— Вот и все. Прошло тихо и гладко. Зря посол так нервничал. А ты молодец, быстро генерала нашел.

Урядный пожал плечами.

— Дык, ничего хитрого. Полковник указал примерный район. Я иду, а он сидит.

— Везучий ты, шельмец. Замолвлю за тебя словечко перед Государем!

Унтер вытянулся:

— Рады стараться, ваше высокоблагородие!

 

Глава 9. Выбор будущего

МОСКВА. КРЕМЛЬ. СОБОР СПАСА ПРЕОБРАЖЕНИЯ НА БОРУ. 18 (31) марта 1917 года.

Лишь потрескивание свечей нарушало тишину древнего храма, и лишь свет свечей немного рассеивал тот полумрак, который не в силах был рассеять естественный свет, поступающий из узких маленьких окон.

Зажатый со всех сторон высокими корпусами Большого Кремлевского и Теремного дворцов, собор казался маленьким и словно игрушечным. Впрочем, домовой храм многих поколений русских правителей, повидал за свои шесть с лишком веков всякое. Построенный, по преданию, первым московским Рюриковичем, видел он и величие Великокняжеской усыпальницы, и упадок запустения во времена Тохтамыша и Наполеона, познал разрушения, пожары, поджоги и перестройки. Видел он и пышность торжественных богослужений, и многолетнюю тишину забвения. К счастью, сноса 1931 года он еще не видел, и, надеюсь, не увидит.

Вероятно, мои предшественники, точно так же, стояли здесь. Возможно, они истово молились, возможно, просто размышляли в тишине. Стоял и я.

По моему приказу в собор никого не пускали. Службы не было. Тут вообще никого не было. Только я и древние образа, взирающие на меня со всех сторон. Какую ношу ты взвалил на себя, человечек? По плечу ли тебе сия ноша? Сдюжишь ли? Не облажаешься?

Впрочем, про "облажаешься", это я уже от себя добавил. Потому как предстояло мне сделать выбор, от которого зависело будущее, и лучшего места для размышлений, найти мне было трудно.

А терзал мою душу непростой выбор — когда мне официально объявлять об одностороннем прекращении Россией любых наступательных действий на любых фронтах на ближайшие сто дней. Что бы я там кому ни говорил, но пока все это были лишь лозунги и пустые разговоры, которые ни на что не влияли и ни к чему не обязывали. Объявляя же "100 дней для мира", я переворачивал всю историю с ног на голову.

Нет, разумеется, мое воцарение уже изменило ход истории, но пока это касается лишь России, да и то, пока лишь косвенным образом. Ход войны пока никак не изменился, и, в теории, у меня до сих пор сохраняется возможность не предпринимать никаких резких движений на внешнем направлении, пустить все идти своим чередом, спокойно воюя еще год-полтора, с тем, чтобы в том самом вагоне в Компьенском лесу были и русские представители. Ну, погибнет при этом дополнительно пару-тройку миллионов моих подданных, но так на то и война. Многие, типа Кирилла Владимировича, считают такую убыль "ртов" благом для страны.

Но этот, по-своему соблазнительный вариант, я отбросил, не веря в то, что России просто так удастся занять свое место за столом победителей. Если уж "союзники" взялись нас топить, то они это будут делать и дальше, и у нас есть только два варианта — или, поджав хвост, надеяться на то, что нас допустят "в приличную компанию", заранее соглашаясь на все унижения и обманы при дележе пирога, или же, сломать господам всю игру и заставить их играть в игру нашу, по нашим правилам.

И лучшего момента, чем наступление Нивеля, мне было трудно себе представить. Катастрофа на Западном фронте была России однозначно на руку. И для усиления эффекта этой катастрофы были все средства хороши. И "100 дней для мира" были как раз одним из таких средств. Но проблема заключалась в том, что под удар мог попасть Русский Экспедиционный корпус во Франции, как, впрочем, и Экспедиционный корпус на Балканах. В основном, конечно, во Франции, где все могло принять самые неприятные формы. Могли погибнуть мои солдаты.

Разумеется, если я не объявлю мирную инициативу, то, как минимум, несколько тысяч моих солдат погибнет во время наступления. А если объявлю? Не попадут ли в капкан русские бригады на Западном фронте? Опять же, через три дня должна случиться Червищенская катастрофа на Стоходе, где Россия потеряет две дивизии от неожиданного удара немцев. Я наивно полагал, что моего послезнания достаточно, для того, чтобы катастрофу предотвратить. Ага, как бы не так! Не раскрыв источник своих знаний, я никак не мог исправить ситуацию, потому как меня тут просто бы не поняли — как так, столько крови пролили, положили в безумных атаках весь цвет Гвардии, и вдруг, Царь приказал отходить, бросать с таким трудом завоеванное? Да меня тут не то, что табакеркой, троном прихлопнут!

И все, вопрос гибели двух дивизий так не решишь. Что я им скажу? Что в ночь на третье апреля река Стоход неожиданно разольется и снесет мосты, оставив две дивизии отрезанными? Что немцы воспользуются ситуацией и нанесут мощный удар, смяв оборону и взяв огромное количество трофеев и пленных? Нет, тут и обсуждать нечего. Хотя, когда случится Червищенская катастрофа, она ударит по авторитету русской власти немногим меньше, чем катастрофа Нивеля по французам и англичанам.

Посему, как говорили большевики, не будем ждать милости от природы. Нужно делать первый шаг самим.

Однако и тут не все просто! Если объявить "100 дней" до катастрофы на Стоходе, то получив удар немцев, я получаю не только катастрофу на фронте, но и катастрофу вообще во всей Большой Игре, обессмысливая все инициативы и ходы. В то же время, объявить позже так же невозможно, этого не поймет никто, свои же в первую очередь. Как так, скажут, нас только что разгромили, а мы униженно лезем с предложениями мира? Не капитуляция ли это? И все, революция мне обеспечена!

Опять же, 6 апреля в войну должны вступить США, а мне, признаться, этого очень хотелось бы избежать, или, как минимум, оттянуть это событие хотя бы на месяц. А для этого нужно дать весомый аргумент сторонникам изоляционизма среди американских элит. Если же Россия объявит эти самые "100 дней", а Нивель потерпит кровавую катастрофу, то популярность идеи посылать американских парней гибнуть не пойми за что в далекую Европу, может ощутимо снизиться.

Что ж, судя по всему, выбора у меня нет.

— Александр Павлович, — повелел я Кутепову, выходя из храма, — телеграфируйте "добро" Мостовскому.

* * *

МОСКВА. БОЛЬШОЙ КРЕМЛЕВСКИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. 18 (31) марта 1917 года.

Он сидел, менялся в лице, бледнел, покрывался пятнами, потел, промакивал лоб белоснежным платочком, вновь бледнел, перевернув очередную страницу. Затем еще одну. И еще.

Страницы сменяли друг друга, а вслед за ними менялись и выражения его лица, проходя все стадии от недоумения, через возмущение, до самого ужаса, когда папка в руках, казалось, вот-вот рассыплется по полу моего кабинета.

— Империи нужны герои, — сообщил я читающему. — А героев вешать не принято. Но могу ли я доверять герою, вот в чем вопрос.

— Государь! Я…

Качаю головой.

— Это лишь слова. О цене слов героя можно судить вот по этой папке. Участие в двух заговорах против Императора, которому этим героем ранее была дважды принесена присяга, это, знаете ли, наводит на некоторые размышления.

— Я клянусь, что…

— Вот опять, — сокрушенно вздыхаю. — Зачем употреблять высокопарные слова, если только что дважды было доказано, что за ними ничего не стоит, кроме, простите, громкого звука?

— Государь, как я могу доказать свою верность?

— Еще раз? Это будет уже третья попытка. Не находите, что это как-то уже становится неприличным?

Он замолчал и как-то сник.

Выждав некоторое время, я задаю риторический вопрос:

— И что прикажете мне с вами делать? Я вам даже застрелиться не могу позволить. По крайней мере, официально. Придется опубликовать обширный геройский некролог, в котором будет отмечено, что вас убили избежавшие ареста заговорщики, как видного борца с мятежом. Устоит вас такой некролог, генерал? Или предпочитаете что-то более романтическое?

Мой собеседник судорожно сглотнул и сделал еще одну попытку:

— Ваше Императорское Величество, позвольте мне доказать свою верность трону и Отечеству! Я сделаю все, что потребуется!

С сомнением качаю головой.

— Как говорят в таких случаях, хотел бы в Рай, да грехи не пускают. А грехов в этой папке перечислено более чем достаточно. Хорошо, допустим, я мог бы вам дать шанс побыть героем еще какое-то время. Ну, скажем, до тех пор, пока вы меня не разочаруете.

— Государь! Ваше Императорское Величество! Только прикажите! Любое повеление! Богом клянусь!

— Бога-то хоть оставьте в покое! Не берите грех на душу еще и этим.

Генерал замолчал.

— Что ж, мы продолжим наш разговор, но только после того, как вы дадите показания генералу Батюшину. Полные и откровенные показания. В частности, меня очень интересовали бы показания о том, про что вы говорили, посещая Владимировичей и об их участии в этом деле. Не нужно на них наговаривать, но и выгораживать их не следует. Вы меня понимаете? Все изменники должны быть покараны.

Смотрю в упор на генерала и уточняю.

— Или получить по заслугам. Идите, Батюшин ждет вашей исповеди, генерал!

Оставшись один, подхожу к окну. Да, жаль, что не могу себе позволить его повесить.

* * *

МОСКВА. БОЛЬШОЙ КРЕМЛЕВСКИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. 18 (31) марта 1917 года.

Я слушал доклад Маниковского. Цифры, тысячи, миллионы. Штук, пудов, вагонов. Данных, характеристик, объемов, сроков. Производителей, конструкторов, владельцев, губернаторов, министров. Полков, дивизий, армий, фронтов. Эшелоны, эшелоны, эшелоны. Проблемы, проблемы, проблемы…

Нет, надо отдать должное генералу Маниковскому, проблемы он старался решать и решать, по возможности, оперативно. Но слишком много было этих проблем, а Министр вооружений и военных нужд все же не Господь Бог, хотя решительности ему было не занимать.

Не испытывая особого пиетета перед иностранцами, как, впрочем, и перед отечественным частным капиталом, он был непримиримым противником любой расслабленности, любых отговорок и отписок, но больше всего ненавидел явное завышение цен на закупаемую военную продукцию, будь то снаряды, пушки, патроны, аэропланы или гимнастерки для солдат. По его распоряжению, при всех крупных частных производителях были созданы представительства Министерства, задачей которых был контроль за качеством, ценами и сроками, а также все вопросы быстрого взаимодействия между Министерством и частным производителем. И насколько я мог судить, на такие должности подбирались молодые и весьма энергичные кадры. Что ж, посмотрим, не потонут ли эти кадры в коррупции. Ладно, пусть начнут, а там видно будет.

— Что с затором с поставкой грузов, скопившихся в Романове-на-Мурмане? В частности, особо интересуют двигатели для аэропланов.

— Представитель выехал туда. Сделаем все возможное. Но, Государь, тут еще проблема с малой пропускной способностью железной дороги оттуда. Нужно как-то решить вопрос с расширением.

Я прошелся по кабинету. Что ж, без создания строительных войск в помощь железнодорожным, мы этот вопрос не решим. Тем более что строить нам нужно очень и очень много всего.

— Алексей Алексеевич, исходите из того, что в любой момент все поставки от союзников могут прекратиться. Поэтому, в планировании обеспечения нужд армии, нужно исходить из того, что уже имеется на складах, или того, что мы можем произвести, без участия союзников. Отдельно изучите поставки из США.

Если они не вступят в войну, разумеется. И если моя Игра не закроет России и этот рынок. Но вслух, конечно, я сказал другое:

— Как там наши конструкторы? Что с производством аэропланов?

— Согласно утвержденных вами планов, согласованы объемы и марки производимых аэропланов, в том числе гидропланов. Более развернуто данный вопрос отражен в моем Высочайшем докладе.

— Хорошо, я посмотрю. Что автоматическая винтовка конструкции Федорова?

— Сестрорецкий оружейный завод всячески саботирует эту новинку, мотивируя тем, что они не справляются с заказанными ранее образцами серийного вооружения. На заводе строится цех, но пока трудно судить о сроках начала его работы.

— Нет, так дело не пойдет. Найдите решение, мне нужны эти автоматы в ближайшие пару месяцев в каком-то товарном количестве.

— Автоматы?

Я посмотрел на удивленного Маниковского.

— Ну, не называть же все время это оружие автоматической винтовкой? На войне скорость передачи приказов играет критическую роль. Нужно внедрять сокращения.

— Понимаю. Сделаем все возможное.

— Что завод в Коврове? Насколько реально там запустить производство этих автоматов в ближайшее время?

— Завод Первого русского акционерного общества ружейных и пулемётных заводов, еще в бытность мою начальником ГАУ, получил заказ на производство пятнадцати тысяч пулеметов "Мадсен". Работы идут полным ходом, и не хотелось бы нарушать производственный процесс новыми заказами, которые неизбежно внесут дезорганизацию в производство. А армии эти пулеметы крайне важны.

— Хорошо, Алексей Алексеевич, я не буду вмешиваться в вашу епархию, но жду от вас конкретных предложений в ближайшие дни. Мне нужен этот автомат. Идите, работайте.

Маниковский поклонился.

Через пару минут, вместо Маниковского, в кабинете вновь был мой утренний гость. Но не один, а с Батюшиным.

— Что ж, показания интересны, — я закрыл принесенную Батюшиным папку. — Насколько это помогло вашему расследованию?

— Местами весьма обнадеживающе. Мы можем начинать.

— Что ж, Николай Степанович, откладывать уже невозможно. Действуйте.

После ухода главы Следственного Комитета, изучающе смотрю на генерала.

— Итак, вижу, что шансы на исправление у вас имеются. И я вам дам этот шанс. Сегодня, вы сдаете дела своего фронта и переводитесь в Москву. Официально — на вакансию генерал-инспектора кавалерии. Фактически, ваша задача сформировать в тылу Румынского фронта еще один, резервный фронт. Мне нужен еще один решительный прорыв, но на этот раз на южном направлении. Удар должен рассечь фронт Центральных держав и имеет стратегическую цель — вывод Болгарии из войны. Я жду ваших предложений и надеюсь, что вы не разочаруете меня больше, генерал Брусилов!

* * *

МОСКВА. БОЛЬШОЙ КРЕМЛЕВСКИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. 19 марта (1 апреля) 1917 года.

Я обвел взглядом сидящих за длинным столом совещаний в Екатерининском зале. Генералы, генералы, генералы…

Впрочем, были еще и адмиралы — мой Военный министр Великий Князь Александр Михайлович, Морской министр Григорович, начальник Морского Генштаба Русин, командующий Черноморским флотом Колчак и командующий Балтийским флотом Эбергард. Ну, а в качестве генералов присутствовали главковерх Действующей армии Гурко, наштаверх Лукомский, главнокомандующие фронтами — главкокав Юденич, главкорум (по факту, не тащить же сюда моего царственного собрата румынского короля!) Щербачев, главкоюз Келлер, главкозап Драгомиров, главкосев Балуев, главнокомандующий Сухопутными войсками Великий Князь Николай Николаевич, главнокомандующий авиацией Горшков, исполняющий должность командующего Императорской Главной Квартирой Кутепов, глава военной разведки Ходнев, военной контрразведки Ерандаков, генерал-инспектор артиллерии и по совместительству исполняющий должность главнокомандующего Московским военным округом Великий Князь Сергей Михайлович, генерал-инспектор кавалерии Брусилов, главнокомандующий Петроградским военным округом Корнилов, Министр вооружений и военных нужд Маниковский, Министр резервов Хорват, Министр сообщений Свиягин.

В общем, весь бомонд, так сказать. Двадцать три человека за длинным столом сияют золотыми погонами и поблескивают аксельбантами. Лишь Свиягин скромно выглядел среди военных в своем гражданском мундире.

Я заменил или передвинул со своих должностей очень многих, выстраивая систему под себя и нарушая сложившиеся правила игры в их тусовке. Причем "беседа" с Брусиловым была не первой и не последней в общем списке кадровых дел. Старые кадры, так или иначе становились повязанными новыми обстоятельствами или компроматом, а новые люди были обязаны мне больше, чем своим старым связям. В общем, я надеялся, что смогу удержать верность тех и других какое-то время. Ну, а кто зажрется, что ж, того сожрут преемники. Батюшину же тоже надо кого-то вешать…

— Господа! С момента окончания Петроградской конференции союзников прошло совсем мало времени. Однако же, слишком много событий произошло с тех пор. Событий, которые ставят под сомнение не только реальность принятых на конференции решений, но и подвергают серьезному испытанию саму идею союза Сердечного согласия. Действия по организации государственного переворота в союзной стране, как минимум, вызывают удивление и порицание. Подлый удар в спину союзника не может быть оправдан ничем, тем более, удар продуманный и повторенный после первой неудачи. Такие действия свидетельствуют о том, что решения о насильственном вмешательстве во внутренние дела России принимались на самом высоком уровне, что они не были случайной инициативой исполнителей, а наоборот, полностью соответствуют принятой государственной политике официального Лондона и Парижа. Что же может и должна предпринять Россия в сложившейся ситуации? Безусловно, мы не должны предпринимать скоропалительных решений на основе чувств, наши решения должны быть приняты на основе реальных фактов и иметь характер продуманной государственной политики.

Обвожу взглядом собравшихся.

— Во избежание недоразумений и превратного толкования, имеющихся в нашем распоряжении фактов, мы обратились к союзникам с предложением дать нам пояснения относительно сложившихся обстоятельств и сообщить нам свою официальную точку зрения на происходящие события. Кроме того, мы решительно потребовали от Франции и Великобритании официально подтвердить договоренности, достигнутые на Петроградской конференции, относительно прав и определения зон интересов Российской Империи в послевоенном устройстве мира. В частности, гарантировать наши права и притязания на зону Проливов и территорию Большой Армении. Однако никаких пояснений и гарантий мы так и не получили. Наоборот, нам в самой категорической форме было предложено прекратить расследование в отношении лиц, замешанных в Февральских и Мартовских заговорах и, фактически, сделать вид, будто бы ничего не произошло. Более того, недвусмысленно прозвучали угрозы пересмотреть наши прежние договоренности, в случае нашего упорствования в деле расследования заговоров и роли союзников в этом вопросе.

Отделяю сказанное.

— Совершенно очевидно, что ни одна уважающая себя держава, не согласится на подобный диктат и не проглотит череду попыток свергнуть законную власть. В особенности, если речь идет о действиях со стороны тех держав, которые до настоящего момента считались союзными. Тем не менее, мы все еще ждем ответов на поставленные нами вопросы. Разумеется, в условиях войны, мы лишены возможности ожидать ответов слишком долго, посему мы выдвигаем союзникам достаточно разумный срок для предоставления нам полных и всеобъемлющих разъяснений и гарантий, свидетельствующих о восстановлении в наших отношениях атмосферы полного доверия и взаимопонимания между нашими державами. Итак, наш срок — неделя. За неделю Господь Бог сотворил этот мир, а уж дать ответ за этот срок куда проще. Но, если мы не получим ответа или полученные разъяснения и гарантии окажутся недостаточными, Россия оставляет за собой право защищать свои интересы всеми доступными ей способами.

Жестко смотрю на собравшихся. Никаких поползновений и оппозиционности не видно. Даже мой чудный дядюшка Николай Николаевич сидит хмуро, но молча. А что он может сказать и чем подкрепить свои слова? Войск в его распоряжении больше нет никаких, а главком сухопутных войск синекура еще та. Да и царюет он теперь не на Кавказе, а сидит под присмотром в здании Военного министерства в Москве.

— Разумеется, два с половиной года войны не могут быть сброшены со счетов, и мы не можем себе позволить делать вид, что ничего не произошло. Сотни тысяч погибших, раненых и искалеченных взывают к нам, чтобы мы сделали так, чтобы все эти жертвы были не напрасными, да и сложившаяся стратегическая ситуация на фронтах не позволяет нам выйти из войны, вне зависимости от уровня доверия между союзниками.

А это косточка для "партии войны", которая опасается, что я сейчас кинусь в объятья Германии. Пусть чуток успокоятся.

— Однако действовать в прежнем ключе Россия так же не будет. Хватит таскать каштаны из огня для кого-то. В этой войне наша Империя должна решать в первую очередь свои собственные интересы. Каковы же наши интересы и наши задачи в этой войне? Первое — все оккупированные территории Империи должны быть освобождены, так или иначе. Российская Империя в Европе должна восстановить свои границы, какими они были на момент начала войны. Второе — зона Проливов должна входить в сферу безусловных прав и интересов России. Какие формы это примет — отдельный вопрос. Но Империя должна быть гарантирована от прохода иностранных военных кораблей в Черное море и получить неограниченный доступ российских военных кораблей и торговых судов через Проливы в Средиземное море, вне зависимости от международной обстановки или мнения третьих стран. Причем эти права и гарантии должны носить не только юридический, но и фактический, военный характер. Третье — Большая Армения. Империя, ни при каких обстоятельствах, не может допустить повторения геноцида армян и единственной приемлемой гарантией может быть только фактическое наличие русской армии на этой территории. Четвертое — наши единокровные братья славяне. Именно спасая сербов, вступила Россия в войну, и предать наших братьев на Балканах мы не можем. Посему, независимость и территориальная целостность Сербии, а так же безопасность всех славян, должны быть гарантированы Российской Империей, что может быть достигнуто лишь нашим прямым или опосредованным присутствием на Балканах. Мы не должны допустить угрозы повторения актов геноцида славянского населения ни в этом регионе, ни в Европе в целом. Вот, господа, основные направления нашей военной доктрины и внешней политики на ближайшие годы. Могут меняться формы нашего присутствия, гарантии наших прав и наших моральных обязательств, но суть нашей стратегии останется неизменной. И, разумеется, добиться всего этого, мы можем лишь своими собственными силами, не рассчитывая на милость кого бы то ни было.

Отпиваю воду из стакана.

— Итак, каковы же конкретные пути достижения указанных стратегических целей? Первое, мы должны обеспечить, словом или силой, освобождение всех наших территорий. Второе — так или иначе, решить вопрос с Османской Империей относительно наших требований по Проливам и по армянскому вопросу. В виду сложившихся обстоятельств и для усиления наших гарантий сербам, я считаю необходимым начать процесс переброски бригад Русского Экспедиционного корпуса из Франции на Балканский фронт, в помощь уже имеющимся там русским войскам. Этот вопрос мы поставим перед союзниками со всей определенностью, как обязательное условие продолжения нашего участия в военном союзе Сердечного согласия. Воевать во Франции русские бригады больше не будут. Мы не можем допустить, чтобы русские солдаты были заложниками наших отношений с союзниками. И еще. Для победного мира, то есть для окончания войны на приемлемых для нас условиях, мы должны навести порядок у себя дома. Порядок в армии, порядок в Империи.

Делаю паузу, глядя на лица присутствующих. Что ж, ни один мускул ни у кого не дрогнул, ничьи глаза не бегают, все чувствуют себя в относительной безопасности. После завершения моих кадровых перестановок и проведения душеспасительных бесед, каждый считает, что на некоторое время его личные позиции не находятся под серьезной угрозой, полагая, что все, что я хотел сделать, я уже сделал.

— Господа! Я хочу чтобы вы помнили — что бы мы ни говорили о мире, как бы мы не стремились к скорейшему завершению войны, боевые действия продлятся еще достаточно долго. Минимум год, а, возможно, и два. Состояние дел в Русской Императорской армии вам всем хорошо известно. Падение дисциплины, случаи братания на фронте, агитаторы — все это влияет на боевой дух и устойчивость войск даже в обороне. Наша армия существенно отстает от противника по уровню насыщения артиллерией и пулеметами, уступает по числу аэропланов и бронемашин. Тех же танков Императорская армия не имеет вовсе. Наша промышленность только-только начала выходить на требуемый темп исполнения военных заказов, о чем нам всем сегодня доложит господин Маниковский. В сложившихся условиях нам нужна стратегическая пауза, для укрепления армии и укрепления власти в России. Нужна пауза в боевых действиях и однозначное воздержание от любых наступательных операций, особенно на европейском театре войны. Мое отношение к предстоящему наступлению Нивеля вам всем известно. И в этом вопросе мы так же не сходимся во мнении с союзниками. Они уверены в победе, я уверен, что за наступлением последует катастрофа. И наша задача сейчас минимизировать последствия этой катастрофы для России. Для обоснования необходимой нам стратегической паузы и для обеспечения неучастия русских войск в авантюре Нивеля, я сегодня объявлю о нашей односторонней мирной инициативе, под названием "Сто дней для мира", на протяжении которых наша армия не будет наступать ни на одном участке фронта, если ее не вынудит к этому противник своими действиями. Данная инициатива должна продемонстрировать всему миру, народу России и нашим солдатам, что российская власть не ведет войну ради войны и стремится к скорейшему миру между народами. Наряду с объявленными идеями Освобождения, это придаст Империи новый вид и новое понимание своей роли и миссии в этом лучшем из миров. Мы призываем все воюющие стороны поддержать нашу инициативу и, в свою очередь, объявить аналогичные инициативы со своей стороны и выслать свои делегации в Стокгольм для начала переговоров о всеобщем перемирии. Я надеюсь, что наши союзники прислушаются к доводам разума и поддержат нашу инициативу. Перенос активной фазы кампании 1917 года на лето, позволит Антанте достаточно насытить войска тяжелым вооружением, артиллерией, пулеметами и танками. Каждый месяц перемирия в таком формате приближает нашу победу, поскольку положение Центральных держав становится все более отчаянным в плане продовольствия, и до сбора урожая положение там будет лишь ухудшаться. К сожалению, есть уверенность в том, что союзники…

В этот момент двери Екатерининского зала открылись и бледный граф Воронцов-Дашков быстро подошел ко мне.

— Ваше Императорское Величество! — склонился к моему уху адъютант. — Прошу меня простить, но аудиенции по чрезвычайному делу просит господин Министр иностранных дел.

Я удивленно посмотрел на него.

— Что за срочность? У меня совещание.

— Он сказал, что берет на себя ответственность, настаивая на срочной аудиенции. Дело чрезвычайное.

— Хорошо, проводите его ко мне в кабинет. Господа, — обратился я к присутствующим, — вынужден нас оставить на некоторое время.

Через пять минут я вновь хмуро смотрел на собравшихся генералов.

— Что ж, господа. Дело осложняется. Только что сообщили, что на автомобили русской дипломатической миссии в Париже совершено нападение. Убит посол Извольский. Это событие вынуждает нас принять срочные меры дипломатического и военного характера. Через четверть часа начнется экстренное совещание с участием премьер-министра и министра иностранных дел. Так же жду военного министра, главковерха и наштаверха Действующей армии. После чего, мы продолжим наше совещание.

Я встал, все немедленно поднялись со своих мест.

— Напоследок я хотел сказать вот что. При нападении на автомобили нашей дипмиссии в Париже, погиб так же и арестованный изменник бывший генерал Иванов. Но пусть не радуются изменники, он успел рассказать достаточно. Сообщаю так же, что на основании приобщенных к делу документов и писем, в том числе и бывшего наштаверха Алексеева, опираясь на многочисленные свидетельские показания, в том числе свидетельства присутствующих здесь генералов Лукомского и Брусилова, а также на показания, полученные в ходе допросов Великого Князя Кирилла Владимировича и арестованных британских подданных, допросов бывших генералов Рузского, Данилова, Хабалова, Беляева, Крымова, Иванова и других изменников, следствием установлено и доказано прямое и непосредственное участие в подготовке и осуществлении мятежей против Императора Всероссийского ВеликойЧасть третья. "Гроза семнадцатого года" Княгини Марии Павловны, Великого Князя Бориса Владимировича и Великого Князя Андрея Владимировича, которые сегодня, по обвинению в государственной измене, взяты под арест. На этом все, господа. Жду вас через два часа здесь же. Все свободны.

 

Часть третья. Гроза семнадцатого года

 

Глава 10. Тревожные дни

МОСКВА. БОЛЬШОЙ КРЕМЛЕВСКИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. 19 марта (1 апреля) 1917 года.

Заседание чрезвычайного штаба шло полным ходом. В Екатерининской зал входили и выходили адъютанты, появлялись и исчезали министры, на стол мне ложились доклады, депеши и телеграммы, Ситуационный центр каждые четверть часа представлял обзорную записку по разным аспектам проблемы и реакцию на нее, Суворин информировал меня о сообщениях прессы и иностранных телеграфных агентств, в общем, все бурлило и кипело.

Я повернулся к Свербееву.

— Что мы можем выжать из союзников?

Свербеев поджал губы. Затем, через несколько мгновений, все же заговорил.

— Государь! Налицо серьезный межгосударственный кризис, который усугубляется с каждым днем. Ситуация очень щекотливая. С одной стороны, есть факт убийства русского посла в столице, формально, дружественной нам державы. Но, с другой стороны, французы вполне могут попытаться все свалить на германских шпионов, ведь никого поймать парижской полиции не удалось, а значит, у нас нет никаких доказательств, что за убийством стоят официальные французские структуры или лица. А потому, максимум на что мы можем рассчитывать, так это на формальные сожаления, извинения и обещание провести расследование. Можем выдвинуть претензии относительно необеспечения безопасности, но эти ничего не даст, поскольку нападение произошло на улице, а охрану у французских властей никто не запрашивал. Посему рекомендую настаивать на включении наших представителей в следственную группу, выторговав при этом России какие-то дополнительные преференции в качестве компенсации за убийство нашего посла.

— Вы в это верите сами?

— Нет. Но формальные жесты вполне могут быть, вряд ли они настолько демонстративно будут усугублять ситуацию. Но, по существу, мы ничего в этом деле добиться не сможем. В любом случае, в условиях войны и наших союзнических обязательств, у нас связаны руки предпринимать какие-то резкие шаги, к тому же это все-таки Франция, а не какой-нибудь дикий Китай.

— А если они откажут в наших требованиях?

— Тогда дело пахнет крупным скандалом. В принципе, убийство нашего посла с некоторой натяжкой уже может квалифицироваться как недружественный акт, особенно если возникнут сложности с включением наших представителей в следственную группу.

— Хорошо. Требуйте официальных извинений, безусловного участия наших людей в следственной группе и совместно с премьер-министром срочно подготовьте для меня наши требования в части компенсаций и преференций, причем расширенных компенсаций, в том числе и за участие французской стороны в подстрекательствах к мятежу и участия в его организации. Неофициально дайте понять Парижу, что мы хотим получить их согласие по всем пунктам до начала процесса. Лишь в этом случае мы будем уверены в том, что все обвинения против Франции не основаны на реальности, а Французская Республика наш безусловный друг и верный союзник. И, кстати, для Великобритании так же нужно составить свой пакет требований. И все это нужно отправить в Лондон и Париж уже сегодня. Скажите им, что у них на все про все — сутки.

Свербеев откланялся, а я переключил внимание на Суворина.

— Ну, что, Борис Алексеевич, как там американцы?

— Через три часа можем начинать.

— Прекрасно. Как только закончу совещание с военными, я сразу в готов к пресс-конференции. Это дело не терпит отлагательств. Особенно в нынешней ситуации. И позаботьтесь о том, чтобы они получили все необходимые условия для как можно скорейшей отправки своих статей в Америку. Нам нужно скорее попасть на страницы их прессы.

— Да, Государь. Только один вопрос — будем ли мы проверять то, что они напишут?

Я задумался. Затем покачал головой.

— Боюсь, что это ни к чему хорошему не приведет, да и времени потеряем очень много. Так что поиграем в свободу слова и прочую демократию. А пока загляну-ка я к Дроздовскому…

* * *

МОСКВА. КРЕМЛЬ. СОБОРНАЯ ПЛОЩАДЬ. 19 марта (1 апреля) 1917 года.

Зрелище было не настолько жалким, как можно было ожидать, но и не настолько стройным, как я в тайне надеялся. Разумеется, на "не настолько жалким" повлияло то обстоятельство, что многие из марширующих по площади были отставными военными, к ним добавились "командированные" ветераны из Георгиевского полка и других фронтовых частей, находящихся в Москве, да и сами добровольцы старались изо всех сил перед отеческим взором Царя-батюшки. Но именно добровольцы, а их было большинство, были весьма… В общем, выражаясь словами киношного полковника Турбина, действительно держали винтовки, как лопаты.

Нет, в принципе, будь на их месте нормальная строевая часть, то командира следовало бы разжаловать и отправить на фронт, на самый гиблый участок, но даже по сравнению с обычным запасным полком третьей очереди, смотрелись они сравнительно терпимо. Тем более что от них пока не требовали ничего большего, чем слаженно ходить строем и не менее слаженно петь песню. Два дня они тренируются, думаю, что еще один день у них точно есть. Должен быть. Хотя обстановка такова, что трудно прогнозировать то, что случится через час, не говоря уж о сутках.

— Михаил Гордеевич, обмундирование получили?

— Так точно, Ваше Величество. И получили и уже выдали для подгонки.

— До завтра успеете сменить форму одежды личного состава?

— Сделаем все возможное, Государь.

— Винтовки получены?

— Да, Государь. Но многие абсолютно не имеют никаких навыков практической стрельбы. Таким патроны я распорядился не выдавать.

— Их навык стрельбы сейчас не имеет значения. Их задача — быть завтра готовыми пройти по улицам Москвы в строю и с песней. И винтовки желательно не держать как лопаты.

Дроздовский поморщился.

— Нельзя сделать солдата за два дня. И за месяц нельзя. А тут большая часть вообще к армии не имеет отношения. Боюсь, что в реальном марше по улицам оконфузимся. Обязательно собьются, начнут ронять винтовки, наступать друг другу на пятки, падать. Хорошо если не наколют соседа на штык. В общем, случится хаос и позор. А муштровать их всю ночь так же невозможно, утром они просто валиться с ног будут. Да и бессмысленно это.

— Что предлагаете?

— Сформировать роту из отставников, добавить к ним еще ветеранов из Георгиевского и других фронтовых полков, выдать им обмундирование и пусть учат песню. Остальных переодеть и гонять только в вопросе прохода в строю, дабы не выглядели окончательным стадом. Будут замыкать колонну. Винтовки не выдавать, пусть так маршируют. В конце концов, это отряд военно-спортивного клуба, а не воинская часть. И рты открывать им не позволять, ибо ничего путевого из этого не выйдет. Так, даст бог, пройдем неким подобием. Но и то, я бы не давал гарантию.

Я помолчал минуту, глядя на вышагивающих по площади добровольцев Корпуса Патриотов и неохотно кивнул.

— Что ж, это не смотр и не парад. И это действительно клуб. Даст Бог — пройдут как-то. В общем, Михаил Гордеевич, вам и карты в руки. Действуйте!

Полковник Дроздовский козырнул и отправился отдавать приказания. Я же повернулся к группе генералов, стоявших рядом со мной.

— Что думаете по данному поводу, Александр Павлович?

Кутепов неопределенно повел головой.

— Если завтра ожидается шум, то я бы подтянул к Кремлю дополнительные части. Дежурной роты георгиевцев и сотни Конвоя может оказаться мало.

— Не думаю, что нам завтра придется вести бои в городе или, тем паче, отражать штурм Кремля. Не стоит устраивать ажиотаж. Стягивание массы войск к Кремлю не пройдет незамеченным и будет свидетельствовать о неуверенности власти.

Кого я уверял больше — его или себя? Ну, допустим, завтра может и пронесет, но вот послезавтра что делать? Или, вернее, через три дня, когда весть о Червищенской катастрофе дойдет до масс? Что сделают эти самые массы? А недруги мои? Не качнется ли маятник эмоций в обратную сторону, сметая все на своем неудержимом пути вниз?

Кутепов словно прочел мои мысли:

— И все же, в связи с чрезвычайными обстоятельствами, я бы вызвал дополнительно роту Георгиевского полка, якобы для смены роты, которая из Кремля должна отправиться в казармы на отдых. Но сменяемых пока бы не выводил.

— Ну, под таким соусом — можно.

— И вообще бы на завтра отменил все увольнительные и отпуска, привел бы устойчивые части в столице в полную готовность.

— Хорошо. Я распоряжусь.

Как не хотелось бы не устраивать демонстраций силы, не будоражить зря народ, но тут попробуй угадай ту грань, за которой беспечность превращается в смертельную глупость, или угадать ту степень паранойи, которая вырывает события из под контроля, превращая их в Кровавое Воскресенье. Эти три дня я считаю самыми опасными во всей недолгой истории моего царствования. Если полыхнет, то Февральские события и Мартовский мятеж покажутся невинной шалостью. А Февраль моей истории случился, в том числе, и потому, что власть не продемонстрировала твердую и решительную силу.

— Вот что, Александр Павлович, дайте команду моему Конвою, полку Кремлевских Гренадер и Собственному пехотному полку быть готовыми выступить на Императорский смотр на Красной площади. Но на смотр быть готовым выступить по боевому расписанию, в том числе и с боевыми патронами.

— Когда?

Когда. Да, это самый сложный вопрос. И никакая разведка мне не сможет дать ответ на этот вопрос. Мы можем, а точнее, я могу, лишь строить предположения, поскольку никто не может спрогнозировать реакцию толпы на известие об убийстве посла в Париже, на известие о "Ста днях для мира", на известие о Червищенской катастрофе. Три дня и три известия. По одному в день, и каждое из них может перевернуть все с ног на голову и взорвать перегретый котел общественных настроений в России вообще и в столице в частности. Точнее, в каждой из столиц.

Да и чем мне помогут мои аналитики, если о возможности Червищенской катастрофы они ни сном, ни духом? А это событие может вообще обрушить все.

— Пока не могу сказать, Александр Павлович. Пусть будут в постоянной готовности. Возможно даже придется устраивать смотр по частям. Может придется устроить нечто типа дефиле Дикой дивизии по Бульварному кольцу.

— Может объявить какой-нибудь праздник? И под эту марку подвигать войска по городу?

— Может быть. Надо подумать. И дайте приказ полковнику Шулькевичу передислоцировать мой Собственный бронедивизион в Кремль. Только пусть не двигаются по улицам всем составом сразу, это будет совсем уж перебор. Не привлекая особенного внимания, в разное время, по разным улицам, в разные ворота Кремля по одной бронемашине за раз.

— И пушечные?

— Все.

Кутепов козырнул и удалился.

Что ж, напряжение нарастает и это чувствуют все мое окружение. Уверен, что я знаю не обо всех подготовительных мероприятиях, которые скрытно проводят мои подчиненные. Иной раз эти мероприятия попахивают просто паранойей. Так, например, Климович совместно с профессором Стеллецким лично и спешно проинспектировали старый подземный ход из Кремля в Дом Пашкова. Их доклад ввел меня в изумление, честно говоря. Так оказалось, что считающийся аварийным подземный ход оказался не таким уж и аварийным! Выяснилось, что во времена Александра Второго были тайно проведены работы по укреплению перекрытий и сводов туннеля, а сам тайный ход оказывается, не заканчивался в нынешнем Доме Правительства, а имел ответвление в старый особняк на углу Воздвиженки и Моховой, в котором располагалось скромное учреждение, именуемое архивом МИДа. То есть, достаточно протянуть туда электричество и я получу возможность покидать Кремль незаметно для посторонних, выходя "на поверхность" как раз на том самом месте, на котором в мое время располагалась Библиотека имени Ленина. Так что, чудеса еще случаются!

Но сам факт такого исследования указывал на то, что уровень паранойи достиг максимальных значений и Климович на полном серьезе готовит вариант моей эвакуации из Кремля. А убийство посла в Париже лишь плеснуло масла в огонь всеобщего напряжения.

Я кивнул Климовичу, и генерал пропустил спешащего ко мне Суворина.

— Какие новости, Борис Алексеевич?

— Все крупные газеты Москвы и Петрограда печатают экстренные выпуски в связи с убийством нашего посла в Париже, так что к вечеру новость станет общеизвестной.

— Вижу, вас гложут какие-то сомнения.

Министр информации поклонился.

— Да, Государь. Не слишком ли мало времени мы отводим на пропагандистскую кампанию в связи с убийством посла? Хорошо бы дня два-три тему помусолить для вящего эффекта. Но если мы уже завтрашним утром выпустим "Сто дней для мира", то эффект будет смазан и мы не сможем многое из истории с послом выжать. Возможно, следует отложить публикации по мирной инициативе хотя бы на пару дней?

Я и без Суворина это все понимал, но видел проблему и контекст значительно шире. Завтра утром мы должны дать это в прессу, тем более что в иностранные столицы новость по официальным каналам уже ушла. Причем, для меня важнейшие адресаты находились отнюдь не в Лондоне и Париже.

— Нет, Борис Алексеевич, новость должна прогреметь обязательно завтра утром. Как там американские журналисты? Нет накладок?

— Все в порядке, Ваше Величество, через два часа в Екатерининском зале. Я подготовил основные тезисы вопросов, которые могут быть заданы, а так же некоторые варианты ответов, если на то будет ваша милость.

— Хорошо, я посмотрю. И вот что, Борис Алексеевич, исхитритесь, как хотите, но обеспечьте мне предельно жесткую работу военной цензуры в ближайшие дни. Никакие вести с фронтов не должны попасть в прессу в ином виде, кроме официальных сводок, а сами сводки только через мое личное утверждение. Никаких рассуждений и комментариев в прессе. Грозите чем хотите — закрытием газет, поголовным арестом, отправкой на фронт или на каторгу, расстрелом, чем хотите, но ни одной буквы о возможных проблемах на фронте не должно просочиться в прессу.

— А могут быть такие проблемы?

— Проблемы могут быть всегда, — отрезал я, — но нам они сейчас особенно ни к чему.

— Понимаю. Сделаем.

— Константин Иванович!

Генерал Глобачев подошел ко мне.

— Слушаю, Ваше Величество!

— Начиная с сегодняшнего дня на неделю переведите полицию на усиленный режим несения службы. Отменить все выходные и прочие отпуска. Это касается Москвы, Питера и Киева. Имейте в виду, что сегодня вечером газеты опубликуют новость об убийстве посла в Париже. Я не исключаю каких-то стихийных демонстраций и прочих эксцессов. Возьмите под усиленную охрану дипломатические учреждения Франции, а заодно и Британии.

— Понял, Ваше Величество. Сделаем.

* * *

ПАРИЖ. ПОСОЛЬСТВО РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ. 19 марта (1 апреля) 1917 года.

— Проклятье!

Мостовский отложил на стол бумагу. Что ж, все пошло не так. Черт возьми! Совсем не так!

Гибель посла стала для Мостовского настоящей катастрофой, которую никто не мог предвидеть. Да и кто мог предположить, что кто-то (КТО?) так быстро среагирует на арест генерала Иванова? Да так, что пойдет на нападение на посольскую машину, да и еще и с самим русским послом внутри? А ведь эта инициатива Извольского встретила горячую признательность со стороны Мостовского, которому казалось, что они так будут гарантированы от непредвиденных вмешательств со стороны французских властей. Но чтобы "непредвиденное вмешательство" было вот таким?

Разумеется, многочасовой допрос вскрыл некоторые весьма пикантные и щекотливые подробности относительно участия посольств Великобритании и Франции в мятеже 6 марта и их роли в подстрекательстве к перевороту, но, на самом деле, знал Иванов про эти дела не так уж и много, общаясь в основном с российскими заговорщиками. Вот про них, да, он рассказал много всего и всякого, обозначив довольно широкий круг участников мятежа и им сочувствующих среди генералитета, а, в особенности, высшей знати Империи. А вот про ту же Францию новым было разве что бегство генерала во французское посольство и показания, которые он охотно давал в обмен на убежище и нелегальный вывоз из России в Париж.

Но попытка выполнить директиву "срочно и тайно доставить Иванова в порт на русский корабль для препровождения в Москву для дачи показаний" встретила препятствие в виде притормозившего впереди автомобиля с откидным верхом, из которого внезапно появился человек с пулеметом Шоша, открывшем огонь в упор по их машине…

…Дальнейшее Мостовский помнил смутно, придя в себя в изрешеченном пулями автомобиле. Впереди завалился на бок посол Извольский, рядом Иванов весь в крови, но еще дышащий и унтер Урядный, вырывающий заклинившую дверь со стороны арестованного генерала.

Мостовский кинулся было к Иванову, но тот успел произнести лишь два слова:

— Где благодарность…

…И вот теперь он сидит в кабинете покойного Извольского и читает горячую бумагу из Москвы. С одной стороны, он прекрасно понимал причину, по которой из Москвы пришел именно такой вариант назначения. Вероятно, ни у кого из работавших во Франции русских дипломатов не была настолько велика дистанция между собственным сознанием и окружающей внешней действительностью. Каждый из дипломатов или сотрудников русской военной миссии имел во Франции какие-то личные связи, привязанности, обязательства, стереотипы, представления о границах допустимого, о самой возможности вдруг оказаться с французами чуть ли не в состоянии войны. Разумеется, в такой ситуации был риск того, что любые распоряжения из Москвы нивелировались бы осознанными или несознательным, но саботажем, корректировались бы исходя из прежних договоренностей и личных отношений.

Да, лично он был в этом плане абсолютно чист и свободен, не имея во Франции никого знакомых и не имея на душе груза прошлого. Но, неужели Государь прогнозирует, что дела пойдут НАСТОЛЬКО плохо, чтобы эти соображения имели такое решающее значение? Как он может действовать, имея весьма смутные представления об окружающей обстановке, о расстановке сил и общих политических раскладах, об интригах, сплетнях высшего света, о слухах, циркулирующих на базарах, о настроениях в различных воинских частях, о сотнях и тысячах других вопросов?

От ТАКОГО назначения попахивало ТАК, что впору было отдавать приказ готовить здание посольства к отражению штурма. И вообще, готовиться к ТАКОМУ, что не дай бог никому. И придется ему, капитану Мостовскому, до этого командовавшему лишь полковой разведкой, командовать дипломатами, полковниками да генералами! Нет, разумеется, он не просто капитан, все ж таки он флигель-адъютант при Особе Его Императорского Величества и Имперский Комиссар, на минуточку. Но все же, все же…

Как же все паршиво!

Что ж, сама возможность получения этого назначения оговаривалась и Михаил Второй давал довольно пространные инструкции на разные случаи. Вот только никто не предполагал, что ситуация обернется именно таким образом. События после убийства посла вышли полностью из под контроля, смахнув со стола все оговоренные варианты. Да, он готовился и к этой своей роли, но вообще-то предполагалось, что это будет самый крайний и экстренный случай, случай при котором посла Извольского потребуется отстранять от руководства посольством, в случае каких-то безумных выходок с его стороны. Но и этот вопрос мог возникнуть только через несколько недель, а не прямо сейчас. И предполагалось, что к тому моменту в Париж прибудет профессиональный дипломат, который и должен будет сменить Извольского на посту посла России во Франции.

Но пока не прибудет новый посол, ему, Александру Петровичу Мостовскому, придется быть Временным поверенным в делах Российской Империи во Французской Республике. А события сейчас развиваются с такой скоростью, что неизвестно, прибудет ли новый посол в Париж вообще.

А пока, задача получена и ее надо выполнять, а это значит, что предстоят сложные согласования с союзниками, которые вряд ли обрадуются желанию русских перебросить свои бригады с французского фронта на далекие Балканы.

И что-то подсказывало ему, что вопрос с убийством посла в Москве так же не спустят на тормозах…

* * *

МОСКВА. БОЛЬШОЙ КРЕМЛЕВСКИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. 19 марта (1 апреля) 1917 года.

— Его Императорское Величество Михаил Александрович, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая!

Барон Корф провозгласил мое явление и отошел в сторону. В кабинете все встали. Служители в ливреях распахнули двери и я энергичной походкой вошел в свой официальный Императорский кабинет. Да, в кои-то веки мне и этот кабинет вдруг пригодился.

— Добрый день, джентльмены!

Я говорил не просто по-английски, но и к тому же с американским акцентом. Быть может мой "американский" английский и отличался от языка столетней давности, но могу предположить, что не так уж и сильно, ведь в свое время я учил академический язык, а не сленг трущоб.

Присутствующие склонили головы в неком демократическом варианте поклона. Я уселся в кресло у жарко пылающего камина и милостиво позволил:

— Присаживайтесь, джентльмены.

Все репортеры расселись, а фотографы, операторы и прочие хроникеры занялись своим прямым делом. Затем старейший из американских журналистов поднялся и сказал:

— Ваше Императорское Величество, от имени своих коллег по цеху, я хотел бы выразить вам глубочайшую признательность за то, что вы согласились лично дать интервью ведущим изданиям Соединенных Штатов. Уверен, что нашим читателям будет чрезвычайно интересно узнать из первых уст о происходящем в России, а так же о ваших планах на будущее. Признаюсь — новости из вашей страны уже несколько недель не сходят с первых полос крупнейших газет Америки.

Я кивнул.

— Что ж, джентльмены, я рад принимать вас в своей резиденции и рад, что события в моей стране вызывают интерес среди ваших читателей. Впрочем, может ли быть по иному? Ведь Россия — ближайший сосед США и не так уж много стран, с которыми у Америки есть общие границы. Пусть водные границы, но ведь Россию от США отделяет лишь каких-то полсотни миль, не так ли?

Репортеры неопределенно закивали, делая пометки в своих блокнотах.

— Итак, джентльмены, — взял слово Суворин, — кто задаст первый вопрос?

— Ваше Величество, господин министр, с вашего позволения. Тим Бэнкс, "Вашингтон пост". В начале я хотел бы поздравить вас с началом вашего правления и пожелать вам лично успехов в этом деле, а вашей стране всяческого процветания!

Усмехаюсь.

— Благодарю вас, мистер Бэнкс. Хотя я не уверен, что меня нужно именно поздравлять, тут скорее подошло бы выражение сочувствия. А вот можно ли будет поздравить Россию с моим царствованием, это, думаю, покажет время.

Репортер изобразил понимание.

— О, да, начало вашего царствования выдалось непростым. Волнения, попытки государственных переворотов, покушения, одно время было даже ощущение, что вот-вот случится революция. Москва бурлит. Вам, вероятно, непросто.

Качаю головой.

— У Императора не бывает простых времен, мистер Бэнкс. Даже если со стороны может показаться, что быть Императором это сплошные балы, выезды, приемы и развлечения. Лично у меня никогда не было иллюзий на сей счет. Я вырос в Императорской семье, я, внук Императора, сын Императора и брат Императора. Пять лет я сам был официальным Наследником Престола, да и остальные годы был вторым в списке Престолонаследия. Так что я ясно себе представлял, какой это тяжкий крест быть Императором. Признаюсь, я не стремился к этому, не желал этого и всеми силами старался этого избежать. Но, увы, долг есть долг.

— И каково это возглавить столь огромную державу в столь бурное время?

Яркая вспышка озарила кабинет. Один из фотографов явно подгадал снимок под эпичность момента. А может у меня было в этот момент что-то с лицом?

— Если Провидению было угодно, чтобы в России сменился монарх в столь бурное время, вероятно, это было не просто так, вероятно, так было нужно. Я рассматриваю это, как некий знак, как шанс, который дарован моей стране. Эпоха потрясений, как правило, это одновременно и эпоха огромных возможностей. Все новое рождается в муках, а совершенно очевидно, что пришло время рождаться новой России. И роль мудрого правителя в том, чтобы увидеть и понять это, и сделать все, для того чтобы рождение новой жизни прошло успешно.

— Благодарю вас, Ваше Величество.

Тим Бэнкс углубился в свои записи, а Суворин передал слово следующему американцу:

— Стивен Макнамара, "Нью-Йорк таймс". Ваше Величество! Граждане США с большим интересом следят за бурными событиями, которые происходят в вашей стране. К сожалению, далеко не всегда американцам понятны тонкости русской политики и нюансы происходящих событий. Как бы вы сами описали для наших читателей происходящие в России процессы?

Я помолчал несколько мгновений, прежде чем ответить.

— Думаю, что для американцев многое станет ясным, если описать происходящее в контексте истории, и, в том числе, в контексте истории самих Соединенных Штатов, ведь между Россией и США очень много общего. Например, полвека назад, в 1861 году, в наших странах одновременно происходили очень схожие события. В Соединенных Штатах началась Гражданская война, имевшая целью освободить страну от позора рабства, и в этом же году мой дед, Александр Освободитель, отменил в России крепостное право. Оба наших лидера, которые взяли на себя бремя освобождения, погибли от рук террористов. Авраам Линкольн был убит в 1865 году, а мой дед, Император Александр Второй, погиб от брошенной террористами бомбы в 1881 году, в тот самый момент, когда собирался даровать русскому народу Конституцию. Провозглашенная мной идея Освобождения является развитием этого, общего для наших стран, процесса. Вообще же, истории наших стран не просто схожи, они во многом переплетены между собой и являются яркой иллюстрацией настоящей дружбы и многолетнего партнерства. Так, например, Александр Освободитель искренне симпатизировал делу освобождения от рабства, которое провозгласил президент Линкольн. Более того, Россия единственная крупная европейская держава, которая открыто приняла сторону Севера в американской Гражданской войне. И именно русский флот встал на защиту гаваней Нью-Йорка и Сан-Франциско, продемонстрировав Англии и Франции, что в случае атаки на эти порты, защищая дело свободы в США, в войну на стороне Америки вступит Россия. Тем самым тогда удалось предотвратить вмешательство этих могучих держав в ход Гражданской войны на стороне Юга. И кто знает, как пошла бы история США, не отдай русский Император подобный жесткий приказ. В свою очередь, Соединенные Штаты были единственной крупной страной, которая поддержала Россию в Крымской войне, когда Великобритания и Франция, в союзе с Османской Империей, атаковали наше южное побережье. Россия всегда верила и знала, что может рассчитывать на дружбу и помощь США, и всегда была готова на самые решительные шаги в деле поддержки Соединенных Штатов. Америка и Россия никогда не воевали между собой, и всегда были добрыми союзниками, что понятно, ведь у нас общие интересы, которые взаимно дополняются, но практически нигде не противоречат друг другу. США — великая морская держава, а Россия — великая, но сухопутная держава. Соединенные Штаты имеют мощный океанский флот, а Российская Империя располагает лишь флотом прикрытия наших сухопутных рубежей. Но, вместе с тем, у России мощнейшая сухопутная армия, но при этом у Америки сравнительно небольшая армия. Россия имеет гигантскую территорию, безграничные ресурсы и огромный перспективный внутренний рынок, но при этом не имеет никаких особых интересов вне пределов своей континентальной территории, в то время как США весьма заинтересованы в защите именно морских путей торговли. Доктрина Монро обозначает исключительный интерес Соединенных Штатов во всем Западном полушарии, нас же интересует лишь стабильность и безопасность вдоль зоны у наших границ в Евразии. И, главное, мы поддерживая друг друга лишь взаимно усиливаемся, что, согласитесь, весьма важно, как для моей страны, так и для Соединенных Штатов Америки. Нас мало что разделяло в прошлом, и теперь, когда в России настает новая эра свободы и демократии, наши страны должны еще ближе сплотиться вокруг наших общих идеалов.

— И какими вы видите эти общие идеалы?

— Народовластие, равенство прав и возможностей, равенство перед законом, справедливость, принятие Конституции. В России сейчас происходят очень мощные процессы, которые в чем-то даже можно назвать революционными. Массы пришли в движение, народная энергия трансформирует Россию в свободное и современное государство. Уверен, что в самое ближайшее время будут приняты законы о всеобщем тайном и равном избирательном праве, об избирательных правах для женщин, о снижении до 18 лет минимального возраста для голосования на выборах. Никаких ограничений по вероисповеданию, расе, национальности, полу, социальному положению и происхождению, никаких имущественных цензов. Всеобщее равенство будет отражено в избирательном законе. Точно так же будут сняты все подобные ограничения для государственной службы, армии и других сфер общественной жизни.

Американцы переглянулись. Ну, да, многого, из провозглашенного мной, не было в этот момент и в самих Штатах.

— Мне кажется, это именно те идеалы, которые близки и народу Соединенных Штатов, не так ли?

Судя по их лицам, я их таки добил. Суворин, заметив наметившуюся паузу, дал новый толчок интервью.

— Джентльмены, у кого есть вопрос?

Представительный американец откашлялся, прежде чем задать свой вопрос.

— Джек Моррис, "Уолл-стрит джорнэл". Деловые круги Соединенных Штатов с интересом изучают изменения в вашей стране. Однако, провозглашенная Вашим Величеством концепция Освобождения многих настораживает, а некоторых, прямо скажем, пугает. Кое кто видит в этом покушение на частную собственность и угрозу социализма. Думаю, что читателям нашего издания было бы интересно получить разъяснения, что называется, из первых уст. Могли бы вы чуть подробнее коснуться этого момента?

— Что ж, опасения бизнесменов мне понятны. Боюсь, что понятие солидарного социального общества действительно может иметь неоднозначное толкование. Однако, думаю, что для подобных опасений нет никаких оснований. На самом деле мы говорим о создании более гармоничного общества, в котором каждый его член берет на себя определенную солидарную ответственность за всеобщее благо. И роль государства в этом обществе сводится лишь к регулированию общественных и экономических процессов, обеспечивая как защиту интересов всех слоев нашего общества, так и гарантию развития и неприкосновенности бизнеса в России.

— А как это будет выглядеть на практике?

— Интересы общества защищаются твердым трудовым законодательством, законодательством о деятельности профессиональных и рабочих союзов, антимонопольным законодательством, законами о социальном, пенсионном и медицинском страховании. Интересы же бизнеса будут защищены жестким и понятным законодательством, четкостью и прогнозируемостью налогов и сборов, гарантией равенства перед судом и полной нетерпимостью к коррупции. И заметьте, лично я ожидаю в России начало экономического бума в самое ближайшее время. И это не просто надежды, ведь нам предстоит бурное развитие экономики, увеличение производств в десятки и сотни раз по таким направлениям, как машиностроение, в особенности сельскохозяйственное, энергетическая сфера, ускорение развития всех видов транспортной инфраструктуры, освоение новых технологий и многое другое. Все это даст возможность всем, кто вовремя вложил деньги в бурный рост нашей экономики, получить на этом очень хорошие прибыли.

— Простите, Ваше Величество, но многие деловые люди в Америке опасаются чрезмерного бюрократизма в России. Говорят, что очень трудно прогнозировать прибыль, когда не знаешь кому сколько и когда нужно платить, и при этом большая часть подобных трат никакими законами не регулируются и зависят лишь от масштаба жадности местных или центральных чиновников, которые к тому же, постоянно меняются. А значит, невозможно не только прогнозировать прибыль, но и быть уверенным хоть в чем-то. Что приводит к интересу лишь к краткосрочным и максимально рентабельным проектам.

— Знаете, мистер Моррис, очень многое зависит от четкости позиции и твердости центральной власти. Если власть в целом, и правоохранительная система в частности, будет придерживаться жесткого курса на искоренение коррупции, на экономический бум и на гарантии прав собственности и инвестиций, то нет и не будет никаких препятствий для успешного бизнеса в моей стране. А я намерен лично курировать данный вопрос. Более того, я собираюсь учредить специальный совещательный комитет по американским инвестициям, в который войдут американские инвесторы и высшие представители исполнительной власти России. Причем, членов этого комитета будут выбирать сами инвесторы, путем голосования за своих представителей. Все вопросы, жалобы и предложения будут всесторонне изучаться и на все вопросы будет максимально быстрая реакция. В общем, все инвестиции в Россию будут защищены и американские бизнесмены, разумеется при соблюдении российского законодательства, могут смело вкладывать деньги в Россию. Более того, мы примем программу льгот и преференций для всех, кто будет открывать в нашей стране различные производственные и сборочные цеха. Я хочу, чтобы вы передали американскому бизнесу следующие мои слова: "Добро пожаловать в Россию! Мы ждем инвестиций, технологий, производств, мы хотим торговать, Россия — надежный, быстрорастущий и привлекательный рынок. Ваш бизнес в России будет защищен законом и гарантиями на самом высоком уровне государства".

Джек Моррис кивнул.

— Да, прозвучало сильно. Но многих волнует ситуация, которая складывается вокруг французских инвестиций. На фоне обострения межгосударственных отношений, есть опасения, что Россия откажется выплачивать долги и нарушит свои обязательства. Эти соображения настораживает многих представителей американского бизнеса, заставляя их более осторожно и осмотрительно подходить к вопросу сотрудничества с Россией.

— Думаю, что опасения не имею под собой почвы. Как бы ни развивались наши межгосударственные отношения с Францией, на наши финансовые обязательства это никак не повлияет. Знаете, мой далекий предок, Император Петр Великий, однажды сказал, что Россия гарантирует выплаты по векселям России, размещенным в Амстердаме, даже в случае открытой войны между Голландией и Россией. Я не вижу причин менять наши традиции в этой сфере.

— Вы прогнозируете возможность войны с Францией?

— Боже упаси!

— Русский посол убит в Париже, — напомнил Моррис, — а в России ширится мнение, что Великобритания и Франция стояли за попытками государственного переворота. Отношения между вашими странами стремительно ухудшаются. Москва буквально бурлит, сейчас на улицах просто толпы разъяренных русских.

— Я думаю, что возмущение моих подданных понять можно. Не думаю, что американцам бы понравилось, если бы их посла убили в Париже.

— Да, но все винят в убийстве французов, а между тем, этому нет никаких доказательств. Как вы это прокомментируете?

— Если бы это печальное событие рассматривалось отдельно от общего контекста, то, да, но контекст очень нехороший, что превращает печальное событие в событие откровенно тревожное.

— Разве можно быть уверенным в том, что дело не примет более острый оборот?

— Да, проблемы есть, но я надеюсь, что мы их благополучно разрешим. Как вы верно заметили, Россия не являлась и не является инициатором ни одной из существующих проблем между союзниками. В любом случае, инвестициям в Россию ничего не грозит. Положение в Империи стабилизировалось, власть сильна и полна решимости провести необходимые реформы.

— Вы не боитесь революции?

— России сейчас меньше всего грозит революция. Во всяком случае, куда меньше, чем другим странам Европы. Сейчас в России скорее шумно, но кризис нас уже миновал.

— Ваше Величество прогнозирует революцию в Европе?

— Я ничего не прогнозирую, но ничего и не исключаю. Революции происходят там, где власть отказывается замечать очевидное и делает вид, что ничего менять не нужно. К сожалению, мы наблюдаем сейчас обострение этой проблемы. А когда такое происходит, то эта территория становится не лучшим местом для бизнеса.

Все американцы вновь переглянулись. Могу себе представить, что у них творилось в головах. Наконец, один из них решил сменить тему.

— Ваше Величество, Сэм Уоллес, "Нью-Йорк пост". У меня вопрос о послевоенном устройстве Европы. Многие круги в США поддерживают идею независимости Польши. Как вы смотрите на этот вопрос?

— Хочу напомнить, что в свое время, во время польского мятежа, правительство США поддержало именно Россию, сравнив польских инсургентов с сепаратистами-конфедератами. Что касается вашего вопроса, то уверен, что послевоенное устройство Европы и мира, это вопрос, который должен быть предметом мирной конференции, которую как раз Россия и инициирует. Я не стал бы рассматривать любой предмет споров и рассуждений отдельно от общего контекста и от всего послевоенного устройства.

— А относительно положения евреев в Российской Империи?

— Мы отменяем ценз оседлости для евреев и снимаем всякие подобные ограничения относительно их, и всех других прочих. Если будут такие желающие, то мы готовы организовать отъезд всех желающих евреев в США. Правда, в виду войны, у нас пока ограничены ресурсы, но мы готовы принять финансовую и прочую поддержку от еврейских организаций Америки.

— С вашего позволения, Ваше Величество, Майкл Смит, "Нью-Йорк трибюн". Какую проблемы вы бы назвали сейчас главной для России?

— Война — вот главная проблема. И не только для России, но и для всей Европы, для всех стран, вовлеченных в эту войну. Война разоряет народы, подрывает государства, разрушает экономику. Смерть, голод и разруха — вот что такое война. И весь мир сейчас должен сплотиться с целью эту войну остановить.

— Прошу меня простить, Ваше Величество, но может показаться странным слышать такие слова от вас — профессионального военного, боевого генерала и кавалера орденов за личную храбрость. Как вы прокомментируете это утверждение?

Я покачал головой.

— Тут нет ничего странного. Для профессионального военного война — это работа. Тяжелая, грязная и часто неблагодарная. Беда, если военный начинает получать от войны удовольствие. Тогда война ради войны, реки крови как способ развеять скуку, а гибель всех вокруг становится лишь фоном собственного самоутверждения. И уж тем более страшно, когда подобные желания испытывает глава государства.

— Однако же вы вступили в войну.

— Напомню, что войну Германия объявила России, а мы ни на кого не нападали. Мы лишь требовали оставить Сербию в покое и провести независимое и объективное международное расследование убийства эрцгерцога. Но Австро-Венгрия, объявив Сербии ультиматум, фактически пожелала оккупировать эту братскую нам страну, воспользовавшись сомнительного качества инцидентом в Сараево. Впрочем, тогда очень многие видели в войне способ разрешения накопившихся противоречий между государствами. Уверен, что сейчас никто бы из руководителей держав не захотел бы повторять своих ошибок и большой войны, вполне возможно, удалось бы избежать. Но, увы, ввязаться в войну значительно проще, чем из нее выйти.

— У меня такой вопрос — в США сейчас дискутируется возможность вступления Соединенных Штатов в войну на стороне Антанты. Что бы вы посоветовали по этому вопросу президенту Вильсону и всему американскому народу?

— Я не могу что-либо советовать многоуважаемому господину президенту и уж, тем более, американскому народу. Это суверенный вопрос Соединенных Штатов. Как глава государства — члена Антанты, я бы приветствовал вступление США в войну. Уверен, что это резко усилило бы Антанту, потерявшую слишком много солдат на полях сражений. Нескольких миллионов мобилизованных американских солдат помогли бы Антанте переломить ход этой затянувшейся войны в Европе.

— Несколько миллионов американских солдат? Но военное министерство называет куда меньшие цифры!

— Знаете, есть русское выражение — гладко было на бумаге, но забыли про овраги. В свое время Германия уповала на безупречный План Шлиффена, который был доведен до математического совершенства гением Мольтке. И этот красивый и безупречный план базировался на принципе: "Обед у нас будет в Париже, а ужин в Санкт-Петербурге". То есть в первый месяц войны Германия планировала добиться капитуляции Франции, а во второй месяц, по их плану, уже должна была бы капитулировать Россия. Генштабы Антанты, в свою очередь, предполагали закончить войну за четыре месяца. Однако война длится уже больше тридцати месяцев, и конца края ей не видно. Уверен, что если так дальше пойдет, то эта страшная цифра вполне может и удвоиться.

Вновь взял слово репортер из "Вашингтон пост".

— Ваше Величество! Если это возможно, не могли бы вы объяснить нашим читателям подноготную вашей инициативы "Сто дней для мира", чем она вызвана и какие цели преследует?

— Говорят, что генералы всегда готовятся к прошлой войне. Так случилось и в этот раз. И так уж вышло, что современное развитие науки и техники сделали оборонительное оружие более эффективным, чем наступательное. Тысячи и тысячи километров фронтов застыли практически недвижимо, окутанные, уходящими на десятки километров вглубь своей территории линиями укреплений, огневых точек, окопов, минных полей, колючей проволоки, артиллерийских батарей и прочих средств фортификации. Обороняющиеся уже давно научились эффективно противодействовать любым затяжным артподготовкам и прекрасно могут противостоять любым попыткам прорвать оборону. Каждый метр продвижения вперед обходится атакующим в огромное количество жертв, которые, реально ни к чему не приводят, поскольку, чаще всего, взятые у противника клочки земли вскоре противник отбивает назад. Каждый месяц страны-участницы теряют на войне множество людей убитыми, раненными и увечными. И это не говоря уж о том, что огромное количество людей вырваны из нормальной хозяйственной жизни страны и превратились из производителей материальных ценностей в их очень прожорливых потребителей. Война истощает страны с ужасающей скоростью, да еще и в таких масштабах, которые никто не мог ранее спрогнозировать. Во всяком случае, в начале войны, Россия не предполагала мобилизовывать под ружье пятнадцать миллионов человек. Как, впрочем, и остальные державы-участницы этой мировой войны. Довольствие, обмундирование, вооружение, боеприпасы, сопутствующие траты — все это могло делать жизнь людей богаче, а сеет лишь смерть и разрушения. Даже если не принимать во внимание горе, страдания и ужас войны, мы должны понимать, что государства, участвующие в войне, реально отброшены далеко назад и еще долго не смогут выйти на тот уровень жизни и развития общества, который у них был до войны. Я, как военный, ясно вижу стратегический тупик в войне, а как глава государства, понимаю, что дальнейшее продолжение такой политики приведет к непредсказуемым последствиям. Причем, в первую очередь, к непредсказуемым последствиям внутри наступающих стран, что может привести к потрясениям, революциям, гражданским войнам и распаду государств. Мне совершенно ясно, что все воюющие стороны понимают сложившееся положение, хотя и не все имеют мужество в этом признаться. И уж, тем более, взять на себя ответственность за то, чтобы поднять этот вопрос официально. Мы все должны признать, перед лицом своих народов и всего человечества, что это война на полное и всеобщее истощение. Она продлится еще несколько лет и за это время погибнут новые миллионы, еще большее количество получит ранения или станет инвалидами. И в результате, эта страшная война просто затихнет сама собой, исчерпав полностью человеческие и материальные ресурсы всех участников конфликта. Лишь руины и пепелища останутся на некогда процветающем континенте. Что ж, если никто не находит в себе мужества, значит придется это сделать мне. Возможно, мне это сделать легче, ведь я не отдавал приказ начинать эту войну, но сам достаточно повоевал на ней, чтобы иметь право говорить не только от имени государства, которым сейчас правлю, но и от имени армии, генералом которой я был все годы войны. И я говорю — хватит, давайте остановим это безумие, давайте посмотрим правде в глаза. Давайте для начала просто остановим все наступательные операции и просто сядем за стол переговоров. Давайте спросим у наших народов, хотят ли они продолжения этой войны или они хотят весь этот ужас прекратить и снова жить мирной благополучной жизнью?

* * *

МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. 19 марта (1 апреля) 1917 года.

Как и прогнозировалось, вечерние газеты взбудоражили столицы. Да так, что Министр внутренних дел всерьез обеспокоился безопасностью зданий посольств и консульств союзников, которые пришлось оцепить усиленными кордонами полиции. Пикантности этому добавлял тот факт, что Англия и Франция не стали пока изменять статус своих дипломатических учреждений, так что посольства по-прежнему были в Петрограде, а Москва довольствовалась лишь консульствами. И этот факт не преминули упомянуть вечерние газеты, намекая на откровенный демарш со стороны главных союзников по Антанте, не желающими признавать новую столицу, а заодно, и политику нового Императора.

А улицы бурлили. Воскресный вечер, что называется, перестал быть томным. Возбужденная публика толкалась на площадях, кое-где вспыхивали стихийные митинги и даже демонстрации, но горячее всего было у французского консульства в Москве.

Событие, скандальное само по себе, было усилено мелькавшими в газетах рассуждениями о том, кто был целью атаки на улицах Парижа — сам ли посол России господин Извольский или же это было удачное покушение на генерала-изменника Иванова, которого везли в Москву для дачи показаний на процессе над заговорщиками, где он наверняка должен был рассказать нечто вопиющее. В общем, прозрачно намекалось, что бывший генерал должен был рассказать ТАКОЕ о роли союзников в мятеже, что его предпочли убить, во что бы то ни стало, невзирая на присутствие посла и возможный дипломатический скандал.

Полиция пока справлялась с возбужденной толпой у консульств, и даже удалось арестовать какого-то человека, кинувшего в окно французской миссии булыжник. Но Глобачев докладывал об имевших место стихийных эксцессах у магазинов и контор, которыми владели граждане Франции. До погромов дело не дошло, но тенденции были нехорошими. Движимые плохими предчувствиями, а может просто на всякий случай, но позакрывались и многие еврейские лавки. По городу циркулировали самые разные слухи, большая часть из которых носила довольно тревожный характер, так что Глобачев счел необходимым вывести на улицы дополнительные силы полиции и испросить поддержки армии и внутренней стражи ОКЖ. Но их выводить на улицы я пока не разрешил.

Впрочем, судить о настроениях столицы я мог, что называется, воочию, глядя на возбужденную массу народа на Красной площади из окна своей библиотеки на третьем этаже Дома Империи. Нет, это не был митинг или вообще что-то организованное. Просто на площади было необычно много народу, люди толпились, толкались, трамваи и извозчики с трудом прокладывали себе дорогу среди бродящих туда-сюда москвичей. Гомон толпы и звонки трамваев доносились даже сквозь оконные стекла.

— Что думаете по этому поводу, Александр Дмитриевич?

Стоявший рядом премьер-министр ответил не сразу.

— Такое же возбуждение, Государь, я видел тогда, в последний день июля четырнадцатого года, когда Германия предъявила России ультиматум. Только тогда это был патриотический подъем, в котором явственно читалась воинственность и желание надрать задницу германцам. А теперь настроения все больше антивоенные.

Я кивнул.

— Да, помню. Тогда так же была угроза погромов, только тогда и в самом деле громили магазины, принадлежащие немцам, а не французам. Да и до погромов сейчас, слава богу, пока не дошло. А еще в тот день министр иностранных дел Великобритании Эдуард Грей сообщил Германии, что Англия не станет вмешиваться в войну, если немцы атакуют только Россию и не станут нападать на Францию.

Нечволодов криво усмехнулся.

— И это при том, что нас связывали союзнические обязательства. Да, тенденция бить в спину и решать свои проблемы за наш счет была еще тогда.

— Такая тенденция была всегда, Александр Дмитриевич. Вспомните, что тот же Грей сначала сделал все, чтобы Россия подписала договор о вхождении в Антанту, а затем приложил все возможные усилия для того, чтобы локальный конфликт между Австро-Венгрией и Сербией перерос в мировую войну.

— И тут же попытался оставить Англию и Францию вне войны, натравив Центральные державы на Россию.

— "Как тяжело жить, когда с Россией никто не воюет". Да, со времен, когда лорд Палмерстон был премьер-министром Великобритании ничего не изменилось.

Мы помолчали, глядя в окно. Да, ситуация, которая складывалась, все больше и больше расходилась с канонической версией истории, которая была мне известна. И мне было все труднее и труднее делать прогнозы.

Получалась весьма интересная картина. Вся та общественная энергия, которая в моей истории нашла выход в Февральской революции и последующих событиях, в этой реальности так же никуда не испарилась, как я в глубине души надеялся, а нашла себе выход в виде острого и массового пацифизма. Безусловно, в этом была и моя вина, мои речи действия весьма подтолкнули такое развитие событий, но, признаться, я никак не ожидал того, какой масштаб это примет.

Так уж получилось, что, спасая внутреннюю ситуацию, я нанес ущерб вопросам международным, а занявшись, наконец, внешней политикой, я подставил под удар внутреннюю стабильность своей Империи. И нежелание воевать было лишь частью общей проблемы. Но, где я ошибся? Мог ли я избежать этого?

В теории, да, я мог ничего не делать и, уповая на своих генералов, так или иначе, сидя на попе ровно, мог дождаться окончания войны и даже, не исключено, оказаться на стороне победителей в этой войне. Если бы не одно "но". Давя мятежи, пытаясь перехватить инициативу, опередить на шаг противников, взять под контроль армию и найти в ней опору своей власти, я слишком много давал обещаний. Да что там обещаний — я сознательно расшатывал сложившуюся систему отношений, стремясь выбить почву из-под ног противников и дать толчок широким социальным преобразованиям. Но медаль имеет две стороны. Да, я удержал власть и взял все основные рычаги управления Империей в свои руки. Но какой ценой?

Цена оказалась поистине царской, поскольку очень похоже на то, что Россия вот-вот останется без армии как таковой.

Последний доклад главковерха Гурко рисовал очень тревожную картину резкого падения дисциплины в войсках. Нет, они не бузили, не отказывались выполнять приказы, и уж тем более не дезертировали массово, но общее настроение было таким, что война-де уже по факту закончилась и отношение к службе становилось все более дембельским. Приказы выполнялись все более подчеркнуто демонстративно, с некой долей иронии и театральности. Мои обещания, которые поначалу были приняты если не с восторгом, то, как минимум, с одобрением, очень быстро рождали нетерпение, плавно перетекающее в общее недовольство затягиванием дела. Армия стремительно переставала быть организованной военной силой, превращаясь в толпу вооруженных и опасных людей. Я конечно страстно желал скорейшего наступления мира, но вот только не ценой обрушения фронта и наводнения России толпами дезертиров с оружием.

Более того, сейчас же я уже ясно осознавал, что никакими посулами "провести земельную реформу в 1919 году" мне не удастся удержать армию в окопах. Стремясь предотвратить возможную революцию и остановить процесс разложения армии, я пообещал земельную реформу, еще не понимая, что этим самым я фактически нанес смертельный удар самой идее продолжения войны, поскольку сама постановка вопроса о предстоящем переделе земли уже делала дальнейшее ведение боевых действий делом совершенно безнадежным. Удержать армию в окопах, а тем более заставить солдат идти в атаку, можно было или драконовскими мерами, коих я пока не мог себе ни позволить, ни обеспечить, или же четкой идеей во имя чего это все и когда это все закончится, поскольку привычное "За веру, Меня и Отечество" работало все хуже с каждым днем.

Я мог занять их умы от силы несколько месяцев, доставая всяких кроликов из шляпы, создавая комиссии, собирая съезды и издавая Манифесты, но даже сбор урожая этого года и перспектива принять участие в его разделе, могли опрокинуть армию почище любого германца. А уж вопрос раздела земли перед весенней посевной вообще превращал ближайшую осень в период, когда революция могла случиться сама по себе. Особенно если ее подтолкнуть.

А тут и подталкивать сильно было не нужно, ситуация сама галопом несла нас в пропасть. Мои спецслужбы ежедневно докладывали мне о настроениях в обеих столицах и еженедельно о настроениях в провинции. И настроения эти, как и на фронте, становятся с каждым днем все более пацифистскими. Особенно после того, как начали набирать обороты скандалы вокруг роли союзников в попытках государственного переворота в России. И тут даже многие из тех, кто верил в святость союзнического долга, негативно оценили то беспардонное вмешательство во внутренние дела России, которое продемонстрировали наши, чудесные союзники.

И с каждым днем все острее становилось недоумение — а за что и во имя чего мы, собственно, воюем? Для чего все эти жертвы и лишения? И пусть, пока, это не вылилось в поголовное братание на фронте и в массовые "за мирные" демонстрации в городах, но тенденция явно набирала обороты. И даже оккупированные немцами западные губернии России уже не казались достаточной причиной для продолжения войны. Все больше людей надеялись на дипломатию или даже были готовы потерять эти территории по принципу "гори оно все огнем". Им то что до них? Они там не живут и у них нет там никаких интересов. Причем, такие настроения были не только в России, но и в Европе. Брожение становилось все явственнее, и мы все вместе вплотную подходили к Рубикону общего развала и распада.

Причем, в какой-то момент я вдруг понял — у меня нет не то, что двух лет, у меня, возможно, нет даже двух дней. Мы вполне реально стояли на пороге катастрофы. Ну, и что, что в моей реальности катастрофа на Стоходе не привела к всеобщим потрясениям? Тогда революция УЖЕ случилась, и царил всеобщий эмоциональный подъем, в том числе и в отношении войны до победного конца. Катастрофа лишь охладила горячие мечтания о том, что одухотворенные революцией солдатские массы пойдут в бой и выиграют войну на раз-два. И даже мясорубка катастрофического наступления Нивеля с несколькими тысячами погибших русских солдат не настолько потрясла Россию. Но это было в моей реальности.

Здесь же все пошло совсем не так. И спровоцированные мной общественные настроения вполне могут дать совершенной иной эффект, чем я по инерции привык считать за само собой разумеющейся ход истории. Иногда послезнание играло со мной весьма скверным образом, замыливая ясность взгляда на новые реалии.

Войну надо либо срочно останавливать, либо должно случиться что-то такое, что вернет смысл продолжению войны. И в такой ситуации я уже не был так уж уверен в том, что катастрофу на Червищенском плацдарме нужно предотвращать. Впрочем, от меня уже тут мало что зависело. Карты сданы, игра началась.

 

Глава 11. Демонстрации мира

МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. 20 марта (2 апреля) 1917 года.

— Как такое могло произойти?

Мой Министр внутренних дел стоял по стойке смирно и лишь констатировал очевидный для него факт:

— Виноват, Ваше Величество.

Смерив его хмурым взглядом, я повернулся, окидывая взглядом пространство, словно полководец перед сражением. Благо вид в окно библиотеки открывался превосходный. Вероятно, это единственное за сегодняшнее утро, к чему можно применить эпитет "превосходно".

Да, как и планировалось, утренние газеты вышли с новыми сенсационными заголовками. "Сто дней для мира". Интервью Государя Императора американской прессе. Продолжение обсасывания темы убийства посла и описание вчерашних массовых протестов. Семена упали на благодатную и взрыхленную почву общественного сознания и массы вновь пришли в движение.

Вот только, судя по скрытой панике, которая читалась сквозь фразы и строки утреннего доклада Глобачева, за ночь произошли кардинальные перемены! Если еще вчера толпы являли собой классический вариант стихии, некоего броуновского движения, абсолютно неорганизованного и хаотического, то уже утром все изменилось. Хаос начал трансформироваться в организованные действия. И, что самое неприятное, явно к организации приложили свои руки владельцы предприятий, поскольку рабочие организованно собирались у проходных, получали флаги и транспаранты, их снабжали водой и пирожками, кое-где даже играли оркестры. И вся эта радостная толпа, несмотря на понедельник, празднично двигалась с разных концов столицы прямо ко мне в гости.

И даже, если я сегодня как-то пропетляю, то, что прикажете мне делать завтра-послезавтра, когда придет весть о Червищенской катастрофе и о гибели двух русских дивизий? Удастся ли избежать общественного взрыва? Ведь наивно полагать, что мне удастся утаить от общественности информацию о катастрофе больше чем на день-два. Правда все равно всплывет и тогда общественная буря уже примет масштаб катаклизма, сметающего меня с Престола.

Что ж, коль споткнулся — не пытайся остановиться, беги изо всех сил, авось ноги вынесут.

* * *

МОСКВА. БОЛЬШАЯ НИКИТСКАЯ УЛИЦА. 20 марта (2 апреля) 1917 года.

На углу с Тверским бульваром творилось оживление. От бывшего Дома Коробковой одна за другой отъезжали автомобили, заполненные пишущей братией. В них же шла погрузка флагов и транспарантов, а так же рупоров. Одни машины отправлялись в сторону Красной площади, другие разъезжались по обе стороны по Бульварному кольцу, а третьи выезжали на Малую Никитскую навстречу приближающемуся шествию.

Всюду царило возбуждение, и было неясно чего в нем больше, радости, тревоги или профессионального азарта.

* * *

МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. 20 марта (2 апреля) 1917 года.

Величественный Екатерининский зал бывшего Сенатского дворца встретил нас гулким эхом, в котором отражались и наши шаги, и шелест бумаг, раскладываемых по столам офицерами Ситуационного центра, и приглушенные распоряжения, отдаваемые Кутеповым своим подчиненным. Разумеется, никакой паники не было, но нервозность явно витала в воздухе.

— Докладывайте обстановку!

Поймав мой взгляд, встал Глобачев и начал:

— Сегодня, после выхода газет с текстом Манифеста о ста днях для мира, стали образовываться толпы, которые затем сформировались в колонны и с песнями двинулись в сторону центра города. По данным, полученным от филеров, дворников и агентуры, вначале, еще до выхода газет в казармах, на площадях и перед проходными предприятий наблюдалось оживление, были так же замечены подозрительные личности, которые сновали среди собирающейся на улицах публики. Несколько таких подозрительных были задержаны для дачи объяснений. Но это мелкие сошки, которые мало что знают.

— Плохо! Дальше!

— А дальше вышли газеты, которые были встречены ликованием. Радостные толпы двинулись в нашу сторону. Я, до выяснения всех обстоятельств, распорядился пока не препятствовать движению колонн.

— Ваши прогнозы?

— Сведений мало. На первый взгляд все сравнительно благополучно, и сии демонстрации якобы выражают поддержку мирной инициативе Вашего Величества. Но нельзя исключать, что в толпе могут быть провокаторы, толпа может быть обстреляна с какой-нибудь крыши или из какого-то окна, и тогда ситуация может выйти из-под контроля. На всякий случай я бы готовился к беспорядкам или попыткам прорваться в Кремль под предлогом вручения Государю какой-нибудь петиции, а может и без такого формального повода.

— Как ведут себя владельцы предприятий?

Глобачев ответил:

— По нашим данным никакого противодействия демонстрациям нет. Более того, по распоряжению администрации некоторых предприятий, якобы в честь праздника, закуплены пирожки и булочки для раздачи идущим на демонстрацию. Но опять-таки это все формально носит верноподданнический характер.

— Где демонстранты сейчас?

— Ближайшие дошли примерно до Садового кольца. Колонны сильно растянуты, движутся с разных концов города хаотично, без всякого построения и организации.

Я прошелся по залу. Что делать в этой ситуации? Их там, вероятно, десятки если не сотни тысяч. Никакими кордонами такие толпы остановить невозможно. Во всяком случае, без применения оружия и казаков. Но далеко не факт, что солдаты и казаки выполнят приказ стрелять на поражение. Ведь тут не мятеж, а просто поход. Да еще и верноподданнический. Но вся беда в том, что народ начинает привыкать ходить по улицам с транспарантами и флагами. И загнать его обратно будет весьма не просто. Три недели назад в Петрограде пришлось стрелять, да и то, если бы монарх не сменился, то не факт, что братцу Коле удалось бы все утихомирить даже при помощи оружия.

— Что войска московского гарнизона?

Главнокомандующий московским военным округом и генерал-губернатор Москвы тут же ответил.

— Пока не отмечены случаи присоединения войск гарнизона к демонстрациям.

— Каково настроение в частях? Насколько они устойчивы к пропаганде? Будут ли выполнять приказы на подавление, если такие вдруг поступят?

Великий Князь Сергей Михайлович ответил куда более осторожно:

— В настоящее время в Москве расквартировано достаточно фронтовых частей, еще не разложенных пропагандой деструктивных элементов. Но я бы не был настолько уверен, что в случае чего они выполнят приказ по подавлению массовых демонстраций. Одно дело подавлять военный мятеж, а другое стрелять в толпу, славящую Императора и желающую мира. Тут могут быть неприятные эксцессы. Так что я бы твердо рассчитывал лишь на Дикую дивизию.

— Что говорят о мирной инициативе?

— Поддерживают. Воевать всем надоело. Да и понравилось многим в столице. Куда уж лучше, чем гнить в окопах.

— Прелестно.

Что ж, так и есть. Да, если кто-то решил меня свергнуть, то такой сценарий, когда толпы идут по улицам и славят Императора, действительно самый лучший. Куда лучше попытки мятежа или военного переворота. И если не дай бог что, то не факт, что Кремль вообще кто-то будет оборонять. Во всяком случае, сразу. Так что лучше не доводить до проверки дисциплины и испытания лояльности войск, зараженных пацифизмом.

— Демонстранты несут какие-то флаги и транспаранты?

Глобачев покачал головой.

— Лозунги о мире и верноподданнические. Флагов не очень много. Есть несколько красных, значительно больше имперских триколоров. По моим данным по мере продвижения в центр к колоннам присоединяется все больше чистой публики. Эти часто приходят со своими флагами.

— Какими?

— Всякими, Государь, — пожал плечами мой министр внутренних дел, — немало имперских, но есть и красные.

— Господа, ваши рекомендации!

Присутствующие переглянулись. Первым взял слово Кутепов.

— Предлагаю закрыть все входы и выходы из Кремля, а гарнизон подготовить к отражению возможного штурма. Оцепить так же здание Дома Правительства. Демонстрантам предложить выбрать делегацию для встречи с премьер-министром.

— Они идут не к премьер-министру, а ко мне.

— Все равно, я бы ограничился лишь небольшой группой выбранных делегатов. И обыскать их ненавязчиво. Иначе гарантировать безопасность Вашего Величества будет весьма трудно.

Курлов так же вступил в обсуждение:

— Как мне представляется, сейчас главная опасность в провокациях, которые могут устроить либо сами организаторы этих демонстраций, либо кто-то из тех, кто захочет воспользоваться ситуацией для дестабилизации обстановки. Достаточно засевшего на каком-нибудь чердаке пулеметчика и вся эта толпа побежит, давя сотни людей на своем пути. И обвинить в расстреле власть.

Я покачал головой.

— Достаточно одного выстрела и может начаться паника. Так что пулемет тут необязателен.

Глобачев предложил:

— Думаю, что вообще не следует их пускать дальше Моховой и Китайгородской стены. Будет полезным выставить наряды полиции на уровне Бульварного кольца, сообщать проходящим о том, что в столице действует военное положение, и все демонстрации в центре запрещены, дабы не было недопонимания от вида последующего оцепления. А на уровне Моховой и Китай-города выставить солдат внутренней стражи, — которые своим видом должны подтвердить серьезность положения и решимость власти поддерживать порядок любой ценой. Это охладит горячие головы. Еще можно поднять по тревоге и выдвинуть в оцепление юнкеров из Александровского военного училища. В любом случае, хотелось бы иметь некоторый запас по времени и расстоянию, на случай обострения ситуации.

Нечволодов промолчал, а Сандро возразил:

— Нет. Не успеем выставить такое обширное оцепление, они уже на подходе. Да и незачем. Ситуация пока не настолько критическая. Смею предположить, что сегодня ситуацию удастся удержать под контролем. Формально, тут действительно и придраться не к чему, поскольку демонстрации носят явно верноподданнический характер и должны служить демонстрацией поддержки политики правительства и лично Императора. Сие нам необходимо всячески приветствовать и поддержать. Я бы их пустил в самый центр. Иначе могут быть нежелательные эксцессы. Это мое мнение.

Я обвел взглядом присутствующих. Желающих высказаться больше не было. Что ж, пришла пора высказаться главному начальству.

— Согласен, не успеем, да и опасно. Опыт февральских событий подсказывает, что ставить войска в прямое соприкосновение с толпой на достаточно долгое время приводит к полному распропагандированнию солдат. Так что я бы оставил войска в казармах, запретив всякие увольнительные. Чем меньше у них будет контакта с улицей, тем лучше. И с делегацией не очень хорошая идея. Пока там будут выбирать, может все что угодно случиться. Настроения толпы пока благожелательные власти и не стоит давать поводы для ухудшения ситуации. Я так понимаю, что настроения среди демонстрантов праздничные?

— В какой-то мере, это так, Ваше Величество.

Киваю Глобачеву:

— Вот видите. Раз настроения праздничные, то праздник должен продолжаться. Посему ранее предусмотренная программа остается в силе.

— Но Ваше Величество! — Кутепов обеспокоенно запротестовал. — Прежняя программа не предусматривала сто тысяч человек зрителей! Это просто опасно!

Я усмехаюсь.

— Ничего. Думаю, что сегодня мы поладим с моим народом.

Сегодня. А завтра?

— Однако, господа, я обращаю ваше внимание на одно обстоятельство. Праздник праздником, но кто-то, и нам еще предстоит узнать кто, явно стоит за этим выступлением, слишком хорошо все организовано. О мотивах этого человека или, вернее, группы людей, мы можем пока лишь гадать. Возможно, это лишь проба сил. Или такой вот намек власти о том, что кое с кем нужно считаться. А может, за этим стоит попытка устроить революцию при помощи толпы. Впрочем, для революции нужно больше негатива и ярости, а пока вроде предпосылок для этого не слишком много. Однако обстоятельства могут быстро измениться, и история знает немало примеров того, как кричавшие хвалу толпы на следующий день распинали и казнили своих вчерашних кумиров. Например, если кое-кто пытается спровоцировать сегодня-завтра повторение Кровавого воскресенья или трагедии на Ходынском поле, то завтра настроения у толпы будут куда более радикальными. Кроме того, опыт Февральских событий показывает, что то, что начинается как подконтрольные организаторам демонстрации, очень быстро выходит из-под контроля. И тогда власть в городе берет стихия толпы, которая толком никем не управляется. А значит, нужно быть готовыми оседлать толпу сегодня и усмирить ее завтра. Посему, господа, только четкие и решительные, но вместе с тем взвешенные действия помогут нам преодолеть этот кризис.

Делаю паузу и подчеркиваю сказанное дальше.

— Итак, Министерству внутренних дел, Отдельному Корпусу жандармов и Имперской Службе безопасности привлекая дополнительные силы и добровольцев, немедленно проверить основные крыши и чердаки в районе центра и по ходу движения колонн. Лучше нам возможных бомбистов-террористов найти до того, как они устроят атаку на демонстрантов.

Глобачев, Курлов и Скалон кивнули.

— Так же Министерству внутренних дел, Отдельному Корпусу жандармов и Имперской Службе безопасности в кратчайшие сроки проверить информацию о возможном сговоре между владельцами тех предприятий, на которых есть признаки организации сегодняшних демонстраций. Меня интересует все — имел ли факт сговора место, кто зачинщики, чья идея, чьи деньги, кто стоит за ними, есть ли признаки заговора или не являются ли демонстрации частью большого плана по дестабилизации ситуации. Проверьте владельцев и руководителей предприятий, а так же их родственников и друзей, на членство в любых тайных обществах. И, разумеется, не стоят ли за всеми этими событиями наши чудесные друзья из Лондона и Парижа.

Вновь легкие поклоны.

— Далее. Министерству вооружений и военных нужд неофициально вступить в контакт с владельцами предприятий обеих столиц, объяснив им еще раз, что любое, даже косвенное участие в политической, а тем более антиправительственной деятельности скажется на их деле и на их здоровье самым негативным образом. Вплоть до обвинений в саботаже, диверсии, заговоре, угрозе национализации их предприятий и арестов виновных.

Кивок от Маниковского.

— Министерству Спасения негласно проверить все больницы Москвы и Петрограда на предмет возможного приема большого количества раненных и пострадавших при давке. Мертвецкими и подготовкой экстренных захоронений так же озаботьтесь. Не дай бог, конечно, но история с Ходынской трагедией не должна повториться. Не хватало нам только массово валяющихся на улицах трупов.

Принц Ольденбургский подтвердил ясность повеления.

— Дикую дивизию, Георгиевский и Собственный сводный пехотный полки поднять по тревоге, но из казарм без особого приказа не выводить. В любом случае, Николаевские казармы сейчас дальше от Кремля, чем демонстранты. То же самое касается и батальона внутренней стражи. В настоящий момент все силы, которыми мы располагаем, это две роты Георгиевского полка, сотня Конвоя, сотня Ингушского полка, сотня Жандармского полка и дивизион бронеавтомобилей. Ну, и парадная колонна Корпуса Патриотов, разумеется.

Судя по ухмылкам, мое последнее замечание воспринято как шутка. Что ж, посмотрим.

— Министерству информации обеспечить освещение верноподданнической демонстрации и мое сегодняшнее выступление перед любимыми подданными. Подготовьте мне броневик.

Суворин ничуть не удивился, лишь кивнул с одобрением в глазах. Эх, понимал бы ты, весь исторический парадокс — Император выступает с броневика с революционными речами. Сюр! Кстати, Ленин выступал с броневика на Финляндском вокзале Петрограда в моей истории как раз в эти самые дни.

— Дабы отвлечь народ и с сегодняшнего вечера взять под полный контроль центр столицы, я повелеваю. Первое — перенести первое заседание трибунала над изменниками на завтра. Заседание пройдет в здании Манежа, там уже все готово, не так ли?

Батюшин кивнул.

— Точно так, Ваше Величество.

— Готовы на завтра?

— Всенепременно.

— Хорошо. Второе. Сегодня я подписываю повеление о созыве очередной сессии Государственной Думы. Сессия открывается завтра в здании Дворянского собрания. Там все готово? Соберутся депутаты?

Князь Волконский склонил голову в полупоклоне.

— Да, Государь.

— Надеюсь на вас, Владимир Михайлович. Дальше, под обоснованием обеспечения безопасности заседания трибунала и сессии Государственной Думы, с сегодняшнего вечера весь центр Москвы взять под усиленную охрану. В том числе привлекая личный состав моих Собственных полков, полков московского гарнизона, фронтовые части и юнкеров военных училищ. И, разумеется, с привлечением полиции и внутренней стражи. В контакты с гражданским населением не вступать, разговоров избегать.

Я остановил взгляд на Суворине.

— Борис Алексеевич, жду от вас программу кампании в прессе, с освещением моего выступления на открытии сессии Госдумы и об открытии первого трибунала над изменниками и заговорщиками.

Помолчав пару мгновений, добавляю:

— Первого. Но не последнего, господа.

* * *

МОСКВА. КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ. 20 марта (2 апреля) 1917 года.

Толпы стекались на Красную площадь со всех сторон. Тысячи, десятки тысяч людей заполняли главную площадь Империи, словно половодная река, растекаясь по всей ее площади, обтекая памятник Минину и Пожарскому в центре, колыхаясь хоругвями, знаменами и транспарантами от самых Верхних торговых рядов и до Кремлевской стены, двигаясь к Покровскому собору от красного здания Императорского Российского Исторического музея. Во главе толпы двигалась конная цепь кавалеристов Лейб-Гвардии Жандармского полка, обеспечивая порядок и выдерживая линию.

Впереди, на уровне Ильинки, Красную площадь пересекала другая цепь, в которой стояла рота внутренней стражи ОКЖ. Издалека были видны туши трех броневиков, один был обращен в сторону Ильинки, другой стоял по центру площади у Лобного места, а третий возвышался над строем солдат ближе к Спасской башне.

Вот конные жандармы достигли линии солдат внутренней стражи и развернулись навстречу толпе, а сама толпа заняла все свободное место на Красной площади, и немало их осталось на соседних улицах и площадях Москвы.

И вот толпа остановилась. Море голов. Гомон огромного числа голосов. Дым многочисленных папирос растворялся в хмуром небе. Хоругви. Транспаранты. И флаги. Много флагов, и много транспарантов. Они стояли все. Стояли рабочие московских предприятий, стояли студенты, стояли казаки, стояли врачи и профессора, стояли монахи, стояли дворяне, стояли чиновники, стоял прочий московский люд. То там то здесь начинали петь какие-то песни, но они быстро угасали, не находя поддержки. Время песен еще не пришло. Людское море грозной силой замерло на площади, готовое выплеснуться при малейшем колебании окружающего мира.

Все, кому было что-то видно из первых рядов, увидели, замерший строй солдат в необычных длинных шинелях и в суконных островерхих шлемах, выстроенный от самого Лобного места и почти до Спасской башни. Впереди, на вороном коне, гарцевал офицер в такой же форме, поглядывал на приблизившуюся толпу и отдавая последние приказы.

В толпе заволновались. Многие уже пожалели о том, что пришли сюда. Кое-где спешно начали спускать детей с родительских плеч, кое-кто уже стал пробраться к выходу с площади, толпа дрогнула, начиная закручиваться в людские водовороты.

Но тут у Покровского собора вдруг зазвучала медь труб, подавая сигнал. Те, кому посчастливилось, вытянув шею, заглянуть через море голов, могли увидеть, как офицер на коне перекрестился на купола собора, надел островерхий головной убор, а затем, зычно прокричал солдатам:

— Слуша-а-а-а-й! Встречая Государя Императора, отряд — смирно! Для встречи слева на кра-УЛ!

Под звуки "Встречного марша" из Спасских ворот потянулась две спешившиеся шеренги Собственного Конвоя. Выйдя на площадь, они замерли ожидая.

И вот в воротах Кремля появилась фигура, одетая так же, как и солдаты, выстроившиеся на площади, и ведущая под уздцы белой масти высокого жеребца.

— Государь! Государь!

Толпа заволновалась. Тут многие разглядели, что Император крестится, надевает островерхий головной убор, затем сажает на коня мальчика и вслед за этим сам поднимается в седло за его спиной. По команде, казаки Собственного Его Императорского Величества Конвоя, поднялись в седла и их лошади двинулись по кругу, разъехавшись на два потока и охватывая Государя и следовавшую за ним свиту с обеих сторон.

Под звуки марша Император на белом коне выехал на площадь перед застывшим строем. Навстречу ему выехал офицер и отдал честь. В момент остановки коня Государя оркестр оборвал игру, полыхнули вспышки фотографов, а командир громко доложил:

— Ваше Императорское Величество! По вашему приказу, отдельный московский военно-общественный отряд Корпуса Патриотов для Высочайшего смотра построен! Командующий Корпуса Патриотов флигель-адъютант Вашего Императорского Величества полковник Дроздовский!

* * *

МОСКВА. КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ. 17 марта (30 марта) 1917 года.

Я отнял ладонь от обреза шлема и принял от полковника Дроздовского строевую записку. Передав ее, находящемуся слева и чуть сзади, Сандро, я развернул коня в сторону выстроившихся солдат полка и зычно прокричал:

— Здорово, орлы!

— Здрав-желав-Ваш-Импер-Вел-во!

Ну, не эталон, но вполне себе слаженно ответили, кстати. Стараясь сохранять невозмутимость (хотя бесята в душе так и плясали, ибо зрелище, я вам скажу, вышло совершенно фантасмагорическим), я оглядел строй одетый в шинели с "разговорами" и в "богатырки", более привычные для меня под наименованием "буденовки". Только вместо звезд на них красовался двуглавый имперский орел и кокарда.

Когда мне несколько дней назад промежду прочим сообщили о наличии на складах какой-то формы "для парада победы", я как-то сразу резко насторожился. Насторожился, и потребовал явить мне образцы сей формы (оказалось, что мой прадед, о форме Васнецова слышал, но лично не видел). И когда мне эта вот форма была явлена, я не удержался от победного восклицания. Все тогда удивленно посмотрели на веселящегося Царя. Ну, откуда им было знать о том, что сейчас разрешился давний спор далекого будущего о том, была ли эта форма придумана после революции или же большевики использовали запасы из имперских складов. Так-таки да, как говорят в Одессе!

А почему зрелище фантасмагорическое? Да потому, что форма "красноармейцев" с погонами на плечах смотрелась (для меня понятное дело), ну очень абсурдно. Впрочем, погоны были лишь у прикомандированных солдат и офицеров, да еще у тех гражданских, кого уволили в запас с правом ношения мундира. Остальные добровольцы из числа москвичей были понятное дело без погон. Так что фантасмагория была не всеобщей и не полной.

Вообще, форма эта мне никогда не нравилась, и, насколько я помню, современникам, которым ее приходилось носить, она не нравилась тоже. И понадобился печальный опыт финской кампании для того, чтобы армия избавилась, наконец, от этого революционного фетиша и отправила буденовки в утиль истории.

Разумеется, я не собирался вводить эту форму в армии и не позволю в ней воевать. Но для потешных мероприятий, типа тех же военно-общественных отрядов Корпуса Патриотов, почему бы и нет? Тем более что Корпус Патриотов, хотя и относился к военному ведомству, но был формально лишь добровольным военно-спортивным обществом при министерстве. Так что, вероятно, в этой реальности, эта форма будет знакома миру именно как форма отрядов Корпуса Патриотов. Достаточно милитаристская, но вместе с тем, не уставная военная.

— Поздравляю вас с формированием московского военно-спортивного отряда Корпуса Патриотов!

Троекратное "ура!" сменилось государственным гимном. Под звуки "Боже, Царя храни!" я беру за руку Георгия, и мы идем к ступенькам. Офицеры Конвоя распахивают перед нами ворота Лобного места. Взойдя на возвышение в центре, я киваю, и вслед за нами поднимаются знаменосцы. Еще несколько секунд и за нашими спинами на ветру полощутся два знамени — государственный флаг Российской Империи и золотой Штандарт Императора.

Звучат команды, и вот новоиспеченный отряд Корпуса Патриотов начинает первый в своей истории парад. Мимо нас рядами проходят бойцы в островерхих шлемах и впереди их развеваются имперские знамена.

— Дарованную Его Императорским Величеством Марш Корпуса Патриотов запевай!

И по команде полковника Дроздовского над площадью гремит:

Забота у нас простая, Забота наша такая: Жила бы страна родная, — И нету других забот. И снег, и ветер, И звезд ночной полет… Меня мое сердце, С Отчизною быть зовет.

Мороз пробежал у меня по спине. Я смотрел на марширующих "буденовцев" с золотыми погонами на плечах и под имперскими знаменами, которые шли с революционной песней и из фильма моего детства. Смотрел и вдруг почувствовал, как судорожно сжимается мое горло.

Пускай нам с тобой обоим Беда грозит за бедою, Но дружбу мою с тобою Одна только смерть возьмёт. И снег, и ветер, И звезд ночной полет… Меня мое сердце, С Отчизною быть зовет.

То, что было ситуативным решением, внезапно превращалось в пророчество, а слегка подкорректированый текст песни неожиданно наполнил этот парад тем звенящим ощущением, когда ты вдруг входишь в резонанс и со словами песни, и с ее ритмом, и со звучащей над площадью медью оркестра, и с мерным шагом сотен сапог, и с морозным дыханием ста тысяч человек на площади. Песня из будущего пророческим гимном отражалась от стен Кремля и, набирая голос, казалось, с каждой строкой звучит все громче и громче.

И, казалось, что сами марширующие вдруг прониклись величием момента, потому как следующие строки зазвучали словно клятва, с мрачной решимостью и особой торжественностью.

Пока я ходить умею, Пока глядеть я умею, Пока я дышать умею, Я буду идти вперед. И снег, и ветер, И звезд ночной полет… Меня мое сердце, С Отчизною быть зовет.

Сотни и сотни патриотов проходили сейчас мимо меня, отдавая честь своему Государю. Сотни островерхих шлемов проплывали между мной и огромной толпой на площади. Но не было в этих марширующих рядах угрозы и у меня было чувство, что люди, заполнившие это огромное пространство, это понимают. Чувствуют, как и я.

Не надобно мне покоя, Судьбою счастлив такою. Я пламя беру рукою, Дыханьем ломаю лёд. И снег, и ветер, И звезд ночной полет… Меня мое сердце, С Отчизною быть зовет.

Я смотрел на людское море, и видел отклик. Происходящее явно нравилось собравшимся и даже многие пытались подпевать.

И так же, как в жизни каждый, Любовь я встречу однажды, Со мною, как я, отважно Сквозь бури она пройдет. И снег, и ветер, И звезд ночной полет… Меня мое сердце, С Отчизною быть зовет.

Что ж, как говорится, куй железо, не отходя от кассы. Будем петь дальше.

Не думай, что всё пропели, Что бури все отгремели, — Готовься к великой цели, А слава тебя найдет. И снег, и ветер, И звезд ночной полет… Меня мое сердце, С Отчизною быть зовет.

Марш закончился, но эхо песни еще, казалось, звучало над площадью. Я повернулся к стоящему у ворот Сандро и сказал:

— Присмотри за Георгием.

Повелел подошедшему Дроздовскому.

— Еще раз песню.

И игнорируя все предостережения, пошел в сторону толпы. Постучав в железную дверь, я отдал короткое распоряжение высунувшемуся офицеру:

— Заводи.

Еще через минуту наш броневик медленно двигался в толпе, а я, высунувшись по пояс из башенного люка, пел вместе с площадью.

Пока я ходить умею, Пока глядеть я умею, Пока я дышать умею, Я буду идти вперед…

И вот мы доехали до середины площади. Один, среди людского моря. И лишь гражданин Минин простер надо мной свою медную руку, словно стараясь поддержать, пока я вылезал из люка и становился на башне броневика. Чувствовал ли я себя Лениным в этом момент? А кто такой Ленин в этот момент?

Я стоял на броневике и молча смотрел на толпу. Постепенно шум стихал. Наконец наступила полная тишина. Они были готовы слушать.

— Соотечественники! Патриоты нашего Отечества!

Толпа бурно зашумела.

— Сейчас я вижу перед собой настоящее людское море. Кто-то презрительно скажет — "толпа", но НЕТ, НЕ ТОЛПА! Я вижу перед собой настоящий народ русский, и я горд оттого, что мне выпала великая честь стать державным вождем такого великого народа, как наш. То сакральное единство, которое всегда связывало Царя и Народ, сейчас ясно видно всем, включая наших врагов. "Царствуй на страх врагам" — так поется в нашем Гимне. "Царствуй на славу нам" — так поем мы все, вкладывая в эти слова наше понимание общественного народного единства во имя общих целей — защитить и преумножить славу России, творить новую жизнь, новую державу и новое будущее для себя и своих детей.

Перевожу дух и продолжаю:

— Сегодня мы живем в удивительное и великое время. Живем в эпоху, которая станет началом новой великой и Освобожденной России. Но мы не только живем, мы вместе создаем новую Россию! Каждый на своем месте, каждый по мере своих сил и возможностей, каждый делая даже больше, чем мог бы. Вы все слышали слова этой песни-клятвы! Вы пели ее сейчас вместе со мной! Пели вместе с теми искренними патриотами, которые приняли сегодня на себя добровольную миссию защитить, сохранить и построить воистину новую, процветающую и Освобожденную Отчизну!

Делаю широкий жест.

— Все вы знаете притчу о том, как отец учил сыновей держаться вместе, показывая им, как легко ломаются прутья, и как сложно сломать веник, состоящий из крепко связанных между собой прутьев. В каждом нашем городе, в каждой губернии и в каждом уезде найдется огромное число истинных патриотов и борцов за новую Россию. Но часто разрознены их силы, не чувствуют они рядом плечо единомышленника, не знают, то поможет, кто поддержит и кто поймет все их стремления. И сегодня было положено начало новой патриотической организации, Августейшим шефом которой я сегодня стал. Широки задачи Корпуса Патриотов — на всех хватит! И охрана общественного порядка, и обучение грамоте, и обучение новым профессиям и повышению уровня существующей специальности, создание различных спортивных, молодежных, женских и детских общественных организаций. Мобилизация всех здоровых сил нашего общества. Все то, что потребуется для Освобожденного Отечества. Сегодня на Красной площади сформирован первый отряд добровольцев Корпуса Патриотов. Корпуса, созданного по инициативе и при поддержке Фронтового Братства. Уверен, это только начало, только лишь первый отряд и далеко не последний. Будут появляться все новые и новые отряды, каждый из которых станет кузницей новых людей новой России.

Продолжаю развивать мысль.

— Я вижу на площади много транспарантов. Вижу приветствия в адрес мирной инициативы и желание мира. Действительно, рецепт мира прост и известен. Каждый, кому доводилось видеть уличную драку или, тем более, участвовать в ней, знает, что стоит растащить дерущихся, как пыл драки начинает идти на убыль. Да, драчуны играют на публику, якобы пытаются вырваться из разнимающих рук, осыпают противника оскорблениями, но сама драка уже начинает затухать сама собой. Великая война длится уже два с половиной года и сколько она продлится еще одному Богу известно. Пора сбить пыл международной драки. Мы вновь предлагаем всем воющим сторонам сесть за стол переговоров. Пусть каждая держава в одностороннем порядке воздержится от наступательных действий хотя бы на какое-то время. Кто-то может последовать нашему примеру и официально объявить об одностороннем прекращении активных действий, кто-то это сделает фактически, а кому-то будет проще уподобляться тем драчунам, которые после драки обмениваются оскорблениями и ругательствами. Все это не так уж и важно. Важно лишь начать переговоры. Пусть для начала это будут переговоры об условиях приостановки боевых действий на период консультаций, для этого и существует политика, для этого и существуют политики. Пусть пушки молчат, пока говорят дипломаты!

Делаю паузу.

— Но, как и из любой драки, из войны невозможно выйти в одностороннем порядке. В одностороннем порядке можно лишь капитулировать. Но на подобную капитуляцию мы никогда не согласимся! И если победит разум и будет принята мирная инициатива, мы с радостью поддержим это начинание. Но если нас вынудят, то придется нам силой принуждать драчунов к миру, как порой бывает в настоящей драке, когда особо ретивых драчунов успокаивают обухом по голове! Верно?

Толпа одобрительно зашумела, послышался смех.

— Мы хотим мира, нам чужого не надо, но и ни пяди своей земли мы никому не отдадим! Не мы начали эту войну. Мы благородно предлагаем мир. Мы объявили о приостановке всех наступательных операций на сто дней. Но если нас вероломно атакуют, мы заставим всех об этом горько пожалеть. А пока я вновь призываю все страны и народы — давайте дадим миру шанс!

Толпа выдохнула и взорвалась восторженными криками. У меня было ощущение, что бой броневик сейчас поднимут на руки и понесут по площади. Вся площадь ликовала. И вдруг кто-то громко запел:

— Боже, Царя храни!

И весь народ мой подхватил государственный гимн. И гимн этот сейчас, как никогда, был в честь Царя, в честь меня. Да.

Сильный, державный, Царствуй на славу нам, Царствуй на страх врагам, Царь православный. Боже, Царя храни!

Я смотрел на их восторженные лица и думал о том, что они скажут мне завтра? Возможно, катастрофа на Стоходе вновь разбудит их патриотизм, посеет ярость в их сердцах. А может эта ярость обратится против меня самого…

* * *

МОСКВА. КРЕМЛЬ. ТАЙНИЦКИЙ САД. 20 марта (2 апреля) 1917 года.

Мы, уже традиционно, гуляли по Тайницкому саду. Ну, как, традиционно, в том плане, что я изо всех сил старался соблюдать продуманный мной же самим распорядок для Государя Императора, хотя, со всей очевидностью можно признать, что сегодняшний порядок полетел в тартарары с самого утра. Сначала демонстрации и речи, потом внеплановое совещание с министрами и лишь после этого всего — завтрак в обществе Георгия.

И вот теперь мы неспешно прогуливались, дыша морозным воздухом и беседуя на разные темы. Естественно, основной темой сегодня было событие, которое глубоко впечатлило мальчика.

— Тебе понравилось?

— Да, Папа. Только… Только я испугался…

— Почему? Кого ты испугался?

Георгий помялся, а затем проговорил неуверенно:

— Сначала было красиво. Мне вправду понравилось! И на коне, и солдаты, и как они пели. Но потом…

— Потом? — мягко переспросил я, ожидая продолжения.

— А потом, ты меня оставил, и отправился к броневику. Я смотрел, как броневик движется в толпе все дальше и дальше. А потом, тебя стало совсем плохо видно, и… — мальчик шмыгнул носом, — и я испугался. Дядя Сандро сказал, что это ничего, что это будет наш маленький секрет, но я все равно хочу признаться, что я плакал, словно девчонка…

Я присел на корточки и прижал Георгия к себе.

— Ничего страшного. Бояться вообще не стыдно. Солдат, который ничего не боится, погибает очень быстро. Страх — здоровое чувство, которое предупреждает об опасности. И, как сам понимаешь, на войне это очень важная вещь. Тут просто очень важно, чтобы страх превращался в осторожность и осмотрительность, а не в трусость и панику.

— Война учит осторожности? — спросил он пытливо.

— Да, учит. — подтвердил я.

— Тогда почему ты поехал на броневике, а не остался со мной?

Я с интересом посмотрел на него. А он не глуп!

— Понимаешь, сынок, бывают ситуации, когда нужно принимать решения, которые, быть может, и кажутся не совсем разумными, но… Знаешь, древние говорили — делай что должен и будь, что будет. Есть такое понятие, как долг. Солдат поднимается в атаку, потому что должен победить, хотя прекрасно понимает, что может и погибнуть. А Император, когда это необходимо, должен, презрев опасность, выйти к народу. Хотя, это может быть и опасно, ты прав. Понимаешь, что я имею в виду?

— Что нужно быть примером остальным?

Вздыхаю.

— И это тоже, сынок, и это тоже…

Но Георгий не сдавался.

— А почему эти люди пришли?

Я пожал плечами.

— Понимаешь, люди устали от войны. Люди хотели получить надежду на мир и вот такой шанс появился. Вот люди радовались.

— А почему они пришли к тебе? Разве они не могли радоваться дома?

Вот так вот. Как там говорят про уста младенца?

— Вероятно, в том числе, и потому, что это моя инициатива открыла дорогу к возможному миру. А вообще, сынок, это не главное. Главное то, что в моменты всеобщего единения, в моменты всеобщей беды или всеобщей радости, людям нужен символ, вокруг которого происходит единение. Нужен символ, как флаг и герб. Тогда люди в полной мере ощущают себя частью единого целого — народа. Они поют гимн и словно дышат все вместе, думают вместе, живут одним общим интересом. Понимаешь?

— Ты, как флаг?

Я засмеялся.

— Нет, сынок. Император важнее флага.

— Почему?

— Потому, сынок, — я посмотрел внимательно в его глаза, — что людям трудно сохранять верность абстрактным, неживым символам, равно как и трудно представить себе верность группе людей, вне зависимости от ее размера, будь то Государственная Дума или народ в целом.

Мальчик удивился:

— Почему? Разве они сами не народ?

— Вот именно потому. Одно дело идти в бой за Императора, который почти как божество, в другое за народ вообще, ведь он сам часть народа, а еще есть пропойца-сосед, злая соседская бабка, ужасные и несносные соседские дети, ненавидимая теща, опостылевшая жена и прочие малоприятные люди. Вот за них идти на смерть? Вот он погибнет в бою, а они будут жить и радоваться?

Георгий засмеялся. Видимо представил себе всех этих чудесных людей. Хотя, откуда ему знать, как живут простые люди, которые как раз и должны идти на смерть?

— Человеку очень трудно сохранять верность некоей общности, поскольку многие люди из этой общности ему могут не нравиться. Именно потому существуют полковые знамена, и именно Боевое Знамя для конкретного солдата святыня, куда большая, чем командир полка или гоняющий его по плацу унтер.

— Но ты же сам говорил, что ты не флаг! Я не понимаю…

Я покачал головой.

— Повторю, Император важнее флага. Император — это личное воплощение Империи. В церкви люди обращаются к Богу, глядя на нарисованный образ на иконе. Глядя на Императора люди обращаются к Империи, глядя в глаза Государя народ видит душу Державы, ее совесть, ее моральный авторитет. И очень важно, чтобы вера эта не пошатнулась, чтобы символ не померк и Император не перестал олицетворять собой Империю. Иначе, лучшее, что можно сделать, это отречься от Престола в пользу того, кому народ готов верить.

— Отречься, как дядя Никки?

Ах ты, паршивец! Вот, что за дети пошли? Как вот с ним разговаривать? Рубит фишку прямо на лету!

— Теперь моя задача вернуть веру народа в Императора и восстановить мощь Символа Империи. Иначе революция и гражданская война. И закончится все тем, что появится новый Символ, новый Вождь, и вновь миллионы солдат будут подниматься в бой с кличем "За Родину! За Ста…", гм… за того, кто станет новым личным символом государства. Так что уж лучше пусть кричат "За Родину! За Императора!". Согласись, кричать "За Родину! За Государственную Думу!" никто не станет и в бой за такое не пойдет.

* * *

МОСКВА. БОЛЬШОЙ КРЕМЛЕВСКИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. 20 марта (2 апреля) 1917 года.

— А скажи-ка, Евстафий, что ты там вчера заикался о том, что толпа толпе рознь и что не пришлось бы мне удивляться утренним новостям?

Мой личный камердинер слегка приподнял брови.

— Государь запомнил мои бессвязные бормотания? Право не стоило!

— А все же?

— Иногда, Государь, сорванцы бывают более сведущими, чем полиция. Вчера вечером в крупные пекарни Москвы поступило сразу несколько больших заказов от управляющих разных предприятий, с тем, чтобы всякая выпечка была не только специально изготовлена, но и доставлена не позже определенного часа на фабрику или завод. Причем, у всех разрозненных заказов был схожий перечень и одинаковое время, к которому требовалось доставить заказ. Разные заказы, разное место назначения, но одинаковое время. Вот я и подумал.

Я усмехнулся. Что ж, чего-то подобного стоило ожидать. Вообще же, я не случайно назначил его своим личным камердинером, приметив его, когда он подвизался на должности управляющего доходным домом, в который я как раз и отправил инженера Маршина. Евстафий Елизаров тогда преизрядно мне помог информацией о ситуации на рынке съемного жилья. Причем часто его информация была просто удивительно полной, включая не афишируемые моменты. Его бесспорный талант добывать информация базировался на волшебном умении ладить с детворой и подбивать всякого рода уличных сорванцов на игру в шпионов. Причем нужно отдать ему должное, что платил Евстафий им не только похвалой, но и деньгами, а часто и всякими сладостями, и прочими вкусностями. А уж "сорванцы" снабжали его такими сведениями, которые не каждый филер узнает. Да и проникнуть они могли туда, куда взрослый ни за что не доберется, да и внимания на них мало обращают. Особенно на беспризорников, коих в Москве хватало.

К тому же, следует заметить, что талант Евстафия передался и его сыну Никодиму. Правда тот специализировался не на "сорванцах", а имел необыкновенный успех у всякого рода горничных, нянь, поварих, гувернанток и прочей обслуги женского пола. Впрочем, и прочий женский пол не обделял он своим вниманием. Короче говоря, вся эта публика женского пола исправно делилась с ним сплетнями, слухами, а часто и услышанным, и подслушанным по месту их, так сказать, службы. А равно и в других местах.

В общем, когда я узнал об этом всем, я предпочел нанять Евстафия на службу, дабы такие таланты не пропадали зря. Причем нанял сразу все семейство, включая жену Евстафия — дородную смешливую бабенку, которая нынче подвизалась на Императорской кухне, а заодно мониторила разговоры прислуги Кремля.

Одно мне было непонятно — почему я вчера не среагировал? Не иначе, как совсем замотался.

— Так, Евстафий. В следующий раз, когда у тебя будет что мне сказать, добейся того, чтобы я тебя услышал. Даже если придется повторять это несколько раз. Можешь прямо так и сказать, что я велел напомнить мне, чтобы я тебя выслушал.

Мой камердинер усмехнулся в бороду и кивнул.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

— И еще. Выделяю тебе тысячу рублей в месяц на дополнительных "сорванцов". И еще пятьсот на букеты и конфеты барышням твоего сына. Ну, и тебе с сыном отдельное дополнительное жалование. Не обижу. Особенно, если будет результат. Я хочу знать все, что говорят в Москве, и в особенности то, чего не знает моя полиция и прочие службы. Я закрою глаза на многое и многое прощу, но мне нужен результат. Помни это.

— Да, Государь.

Елизаров поклонился, а в глазах его бесики светились торжеством. Что ж, посмотрим на результат. Но разве не для этого я его и его семью взял в Свиту?

* * *

МОСКВА. БОЛЬШОЙ КРЕМЛЕВСКИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. 21 марта (3 апреля) 1917 года.

— Государь, я вновь хотел бы отказаться…

Я смотрел на Великого Князя Павла Александровича и хмурился. Вот уже битый час я беседы беседую, но упертый родственник не желал становиться Наследником, хоть стреляй. Ссылался на Закон о престолонаследии, и на параграф тридцать седьмой Основных Законов Российской Империи, где четко прописывалось его право умыть руки.

— … "предоставляется свобода отрещись от сего права в таких обстоятельствах, когда за сим не предстоит никакого затруднения в дальнейшем наследовании Престола". А никаких затруднений с наследованием Престола не представляется, поскольку сын мой Дмитрий вполне может оный Престол наследовать…

И дальше в том же духе. Наконец, мне надоел его экскурс в российское право, и я спросил в лоб.

— Но, почему?

Павел Александрович несколько секунд молчал, а затем нехотя ответил.

— Во-первых, это не мое. Я не собирался править Империей и, если, не дай бог, что случится с тобой, то я абсолютно не готов к этой ноше. И уж лучше я откажусь сейчас, чем ввергну Империю в кризис потом.

— А, во-вторых?

— А, во-вторых, я не могу быть моральным авторитетом для Империи. Моя личная жизнь…

Я возразил.

— Моя личная жизнь так же не является образцом!

Тот покачал головой.

— Нет, Миша, тут трудно сравнивать. Ты не оставлял сына на воспитание родственникам, не женился во второй раз морганатическим браком и… Нет, я офицер, я член Императорского Дома, но на Наследование я не имею никакого морального права. Да и не хочу.

Повисла тишина. Формально он прав, да и с практической точки зрения, его утверждения во многом имеют под собой основания. Но в данный момент он мне нужен, что бы он там себе не думал на сей счет.

— Дядя, я твои аргументы понимаю, но не принимаю. Интересы государства и его стабильности требуют от тебя исполнения своего долга перед Империей.

— Прости, Миша, но я не готов. Дмитрий пусть становится Наследником.

Я покачал головой.

— Ценю твое мнение, но согласиться с ним не могу. Империя сейчас нестабильна. Ты видишь, что происходит на улицах и что творится в мире. Мы только что пережили третью попытку мятежа за три недели. Причем, последний мятеж во многом был вызван самим фактом того, кто будет наследовать Престол. Соблазн был слишком велик и Владимировичи, подстрекаемые из Лондона и Парижа, пошли на измену. Дмитрий молод и горяч, и вполне может попасть под влияние новых заговорщиков. Ты же человек, умудренный опытом, битый жизнью и четко понимающий, в чем интерес государства и чем он отличается от твоего личного. Ты уже час упорно отказываешься от возможной короны, а вот отказался бы Дмитрий, если бы ему ее предложили завтра, я пока не знаю. Нельзя вот так, вдруг, даровать человеку такой невообразимый соблазн. Особенно, если этот человек молод. Двадцать пять лет — опасный возраст. Так что, дядя, извини, но я настаиваю.

— Миша, не неволь меня! Позволь отказаться! — Павел Александрович буквально взвился в попытке откосить от наследования короны. — Христом Богом тебя прошу!

— Дядя, я знаю, что ты очень верующий человек. Наш Спаситель так же просил Отца своего пронести чашу мимо. Но смирился и выполнил Его волю, взойдя на Голгофу. Смирись и ты, поскольку чашу пронести мимо тебя я не могу. Единственное, что я могу тебе обещать, это вернуться к этому разговору через три года. Быть может, если Бог даст, я женюсь и обрету законного Наследника. Если же нет, то тогда и поговорим про Дмитрия. В любом случае, умирать или отрекаться от Престола я пока не собираюсь. Так что твои обязанности ограничатся формальными визитами, приемами и прочим нужным церемониалом. В общем, мы посовещались, и я решил — быть тебе, дядя, Наследником. Отвертеться я тебе не позволю, уж прости.

Помолчав, я добавил:

— Ты однажды уже оставил сына. Не пытаешься ли ты оставить его еще раз, но уже водрузив ему на плечи охваченную кризисом Империю? Посмеешь ли ты умыть руки, а, дядя?

* * *

МОСКВА. БОЛЬШОЙ КРЕМЛЕВСКИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. 21 марта (3 апреля) 1917 года.

— Скоропадский?

Я хмыкнул, увидев знакомую фамилию в списке.

— Точно так, Государь, генерал Скоропадский. Есть все основания для обвинения в участии в заговоре против Вашего Величества и антигосударственной деятельности.

Криво усмехаюсь.

— Что ж, видно от судьбы не убежишь.

Батюшин изогнул бровь в немом вопросе, но я не счел нужным посвящать его в то, что не случилось и, надеюсь, никогда не случится.

— Ладно, Николай Степанович, тут все понятно. Кстати, у вас же есть данные о масонских организациях, других тайных обществах и их членах в России?

Глава Следственного Комитета кивнул.

— В целом — да. Разумеется, данные неполные, но мы получаем копии досье из МВД и Отдельного Корпуса Жандармов.

— Прекрасно. Тогда подготовьте соответствующую бумагу об объявлении членства в масонских организациях и прочих тайных обществах тождественным членству в антигосударственных организациях и участию в заговорах против Государя Императора. Для помилования всем масонам и прочим дается месяц сроку, в течение которого они должны лично явиться в отделения Следственного Комитета и дать полные показания, как о своем участии в этих организациях, так и об известных им других членах масонских лож и прочих тайных организаций, а так же об их деятельности. Кто не явится или "забудет" что-то упомянуть при даче показаний, с того обвинение в антигосударственной деятельности не будет снято. И, разумеется, проверьте поголовно всех известных вам членов тайных обществ на предмет участия во всякого рода заговорах.

Батюшин поклонился с явным замешательством.

— Да, Государь. Но смею напомнить, что членами подобных организаций являются довольно многие, в числе их есть и весьма могущественные и, даже, весьма титулованные лица.

— Я знаю. Но двум богам служить нельзя, Николай Степанович. Никак нельзя. Минимум, что я готов для них сделать, так это просто отстранить и уволить всех рядовых и пассивных членов подобных структур. Если же они реально замешаны в антигосударственной деятельности и не покаются, то каторга им гарантирована вне зависимости от титулов и происхождения. В этом вопросе нет, и не может быть никаких компромиссов. В органах государственной власти и управления не будет масонов и прочих карбонариев. Равно, как ни один государственный заказ не будет отдан членам тайных организаций. Вы лучше меня знаете ту роль, которую они играли в двух предыдущих заговорах и о показаниях Рейли по данному вопросу. Пора навести порядок в этой сфере.

— Я понимаю, Ваше Величество. Но как бы не полыхнуло. Уж очень опасный противник. Слишком многие могущественные лица там состоят, так или иначе. В том числе и члены Императорской Фамилии. Вот, к примеру, Военный министр Вашего Величества.

— Нет, Николай Степанович, напротив — сейчас лучшее время для подобной чистки. Ряды противников смешаны и расстроены, в их порядках царит растерянность, и пока, каждый из них, скорее сам по себе, чем член монолитной организации. Что касается Военного министра и прочих высокопоставленных лиц, то пусть уж лучше они спишут все на моду, грехи молодости и прочий романтизм, который, словно черт, попутал их в этом деле, вступая в которое они ни словом, ни делом, ни мыслью своею не собирались причинять интересам Государя и государства ни малейший вред, и готовы искупить грехи молодости чистосердечным признанием и сотрудничеством с учрежденным Его Императорским Величеством Высочайшим Следственным Комитетом… Ну, и так далее. В общем, или они докажут мне свою верность и лояльность, или им не то что возле меня, а и вообще на государственной службе делать нечего. И мне нужны доказательства их верности, которые будут заключаться в показаниях и публичном отречении от членства в масонских ложах или других тайных обществах. Разумеется, с упоминанием информации о том, сколь сильно они помогли следствию в расследовании деятельности подобных организаций. Чтоб пути назад у них не было. Чтоб ходили по улице и оглядывались. В общем, готовьте бумагу.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

— А что у нас с Госдумой? Мы готовы обеспечить беспроблемный созыв очередной сессии?

— Думаю, что да.

— А что с выборами нового председателя Госдумы вместо Родзянко?

Батюшин протянул мне папку.

— Вот, Ваше Величество, мои соображения на сей счет.

— Хорошо, Николай Степанович, я ознакомлюсь. Благодарю вас. Вы свободны.

Некоторое время я смотрел в закрывшуюся за Батюшиным дверь. Затем нажал под столом кнопку звонка. Появился мой личный адъютант генерал барон Врангель.

— Вот что, Николай Александрович. Срочно вызовите мне генерала Скалона.

Врангель щелкнул каблуками и испарился за дверью. А я открыл верхний ящик стола и вытащил папку с текущими делами.

Первым шло утверждение штата Георгиевского полка. Итак, полку отныне полагалось иметь четыре батальона, батарею трехдюймовых орудий, полковую минометную команду, пулеметную команду и отдельный бронеотряд, имевший по три грузовых автомобиля на каждый броневик. Разумеется, плюс нестроевые подразделения, полковое радио, полковую газету, священника, оркестр и все такое прочее. Каждый батальон имел по четыре роты плюс пулеметную команду и команду батальонных минометов. Каждая рота так же имела пулеметную и минометную команды, имевшие на вооружении станковые пулеметы и ротные минометы. Плюс каждая рота имела в своем составе четыре грузовых автомобиля. Каждая рота имела четыре взвода, которые, в свою очередь, имели в своем составе по пулеметной команде, оснащенную четырьмя станковыми пулеметами "Максим". Взвод имел в своем составе четыре отделения и пулеметную команду. Каждое отделение имело на вооружении один ручной пулемет Мадсена или Шоша, два автомата Федорова и винтовки Мосина у остальных. Так же, каждый солдат имел в своем штатном оснащении велосипед, что позволяло надеяться на перемещение подразделения со скоростью в 20 километров в час. Комплектация полка шла полным ходом. Все солдаты полка обеспечивались стальными шлемами Сольберг М17. Следующим на очереди должен был стать Собственный Моего Величества сводный пехотный полк, а после него я планировал распространить эту схему на полки Лейб-Гвардии, а затем на ударные части. Как всегда все упиралось в количество доступных пулеметов, минометов и орудий. И автоматов Федорова. И даже касок. Но, тут ничего не попишешь, придется выгрызать из горла промышленности все возможное.

Вообще же, я собирался весьма рьяно перетрясти полки Лейб-Гвардии, выводя их по одному-два в тыл на доукомплектацию и переформирование. Разумеется, все весьма красиво для парадов, когда у каждого полка Лейб-Гвардии есть свои внешние особенности — там только блондины, тут брюнеты, там с бородами, тут с усами. И так далее. Но нафига мне весь этот цирк с особенностями какой масти лошади где должны быть? Нет, я не против, традиция — штука великая и полезная, но не в ущерб же боеготовности! Я собирался сделать из Лейб-Гвардии именно то, чем она и должна являться по определению — опорой моего трона, лучшими и элитными частями, но не в плане паркетных шарканий и парадов, а в плане наилучшей комплектности и боеготовности. Какие-то полки Лейб-Гвардии останутся пехотными, но приобретут статус ударных, какие-то превратятся в механизированные части, какие-то станут танковыми, какие-то, потом, вертолетными. И главное, все они должны быть абсолютно лояльными мне. На войне они будут резервом Главного Командования, а в повседневной жизни — опорой трона, готовые вцепиться в глотку любому, кто покусится на самое святое — на меня любимого. А не то что сейчас — дворянская вольница и постоянная угроза дворцового переворота. Нам такой элитаризм не нужен.

Наложив резолюцию, я отложил документ и взял новый доклад на Высочайшее Имя. Генерал Шошин представлял организацию и боевое расписание Инженерно-строительного корпуса Русской Императорской армии. Итак, двенадцать отдельных инженерно-строительных бригад, каждая из этих бригад должна иметь в своем составе двенадцать отдельных инженерно-строительных батальонов, а те, в свою очередь, должны состоять из специализированных отрядов, поделенных на рабочие бригады. Общая численность 150–170 тысяч человек.

Что ж, на самом деле комплектация всех этих инженерно-строительных частей и подразделений шла уже полным ходом. Причем, главным источником личного состава стали запасные полки Петрограда и Москвы, в частности те, кто не смог пройти отбор во внутреннюю стражу, но был недостаточно плох для прямой отправки на фронт. Так же по всем фронтам шел набор мастеров строительных специальностей, которые могли возглавить бригады в Инженерно-строительном корпусе.

Так, а вот у нас и расклад, в котором расписаны места дислокации и задач отдельных бригад. Итак, две бригады расширяют железнодорожную линию, которая связывает Метрополию и Романов-на-Мурмане. Еще одна бригада работает непосредственно в этом северном городе, расширяя наш единственный незамерзающий океанский порт. А помня историю будущего и роль Мурманска, то нет сомнений в целесообразности таких усилий.

Дальше, две бригады заняты подготовкой инфраструктуры наших будущих операций на территории Крыма и в Херсонской губернии. Две бригады прикомандированы к Москве, создавая железнодорожную инфраструктуру для Ходынки и Марфино, а также занимаясь строительством зданий под различные учреждения в Москве. Еще три бригады должны вгрызаться в землю, создавая линию укрепрайонов от Балтики и до Карпат, создавая узлы устойчивости войск во время возможного германского наступления. Еще одна бригада занимаются обеспечением развития инфраструктуры, которая потребуется при переселении в Сибирь. А последняя бригада будет прикомандирована в распоряжение Министерства Спасения в рамках подготовки к ожидаемой пандемии испанки.

Еще раз перечитав бумагу, я покачал головой. РомантизЬм и профессионализм понятен, но я-то не из их теста. Что это за цифра — двенадцать? В любой уважающей себя адской конторе должно быть тринадцать бригад. Причем, тринадцатая, которая по сложившейся русской суеверной традиции должна именоваться "особой", должна состоять из тринадцати особых отдельных батальонов. А комплектоваться они будут из зэков. Ну, или, как тут говорят, из приговоренных военным трибуналом. А самый-самый Тринадцатый батальон должен вообще формироваться из приговоренных к казни, с тем, чтобы поручать им секретные работы и не париться потом вопросом сохранения тайны.

Внеся эти замечания в текст доклада, я взял новую бумагу. Постановления правительства. Первое — "Об усилении ответственности за дезертирство". Ответственность усилена до двадцати пяти лет каторжных работ, а при сопротивлении аресту до самого расстрела. Второе — "Об усилении ответственности за антигосударственную и антинародную деятельность". Кары аналогичные. Надо туда же добавить членство в масонских и тайных обществах. Делаю пометки. Дальше — "Об общих правилах содержания заключенных и ссыльных", которые унифицируют правила для уголовных и политических зэков. Единственное, что содержаться они должны раздельно. А так, каторга что так, что эдак. И никаких тебе вольных поселений. "Об усилении ответственности за повторные преступления" — все, кто судим второй раз, получают свой четвертак каторжных работ и запрет после окончания срока селиться где-либо, кроме территорий за Полярным кругом. И теперь осужденные в первый раз, будут содержаться отдельно от рецидивистов.

Надо будет Глобачеву дать команду провести зачистку в городах, дабы выявить не завязавших с криминалом рецидивистов. И начать с Москвы. Пусть зачистят под ноль, даже если нет прямых доказательств, то хотя бы пусть огласят запрет на проживание в городах и селят не ближе Урала. С криминалом в городах, а, в особенности, в городах крупных, надо кончать.

Нет, разумеется, я в курсе традиционной концепции правоохранительных органов всех времен и народов по поводу того, что полиция должна контролировать преступный мир и иметь некий управляемый криминал. Но, как показывает практика, все это ведет к сращиванию полиции и бандитов, развитию коррупции и прочим перегибам. Так что — нет. Никаких рецидивистов в моих городах! Мне не нужна воровская романтика, на которой будут расти новые поколения. Мне проще их стрелять без суда и следствия. А еще лучше — отправлять в особые инженерно-строительные батальоны. Пусть поработают на благо государства и общества. А кто уйдет в отказ, того и расстрелять недолго. Прямо перед строем таких же осужденных. В назидание, так сказать.

"Об амнистии политических осужденных". Что ж, концепция предполагает право каждого осужденного по политическим статьям заявить об отказе от вооруженной и тайной борьбы с режЫмом и таких сразу настигнет всепрощающая Высочайшая амнистия. В рамках законных политических партий — ради бога, борись с режЫмом сколько хошь. А вот терроризм и прочие подпольные структуры влекут за собой законный четвертак каторжных работ. Есть подозрение, что за двадцать пять лет каторги либо осел сдохнет, либо ишак, либо оба.

Беру новый доклад. Министр по делам Сибири и Дальнего Востока Гондатти сообщает о событиях в Китае и докладывает о ходе подготовительных мероприятий к переселению семей будущих демобилизованных фронтовиков. Да, важнейшие вопросы нашей перспективы, тут ничего не скажешь. Сибирь и Дальний Восток нужно усиленно осваивать, а Китай… Ну, не готов я пустить этот вопрос на самотек и допустить возникновение в будущем супердержавы на границах моей Империи! А посему нельзя откладывать этот вопрос на после войны. Пока все заняты Европой мы будет потихоньку заниматься Азией.

Новая бумага и новый доклад от Министра Спасения принца Ольденбургского о ходе развертывания структур МинСпаса в прифронтовых губерниях, об организации фельдшерских курсов в губернских городах Поволжья и создании дополнительных складов на случай эпидемии. Делаю пометки и накладываю резолюцию.

Доклад командующего Отдельным Корпусом Жандармов генерала Курлова о настроениях в Москве и Петрограде, а также доклад о ходе формирования в Киеве отдельного батальона внутренней стражи. Ну, не с ума сойти, но могло быть и хуже.

День тянулся медленно и с каждым часом мои нервы взводились все сильнее. Что там на Червищенском плацдарме? Какие новости из США? Как там сессия Госдумы? Трибунал? Все ли я сделал правильно? Нет, рассуждениями делу не поможешь, от меня сейчас уже мало что зависит, нужно ждать и работать дальше.

Так-с, что дальше у нас? Доклад Министра труда и Имперской службы о подготовке нового трудового законодательства России и предложения к Кодексу и Уставу Имперской службы. Так же информация о ходе подготовки общероссийской конференции Имперских служащих. Предполагалось, что в конференции примут участие представители всех видов и родов ИС, а к таковым относились не только военные и чиновники государственного аппарата, но и врачи, железнодорожники, школьные и университетские преподаватели, агрономы, лесники, инженерный и руководящий состав казенных предприятий, в общем все те, кто получал жалование из бюджета и работал в интересах государства и общества. Причем, на конференции делегаты будут представлены в пропорциях, которые соответствуют численности каждого вида служб и служащих.

Что ж, у меня были определенные планы и на эту конференцию, и на Имперскую службу как таковую…

— Ваше Императорское Величество!

Поднимаю голову.

— По вашему повелению, прибыл генерал Скалон.

— Пусть зайдет.

Генерал зашел и бодро отрапортовал о достижениях при формировании губернских и областных управлений Имперской Службы безопасности.

Выслушав доклад, я кивнул. Затем поинтересовался.

— Как дела в Малороссии?

— Как вы и повелели, Государь, губернские управления Малороссии комплектуются в первую очередь. В Киеве, Одессе, Херсоне, Харькове и Екатеринославе управления уже начали свою работу. Есть незначительные шероховатости, но ничего заслуживающего вашего внимания.

— Хорошо. Еще я хочу, чтобы вы проанализировали все данные о каждом из губернаторов территорий вдоль всей линии фронта от Романова-на-Мурмане на Севере до Одессы, Крыма и Кавказа на Юге. Все связи, чьи интересы отстаивал, доходы-расходы и прочее. Я готов терпеть еще некоторое время скрытого коррупционера, но ни на миг не потерплю заговорщика или агента иностранных держав. А с коррупционерами Батюшин разберется своим чередом. И вот еще.

Я достал из ящика приготовленный заранее список.

— Генерал, вот перечень людей, которые подлежат немедленному аресту и мероприятий по расследованию. Это список малороссийских сепаратистов и прочих элементов, что явно по вашей части. Настоятельно рекомендую сначала данных лиц арестовать, а уж потом с ними работать. И запомните, ни один из них никогда и ни при каких обстоятельствах не должен вернуться не только в Малороссию, но и вообще в европейскую часть Империи. И еще — хорошенько присмотритесь к Финляндии, я не хочу сюрпризов и с этой стороны. Так же я от вас жду предложений по программе восстановления императорской власти на временно оккупированных территориях Империи. Когда-нибудь наша армия или наша дипломатия вернут России временно утраченные территории, и мы должны быть готовы осуществить необходимые мероприятия по умиротворению и восстановлению лояльности как местных элит, так и населения в целом.

— Слушаюсь!

Шеф Имперской СБ принял у меня листок с именами и начал с первого по списку:

— Махно Нестор Иванович…

* * *

МОСКВА. БОЛЬШОЙ КРЕМЛЕВСКИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. 21 марта (3 апреля) 1917 года.

Человек бежал по коридорам и залам дворца. На него с изумлением смотрели встречные сановники, и даже чопорные камердинеры открывали рты от удивления. Говорят, что если бежит генерал, то в мирное время это рождает смех, а в военное — панику. Но что тогда сказать, если по коридорам Императорского дворца бежит, да-да, буквально бежит, даже не генерал, а целый министр? Причем не просто министр, а человек, который всегда был эталоном выдержки и спокойствия?

* * *

МОСКВА. БОЛЬШОЙ КРЕМЛЕВСКИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. 21 марта (3 апреля) 1917 года.

Томительный, хотя и очень насыщенный событиями день близился к завершению. Начавшись с моего выступления на открытии сессии Государственной Думы, он томительно тянулся до самого вечера, наслаивая второстепенные события, служившие лишь фоном к ожидаемым большим известиям.

Я встал и сладко потянулся. Эх, кабинэт, кабинэт… Сколько всякой бумажной работы приходится делать Императору ежедневно! Казалось бы — ты на самой вершине, наплюй на всех, живи красиво! Но нет, не работает такая схема. Увы или ах, но не работает. Устраненность от дел ни к чему хорошему не приводит. Можно, конечно, как братец Коля, и знать не ведать о событиях в стране и спокойно играть в домино в тот момент, когда в столице уже начинается Февральская революция, но чем это все закончилось? То-то же.

Но с кабинетной работой надо что-то делать. Пожалуй, пора начинать бегать по утрам. Кстати, о бегать, кроссовки-то еще не изобрели. Надо будет поработать над этим и выступить в качестве рекламоносителя.

Нажимаю кнопку на передней панели стола. Является адъютант. Сегодня дежурит граф Воронцов-Дашков.

— Вот что, Илларион, организуй-ка мне кофе, будь добр.

— Сию минуту, Ваше Величество. Принесли вечерние газеты. Будете смотреть?

— Газеты? Да, давай и газеты.

Через минуту уже сижу в кресле и делаю глоток прекрасного кофе. Что ж, газеты, поглядим что пишут газеты…

Первые полосы заняты репортажами об открытии сессии Государственной Думы и о моем там выступлении. Так-с, за мир, за дружбу, за все хорошее и против всего плохого, требование к Думе принять закон о земельной реформе, о порядке созыва Конституционной Ассамблеи, обращение к парламентам и народам воюющих стран с поддержкой мирной инициативы, выраженной Особой Е.И.В. Государя Императора Всероссийского… Так, тут все ясно, свою речь я себе представлял, а комментировать мою речь особо не полагается, так что все было восторженно-сдержанным с упором на верноподданнические настроения собравшихся.

Вторым по значимости событием был репортаж с первого дня работы Трибунала над участниками заговора. Тут пока особых сенсаций не было, главные свидетели и главные события будут завтра, а пока же шел обычный установочный день начала большого процесса.

Просмотрев комментарии и убедившись, что все идет по плану, я перешел к следующим новостям. В следующих новостях шло продолжение темы вчерашней демонстрации и моего выступления. Но поскольку тема уже освещалась вчерашними вечерними и сегодняшними утренними газетами, то эта тема уже отошла на второй план и освещалась постольку-постольку. Полюбовавшись на свою фотографию на броневике, я усмехнулся и двинулся дальше.

Большое интервью с командиром Лейб-Гвардии Георгиевского полка генералом Тимановским. Рассказ о полке, о некоторых героях, о героизме на войне, бла-бла-бла… Ага, вот, генерал рассказывает об устоявшемся на фронте мнении о том, что роль ветеранов в новой России должна быть повышена, равно как значение и статус Имперской Службы как таковой. Люди, служащие России и обществу должны взять на себя миссию вести за собой. И в таком духе…

— Ваше Величество! К вам со срочным делом Министр иностранных дел господин Свербеев!

— Проси.

Что ж, сейчас что-то узнаю. Судя по тому, что это МИД, известия будут касаться скорее вопроса внесения Вильсоном в Конгресс акта вступлении США в войну, ведь о катастрофе на Стоходе вряд ли будет докладывать министр иностранных дел.

Свербеев зашел очень быстро, чуть ли не забежал.

— Ваше Императорское Величество!

— Что там с Америкой? Внес Вильсон?

Сбитый с мысли Свербеев на секунду растерялся, но быстро уловил суть вопроса.

— Э-э… Нет, Государь. Президент Вильсон отложил внесение в Конгресс документа об объявлении войны Германии, мотивировав это необходимостью дополнительных консультаций. Но я не об этом!

— Не об этом? Так, о чем же, черт возьми, если не об этом?! Что может быть важнее невступления США в войну?!

У меня на душе нехорошо похолодело. Свербеев же ответил коротко:

— Германия, Государь! Германия объявила о присоединении к инициативе "Сто дней мира". И только что получены такие же сообщения из Вены и Константинополя. Все наши противники остановили войну, Государь…

 

Глава 12. Гроза над Москвой

МОСКВА. НОЧЬ НА 22 марта (4 апреля) 1917 года.

Удар грома совпал с требовательным стуком во входную дверь. Растрепанная и перепуганная прислуга выскочила навстречу спешно вышедшему из спальни владельцу дома.

— Катя, кто там? — спросил взволнованный хозяин. — Что-то случилось на заводе?

Девушка лишь невнятно пискнула и с паникой в глазах указала в сторону входной двери. А оттуда по лестнице уже поднималось несколько незнакомцев, синие шинели которых заставили сердце Дмитрия Дмитриевича сжаться в нехорошем предчувствии.

— Чем обязан, господа? — осведомился он у гостей, стараясь не выдать дрогнувшим голосом свое беспокойство.

Старший из вошедших кивнул, очевидно обозначая приветствие, а затем поинтересовался довольно холодно:

— Я имею честь говорить с Дмитрием Дмитриевичем Бондаревым?

Хозяин склонил голову, подтверждая.

— Точно так. Чем обязан? И, простите, с кем имею честь?

Главный вошедший спокойно отрекомендовался:

— Ротмистр Воскобойников, московский жандармский дивизион. Имею предписание сопроводить вас в Высочайший Следственный Комитет для дачи пояснений.

Горничная испуганной ойкнула в сторонке.

— Каких пояснений? — растерялся Бондарев. — Ночью? В такую погоду?

— Дело совершенно срочное и не терпит отлагательств. Вопрос имперской безопасности. У дверей вас ждет машина. Благоволите одеваться…

* * *

— …Степан Андреевич Степанов?..

— …Артамонов?…

— …Михайлов?…

— Розовский?..

— … Имею предписание…

— …предписание…

— … Вопрос имперской безопасности…

— … Благоволите одеваться…

Удары грома, удары кулаками в двери, испуганные растерянные лица, выхватываемые молниями из темноты.

— … Благоволите одеваться…

— … в Высочайший Следственный Комитет…

* * *

МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. НОЧЬ НА 22 марта (4 апреля) 1917 года.

Ослепительная вспышка осветила Екатерининский зал, ударил гром, задрожали оконные стекла. Первая весенняя гроза 1917 года бушевала над Москвой, сметая в своем вихре ветхие конструкции, обрушивая старые прогнившие деревья, смывая неудержимым ливнем все то, что скопилось в моей Империи за столь долгую и столь бурную зиму. Весна открывала себе дорогу, весна громко и размахом объявляла о своем прибытии.

Найденная среди завалов царского добра скрипка Страдивари пела в моих руках безумной мощью "Шторма" Вивальди, и аккомпанирующий ей гром небесный придавал музыке тот самый изначальный смысл, превращая ее в гимн буре перемен, которую я обрушил на мир сегодня.

Сегодня стало очевидно, что я все-таки изменил историю. Историю не только России, но и всего мира. Пусть, пока это лишь заявления, но присоединение Центральных держав к "Ста дням" создавало совершенно иной расклад в мире. Признаться, я не ожидал такого поворота событий, и я пока не знал, как реагировать на это. Но сейчас я не думал об этом. Сейчас я был во власти шторма, словно буревестник, лавируя между гигантским волнами и бросаясь в самую гущу бури.

В Москве шли массовые аресты. Ночь Длинных Молний была в самом разгаре и десятки человек проведут сегодняшнюю ночь вне своих теплых постелей, щурясь от света ярких ламп и давая пояснения следователям. И далеко не все, кто даст эти самые требуемые "пояснения", смогут в ближайшее время вернуться домой.

Что ж, не только я могу быть адресатом посланий и намеков. И мы еще посмотрим, у кого лучше получится…

* * *

МОСКВА. НОЧЬ НА 22 марта (4 апреля) 1917 года.

Под ледяным взглядом серых глаз Дмитрий Дмитриевич невольно поежился. Дело явно приобретало очень нехороший оборот, если им заинтересовался один из Высочайших Следователей. Один из семи на всю Империю, включая самого Батюшина. А эти господа ерундой не занимались и за мухами не охотились. Инквизиторы, как их называли в высшем свете, занимались только самыми крупными и значимыми делами, и в отличие от Имперских Комиссаров, которые занимались решением проблем Императора, Высочайшие Следователи такие проблемы находили. Конечно, надо отдать им должное, они находили настоящие проблемы, а не придумывали их сами, но вот только в результате их расследований в последние пару недель головы и карьеры летели во все стороны, не взирая на лица, титулы и связи. Фактически подчиняясь лично Государю и имея право доклада на Высочайшее Имя, они не боялись никого и ничего, прекрасно понимая вместе с тем, что в случае смены Императора им всем несдобровать, ибо слишком многим влиятельным людям они наступили на мозоли.

И вот теперь один из этих Инквизиторов, носивший к тому же созвучную фамилию Царев, удостоил его скромную персону своего очень дорогого внимания. В общем, радоваться было совершенно нечему и предчувствие, бывшее до этого нехорошим, обернулось вдруг пониманием грозящей и, вероятно, уже неминуемой личной катастрофы.

— Благоволите пояснить, господин Бондарев, не ставили ли своей целью ваши действия подрыв военной мощи Российской Империи?

— Какие действия? О чем вы говорите?

Высочайший Следователь затушил папиросу в переполненной пепельнице и взял в руки папку.

— Вот показания, вашего управляющего, свидетельствующие о том, что именно вы распорядились не допустить к началу рабочей смены ваших рабочих, а вместо этого отправили их на демонстрацию.

У Дмитрия Дмитриевича на лбу выступила испарина. Вот черт! Черт попутал, как есть попутал, а ведь было предчувствие, что не стоило влезать в эти игры. И если сам Царев заинтересовался этим делом, то дело это совсем кисло, тут штрафом не отделаешься…

Бондарев попытался выиграть время, пытаясь найти для себя наиболее безопасную линию поведения, и потому попытался изобразить недопонимание.

— Но, позвольте, это была стихийна демонстрация. Проявление, так сказать, верноподданнических чувств. И руководство завода к этому…

— … Имеет самое прямое отношение. Вот показания целой цепочки лиц, учувствовавших в подготовке этой, как вы изволили выразиться, стихийной демонстрации. Тут все, начиная от вашего управляющего и заканчивая пекарями, булочниками, курьерами, шоферами и всеми, кто так или иначе готовил эту "стихийную демонстрацию" еще с вечера третьего дня. Кроме того, есть свидетельства о том, что эти действия были согласованы со многими другими управляющими и директорами других московских предприятий. А это уже попахивает участием в заговоре, антигосударственной деятельностью, саботажем и прочим, чем, смею вас уверить, милостивый государь, наше ведомство так любит заниматься.

— В чем же вы находите акт саботажа?

— А в том, уважаемый Дмитрий Дмитриевич, что было остановлено исполнение заказа Главного Военно-технического управления на поставку армии грузовиков FIAT 15 Ter образца 1915 года. В следствие чего, русская армия недополучила вчера три грузовика. А это, знаете ли, прямой ущерб военной мощи Империи в условиях войны.

Дмитрий Дмитриевич несколько растерялся. Как-то их "беседа" странно начинается. Три грузовика? Это, конечно, прискорбный факт, но все же три грузовика — это совсем не тот масштаб, которым в представлении Бондарева, должен был заинтересоваться сам Инквизитор. Или это только начало?

И господин Царев его не разочаровал.

— Коих, если я не ошибаюсь, ваш завод должен был производить не менее полутора тысяч единиц в год. Причем первые сто пятьдесят автомобилей ваш завод должен был поставить уже двадцать второго февраля сего года. Но что же мы видим? Все сроки прошли, аванс в размере два миллиона семьсот тысяч рублей вашим заводом получен, но выпуск грузовиков для армии так и не налажен. Согласно справки, любезно предоставленной мне Министерством вооружений, ваш завод все еще находится в стадии строительства, готовность его мощностей составляет едва ли половину требуемого, пятьсот новейших американских станков простаивает, а доблестная русская армия, героически сражающаяся на фронтах этой войны, вместо грузовиков, получает газеты с сообщениями о том, что ваши рабочие ходят на демонстрации. Вы считаете, что тут нет признаков саботажа?

— Но, срыв сроков строительства завода произошел не по нашей вине. Во всяком случае не только по нашей. И кроме того, мы за свой счет приобрели у "Фиата" узлы и запчасти для сборки итальянских автомобилей в Москве, дабы уложиться в обязательства по договору с Главным Военно-техническим управлением…

Инквизитор кивнул.

— Да, я в курсе. Это все есть в справке, предоставленной Министерством вооружений. Но тут есть одно обстоятельство, которое выставляет вас, милостивый государь, в весьма нехорошем свете. Благоволите ознакомиться.

Бондарев взял в руки лист бумаги и похолодел.

— Как можете сами видеть, следствие располагает весьма обширными сведениями о хищении государственных средств и материалов, выделенных на строительство вашего завода АМО. Не менее полумиллиона рублей были самым беспринципным образом украдены у государства во время войны. Разумеется, участие в сем деле принимали не только вы, и даже ваше личное участие было незначительным, но вы как директор завода не могли не знать об этих фактах. А это, с учетом обстоятельств, грозит вам, милейший государь, каторгой, как сами прекрасно понимаете. Кроме того, следствием установлено, что за организацией этих, так называемых, стихийных демонстраций стоят вполне конкретные люди, заинтересованные в том, чтобы добиться на волне пацифизма смягчения условий выполнения военных заказов для их предприятий, а также имеющие цель вынудить власть идти на уступки крупному капиталу, включая частичное или полное списание ранее выделенных ассигнований, получение от государства дополнительные военные заказы и, соответственно, авансы под них.

Дмитрий Дмитриевич попытался взять себя в руки, стараясь чтобы Инквизитор не заметил того, как эти самые руки у него сейчас дрожат.

— Должен ли я считать себя арестованным?

Царев кивнул.

— Разумеется. Было бы странно после всего, что вы натворили, вас взять и отпустить, не находите? Смею вас уверить, у нас с вами еще будет много приятных встреч. Слишком многое вы знаете, слишком долго мы ждали того дня, когда нам будет дозволено заняться такими как вы, как Рябушинский и прочими, ставящими личную выгоду выше интересов воющего Отечества.

Бондарев молчал и в каком-то оцепенении слушал раскаты грома, доносящиеся с улицы и смотрел на озаряемого вспышками молний за окном сидящего за столом Инквизитора. Дело ясно — вся его прежняя жизнь подошла к концу, все, семья, работа, интересное дело, все осталось в прошлом из-за того, что он однажды уступил Рябушинскому и согласился сделать "мелкое одолжение", подписав те бумаги.

Словно прочитав его мысли, Инквизитор покачал головой.

— Я одного понять не могу, зачем вы в это дело влезли? Вы же технарь, инженер и даже, как я слышал, неплохой конструктор. Во имя чего? Неужели только ради денег?

— Нет, деньги тут совершенно ни при чем, — хмуро ответил Дмитрий Дмитриевич. Так сложились обстоятельства, что я не смог отказаться.

— Что ж, — кивнул Царев, — в этой жизни за все надо платить. В том числе и за ошибки, и за обстоятельства. Так что, милостивый государь, на этом мы с вами…

В этот момент в дверь решительно постучали.

— Кого несет там? — раздраженно спросил Инквизитор. — Я занят!

Дверь открылась и на пороге возник человек в форме флигель-адъютанта.

— Опять вы? — Царев нахмурился. — Ваша Светлость, я уже сказал вам, что ваши ходатайства не изменят ситуации. Здесь вам не ваше Министерство вооружений, здесь Следственный Комитет!

Герцог Лейхтенбергский пожал плечами.

— У меня к вам есть одна бумага. Только боюсь вам не понравится.

Инквизитор взял протянутую бумагу и лицо его побогровело.

— Это возмутительно! И Маниковский не может помешать правосудию! Я этого так не оставлю!

— Это ваше право, — согласился герцог, — но факт имеет место. Я могу забрать господина Бондарева?

Инквизитор помолчал пару минут, обдумывая ситуацию, затем нехотя кивнул.

— Забирайте. Но свое мнение об этом деле я доложу наверх.

И обратившись к задержанному бросил:

— Не радуйтесь раньше времени. Уверен, мы вскоре с вами вновь увидимся. И тогда вы ответите за все, уж поверьте! Так что до скорой встречи, господин Бондарев!

И директор завода АМО вышел на негнущихся ногах вслед за полковником…

* * *

МОСКВА. НОЧЬ НА 22 марта (4 апреля) 1917 года.

Буря над Москвой лишь усиливалась, и Бондарев успел промокнуть до нитки, прежде чем добежал вслед за герцогом Лейхтенбергским до ждущего их автомобиля.

— Вот что я вам скажу, господин Бондарев, — хмуро заявил полковник, стряхивая воду с папахи. — Вытаскивать вас из этого здания мне не доставляет ни малейшего удовольствия. Равно как и его высокопревосходительству господину министру генералу Маниковскому, уж поверьте!

— Благодарю вас, Ваша Светлость.

— Оставьте ваши благодарности в пользу бедных, а мне дайте результат. Маниковскому пришлось обращаться с прошением к Государю, чтобы вашему делу не давали ход в Следственном Комитете. И поверьте, или министр вооружений из вас выжмет последнюю каплю вашего пота, потом выдавит последнюю каплю вашей крови, а ваше сухое чучело выставит в музее вашего завода, как памятник героическому директору, или я плохо знаю Алексея Алексеевича. А Маниковского я, как товарищ министра, знаю хорошо. Так что на каторге вам было бы однозначно легче.

— Ну, уж нет, я лучше чучелом в музей завода.

Полковник пожал плечами.

— Ну, как скажете. И помните — Следственный Комитет никогда не забывает ничего, а за каждым, кого удалось вырвать из этого учреждения, будут охотиться самым натуральным образом, выискивая малейший повод вновь заполучить свою жертву обратно. Так что польза от вас Отечеству должна многократно превышать ваши возможные ошибки. Вообще, не будь сейчас войны, не будь ваши знания и опыт так нужны для скорейшего запуска собственного производства этих грузовиков, я вряд ли сумел бы вас вытащить из цепких когтей Царева. Но не дай вам Бог даже подумать о чем-то непотребном, будь то какие-то махинации или эти проклятые демонстрации, будь они неладны! Ладно, я все сказал, а вы меня услышали.

— Услышал. Все равно спасибо.

Герцог помолчал, а затем добавил:

— И вот еще что. Выкручивайтесь как хотите, но завтра, а точнее, уже сегодня, у вас встреча с министром вооружений. Забудьте о том, что вы наемный директор, что завод принадлежит акционерам, теперь ваш начальник — Маниковский, ну и я, как его заместитель. Я вовсе не удивлюсь, что после работы Следственного Комитета ваш завод вообще национализируют. Как бы там ни было, но Маниковский ждет от вас чуда, и вы это чудо должны ему явить, невзирая на интересы каких-бы то ни было акционеров. Вы поняли меня?

Бондарев хмыкнул и осторожно поинтересовался:

— Какого рода ожидается чудо?

— Запуск завода на полную мощность и доведение объема выпуска грузовых автомобилей "Фиат" до конца текущего года, как минимум, до пяти тысяч единиц.

— Но…

— "Но" вы могли говорить Цареву. Здесь же нужно просто взять и сделать. Или умереть. Идет война, Дмитрий Дмитриевич, и мы здесь такие же солдаты, как и те, кто сейчас на фронте. И поверьте кавалеру Георгиевского Креста и Георгиевского оружия за храбрость, в тылу воевать порой тяжелее и страшнее чем на фронте самому водить в атаку стрелковый полк. Я вам клянусь, я бы предпочел фронт, если бы не тяжелое ранение, и, если бы не повеление нашего Государя. Посему отбросьте все ваши привычные представления в возможном и невозможном. Работа вашего завода находится на личном контроле Императора. НЕ РАЗОЧАРУЙТЕ ЕГО!

* * *

МОСКВА. НОЧЬ НА 22 марта (4 апреля) 1917 года.

— Что скажете, Степан Модестович?

Царев кряхтя уселся в кресло напротив Батюшина и посетовал:

— Забрали у нас очередного задержанного. Трудно стало работать.

— Лейхтенбергский приезжал?

— Да, третий раз за ночь пожаловал. И Маниковский приезжал. И Ипатьев дважды.

Глава ВСК вздохнул:

— Видите, Степан Модестович, Маниковскому сотоварищи так же нелегко приходится. Мы-то хоть в здании, а им приходится все больше мокнуть.

— Да что им сделается-то? Вообще же, Николай Степанович, сомневаюсь я — не пострадает ли наша репутация от этого дела? Скольких уже сегодня у нас забрали-то? Что ж мы Инквизиция, если у нас можно так легко арестованных забирать?

Батюшин покачал головой.

— Это ж не по прихоти, а сугубо для дела. Да и не всех же мы сегодня отпускаем. Только нужных и особо ценных.

— Да понимаю я все, — горестно повторил вздох Царев, — но душа-то болит. Да и сердце-то противится такому безобразию.

В дверь вежливо постучали. Появился адъютант Батюшина и доложил:

— Николай Степанович, там Рябушинского доставили.

— Хорошо, спасибо. Сейчас буду.

Глава ВСК встал и усмехнулся.

— Вот видишь, Степан Модестович, пришла и моя очередь лицедействовать. Ничего не попишешь — Главный Инквизитор!

 

Глава 13. Гроза над миром

Дорогой Джорджи!

Чрезвычайно признателен тебе за твой столь быстрый ответ на мое предыдущее личное послание. Особо я рад тому, что ты разделяешь мою озабоченность резким ухудшением отношений как между нашими странами, так и между Россией и Францией, и благодарен тебе за выраженное в твоем письме желание не допустить дальнейшей эскалации имеющегося конфликта.

Однако, с момента моего прошлого письма ситуация лишь усугубилась, и мировая обстановка резко осложнилась заявлением Центральных Держав о присоединении к инициативе "Сто дней для мира". В этой связи вопрос наступления войск Антанты во Франции приобретает дополнительные риски, в том числе и для внутриполитической обстановки в наших странах. Я не имею представления на чем основана такая железная уверенность твоих генералов в успехе, но моя информация и мое чутье момента говорит об обратном — наступление Нивеля будет иметь катастрофические последствия для общественного мнения и для всего хода этой войны.

Россия, не без участия известных тебе внешних сил, первой ощутила на себе стихию общественных возмущений и удержать Империю от революции удалось лишь очень решительными мерами, повлекшими за собой смену монарха и необходимость официального принятия в качестве основы новой государственной политики некоторых лозунгов, популярных в массах. Одной из таких мер и является столь критикуемая тобой инициатива "Сто дней для мира", позволившая сбить накал общественных страстей и как-то стабилизировать власть в России. Для окончательной стабилизации и укрепления русской армии нам как раз и понадобятся эти сто дней, после чего Россия вновь сможет взять на себя обязательства, предусмотренные нашим союзническим договором. Но пока ситуация не стабилизировалась, любое потрясение, в том числе потрясение народного сознания, вызванное катастрофой на фронте, может привести к неконтролируемому общественному взрыву и революции в России, что в нынешних условиях почти неизбежно приведет к выходу Российской Империи из войны, с вероятной потерей значительных территорий. Думаю, что не стоит напоминать о том, что такой катастрофический выход России из войны, приведет к необходимости разного рода репарационных выплат Германии и другим ей союзным странам, причем значительную часть этих выплат будет составлять продовольствие и сырье военного назначения. Плюс захват многих богатых и плодородных земель запада России. А если добавить к этому открывающуюся для Центральных Держав возможность снять с русского фронта множество дивизий и отправить их во Францию и Италию, будет совершенно очевидным, что такой исход нынешних событий будет крайне опасным для держав Антанты и для итогов всей войны в целом.

Посему, критикуемые тобой мои действия в этой сфере направлены не на подрыв мощи стран-союзниц по Сердечному Согласию, а наоборот, на преодоление возникшего кризисного положения и для конечной победы в этой войне. Смею так же напомнить тебе, что сложившееся в России критическое положение сложилось в том числе и не без участия твоих подданных, занимающих весьма ответственные посты в твоем правительстве, равно как и не без участия другого участника Сердечного Согласия — Франции. Так что я вправе ожидать не только критики, но и помощи в преодолении кризиса, возникшего в России. Я прошу тебя употребить все твое влияние и охладить горячие головы в Лондоне и Париже. Усугубление кризиса ударит не только по России, но и по Антанте в целом. В частности, мне представляется совершенно неприемлемым требование французской Главной Квартиры о безусловном подчинении русских бригад во Франции генералу Нивелю и о безусловном участии моих войск в предстоящем наступлении. Огромные потери в Русском Экспедиционном корпусе могут стать той каплей, которая переполнит чашу общественного негодования и взорвет ситуацию в России. О последствиях этого я написал тебе выше. Оптимальным мне видится перевод моих бригад на Балканы или вывод их в Россию. В качестве компромисса возможен вариант применения русских войск для прикрытия других участков Западного фронта, что позволит высвободить для участия в наступлении Нивеля дополнительных французских или британских частей, задействованных на этом театре военных действий. Такая мера позволит не уменьшать количество задействованных для удара сил и вместе с тем поможет избежать выхода России из войны. Но и в этом случае, мои войска будут подчинены русскому командованию во Франции.

Но повторюсь, я считаю решение о наступлении ошибочным. В этой ситуации я могу лишь повторно рекомендовать Лондону и Парижу отложить наступление на Западном фронте и формально присоединиться к инициативе "Сто дней для мира". Уверен, что этот срок был бы очень важным для укрепления как наших армий, так и для стабилизации обстановки во всех наших странах. Тем более что время работает против Центральных Держав, о чем я тебе аргументированно писал в прошлом моем послании.

Разумеется, выбор остается за руководством Великобритании и Франции. Я в праве лишь уповать на то, что мудрость и благоразумие восторжествуют в высоких кабинетах и в высоких головах.

Положение мне представляется действительно критическим. Надеюсь на быстрый ответ и на позитивный результат наших совместных усилий. На счету каждый час.

Ситуация требует принятия столь срочных мер, что я позволю себе отправить это личное послание телеграфом с тем, чтобы мой посол в Лондоне его передал тебе незамедлительно.

С уважением и наилучшими пожеланиями, твой кузен Майкл.

4 апреля 1917 года, Москва.

* * *

ПАРИЖ. ФРАНЦИЯ. 23 марта (5 апреля) 1917 года.

— Где-то я такое уже видел!

Урядный пробирался сквозь возбужденную толпу, невольно вспоминая примерно такие же толпы, которые ему приходилось лицезреть в Петрограде не так давно. И здесь, как и тогда, в России, полиция не так уж сильно препятствовала демонстрантам, а солдаты жандармерии явно старались отбыть номер, не слишком усердствуя в исполнении приказов. Да и приказы эти были какими-то растерянными, словно сами приказывающие не знали точно, что с этим всем делать и нужно ли делать вообще.

Точно так же собирались толпы на улицах, точно так же шумели митинги, точно так зажигали толпу ораторы. Вот и сейчас какой-то простецкого вида усатый человек вещал с импровизированной трибуны и его голос разносился далеко по улице.

Послушав пару минут горячую антивоенную и антиправительственную речь, Урядный спросил стоявшего рядом мужчину явно пролетарского вида.

— Простите, мсье, а кто это выступает?

Тот смерил Степана взглядом, полным сомнения, но все же разъяснил:

— Это Гастон Монмуссо, он из наших, из железнодорожников.

— Благодарю вас, мсье!

Урядный коснулся шляпы и отошел в сторону. Отвечавший ему человек, проводил его оценивающим взглядом, но ничего не решив, вновь повернулся в сторону оратора.

А оратор все клеймил и клеймил, вдохновлял и вдохновлял, обличал и обличал, призывал и призывал. В общем, делал все то, что обычно делают искусные ораторы, умеющие завести публику и повести ее за собой.

— Гастон Монмуссо, — проговорил сам себе Степан под нос, — надо будет запомнить.

Впрочем, нельзя сказать, что происходящее было таким уж неожиданным поворотом событий. Антивоенные настроения витали в воздухе и даже усиливались с каждым днем. Сам Степан Урядный за эти дни во Франции повидал всякого, околачиваясь и в различных парижских кофейнях, и среди простого парижского люда, и среди обыкновенных солдат, коих в Париже было предостаточно. И повидал, и послушал, и увидел, и услышал. А услышал он в основном глухой ропот недовольства тем, что война давно уже превратилась в мясорубку, перспектив скорой победы не видно, торговля замерла, коммерция умирает, а жить с каждым днем становится все труднее, и все дороже. И это говорили те, кто жил в тылу, а уж те, кто прибывал на побывку с фронта вообще не стеснялись в выражениях.

Но такие разговоры были и раньше, ни во что не выливаясь. Глухой ропот таковым и оставался до тех пор, пока не произошел резкий сдвиг в международной обстановке. Когда, сначала русские, а за ними и противники Франции в этой войне, объявили о своих "Ста днях" и готовности начать говорить о возможном перемирии, у масс появилась, сначала робкая, но с каждым днем набирающая силу надежда на то, что уж сейчас-то и остальные страны Антанты, сохранив лицо, все же в той или иной форме согласятся приостановить эту бессмысленную войну. В такое развитие событий верили многие, многим это виделось делом совершенно ясным и решенным, так что Урядному не раз и не два приходилось быть свидетелем различных пари на предмет того, кто, когда, в каком порядке и в какой форме сообщит миру о том, что и Великобритания, Франция, Италия и другие страны готовы начать переговоры об окончании войны.

Вчера Степану один приличного вида господин даже доказывал авторитетно, что у него есть совершенно точные сведения из весьма знающих источников, что решение об окончании войны уже неофициально принято и сейчас идут тайные переговоры с Германией о том, что немцы должны уйти из Бельгии, а Эльзас и Лотарингия будут объявлены самоуправляемыми территориями под совместным управлением Парижа и Берлина. Говоривший это господин, заговорщицки шептал об этом Степану и был полон таинственной важности.

Другой господин утверждал, что секретные переговоры об окончании войны ведутся уже давно, а русский Император объявил о "Ста днях" по поручению из Лондона и Парижа, желавших сохранить лицо. Мол, об этом русского Царя просил сам английский король в личном письме. Что мир — дело решенное, вон даже Америка не стала вступать в войну, поскольку в Вашингтоне об этом точно знают.

Было немало разговоров о том, что участники войны ведут переговоры о возврате границ, которые были на момент начала войны, и что немцы ведут торг о том, чтобы не платить никаких репараций. Но, мол, ничего у них, понятно, не выйдет, и Германии, безусловно, придется заплатить.

Кто-то утверждал, что немцы хотят остаться на тех территориях, которые они захватили в ходе войны, но Антанта требует ухода немцев. И еще Эльзас и Лотарингию. И Бельгию.

В общем, в головах у многих творился бардак, когда никто ничего толком не знает, но впечатление такое, что что-то знают все. Версий гуляло множество, но было в них и одно общее — похоже, что войне — конец. Дальше версии расходились и ветвились самым причудливым образом.

Окончательно все уверились в благополучном для мира исходе событий после того, как Папа Римский Бенедикт XV выступил вчера с обращением к воюющим странам прекратить войну и сесть за стол переговоров, а также о своей готовности выступить посредником между сторонами конфликта.

Тем большим шоком стало сегодняшнее известие о том, что английская и французская армии начали мощный артиллерийский обстрел германских позиций. Всем стало ясно, что надежды на мир рухнули, что генералы не собираются останавливать войну и впереди союзников ждет то самое наступление генерала Нивеля, о котором так много судачили в парижских кафе, и которого так опасались многие.

Официальные газеты тут же раструбили о начале решающей битвы, которая закончит эту войну, о военном гении генерала Нивеля, о героических солдатах Антанты, которые опрокинут врага и заставят его капитулировать, вернуть Франции, потерянные в прошлой войне исконно французские Эльзас и Лотарингию, восстановить независимость Бельгии, и выплатить гигантские репарации. В общем — Германия заплатит за все!

Много на страницах французской официальной прессы рассуждалось о том, что французы — свободолюбивый народ, который не может терпеть несправедливость и угнетение других народов, что мир не может быть установлен до тех пор, пока многие малые народы страдают под гнетом Центральных держав, пока огромные территории и целые страны находятся под оккупацией, и потому французы, вместе с другими свободолюбивыми народами, решительно отвергают всякий компромисс, поскольку мир в нынешних условиях станет унижением, равнозначным поражению.

Однако, вопреки бравурному тону газет, на улицах городов Франции царило совсем иное настроение. Шок, гнев, растерянность — вот что видел вокруг себя Степан Урядный, пробираясь сквозь толпу.

Откуда-то спереди потянуло дымом. Степан не видел из-за голов подробностей, но там явно что-то горело.

— Пожар?

Ему весело ответил идущий навстречу молодой человек студенческого вида.

— Нет, мсье. Горит полицейский участок!

Урядный кивнул и проговорил по-русски:

— Началось…

Что ж, вот в воздухе и начал витать запах беспорядков, предвестник запаха революционных потрясений, про которые ему сегодня так красочно сказал (принимая "пожертвования" из рук Степана) мсье Лекуан:

— Щепетильность в методах — это буржуазный пережиток, чуждый делу истинной революции…

* * *

МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. 23 марта (5 апреля) 1917 года.

Я хмуро смотрел на своих министров.

— Это — ультиматум.

Сандро кивнул.

— Фактически так и есть. Они все поставили на карту.

Свербеев склонил голову.

— Это так, Государь.

— Но они же понимают, что мы на это никогда не согласимся?

— Да, — мой военный министр кивнул, — и это требование о назначении французских генералов на командные посты в Русском Экспедиционном корпусе я считаю откровенной провокацией, которая имеет своей целью сделать для нас этот ультиматум совершенно неприемлемым. Мало того, что они требуют подчинения французскому командованию наших войск, так еще и обставляют это требование совершенно позорными для нас условиями, словно наши бригады это какие-то дикие индийские сипаи или негры Алжира!

Глава МИДа счел нужным отметить:

— По дипломатическим каналам нам разъясняют это требование, как единственный вариант для России выполнить свои союзнические обязательства и при этом не нарушить собственное заявление о "Ста днях для мира". Мол, русские части находятся под французским командованием, и потому, как бы, не совсем русские. А Россия сама по себе тут ни при чем и приказа наступать не отдавала и таким образом свои заявления никак не нарушала.

— Демагогия! — Нечволодов был категоричен. — Они просто хотят нас вынудить воевать дальше. Уверен, что стоит нашим экспедиционным силам принять участие в наступлении, нас тут же обвинят в том, что мы сами отказались от соблюдения "Ста дней", атаковав Германию!

— Верно, — согласился Сандро, — впрочем, они и сами находятся в таком положении, при котором должны спешить с решительными мерами, в том числе с мерами демонстрационного характера. Есть информация, что союзное командование так спешит с началом этого наступления, поскольку есть вероятность, что войска вообще откажутся наступать если вопрос далее откладывать. Судя по донесениям разведки, у них там совсем плохо в войсках с настроением и дисциплиной. Вероятно, они боятся того, что отказ русских бригад идти в наступление, станет дурным примером для остальных.

— К тому же, — заметил Свербеев, — их вряд ли прельщает ситуация, при которой на территории Франции находятся две иностранные бригады, от которых неизвестно чего ждать. Там и так в стране неспокойно, в Париже беспорядки на улицах, а тут еще это. Вот и хотят поставить командовать русскими войсками местных генералов.

— Возможно, они считают, что у нас просто нет выхода, кроме как согласиться на их требование. — Сандро смотрел на развернутую на столе карту. — Вывести наши бригады без согласия французов мы не можем, до Швейцарии далеко, а если они двинутся с места, то это уже будет мятеж.

— В этой всей истории, — произнес я, — неясно главное — что же нам будет за отказ? Обычно ультиматум предусматривает и конкретную угрозу, здесь же есть только категорическое требование, но нет ничего про то, что они сделают в случае, если мы не станем этого делать. Какие соображения на этот счет?

Все помолчали. Наконец военный министр прервал затянувшуюся паузу.

— Думаю, что союзники могут потребовать интернирования наших бригад. Потребуют разоружения и следования во французские лагеря для интернированных лиц.

— Вероятно. — Нечволодов кивнул соглашаясь. — Мы же можем потребовать интернирования в нейтральной стране, например, в Швейцарии. Но само требование об интернировании будет означать, что союзническим отношениям пришел конец. Посему, хотя шанс на это есть, но все же я бы требование об интернировании не рассматривал, как самое очевидное. Я бы все же предположил, что союзники не рискнут предпринимать жесткие меры, ведь подобные действия могут стать причиной выхода России из войны. Вряд ли Лондон и Париж радует перспектива переброски множества немецкий дивизий с русского фронта. Даже если Россия не наступает сто дней, риск все равно сдерживает немцев от этого шага, а так — все может быть. К тому же, дать Германии возможность беспрепятственно закупать в России сырье и продовольствие, явно улучит стратегическое положение Центральных держав.

Сандро возразил:

— Но похоже, что в Лондоне и Париже уверены в том, что Нивель таки прорвет фронт и вынудит Германию запросить мира на условиях Антанты. Так что я допускаю мысль, что они поставят на карту все. В этом случае их главная задача мобилизовать все силы для этого удара.

— В послании королю Георгу я предлагал, как вариант, разместить русские войска на других участках фронта, где нужно обороняться, а не наступать. Высвободившиеся же французские и британские войска могут быть переброшены для усиления группировки Нивеля.

Великий Князь отрицательно покачал головой.

— Нет, это не сработает. Во-первых, это довольно сложно организационно, провести ротацию и переброску такого количества войск, во-вторых, это займет довольно много времени, что потребует переноса сроков наступления, а это, в условиях быстро прогрессирующего разложения дисциплины, может вообще поставить под удар само наступление. К тому же, это подорвет дух войск и опять же станет дурным примером для остальных.

— А каков шанс на то, что союзники просто сделают вид, что ничего не происходит и оставят наши войска там, где они находятся, не предпринимая никаких действий на их счет?

— Я бы на их месте так бы и поступил. — Сандро кивнул. — Это наименее конфликтный вариант, не сулящий особых проблем и не влекущий особых последствий. Вполне может быть, что они так и поступят. В конце концов, в этом ультиматуме, действительно не указывается, что же они предпримут, в случае нашего отказа. Возможно, что это не случайно, возможно, это был такой жест психологического давления — а вдруг мы дрогнем и уступим?

— Может и так.

Я посмотрел на Свербеева.

— Какова реакция Вашингтона на начало артподготовки Антанты?

— Сдержанная. Пока ни одна из групп влияния не получила перевес. Сторонники вступления в войну пока не имеют очевидного преимущества. Я не удивлюсь, что спешка с началом французско-британского наступления вызвана в том числе и стремлением доказать Америке, что чаша весов окончательно качнулась в пользу Антанты, что победа действительно близка, и что США нужно поспешить вступить в войну дабы успеть к разделу победного пирога. Что же касается реакции общества, газет и улицы, то тут пока преобладает умеренная позиция. Впрочем, уже есть информация о готовящихся сегодня демонстрациях в поддержку мира по всей Америке. Так что вступление США в войну пока не очевидно.

— А насколько все серьезно на улицах Англии и Франции? Я читал сводки и честно сказать, несколько удивился цифрам, которые указаны там. Что, действительно столько людей бастует?

— Да, и количество забастовок растет с каждым часом. Да и толпы на улицах растут. Уже имели место столкновения с полицией в Париже и в Манчестере. В Париже толпа даже сожгла полицейский участок. Есть сведения о готовящемся вводе в столицу Франции армейских подразделений для наведения порядка. Еще в Риме сегодня прошла манифестация с призывом к властям объявить о присоединении Италии к "Ста дням" и не участвовать в наступлениях. Демонстранты были разогнаны полицией. Дошло даже до стрельбы в воздух.

— Что ж, — подвел я итоги, — думается, что самым правильным в этой ситуации будет не давать никакого внятного ответа на ультиматум, а затеять раунд переговоров, консультаций и согласований. Заявить, что мы согласны в принципе на оперативное подчинение русских бригад французскому главному командованию, но с сохранением русского командования частей и с гарантией неучастия наших войск в наступлении. Можем вновь помуссировать вопрос о ротации с французскими частями на других участках фронта. В общем, задача вывести корпус из-под возможных санкций со стороны Франции и свести все к ситуации, когда наши войска просто оставят в покое. Но дайте Мостовскому знать, чтобы он срочно начал готовиться к ситуации с возможным интернированием русских бригад. Пусть готовит Красный Крест, пусть продумают коридоры для марша наших войск к границе Швейцарии и, как вариант, маршу в ближайший морской порт для возможной эвакуации морем. И проработайте вопрос фрахта судов нейтральных стран для перевозки наших солдат в Россию или, к примеру, в Швецию. Будем надеяться на лучшее, господа, но готовиться мы должны к худшему, как ни банально звучит эта истина.

* * *

МОСКВА. СОБОРНАЯ ПЛОЩАДЬ КРЕМЛЯ. 25 марта (7 апреля) 1917 года.

Когда-то, в том далеком будущем, которое, вероятно, уже никогда не увижу, я очень бесился от всякого рода никому не нужных торжественных балаганов, на которые всегда сгоняли насильно. Собрания, митинги и прочие обязаловки меня доводили до белого каления. Но там я был человеком, так или иначе, подневольным, которому нужно было что-то там кому-то там демонстрировать. А тут? Я же тут на самой вершине иерархии! И что? А ничего! Иду по залам Большого Кремлевского дворца и веду за собой торжественное стадо членов Императорской Фамилии через торжественно-восторженное стадо, состоящее из первых лиц моего Двора, придворных дам, генералов и офицеров моей Свиты, прочих Удостоенных Чести Узреть Особу Его Императорского Величества Государя Императора Михаила Александровича во время Малого Императорского Выхода…

Короче говоря, мы шли в церковь. Сегодня Благовещенье и всем было абсолютно наплевать на то, что у меня сегодня дел выше крыши. Кого это волнует? А никого! Протокол есть протокол.

И, главное, не могу я с этим ничего поделать, вот гадство! Основа Империи — монархия. Основа монархии — традиция. И ты можешь устраивать какие угодно революции, но ничего не поменяется. От того, что Императора переименуют в Генерального секретаря, а потом в Президента, по сути, ничего не изменится, все то же самое — протокол, протокол, протокол. Меняются лишь декорации, но любую декорацию нужно поддерживать, потому что служит она совсем иным целям. И никого не интересует, что у тебя сегодня дел за гланды, как говорят в Одессе. Ничего, перетопчешься, изволь прибыть на открытие чего-то эпохального, выступить там-то, вручить ордена тем-то, похлопать по плечу кого-то.

Но, в отличие от всякого рода республиканских форм, у меня есть возможность официально и на постоянной основе замкнуть весь круговорот элит лично на себя. И заниматься их отсевом и выращиванием вполне официально и очень эффективно.

Ведь, на самом деле, сюда насильно никто никого не сгонял. Наоборот, попасть на торжественный Императорский Выход считается честью и показателем статуса, своего рода формой награды или поощрения. И ладно Малые Выходы, ведь сюда попадает ограниченное количество персонажей, из тех, кто, и так, так или иначе, имеет доступ к моей Особе. А вот завтрашний Большой Императорский Выход — это уже совсем иная история, туда попадает куда больше народа. Чиновники и сановники, лица, имеющие высшие придворные, военные и гражданские чины и звания первых четырех классов Табели и рангах, генералы и офицеры Свиты, гвардии, армии и флота, городские головы, купцы первой гильдии, поставщики Двора Его Императорского Величества, послы и дипломаты иностранных держав, лица, имеющие Особые Заслуги перед Империей, высшее духовенство и прочая, прочая, прочая… Добавьте к этому их жен и дочерей (в случае, если они уже были представлены ко Двору) и вы сразу представите весь этот бомонд. И попасть сюда можно только по персональному приглашению Министерства Двора, где обрабатываются все прошения и ходатайства от других министерств и ведомств, а все претенденты проходят через сито моих спецслужб и фискальных органов.

Да, и представление ко Двору, так же процедура еще та. Так что Традиция в действии. Другое дело, что я не собирался ограничиваться тусовкой внутри дворянского сословия, а, наоборот, собирался сделать это шоу реальным двигателем прогресса.

Правда пока я нахожусь в этом времени, мне не доводилось еще устраивать Большой Выход, но ближайший очень скоро. Судя по памяти прадеда, все будет широко, торжественно и шикарно. Выстроятся шеренги Кавалергардского полка, а вся публика поделится на тех, кто "до кавалергардов" и тех, кто "после". И те, кто в этот раз оказался "после", будут отчаянно стремиться и интриговать изо всех сил, чтобы хотя бы раз оказаться "до", ведь это не только честь, не только возможность оказаться поближе к Императору, но и возможность оказаться среди людей самого высшего круга, быть представленными, иметь возможность завязать полезные связи, нужные знакомства, устроить свои дела и дать новый импульс своему делу или своей карьере. Да и те, кто оказался "до", все равно времени зря терять не будут, занимаясь тем же самым, но в своем, "дальнем" кругу. Впрочем, и в этот дальний круг мечтают попасть десятки и сотни тысяч человек в любой конкретный момент времени. А уж попасть в число счастливчиков, которые имеют привилегию присутствовать на Малом Императорском Выходе, так это вообще мечта мечт. А попасть на глаза Императору и заинтересовать его — так это просто джек-пот!

Так что стремятся люди на эти Выходы, ведь вся Большая политика делается здесь и Большие деньги крутятся именно здесь. И Большие возможности, Большая удача и все остальное в этой жизни, что символизирует успех.

К счастью для всех амбициозных людей, Большие Выходы случаются довольно часто, а Министерство Двора ночами не спит, сортируя претендентов и рассылая приглашения. Нет, разумеется, эти самые Выходы, далеко не единственная возможность делать дела и быть в тренде, но стоит оказаться вне этого круга и котировки твоих личных акций стремительно начнут обесцениваться. А если тебе не прислали приглашение демонстративно, то…

То тебя начнут обходить десятой дорогой, как зачумленного. Так что, если я таки решусь осуществить концепцию множественных столиц, то мне придется самому курсировать между ними, время от времени делая Большой Выход в каждом из моих центров. Разумеется, в каждом из них будет своя специфика, где-то будет больше военных, где-то основу тусовки составят всякие финансисты, где-то ученая братия, а где-то молодежь, но суть от этого не изменится.

Да и не следует забывать, что ближний бомонд будет следовать за мной, согласно графику Больших Выходов, а значит, будут не только сидеть в Москве, но и активно изучать дела в основных центрах Империи, вкладывать внимание, силы и деньги в проекты на местах. Да и без своих особняков в каждом из имперских центров они никак не смогут обойтись. А это инвестиции, развитие городов и территорий, прогресс, одним словом.

А потому, нет у меня выбора. Потому и иду сейчас по залам Кремля, и идет за мной шлейф родственников и приближенных. Идем мы в древнейший Успенский собор, на праздничный молебен.

А дела? Дела — подождут. Сегодня царствует Традиция.

* * *

МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. 25 марта (7 апреля) 1917 года.

Сегодня — Благовещенье. Сегодня в Империи праздник. Выходной день. Не для меня.

Такова уж обязанность правителя — обеспечивать своим подданным праздничное настроение. Нет, разумеется, они и сами по себе прекрасно отпразднуют все что угодно, с поводом, как, впрочем, и без оного. Но даровать им дополнительные поводы для праздника прямая обязанность правителя.

Тем более что в этом году шло два праздника подряд — Благовещенье и Вербное воскресенье, по каковому случаю города принарядились, в церквях шли праздничные службы, на площадях развивались флаги, играли оркестры, а снующие меж толп мальчишки-газетчики выкрикивали праздничные заголовки утренних газет.

"Обращение Государя Императора ко всем верным подданным!"

"Государь Император повелел Государственной Думе подготовить новый Закон о земле!"

"Государь Император повелел Государственной Думе подготовить Трудовой Кодекс!"

"В Государственную Думу внесен проект Закона о всеобщем равном избирательном праве и равных правах для женщин!"

"В Государственную Думу внесен проект Закона об отмене сословных и прочих ограничений!"

"Государь Император повелел Государственной Думе подготовить Закон о созыве Конституционной Ассамблеи!"

"Россия подтверждает приверженность выполнению "Ста дней для мира!"

"Государь Император повелел установить новый государственный праздник — Первое мая — День Освобождения Труда!"

"Благая весть! Благая весть! Покупайте газеты!"

И газеты расхватывали словно горячие пирожки. Толпы возбужденно обсуждали новости, играла музыка, деревья и столбы были украшены цветными лентами, лоточники разносили сладости, городовые ходили с улыбками на лицах и в городе царила праздничная эйфория.

Что ж, не зря я вчера давал аудиенцию новому руководству Государственной Думы. Прониклись важностью момента. И князь Волконский поспособствовал, да и на нового Председателя я рассчитывал, поскольку господин Богданов показался мне верноподданным вполне вменяемым и договороспособным. Ну, а вдруг что, вдруг надо протащить какой-то особо токсичный закон, так у него есть заместитель — господин Крупенский, на которого есть довольно обширное досье в Отдельном Корпусе Жандармов, в том числе и его собственноручные расписки на получение от Департамента полиции вознаграждения за осведомительство в общей сумме свыше двадцати тысяч рублей. Да и близок он был к Великому Князю Кириллу Владимировичу, что по нынешним временам, вдруг что, вполне тянуло на очень большие жизненные неприятности. Да и не один он там такой. Так что были у меня методы воздействия на Государственную Думу. И она меня не подвела.

Я смотрел на бурлящую Красную площадь из окна своей двухуровневой библиотеки в Ротонде Дома Империи и пытался дать ответ самому себе — миновала ли угроза? Не обернутся ли эти толпы, словно оборотень, страшным зверем? Удалось ли сбить тот возбужденно-агрессивный настрой, который царил на улицах еще несколько дней назад? Ответа у меня не было. Все могло повернуться, как угодно.

Тем более что многое все еще не зависело от моей не очень скромной персоны. Игра, которая разворачивалась сейчас между Россией с одной стороны, Великобританией и Францией с другой, при молчаливом нейтралитете остальных членов Антанты и США, очень напоминала мне блеф в покере, когда каждый из игроков пытается продемонстрировать куда более лучший расклад на руках, чем есть на самом деле. По нашим коллективным прогнозам и анализу, именно блефом было стремление повысить ставки в игре за счет выдвижения совершенно неприемлемых требований к России о передаче под полное французское командование русских войск во Франции и, как следствие, участие в наступлении Нивеля. Не было ни одной логически обоснованной причины Парижу и Лондону ухудшать и без того плохие отношения между важнейшими союзниками.

Причем, в этой игре, Англия явно играла роль хорошего полицейского, а Франция, соответственно, плохого. Мой чудесный кузен Джорджи, всячески изображал взвешенный подход, но и он не демонстрировал явного желания договариваться. Было очевидно, что и в Лондоне, и в Париже, однозначно уверены в том, что Россия уступит, новый русский Царь капитулирует, или же его окружение предпочтет уронить Императора головой вниз с лестницы, дабы не портить отношения с "цивилизованным миром".

Вот только всю эту вольницу за истекший почти месяц я поприжал, а ночные аресты посреди грозы убедили даже непонятливых, что меня просто так не скинешь и не запугаешь. И что ответка обязательно прилетит и не спасет ни происхождение, ни положение, ни богатство, ни связи. А что касается наших чудесных союзников, то тут мы тоже могли повышать ставки.

Во-первых, наш МИД официально обратился ко всем странам начать консультации по вопросу обмена пленными, как одного из важнейших пунктов в общих переговорах о возможном заключении перемирия на фронтах. Намек был достаточно толстым и в европейских столицах его поняли правильно, а из Ватикана даже прислали предложение выступить в качестве посредников в этом вопросе. Что ж, Бенедикт XV явно уловил куда дует ветер общественного мнения и решил воспользоваться подходящим случаем для укрепления авторитета Церкви. Надеюсь, что в католической Франции его призыв будет услышан хотя бы среди паствы.

Во-вторых, у мистера Рейли на Трибунале неожиданно прорезался голос, и он вдруг начал "жечь глаголом" на процессе, открывая изумленному миру все новые и новые подробности участия в заговорах официальных лиц британского и французского посольств, а также деятельности английской разведки по организации переворота в России и по (о, какая неожиданность!) выполнению задачи по выведению Россию из войны, с целью исключить ее из числа держав-победительниц, дабы лишить ее полагающихся дивидендов от победы и направить силы германской военной машины на восток.

В-третьих, в "Ночь длинных молний", как я ее называл про себя, был арестован и бывший Министр иностранных дел Сазонов, что было верно истолковано и Прогрессивным блоком в Государственной Думе, и англофильскими кругами в России и властными кругами в самой Британии. Факт того, что Сазонов успел быть назначенным Николаем Вторым послом России в Великобритании, но не успел выехать в Лондон и был арестован в Петрограде, придавало этому делу дополнительную пикантность.

Все это печаталось в сегодняшней прессе, в том числе и иностранной. И если в России это не вызвало такой уж бурной реакции, будучи наложенной на обнародование различных "плюшек" от власти к празднику Благовещенья, то вот в европейской и, в особенности, американской прессе эти темы муссировали достаточно активно. Даже скованные военной цензурой британские и французские газеты не смогли совсем уж замолчать такие события.

Разумеется, общий тон прессы Англии и Франции был резко негативным, а Набокова и Мостовского вызвали в соответствующие МИДы в Лондоне и Париже, где им были вручены Ноты протеста, но игра уже приняла такой размах и ставки были так велики, что подобными мелочами можно было не заморачиваться.

Во всяком случае, я постарался донести до французского, а заодно и английского руководства, что эскалации ситуации вокруг нашего Экспедиционного корпуса мы не потерпим и готовы на самые решительные ответные меры. В конце концов и в России найдется кого интернировать вдруг что. Тех же британцев в Кронштадте, к примеру.

Впрочем, похоже, что англы действительно старались подходить к проблеме более взвешенно. Во всяком случае, так это выглядело на фоне агрессивной политики Франции, руководство которой, что называется, закусило удила, да так, что мне порой казалось, что британцы сами в некотором шоке от происходящего.

Единственным объяснением могло быть то, что французы буквально все поставили на карту и не имеют никакой возможности для маневра. Дисциплина в их армии, как следовало из докладов посольства и разведки, падала катастрофическими темпами и войска буквально начинали разлагаться. Еще немного и никто вообще не пойдет в это наступление. Да и улица бурлила, митинги и всякие манифестации стали для Франции обычным делом в эти дни. Впрочем, в Британии и Италии дело было немногим лучше, но до французских масштабов им пока было далеко.

Что в такой ситуации могло сделать правительство Александра Рибо и французское военное командование? Особенно с учетом того, что артиллерийская подготовка идет полным ходом и на германские позиции падает снаряд за снарядом? Тут уж не скажешь, что, мол, мы всей душой за мир и давайте договариваться. Французское (а может, и британское) правительство должно будет уйти в отставку, да и для многих генералов, типа того же Нивеля, перспективы далеко не самые радужные, ведь кто-то должен будет ответить и стать козлом отпущения.

Кроме того, экономическое положение Франции таково, что вся надежда только на германские репарации, ибо нечего и думать об экономическом подъеме в случае прекращения войны в нынешнем положении на фронтах. Слишком много ресурсов и сил съела война, а потому кризис в экономике, гигантская инфляция, огромные толпы безработных и прочие прелести Великой Депрессии "светили" Франции со всей очевидностью. Как, впрочем, и Британии, хотя у тех запас прочности повыше будет. Так что лозунг "Германия заплатит за все!" был единственной надеждой и мантрой, которую все время повторяли власти. И если все пойдет не так, то…

В общем, как и в моей истории, пока победителем в Первой Мировой выходят США, причем в этой реальности, они даже не успели вступить в войну. Германия же, хотя, вероятно, так же погрузится в депрессию, но все же избежит той катастрофы, которая случилась с ней в моей реальности и, возможно, даже сохранит монархию. Опять же, как повернется история с Австро-Венгрией? Да и вообще, как все в Европе и мире повернется? Да уж, наворотил я дел…

Я прошелся по библиотеке. Круглый зал был заполнен книгами едва ли на четверть, да и то, многое еще было в ящиках или в стопках, перевязанных обычнейшими бечевками. Впрочем, такой вид имел почти весь обширный Дом Империи. И если первый и третий этажи бурлили и активно обустраивались под Ситуационный центр и Императорскую Главную Квартиру, а находящийся на моем этаже Императорский Командный пункт уже полным ходом работал, то вот Императорская "половина" была достаточно тиха и пуста.

Впрочем, моя "половина" занимала две трети площади второго этажа огромного здания. Все залы и кабинеты фасада Дома Империи были отведены под мои рабочие и представительские задачи, внутренние переходы или "перемычки" треугольного дворца являлись личными комнатами для меня и Георгия, а та сторона, которая соседствовала с монастырями, была отведена под всякие функциональные задачи — столовую, кухню, буфетную, салон, большую каминную и парадную гостевую комнату. Вдруг там Мама пожалует переночевать или еще кто.

Для визитеров попроще, которых я вдруг оставлю ночевать, на этаже были еще три гостевые комнаты с "видом" на внутреннюю часть кремлевской стены. Так же на той стороне находились служебные помещения, малая буфетная для дежурных офицеров и, собственно, Императорский Командный пункт со стеклянной комнатой посередине, которую я именовал "Аквариумом", и которая была местом моего пребывания во время серьезных кризисов, требовавших быстрых и четких решений.

Итак, сегодня я официально переехал. Теперь моя рабочая резиденция и моя личная квартира находится здесь — в Доме Империи. Конечно, у меня еще были планы на Петровский путевой дворец и на усадьбу Марфино, но на то я и монарх, чтобы иметь несколько резиденций. И не только в Москве, разумеется.

Вообще же, Дом Империи мне нравился куда больше, чем официальный и помпезный Большой Кремлевский дворец. Да, роскоши тут было куда меньше, но так нафига мне роскошь? Чай не в музее я работаю. Мне нужен удобный и функциональный центр, из которого я буду править Империей, а всякие официозы можно и в Кремлевском дворце устраивать, в каком-нибудь Георгиевском зале или даже в Андреевском. А тут я живу и работаю.

Вообще же, вся система помещений была организована генералом Климовичем таким образом, чтобы минимизировать риски покушения на Мое драгоценное Величество. Во-первых, моя резиденция находилась на высоте второго дворцового этажа, что делало малореальной перспективу удачного броска бомбы в окно. И это, не говоря уж о том, что для такого броска нужно было попасть на хорошо охраняемую территорию Кремля, и подойти вплотную к еще более охраняемому Дому Империи, который, к тому же, еще и обнесен кованной решеткой с таким расчетом, чтобы никакой бомбист не мог докинуть свою бомбу до стен дворца.

Разумеется, это не исключало прицельного выстрела в окно. Снайперские винтовки уже существовали, так что исключать такой вариант Климович, конечно же, не мог, а потому рассматривал эту угрозу как весьма реальную и серьезную. Посему, из всех помещений моей резиденции, окнами на Красную площадь выходила лишь Ротонда, имевшая два уровня и позволявшая с верхней ее половины взглянуть через кремлевскую стену. Все остальные мои комнаты и залы были ниже уровня стены, а помещения, в которых я чаще всего находился, "смотрели" окнами "во двор" Кремля, мои личные апартаменты и комнаты Георгия вообще выходили во внутренний двор Дома Империи, а крыши монастырей и прочих зданий Кремля были под постоянной круглосуточной охраной.

Именно соображения безопасности были решающими, при окончательном выборе моего расположения. Мой начальник службы безопасности аргументированно доказал мне, что третий этаж, который я хотел облюбовать изначально, очень уязвим для прицельного выстрела из винтовки и что никакая служба безопасности не сможет гарантировать эту самую мою безопасность, если я буду настаивать на третьем этаже. Второй же этаж полностью прикрыт со всех сторон как кремлевской стеной, так и другими строениями Кремля, что полностью убережет меня от всяких неприятных неожиданностей в виде покушения, даже если кому-то удастся подтянуть к Кремлю на прямую наводку артиллерийское орудие. С чем я, в итоге, и согласился. Как говорят в Одессе, здрасьте вам через окно мне тут не надо!

Вообще же, паранойя Климовича достигла такого уровня, что мне "настоятельно не рекомендовалось" отодвигать тюли на окнах, включать в помещениях свет до того, как будут задернуты плотные шторы. И уж, конечно, не распахивать окна, и, тем более, не маячить в них на виду у всех. Я не спорил, прекрасно понимая в какое время сейчас живу и чем в нем занимаюсь, а потому предпочитал не мешать охране делать свою работу. Хотя, разумеется, это был все же явный перебор.

Пройдя мимо адъютанта, я вошел в свой рабочий кабинет. Кстати, надо будет обыграть эту тему в американской прессе — в США президент сидит в Овальном кабинете, а в России Император в Овальном зале. Такая вот у нас схожесть и даже завуалированное преклонение нового русского Царя перед всем американским. Пусть порадуются. Можно будет даже купить что-то эдакое, чисто американское и дать себя сфоткать. Что не сделаешь, ради политики.

Усевшись в кресло, я подтянул доклад министра вооружений. Что ж, я не ошибся в Маниковском, вот уж эффективный управленец! Стоило ему убедиться в том, что плевать я хотел на всякие мнения высшего света и прочие предрассудки, как он немедленно развернулся во всю ширь своей души. Мало того, что на всех военных заводах были представители Минвооружений, так еще они проводили полную ревизию и переучет всех имеющихся заказов, производственных мощностей и кадровых ресурсов. Все лишнее, все что не могло быть выполнено физически, и хваталось владельцами лишь бы урвать госзаказ, все это отменялось и передавалось на другие предприятий. Более того, каждый завод и фабрика должны были представить Министерству полную информацию об имеющемся оборудовании, его производительности и фактической загрузке. Волею Маниковского инженеры и технические специалисты перебрасывались с одного предприятия на другое, организовывались курсы подготовки кадров, повышения их квалификации, в общем, все делалось для оптимизации и загрузки всего имеющегося оборудования в круглосуточном режиме.

Кроме того, проводилась ревизия и переосмысление всех военных заказов. Часть из них сокращалась, а часть вообще замораживалась. В частности, под полную заморозку пошли все заказы для Балтийского флота, а высвободившиеся мощности и специалисты переориентировались на выпуск другой продукции, тех же броневиков, паровозов, тракторов, грузовых автомобилей…

Внезапный звук зуммера на столе заставил меня дернутся от неожиданности. Раз. Два. Три. Пауза. Вновь — раз, два, три.

— Твою мать…

Сигнал экстренной ситуации не сулил ничего хорошего, и я поспешил из кабинета.

Дежурный распахнул передо мной дверь Командного пункта и в уши мне ударил шум множества голосов, стук печатных машинок, телеграфных аппаратов, писк телеграфных ключей, шипение и звуки радиоэфира, резкие команды, ответные доклады, шуршание бумаг. Над тактическим столом склонились офицеры, двигающие специальными указками по карте условные обозначения, к стеклу "Аквариума" уже подвезли тактические планшеты с нарисованными на стекле контурами Франции и Шампани. Дежурные офицеры наносили на стекло последние данные.

Войдя в "Аквариум", я сел в свое кресло и отрывисто сказал:

— Оперативный доклад!

Кутепов коротко доложил обстановку.

— Государь! Сообщения из Франции. Подразделения 1-й Русской бригады подверглись атаке. Было короткое телеграфное сообщение от генерала Лохвицкого о том, что бригаде был предъявлен ультиматум, с требованием начать выдвижение на позиции для наступления. После отказа, бригада была обвинена в мятеже. По предварительной информации, имеются убитые и раненные. Идет бой. Официальных сообщений от французских властей и командования пока нет. Наше посольство пыталось связаться с властями Франции, но пока никаких ответов не получили. Генерала Лохвицкий больше не на связи. Я приказал ввести в действие режим "Монолит".

— Что другие наши части во Франции?

— Никакой связи с ними нет. Посольство и военная миссия так же больше не отвечают.

— Так значит…

 

Глава 14. Ультиматум

МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. 25 марта (7 апреля) 1917 года.

— Где Свербеев и военный министр?

— Великого Князя Александра Михайловича ищем, а господин Свербеев только что въехал на территорию Кремля. Об этом сообщил пост Боровицких ворот.

— Свербеева сразу сюда. И вводите план "Азбука".

— Слушаюсь.

Кутепов вышел из "Аквариума" в зал командного пункта отдать соответствующие распоряжения. Что ж, когда не знаешь, как поступить, вводи в действие какой-нибудь ранее утвержденный план, а там видно будет. Для этого все эти планы и пишутся. Теперь никто из офицеров и прочей обслуги не только не покинет территорию Кремля, но и даже не сможет подойти к стенам. Работают только внутренние телефонные линии, а все общение с внешним миром возможно только из моего Командного центра. Нам сейчас утечка информации совершенно ни к чему.

Я уже подошел к стеклянной стене и принялся изучать тактический планшет, когда в "Аквариум" вошел министр иностранных дел.

— Государь!

Я кивнул в ответ на его приветствие и повелел:

— Так, вызывайте французского посла и требуйте объяснений. Решительный протест и прочее. И требуйте от британцев вмешательства в ситуацию. Наша задача добиться прекращения боя. Нужно восстановить связь. Попробуйте что-то узнать через нейтралов, вдруг просочится хоть что-то об этом инциденте.

Свербеев ответил:

— Простите, Государь, но посол Франции господин Палеолог испрашивает дозволения на срочную аудиенцию у Вашего Величества.

— Вот как? Все интереснее. Где он?

— Ожидает в здании нашего МИДа.

— Хорошо, давайте его сюда, в зал для аудиенций. Может он прояснит нам ситуацию.

Министр поклонился и вышел. Вместо него нарисовался Кутепов.

— Государь, прибыли Великий Князь Александр Михайлович и премьер-министр Нечволодов. Министр информации Суворин простит о срочной аудиенции.

Я поморщился.

— Не сейчас. Пусть Суворин пока подождет в Гербовом зале.

— Прошу простить, Государь, но он просил передать, что он берет на себя ответственность, настаивая на срочной аудиенции.

— Ну, настаивает, так зовите его.

В "Аквариум" уже входили Сандро и Нечволодов.

— Что скажете, господа? Прекрасное выдалось Благовещенье, не так ли?

Премьер весь кипел от негодования:

— Признаться, я и предположить не мог, что они пойдут на такое обострение! Немыслимо!

— Да уж, — поддакнул Сандро, — если все так, как гласили последние сообщения, то мы на грани войны с Францией.

— Сейчас в Кремль прибудет Палеолог. Я велел отвести его в зал аудиенций. Послушаем, что он скажет.

Военный министр заметил:

— Учитывая, что в последний раз он решительно требовал назначения французских офицеров на командные должности в нашем Экспедиционном корпусе, то смею предположить, что разговор будет непростым.

— Думаю, — Нечволодов покачал головой, — что мы сейчас услышим новый ультиматум, куда более грозный, чем предыдущий.

Я побарабанил пальцами по столу.

— Что ж, ставки в игре растут, господа. И давайте прикинем варианты нашего ответа. Мы пока не знаем главного — что случилось во Франции с нашими бригадами, нашей военной миссией и нашими дипломатическими учреждениями. Посему…

Тут в "Аквариум" быстро вошел Суворин.

— Государь! У меня срочное сообщение! Через американских корреспондентов во Франции стало известно, что 3-я Отдельная бригада генерала Марушевского была поднята по тревоге и, прорвав оцепление, с развернутыми знаменами и песней, выступила маршем на Париж!

— О, нет! — Сандро буквально простонал. — Что за глупость! Их же на марше перебьют как куропаток!

Да, уж! Ай да Марушевский!

— А про первую бригаду американцы ничего не сообщили?

— Нет, Государь, пока таких сведений у меня нет.

— Что ж, Борис Алексеевич, спасибо и за эту информацию. Она нам сейчас крайне важна.

Суворин отвечает коротким кивком.

— Благодарю за оценку, Ваше Величество!

— Подождите пока в Гербовом зале, мне с вами, вероятно, еще нужно будет обсудить нашу стратегию в прессе.

Министр информации откланялся, а на его месте тут же нарисовался Кутепов.

— Государь! Пост Боровицких ворот докладывает о прибытии автомобиля с послом Франции по приглашению Вашего Величества.

Киваю.

— Да, запускайте гражданина посла!

Останавливаю пытавшегося что-то возразить Сандро и массирую уставшие веки. Да, денек выдался отменный, ничего не скажешь! И, боюсь, спать я лягу не скоро. Если вообще сегодня лягу.

* * *

МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. 25 марта (7 апреля) 1917 года.

— Я благодарю Ваше Императорское Величество за предоставленную аудиенцию.

Палеолог склонил голову в церемониальном поклоне.

Холодно отвечаю:

— Признаться, мсье Палеолог, я желаю получения определенных разъяснений.

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество, но я здесь только для того, чтобы сделать официальное заявление.

— Только заявление? Довольно странное прочтение союзнических отношений в контексте происходящих событий. Но мы зря теряем время. Итак, что вы должны мне сообщить?

— Я должен зачитать заявление МИД Франции. — Посол раскрыл папку и огласил. — "Заявление Министерства иностранных дел Французской Республики.

В отношениях между Российской Империей и Французской Республикой сложилось совершенно нетерпимое положение, которое требует немедленного разрешения.

Четверть века отношения между нашими странами строились на основе взаимного признания интересов и общности целей, которые были закреплены франко-русскими соглашениями от 21 августа 1891 года, 27 августа 1892 года и 23 декабря 1893 года, и, в частности, обязательствами, взятыми на себя Высокими договаривающимися сторонами в ходе Петроградской конференции союзников 1917 года.

Однако, политика, проводимая новым руководством Российской Империи, публичные заявления первых лиц государства, практические шаги, предпринимаемые официальными лицами русского правительства, прямо нарушают дух и букву упомянутых выше соглашений. Отказ от участия русской армии в ранее согласованном наступлении союзников, провокационные заявления, преследование французских граждан на территории Российской Империи, демонстративные назначения явных германофилов на высшие должности в государстве, широкая антифранцузская и антивоенная пропаганда в российской прессе, односторонние контакты с общим врагом в ходе продолжающейся войны — все эти факты правительство Французской Республики не может оставить без ответа.

Отвечая на справедливые требования своих граждан и опираясь на коренные интересы наших стран, правительство Французской Республики требует:

— Официального подтверждения верности России союзническому долгу и незамедлительного выполнения обязательств, принятых на себя Россией на Петроградской конференции союзников, полноценного участия русских войск в наступлении на Западном фронте, и начала наступления Русской Императорской армии на Восточном фронте не позднее 15 апреля.

— Отказа от любых односторонних действий, затрагивающих интересы других стран-участниц Сердечного Согласия. Отказа от любых сепаратных переговоров и односторонних контактов с противником.

— Торжественного и официального осуждения любых проявлений антифранцузской пропаганды в России. Закрытия всех антифранцузских газет. Создание совместной франко-русской комиссии по надзору за прессой России.

— Роспуска всех антифранцузских организаций. Согласия России на сотрудничество с французскими органами в деле подавления вредоносных движений.

— Удаления с военной и государственной службы, а также учебных заведений и прессы, всех лиц, виновных в антифранцузской пропаганде, преследованию граждан Французской Республики или к подстрекательству к сепаратному миру. Французское правительство оставляет за собой право предоставить списки лиц, подлежащих такому удалению.

— Официального приказа по Русскому Экспедиционному корпусу о его подчинении Французскому Военному командованию с назначением на ключевые посты в корпусе французских офицеров.

— Прекращения любого преследования в России граждан Французской Республики. Выплата компенсаций всем пострадавшим от такого преследования.

— Полного залогового обеспечения за счёт казённого имущества взятых Россией финансовых долговых обязательств перед Францией и гражданами Французской Республики.

— Отставки враждебного Франции прогерманского правительства генерала Нечволодова.

— Общественного контроля за деятельностью правительства, ответственность министров перед Государственной Думой. Объявления скорейших досрочных всенародных выборов в Государственную Думу.

В случае отказа Российской Империи от этих справедливых требований, правительство Французской Республики будет считать Россию ответственной за дальнейшее обострение конфликта между нашими государствами и оставляет за собой право предпринять все необходимые меры по защите своих интересов, в том числе, направленных на интернирование всех российских подданных, которые будут представлять угрозу безопасности Франции, а также подвергнуть аресту их имущество и денежные средства.

Срок для предоставления ответа — полдень по парижскому времени 8 апреля 1917 года.

До получения ответа на данное требование, Французская Республика прекращает все торговые и военные поставки в Россию, в том числе и по ранее оплаченным договорам, межгосударственным соглашениям и прочим обязательствам.

Париж, Франция. 7 апреля 1917 года".

— Ознакомлено ли правительство Великобритании с вашими требованиями и каково мнение Соединенного Королевства на сей счет?

Палеолог кивнул.

— Да, имели место межправительственные консультации. Премьер-министр Ллойд Джордж ознакомлен с этим документом. Официальная позиция Великобритании будет доведена до вашего сведения непосредственно послом Соединенного Королевства сэром Джорджем Бьюкененом в ближайшее время.

— В настоящее время отсутствует связь с русским посольством в Париже и частями Русского Экспедиционного корпуса. Есть ли у вас сведения об этом?

— Нет, такими сведениями на данную минуту я не располагаю.

— Что ж, мсье Палеолог, я вас услышал. Хочу лишь добавить, что когда-то на куполе этого дворца стояла статуя Георгия Победоносца. Когда-то, слишком уверенный в себе Наполеон Бонапарт, взял Москву и приказал снять эту статую и вывезти ее в Париж в качестве символа своего триумфа. Но тогда, вслед за Георгием Победоносцем, в Париж пришли наши казаки и научили французов быстро исполнять все требования русских победителей. Так во французском языке появилось понятие "бистро". А еще слово "Березина", как символ полнейшей катастрофы и поражения. Кто знает, какие новые русские слова появятся в вашем языке после этого раза? Запомните и передайте в Париж! Я требую немедленного прекращения, так называемого, подавления мятежа русских войск, срочного допуска к ним представителей посольства России, русской военной миссии и Красного Креста! Я требую также полного восстановления связи! Использовать в качестве заложников тех, кто за вас еще вчера проливал кровь — гнусно и подло. Прощайте, Морис. Прощайте, поскольку я высылаю вас из Российской Империи за участие в подлости и гнусности, за участие в заговорах против меня и моей Империи. Я официально требую от правительства Французской Республики замены посла в России. Мое правительство даст официальный ответ на ваш ультиматум в требуемые вами сроки через наше посольство в Париже, после того, как будет восстановлена связь.

И повернувшись к Кутепову, командую:

— Уведите гражданина посла!

* * *

Дорогой, Джорджи!

До последнего момента я тешил себя надеждами на то, что череда трагических событий, которые происходили в последнее время в отношениях России и Франции, были либо нелепыми случайностями, либо провокациями наших общих врагов. Однако, заявленный мне сегодня ультиматум не оставил никаких сомнений в том, что речь идет о целенаправленной враждебной политике нынешнего руководства Франции в отношении моей страны.

Учитывая, что британская официальная позиция до сих пор не заявлена, прошу тебя повлиять на твоих министров, дабы они не усугубляли и без того непростую ситуацию в наших отношениях.

Кроме того, прошу тебя выступить посредником между Россией и Францией в деле урегулирования возникшего кризиса. И, в первую очередь, нужно остановить боевое столкновение между русскими и французскими войсками. Событие, трагическое само по себе, может нанести тяжелейший удар по общественному мнению в России, и я буду вынужден предпринять ряд решительных мер, вплоть до выхода Российской Империи из войны, санкций в отношении французских активов в России, а может, не приведи Господь, и до объявления войны Французской Республике.

Как ты понимаешь, такое развитие событий, будет на руку лишь Центральным державам и может весьма радикально сказаться на ходе и итогах этой войны. Посему, если нормализация ситуации действительно заботит тебя, давай совместно искать выход из этой непростой ситуации.

Со своей стороны, я предлагаю следующее:

— Франция отзывает свой ультиматум и не оглашает его в прессе.

— События вокруг "мятежа" 1-й Особой бригады РЭК объявляются трагическим недоразумением. Россия выплачивает убитым и раненным в ходе инцидента французам компенсацию, а Франция, аналогично, выплачивает такую же компенсацию раненным и убитым русским.

— Отдавшие приказ об атаке РЭК уходят в отставку.

— Мы освобождаем из-под ареста британского консула в Москве и высылаем его из Империи.

— Российская Империя заменяет послов и консулов во Франции и во Великобритании, Британия же и Франция заменяют послов и консулов в России, дабы наши отношения можно было начать с чистого листа.

— Все русские войска во Франции с почестями выводятся в Россию. Как ты понимаешь, после последних событий не может быть и речи о пребывании моих солдат во Франции.

— Все арестованные по обвинению в участии в заговоре граждане Франции и подданные твоей короны освобождаются и должны будут немедленно покинуть пределы России без права возвращения.

— В конце апреля или в начале мая наши делегации вновь собираются для обсуждения планов военной кампании 1917 года с учетом изменившихся обстоятельств, объемы военных поставок, суммы финансовой помощи России, а так же определяют послевоенное устройство мира. В частности, я хочу получить гарантии независимости Сербии, безусловное подтверждение российских прав на присоединение к России всей зоны черноморских Проливов и Галиции. Кроме того, я настаиваю на исключении вопроса о независимости Польши из международного обсуждения. Это внутренний вопрос России, такой же точно, как вопросы Индии или Ирландии являются внутренним делом Великобритании, а вопрос Алжира — внутренним делом Франции. Иного понимания этого дела я не вижу и не приемлю.

Впрочем, это уже тема отдельных писем и переговоров. Мне же нужно дать французам официальный ответ до полудня по парижскому времени 8 апреля. Если к этому моменту нам не удастся совместными усилиями разрешить эту ситуацию ко всеобщему удовлетворению, то я буду вынужден выдвинуть Франции встречный ультиматум, который, уверяю тебя, никому не понравится.

Прошу тебя вмешаться в конфликт и помочь нашим народам жить в согласии и вместе двигаться к общей победе. Возможно, это последний шанс избежать трагедии для всего человечества.

С уважением и наилучшими пожеланиями, твой кузен Майкл.

7 апреля 1917 года, Москва.

* * *

МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. 25 марта (7 апреля) 1917 года.

Праздничная музыка и гомон веселья доносился от Красной площади. Москва гуляла. Россия отмечала Благовещенье. Благую весть.

Вечерние газеты еще не вышли.

Да и что писать в них?

А ведь что-то нужно…

Мы сидели в "Аквариуме" и наше настроение резко контрастировало с настроением улицы, ведь кризисный штаб вряд ли собирается для травли анекдотов.

— Итак, вы все слышали господина Свербеева. Нам предъявлен ультиматум. В этот раз самый настоящий.

Я взял в руки лист требований, которые были оставлены Палеологом и вновь пробежал его взглядом.

— От нас требуют безусловного продолжения войны, наступления, замены правительства на лояльное им и окончательного превращения России в марионеточное государство, точнее выражаясь, колонию с официальным внешним управлением. Передача французам активов, прекращение дел против заговорщиков и прочее — это лишь частности. Можем ли мы на это пойти? Ответ — нет. Ответ очевидный и однозначный. Скажу больше — именно на такой ответ они и рассчитывают, иначе никогда бы не предъявили столь вызывающий ультиматум. Однако, должна быть причина, почему мы получили этот ультиматум и получили его именно сегодня. У меня есть ощущение, что французы, да и британцы, надеются на что-то внутри России, что-то, что заставит нас пойти на любые уступки. Либо же этот ультиматум что-то должен спровоцировать, стать началом чего-то. Чего? Беспорядков? Заговора? Уже переворота? Что мы пропустили? Я слушаю вас, господа. Начнем с вас, Константин Иванович.

— Пока ничего такого, что выходит за привычное в последние дни и недели возбуждение, на улицах столицы не отмечено, Государь. — Глобачев кивнул в сторону бурлящей Красной площади. — В Москве шумят, как обычно. Филеры и дворники так же не фиксируют чего-то эдакого. Сегодняшние сводки МВД даже сообщают о некотором спаде возбуждения. Вероятно, это связано с наступлением праздников. Если бы было что-то эдакое, мы бы зафиксировали.

— Владимир Евстафьевич?

Начальник Имперской СБ так же ничем особенным не порадовал. Равно как и остальные спецслужбы. Проблема в том, что и моя личная и тайная служба Евстафия и его сорванцов ничего не доносила особенного. И лишь морской министр Григорович хмуро сообщил:

— На Балтийском флоте обстановка стала тревожной, Государь. Кронштадт и Гельсингфорс взбудоражены слухами, что вы, Ваше Величество, собираетесь снять экипажи с кораблей и сдать флот немцам. Ждете лишь момента, когда Финский залив вскроется ото льда.

Я перевел взгляд на шефа жандармов. Курлов слегка замялся, но затем ответил:

— Все дело в том, Государь, что Петроград сейчас испытывает острую нехватку сотрудников всех служб порядка и безопасности. Перенос столицы в Москву и повышенное внимание безопасности Вашего Величества весьма существенно оголили наши структуры там, которые, к тому же, не оправились еще и после Февральских событий и Кирилловского мятежа. Нам просто не хватает сил для полного контроля над Петроградом.

Так. Слона-то мы и не приметили. Айяйяйя-яй. М-да…

— К тому же, смею напомнить, — Свербеев кивнул на ультиматум, который я держал в руке, — что в Петрограде остались посольства Великобритании и Франции, и уж они-то свои штаты не сокращали и в Москву не переводили.

— Думаю, что там и без посольств есть кому воду мутить. — Батюшин взглянул в сторону Маниковского. — Уж очень Алексей Алексеевич там взялся порядок наводить с исполнением и распределением военных заказов, но все больше пугал.

Министр вооружений промолчал, а я уточнил:

— Поясните мысль, Николай Степанович, будьте любезны.

Главный Инквизитор пояснил:

— Есть у меня сведения о том, что промышленники весьма обеспокоены объявленным господином Министром вооружений решением о заморозке дальнейших работ над постройкой кораблей на верфях Петрограда. А это государственные заказы и деньги. Очень, очень большие деньги. Стоит ли удивляться, что вдруг активизировались агитаторы на флоте? Да и в самом Петрограде их наверняка стало больше. Но это вопрос к ОКЖ и к МВД.

Курлов и Глобачев одарили его "добрыми и благодарными" взглядами.

— А вы сами что же?

Батюшин пожал плечами.

— А то же, что и все, Государь. Делаем все, что возможно. К тому же мы занимались в Москве подготовкой и ходом Трибунала, да и Государственная Дума требовала внимания. Конечно, ночные аресты и разговоры что-то дали, но явно недостаточно. Но Министр вооружений ходатайствовал о прекращении "практики запугивания". Так что, я смел полагать, Алексей Алексеевич сам справится с вопросом контроля промышленников.

Маниковский побагровел, но я не дал возникнуть перепалке.

— Так, господа, стоп! С этим понятно. Чего еще нам ждать в ближайшие дни, а может и часы? Если полыхнет в Кронштадте, насколько ТОЛЬКО ЭТО может заставить нас принять ультиматум?

Премьер взял слово.

— Петроград действительно сейчас самое слабое место, Государь. Перенос столицы в Москву не мог не сказаться на управляемости ситуации там. Нужно признать, что Питер выпал из фокуса нашего внимания и отошел на периферию. Но, вместе с тем, не следует забывать и о крупных землевладельцах, весьма обеспокоенных предстоящей реформой земли. Многие считают, что у них просто отбирают землю в угоду всякой черни и голытьбы. Да и аристократия, мягко говоря, не в восторге от происходящего.

— Далеко не всем в армии нравится намечающееся замирение с германцами. — Сандро вставил свои пять копеек. — Да и отношение к Антанте у многих все еще весьма теплое. Так что, вдруг что, очередная попытка переворота вполне может вызвать сочувствие и среди высшего офицерства армии.

— А что Корнилов? Какова ситуация в петроградском военном округе? Как гарнизон Петрограда?

Военный министр солидно ткнул в папку перед собой:

— Докладывает, что в целом все спокойно, ситуация под контролем.

В Багдаде все спокойно. Хм… Скверно. Неужели опять?

Командующий Отдельного Корпуса Жандармов вновь попросил слова.

— Государь! Я бы сейчас обратил внимание на тех, кто недоволен, кто еще в силе и на кого те же посольства Антанты могут так или иначе надавить или подстрекнуть. В частности, на тех, у кого рыльца в пушку и весьма основательно. Я говорю о Военно-Промышленных комитетах, кои я уже неоднократно призывал распустить, но которые Министр вооружений защищает всей душой. А глава этого самого ВПК Гучков, между прочим, сидит сейчас в Бутырской тюрьме по обвинению в мятеже и измене, а у самого этого комитета под три сотни отделений по всей России.

Маниковский запротестовал.

— Я не защищаю, но кто-то же должен выполнять военные заказы! Того же председателя Московского ВПК Рябушинского уже возили на беседу к господину Батюшину!

— Возили и отпустили! — Курлов был непреклонен. — Только разозлили и все!

— Николай Степанович?

Я посмотрел на Главного Инквизитора. Батюшин кивнул.

— Об этом мы условились с Маниковским.

— А там есть за что взять?

Глава ВСК рассмеялся.

— О, да сколько угодно! Там только структуры Военно-Промышленного комитета набрали военных заказов на четыреста миллионов рублей золотом, а не выполнили и на половину этой суммы. Я уж не говорю о том, сколько было хищений и приписок там, где хоть что-то было сделано. Разумеется, основные деньги и основные заказы в Москве и, конечно же, в Петрограде. В том числе и заказы Морского министерства.

— Разумеется. Где же нам было еще размещать заказы для Балтики, как не в Петрограде.

Батюшин кивнул, соглашаясь с этим утверждением адмирала Григоровича, а Курлов продолжил:

— Так вот, возникшая вдруг явственная перспектива мира, ставит этих могущественных господ в весьма сложное положение. Мало того, что с перспективой новых военных заказов возникают сложности, так еще и по старым заказам придется нести ответ. Так что три сотни отделений комитета по всей России вполне могут быть точками организации заговора, вдруг что.

— Занятно.

Я побарабанил пальцами по столу.

— Николай Степанович, вы наверняка знаете об этом?

Батюшин кивнул.

— Тогда почему делу не дали ход? Снова Маниковский не дал?

Главный Инквизитор несколько сдал назад.

— Нет. Во всяком случае, не только в этом дело.

— Тогда в чем?

— Наше упущение! — Батюшин крякнул досадливо. — Непосредственных данных о заговоре у меня нет, так пустые разговоры и мелкое недовольство. И, признаюсь, до сего момента мне представлялось, что ночные наши представления возымели эффект, хотя, я не могу исключить, что возымели эффект прямо противоположный, и мы их уж слишком прямо напугали и они теперь готовы выступить, полагая, что терять им нечего.

— Павел Григорьевич?

— Ничего явного у нас нет, Государь, но… — Курлов сделал неопределенный жест, — есть что-то такое, витает в воздухе, я бы так сказал. Но вся проблема в том, что мы здесь, а Петроград — там.

Я проследил за его движением руки куда-то в сторону Исторического музея и кивнул. Да уж, точнее и не скажешь.

— Вот что, Павел Григорьевич, на Ходынке вас ждет "Илья Муромец". И вас, Алексей Алексеевич, кстати, тоже. — Маниковский кивнул, а я продолжил. — Немедленно вылетайте в Петроград. Поручаю вам обоим нашу северную столицу. Отдельный Корпус Жандармов и Министерство вооружений может сыграть в ту же игру, что и в Москве. Сориентируйтесь на месте. Если заговор есть — найдите мне его и, лучше всего, предотвратите. Задействуйте любые силы. Нам сейчас не до мятежей. Обратите особое внимание на посольства Англии и Франции — кто там бывает, с кем союзнички встречаются и так далее, не мне вас учить. Особенно, кто контактировал с французскими дипломатами в последнее время. И вы, Иван Константинович, так же вылетайте. Хвалите, казните, милуйте, но флот не должен устроить бузу. Устройте общий сход, выступите там от моего имени. Взбодрите их. Дайте гарантии, что флот ни при каком раскладе не будет передан немцам. Объявите, что объявляется набор в новую Гвардейскую флотскую часть личной охраны Государя Императора. Обещайте, что мы сделаем все для мира, всякие плюшки и все такое. Я полагаюсь на вас, господа. Вылетайте. Если здесь будет что-то важное, мы известим вас телеграфом или на Ходынском аэродроме, или на Валдайском, или уже в Петрограде. С Богом!

Обращаюсь к Свербееву.

— Что германцы?

— Фридрих фон Пурталес уже ожидает в Стокгольме. Шебеко готов выехать туда же, ждет последних инструкций.

— Прекрасно. Тогда вот что. Пусть Николай Николаевич так же вылетает, но только другим бортом, еще не хватало всех собирать в одном аэроплане.

Прикинув в уме маршрут такого перелета, я продолжил.

— Прямо в Стокгольм пусть летит, через Гельсингфорс. Нет времени на поезда и морские путешествия. Даем ему мандат на проведение переговоров об обмене пленными. МВД усилить патрулирование улиц Москвы и Петрограда. Докладывать обо всех проявлениях возможных беспорядков и вообще чего-то массового и организованного.

Глобачев склонил голову.

— Следственному Комитету вплотную и очень срочно заняться членами Военно-Промышленного комитета. Особенно Москвы и Петрограда. Имперской СБ сосредоточиться на ситуации вокруг посольств и на высшем свете. Военной контрразведке задача обычная — столичный гарнизон и командный состав. Все, все свободны, господа. Ищите!

Все покинули "Аквариум", лишь Батюшин на секунду задержался, склонившись мне над ухом.

— Государь, тут такое дело. Великий Князь Александр Михайлович отказался публично заявить о том, что он покинул масонскую ложу. А многие члены этого самого Военно-Промышленного комитета как раз состоят в масонах…

 

Глава 15. Встречный пал

"Дорогой Майкл!

Признателен тебе за твое письмо. Действительно, события развиваются прискорбным образом, и я не могу не выразить сожаление поспешностью действий наших французских союзников. Могу лишь отнести возникший инцидент и реакцию на него на всем известную горячность, свойственную французскому темпераменту. К тому же, не стоит забывать, что республики более подвижны и непостоянны по сравнению с опирающимися на Традицию монархиями, степенными и последовательными в своей политике.

Однако же, признаюсь, меня удивил тон твоего письма и выраженные в твоем послании требования. У меня сложилось впечатление, что ты не совсем отдаешь себе отчет в сути и масштабе происходящих событий.

Упоминая Традицию и другие преимущества монархии, я указывал на определенную последовательность проводимой государством политики, достигаемой, как за счет долгого стабильного правления монарха, так и за счет преемственности политики его правительств. Тем не менее, и при монархиях случаются потрясения, когда Наследником и Преемником Короны становится лицо, не готовое к Правлению, лицо, получившее Корону в силу стечения обстоятельств, не понимающее всей глубины государственных интересов и хода процессов в мире. И последствия такого Правления, как правило, бывают весьма трагическими. К счастью для всех, срок такого Правления обычно крайне недолог.

Позволю себе дать несколько советов тебе, как моему кузену и царственному собрату, на правах старшего и более опытного в делах Правления монарха.

Совет первый. Не следует никогда забывать о том, что государство — это огромный механизм, который, словно гигантский корабль, имеет определенную инерцию и попытки слишком резко сменить курс могут закончиться весьма плачевно, как для корабля, так и для его капитана. Не говоря уж о том, что нужно всегда осознавать саму возможность для такого резкого поворота, включая наличие мелей, подводных скал и прочих опасностей, которые часто возникают, при отклонении в сторону от установленного фарватера. Поэтому для капитана корабля так важны хладнокровие и трезвая оценка ситуации, соизмерение своих желаний и реальных возможностей, умение находить лучший вариант среди имеющихся обстоятельств.

Совет второй. Всему должно быть свое место и свое время. Нельзя устраивать крупный ремонт или перестройку корабля в открытом море, в особенности, если идет морское сражение. И уж, тем более, нельзя выходить из боя, предпринимая провокационные маневры в отношении собственной эскадры, поскольку в этом случае такой корабль могут потопить обе стороны боя.

Совет третий. Нужно помнить, что каждое государство — это взаимодействие четко выверенных связей и интересов, связывающих государство в единое целое, и поддерживаемое связями и интересами внешними. Нарушение установленного порядка приводит к хаосу и распаду общества и государства как такового. Договор элит, как вне государства, так и внутри его — вот залог к процветанию и долгому правлению монарха. Все попытки монарха нарушить установленный естественный порядок будут встречать сопротивление и противодействие всех элит, и правление такового монарха будет весьма недолгим и достаточно трагичным.

Самое разумное, что может сделать ответственный монарх — соблюдать установленные правила, некоторые из которых я обозначил в своих советах. Даже небольшое имение может прийти в упадок и погибнуть при известном самодурстве владетеля, что уж говорить об огромном государстве. И лучшее, что может сделать такой неспособный к управлению владетель — вручить управление более способному лицу, отойдя от дел самому.

Прости мои старческие разглагольствования и советы, ты же знаешь, старики так любят это дело. Возвращаясь к теме твоего письма, хочу заверить тебя, что сделаю все от меня зависящее, для разрешения возникшего конфликта, что, признаюсь, будет весьма затруднительно сделать, при сохранении в неизменном виде твоей политики. Впрочем, может оказаться, что одним этим уже не обойтись, и для действительной нормализации отношений между союзниками, могут потребоваться и более глубинные изменения в Российском государстве. Порой, долг монарха состоит в том, чтобы взять на себя личную ответственность и пойти на определенную жертву ради благополучия своего Отечества.

Прими и проч.

Твой кузен, Джорджи.

Сандрингем-хаус, 7 апреля 1917 года"

* * *

"Дорогой Джорджи!

Благодарю тебя за твое теплое и искреннее послание. Ты прав, разумеется, любому капитану корабля требуется осмотрительность, а любому владетелю имения нужна рачительность в делах. Но если капитан корабля видит, что его эскадра идет на скалы и при этом не реагирует на его сигналы, то он должен принять меры по спасению своего корабля и экипажа. Точно так же, трудно сосредоточиться на рачительном управлении имением, если твои соседи, коих ты полагал добрыми твоими друзьями, пытаются под покровом ночи поджечь твой дом и настроить твоих домочадцев против тебя.

Однако же оставим наши притчи мудрецам и поговорим о насущных делах.

Итак, первое. Россия не отказывалась и не отказывается от своих союзнических обязательств, но моей армии требуется время на восстановление дисциплины и организации, на завершение снабжения и пополнение частей личным составом. Учитывая тот факт, что именно англо-французские усилия во многом и стали причиной возникшей дезорганизации в русской армии и в русском государстве, то официальные Париж и Лондон, как заинтересованные в конечной победе союзники, должны признать необходимость пересмотра сроков наступления частей Русской Императорской армии на всех фронтах этой войны.

Второе. Как я уже писал тебе, ситуация в России и в русской армии сейчас крайне неустойчива и любой кризис может дать толчок революции и выходу Российской Империи из войны. В такой ситуации требования об участии русских войск в наступлении в сроки, не позднее 15 апреля, я не могу воспринимать иначе, как сознательное провоцирование Великобританией и Францией катастрофы на Восточном фронте и в моей Империи в целом, что не может с моей стороны остаться без внимания.

Третье. Форсирование конфликтной ситуации вокруг Русского Экспедиционного корпуса во Франции я не могу не считать частью усилий по провоцированию в России общественного возмущения, беспорядков и революции, поскольку сообщения об этом безусловно вызовут в моей Империи крайне острую и негативную реакцию, последствия которой для союзнических отношений трудно переоценить.

Четвертое. Для урегулирования возникшего положения, необходимо срочно собрать трехстороннюю полномочную комиссию в Париже, после чего уточнить взаимные обязательства в рамках решений, принятых на Петроградской конференции союзников.

Пятое. Выполняя свои союзнические обязательства, в случае, если, тем или иным способом, война не будет прекращена в течение периода, заявленного в инициативе "Сто дней для мира", а союзнические отношения между нашими странами будут в полной мере восстановлены и урегулированы, Российская Империя берет на себя обязательство принять участие в летней кампании, начав боевые действия на своих участках фронта не позднее 9 июля 1917 года.

Мы подошли к крайней черте. Необходимо до конца сегодняшнего дня остановить развитие конфликта между нашими странами, угрожающее самому участию России в войне в сложившемся формате. Я вновь протягиваю руку дружбы и союза, ответ теперь за Лондоном и Парижем.

Надеюсь на твое неизменно доброе отношение и участие в этом деле.

Прими и проч.

Твой кузен, Майкл.

Москва, Кремль, 7 апреля 1917 года".

* * *

МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. 25 марта (7 апреля) 1917 года.

Пять листов бумаги лежали передо мной на столе. Точнее сказать — четыре послания на мое Высочайшее Имя из от разных отправителей и одно, только что написанное мной, письмо для Джорджи. Написанное, но не отправленное, поскольку характер входящей корреспонденции заставил меня пока придержать отправку.

Первым шло личное письмо моего царственного собрата короля Георга V, в котором в высоком аристократическом стиле мне предлагалось очистить помещение.

Вторым был доклад генерала Ерандакова, в котором в частности говорилось следующее:

"Петроградским отделом Контрразведывательного отделения Главного управления Генерального Штаба установлено, что на территории крепости-порта Кронштадт отмечается высокая активность моряков Британской флотилии подводных лодок. Указанные лица вступают в многочисленные контакты с офицерами и нижними чинами Балтийского флота. Основная тема разговоров — германские шпионы в окружении Вашего Императорского Величества подталкивают Ваше Величество к выходу России из Антанты и вступлении в войну на стороне Центральных держав, с передачей русских боевых кораблей Флоту Открытого Моря Германской Империи. Отмечены факты брожения среди личного состава Балтийского флота".

Третья бумага была менее скромной и была телеграммой лично от генерала Гурко.

"Сообщаю Вашему Императорскому Величеству о прибытии в Ставку главы французской военной миссии в России генерала Лаваля и об имевшей место встрече между мной и Лавалем. Мне был передан текст французского заявления, которое было представлено Вашему Императорскому Величеству послом Палеологом. Генерал Лаваль выразил сожаление относительно сложившейся ситуации и заверил во всяческой поддержке со стороны Антанты любых действий Русской Императорской армии, верной своему союзническому долгу. Мне, как Верховному Главнокомандующему Действующей армии, было предложено назначить своего представителя во совместную франко-русско-британскую комиссию по урегулированию инцидента и дать приказ генералам Лохвицкому и Марушевскому воздержаться от любых действий без согласования со мной. Жду повелений".

И совсем уж изюминкой была коротенькая записка:

"Государь! Только что у меня был с визитом британский посол Бьюкенен. Приехал с формальными поздравлениями относительно моего титула Наследника Престола. В ответ на мое откровенное заявление о нетерпимости для меня самой такой мысли, выразил сожаление сим фактом и уверенность, что Дмитрий, безусловно, станет лучшим Императором, поскольку сам поосол может в этом вопросе опираться на личные впечатления и на впечатления британских офицеров, имевших с ним встречи в Персии. Павел."

Вот так вот. Взялись за меня всерьез, и Игра пошла по-крупному. Явно следует ждать захода с козырей. Впрочем, даже эти четыре бумаги в полной мере демонстрировали отчаянное положение, в котором я оказался. Письмо Георга прямо указывало на желательность моего отречения, а действия, причем, действия совместные и скоординированные, Британии и Франции явно направлены на организацию переворота и фактического отрешения меня от власти.

Прямые контакты через мою голову с руководством Ставки и Наследником, британские моряки в Кронштадте — все это лишь верхушка айсберга, я был в этом уверен. Наверняка это лишь фрагмент мозаики, достаточно вспомнить те же самые триста отделений Военно-Промышленного комитета, а во главе многих из них стоят масоны. А еще есть обиженные и напуганные промышленники и прочие финансовые тузы, есть немало (очень немало!) любителей французской булки и британской жизни, есть до одури верные "союзническому долгу" офицеры и генералы, типа того же Деникина, да и мой военный министр отказывается публично отречься от масонства.

Власть утекает, словно вода сквозь пальцы. Если я не переломлю ситуацию прямо сейчас, то к завтрашнему утру я вполне могу бодро писать бумагу о своем отречении. Хорошо еще если портьерой не придушат свои же. Уже сейчас чувствуется, что многие считают меня, как говорят янки, "хромой уткой", с которой можно уже и не считаться или, как минимум, готовить себе запасные аэродромы. Вот тот же Наследничек — Великий Князь Павел Александрович, с одной стороны, вроде как, и проявил верноподданнические чувства, немедля доложив о визите Бьюкенена, но с другой, сам не поехал ко мне, а лишь тайно отправил записку, явно не желая лишний раз светиться, ибо мало ли как все повернется!

Что ж, милый Джорджи, видит Бог, я пытался найти выход, который устроил бы всех.

— Илларион! Срочно найдите мне Суворина!

Пламя со спички перетекло на смятый лист бумаги. Я смотрел на то, как потемнели и превратились в золу строки, написанные моей рукой:

"Мы подошли к крайней черте. Необходимо до конца сегодняшнего дня…"

Да-с, как говорят отдельные мои подданные, именно до конца сегодняшнего дня…

* * *

МОСКВА. МИНИСТЕРСТВО ВООРУЖЕНИЙ И ВОЕННЫХ НУЖД. 25 марта (7 апреля) 1917 года.

Непривычным еще жестом Маршин козырнул дежурному офицеру. Что ж, вероятно, придется привыкать, ведь теперь он не гражданский инженер автозавода, а целое "ваше благородие господин зауряд-капитан".

А ведь, как говорят в таких случаях, ничего не предвещало Александру Тимофеевичу такого поворота! Утро началось как обычно в обычных хлопотах перед выходом на службу, голова была занята текущими заводскими проблемами, как вдруг в дверь его квартиры требовательно постучали.

— Имею честь говорить с господином инженером Маршиным Александром Тимофеевичем?

Инженер удивленно рассматривал пехотного поручика, который деловито оглядел как самого Маршина, так и помещение за ним.

— Точно так. С кем, так сказать, в свою очередь имею честь?

— Поручик Дорохов, военное министерство.

— Чем обязан?

— Имею вручить вам мобилизационное предписание. Благоволите собираться.

— Что? — Маршин растерялся от неожиданности. — Но, простите, у меня бронь, я освобожден от мобилизаций!

— Интересы Империи требуют. Я не уполномочен обсуждать эту тему. Внизу нас ждет автомобиль, и я имею приказ доставить вас в Военное министерство. Все пояснения вы получите там. Извольте проехать со мной. Вещи можете не собирать, думаю, что вечером вы сюда еще вернетесь.

Но чудеса с этого только начались. В Военном министерстве Маршину подтвердили факт его мобилизацию на военную службу, но правда не рядовым и не в окопы, а с назначением ему временного офицерского чина зауряд-капитана и прикомандирования его в ведение Министерства вооружений и военных нужд, куда его благополучно и препроводили.

Там же новоиспеченный зауряд-капитан имел обстоятельную беседу с товарищем министра вооружений полковником герцогом Лейхтенбергским, который и ввел его в курс дела.

— Принято решение, — герцог ткнул пальцем куда-то вверх, — об образовании нескольких особых конструкторских бюро по разработке новых образцов техники и вооружений. Все эти конструкторские бюро, или как мы их именуем — КБ, создаются при нашем Министерстве, а все сотрудники этих КБ призываются на действительную службу с назначением временных офицерских чинов. Так проще по многим причинам, включая вопросы довольствия, статуса и, не скрою, управляемости всего процесса. Кроме того, при мобилизации мы избавлены от необходимости долгих согласований с вашим прошлым начальством вопросов вашего перевода.

Маршин покачал головой.

— Не думаю, что наш директор господин Бондарев очень обрадуется этому известию.

Лейхтенбергский усмехнулся каким-то своим мыслям.

— А я, в свою очередь, не думаю, что с господином Бондаревым у меня возникнут какие-то сложности. Впрочем, это уже не ваша забота. Ваша забота теперь иная. Вам и вашим коллегам по вновь создаваемому КБ предстоит в кратчайший срок создать новый авиационный двигатель, который отечественная промышленность сможет быстро запустить в крупную серию. Вопрос организации и обеспечения такого производства полностью моя забота. Ваша — дать Империи двигатель. Вот примерные требуемые параметры.

Маршин взял протянутый лист бумаги и невольно присвистнул.

— Да, Александр Тимофеевич, да, задача непростая, понимаю. Но вам будут созданы все условия. Группа будет жить в отдельном имении на полном обеспечении и заниматься только этим. В КБ будут собраны лучшие специалисты, инженеры и конструкторы, вам будет проставлен доступ ко всей имеющейся у нас технической информации о разработках союзников и противников. Если что-то будет нужно — постараемся обеспечить.

Новоиспеченный зауряд-капитан хмуро поинтересовался:

— И в какие сроки мы должны создать нечто похожее?

— На разработку принципиальной схемы и чертежи вам дается месяц.

— Сколько?!

Маршин отказывался верить своим ушам.

— Месяц.

Взгляд герцога обещал все что угодно, кроме шуток.

И вот теперь Александр Тимофеевич стоял на ступеньках Министерства вооружений и прикидывал, что еще нужно сегодня успеть сделать, с тем, чтобы разобраться со всеми делами, заехать в АМО, передать все бумаги, с которыми он работал, собрать вещи и подготовиться к новому переезду. Завтра утром за ним должна прибыть машина, которая и доставит его в некое загадочное "Имение", в котором ему предстоит жить и работать в ближайшие недели, а, возможно, и месяцы.

Тут внимание Маршина привлек бегущий в толпе мальчишка-газетчик, выкрикивавший пронзительным голосом:

— "Подлый удар в спину!" "Русские войска атакованы во Франции!" "Множество убитых и раненных!"

Народ зашумел. К газетчику потянулись десятки рук. Тут на площадь выбежали газетчики-конкуренты и стали выкрикивать заголовки своих изданий.

— "Предательство Франции!" "Идет бой!" "Франция предъявила России жесткий ультиматум!" Покупайте "Русское слово!"

— "Московский листок!" "Франция наносит предательский удар!" "Конец военному союзу?" "Московский листок!"

— "Ультиматум Франции!" "Будет ли война между Россией и Францией?" "Возможны ли взаимные аресты имущества?" "Франция требует передачи казенного имущества в обеспечение долга России!" Подробности в газете "Коммерсант!"

— "Копейка!" Газета "Копейка!" Срочное сообщение! Франция убивает русских солдат! Францию к ответу! Покупайте, покупайте газету!

— "Биржевые ведомости!" "Французский генерал подстрекает к военному перевороту в России!" "Франция требует отставки русского правительства!" "Ультиматум Франции подчинить русскую армию французским генералам!" "Дрогнет ли Россия?"

Пахнущие свежей типографской краской листки пошли по рукам, зашелестели страницами, захрустели разворачиваясь на всю ширь.

Маршин купив сразу несколько газет принялся лихорадочно изучать содержимое.

— Что же теперь будет?

Александр Тимофеевич покосился на растерянного господина приличного вида, враз растерявшего всяческую солидность и выглядевшего сущим потерянным студентом.

— Что будет? — Маршин хмыкнул. — Уж ничего хорошего, это точно!

Да, ситуация менялась прямо на глазах. И если это правда, то… Ой-ой-ой что будет! И если то, что будет потом еще предстояло понять, то вот, то, что будет сейчас, Александр Тимофеевич вполне мог себе спрогнозировать, глядя на то, как возбуждается толпа, как звучат гневные восклицания, как сжимаются кулаки, поднимаясь над головами.

Дело явно шло к каким-то беспорядкам, погромам или, как минимум, к каким-то манифестациям.

Кто-то выкрикнул:

— Идем к французскому консульству!

Толпа подхватила идею и понесла ее в массы. И вот уже тысячи людей двинулись разъяренной рекой вдоль по улице…

* * *

МОСКВА. ПЕТРОГРАД. КРОНШТАДТ. 26 марта (8 апреля) 1917 года.

Полыхнуло на улицах знатно. Вечерние газеты просто взорвали вечернее спокойствие, не оставив на праздничной расслабленности, что называется, даже воспоминания. Причем накал страстей был таков, что французские дипломатические учреждения в Москве и Петрограде пришлось оцепить полицией и казаками, дабы не допустить самосуда.

Все ж таки безумие толпы вещь страшная по своей беспощадной сути. То, что обычный человек никогда и не подумает совершить в обычной жизни, он запросто сделает под влиянием массовой истерии, там, где обычно хватало крепкого словца, уже недостаточно и булыжника в руках, там, где прежде было и проклятия много, нынче и "красным петухом" не обойтись.

И толпа бурлила, бурлила весь вечер и всю ночь, забрасывая камнями все французское. И если посольства и консульства полиции в целом отстоять удалось, то вот всякого рода французские магазины были нещадно биты толпой. В чем были повинны магазины и приказчики в них? Да бог весть. Так легла карта массового недовольства. Точно так же, как в мире моего будущего, громили во время всяких стычек с полицией все подряд, поджигая припаркованные автомобили и громя витрины первых попавшихся магазинов, точно так и в эту ночь массовая стихия разбушевалась в полную силу. Да так, что беспорядки во время Февральских событий уже не казались такими уж большими.

Разумеется, я сознательно допустил такую вспышку насилия на улицах моих столиц, направляя гнев толпы на французов и их всякого рода "приспешников-предателей", гася таким образом возможность занять умы и мобилизовать народные массы против меня. Все попытки что-либо создать или начать агитацию против Императора пресекались самой возбужденной публикой, таких вот горе-агитаторов просто стаскивали со столбов и, в лучшем случае, тащили в участок, а в худшем, били прямо на месте. Во всяком случае в сводках МВД значилось несколько фактов самосуда, когда вступал в действие суд Линча.

Отдельным номером нашей программы была работа штатных подстрекателей ОКЖ, которые шныряли в толпе и подбрасывали идеи на тему, к кому бы из любителей французской булки сходить в гости. И в гости ходили. К депутатам Госдумы, к банкирам, промышленникам, генералам. Особо в толпу вбрасывались идеи о том, что за всем стоят масоны и тут уж фантазия народных масс была порой весьма причудлива.

В общем, кое-как утихомирить толпу удалось только ближе к утру. В Москву и Петроград были введены войска. По Невскому проспекту продефилировал Татарский полк Дикой дивизии, а на Тверской гарцевали джигиты Ингушского полка. Тяжелым шагом прошли пехотные части и прогрохотали по городским мостовым броневики.

И конечно, Кронштадт. С Кронштадтом удалось пропетлять, определенным образом, чудом. Газеты до крепости дошли лишь к утру, а собравшиеся на митинг морячки вдруг обнаружили, что ночью в крепость по льду вошел свежий фронтовой Лейб-Гвардии 4-й стрелковый Императорской Фамилии полк с тяжелым вооружением и занял все ключевые места. С учетом того, что особого стрелкового оружия и пулеметов у морячков не было, любая попытка выступления была заведомо обречена и морячки это прекрасно поняли.

А утром в Кронштадт прибыл адмирал Григорович и опираясь на вошедшую в крепость пехоту, быстро трансформировал стихию митинга в упорядоченное построение, на котором объявил, что слухи о передаче немцам кораблей флота распускаются врагами России, что флот не будет передан германцам и, вообще, у Государя Императора на флот большие планы.

В частности, был объявлен набор добровольцев в новый Лейб-Гвардии полк морской пехоты — элитное подразделение, в котором будут служить лучшие из лучших, самые отчаянные сорвиголовы, самые геройские моряки. И лучшие из них будут удостоены Высочайшей чести охранять Особу Его Императорского Величества.

Итак, наступило утро. Хмурое утро Вербного воскресенья. Кое-где еще тянуло дымом от сгоревших ночью магазинов и лавок, улицы были полны полицией и войсками. Объявленное ночью осадное положение к утру было отменено и вот уже зазвучал праздничный перезвон с колоколен церквей, вот потянулись на церковную службу первые прихожане. Сначала несмело, озираясь по сторонам, но с каждой минутой все больше и больше людей заполняли улицы российских столиц.

Но готовились новые выпуски газет, но собирались для оглашения приговора судьи Трибунала в здании Манежа, но готовилась новая схватка за умы, за власть и за будущее…

* * *

МОСКВА. КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ. 26 марта (8 апреля) 1917 года.

Сто тысяч глаз смотрели на меня. Пятьдесят тысяч человек ждали моего слова.

Только что закончилась праздничная служба в Успенском соборе Кремля и вся публика, удостоенная чести присутствовать на Большом Императорском выходе, потянулась сквозь Спасские ворота на Красную площадь, поскольку я загодя объявил о том, что сегодня я буду выступать с обращением к народу.

Я в этот раз стоял не на броневике, посчитав сие достаточно банальным и заезженным. Одно дело, когда это все выглядело как стихийный искренний порыв (коим оно и было в реальности), а другое дело, когда Император планово лезет на стальное чудо. Нет, на этот раз силами Инженерно-строительного корпуса за сегодняшнее утро была сколочена деревянная трибуна прямо на том месте, где в мое время размещался мавзолей. Сооруженная конструкция была задрапирована бело-сине-красными полотнищами, а позади меня развевались на ветру русский триколор и мой личный Штандарт. По обеим сторонам трибуны вдоль кремлевской стены выстроились четкими рядами Кавалергардский и Георгиевский полки. Присутствовавшие на Большом выходе в Кремле стояли отдельной толпой у Покровского собора.

Отзвонили куранты на Спасской башне, и пора было начинать.

— Доблестные воины русской армии и флота, служащие Империи, народные избранники, представители дипломатического корпуса, офицеры и генералы дружественных России союзных держав, все верные мои подданные! Тяжелые испытания выпали на долю нашей Империи и нашей армии. Героически сражаясь наш народ и наш солдат с каждым днем приближает нашу общую победу в этой войне. Никто не может упрекнуть русского воина в трусости. Свидетельством тому те многочисленные герои, которые стоят в строю перед вами. Тем неожиданней и тем подлей был тот удар в спину, который русская армия получила вчера на французской земле. Нет и не может быть оправдания такому чудовищному предательству!

Толпа яростно загудела. Разрозненные крики через некоторое время были организованы рассредоточенными в массах нужными людьми, и вот уже вся площадь все более слитно начинает скандировать:

— Позор! Позор! Позор!

Наконец площадь потихоньку стихла, и я вновь заговорил.

— Но не вчера началось это предательство! Паутина заговоров плелась из посольств и правительственных кабинетов известных вам держав, которые мы искренне считали не только своими союзниками в войне, но и настоящими друзьями русского народа. Заговоры, мятежи, покушения на русских Императоров и как венец гнусности — подлый расстрел русских героев французской армией на французской земле, во французском тылу, расстрел в спину, как поступают только трусы и предатели!

Площадь вновь взорвалась криками негодования, переросших в очередное скандирование. Я патетически вопрошаю:

— Можем ли мы считать себя связанными союзническими обязательствами с гнусными предателями и подлыми убийцами наших солдат?!

Толпа ревет:

— Нет!

— Тут раздаются голоса о том, что мы, отвечая на предательство, должны выйти из военного союза стран Сердечного Согласия. Но разве другие страны Антанты виновны в том, что случилось во Франции? Разве их командование отдало приказ стрелять в спины русских солдат? Нет, они героически сражались на фронтах плечом к плечу с нашими доблестными воинами! И Россия верна своим искренним и добрым друзьям! Верна друзьям, уважает врагов, но презирает подлых предателей!

Одобрительный гул.

— Но разве будем мы правы, осуждая всех французов за то предательство, которое совершили французские правители? Французский народ много лет был искренним другом русского народа, и мы никогда этого не забудем! Наш гнев и наши обвинения касаются только тех, кто виновен в предательстве! Россия требует от Франции официальных извинений! Мы требуем справедливости! Мы требуем отставки французского правительства, отставки генерала Нивеля и суда над виновными! Мы требуем возвращения домой наших солдат, возвращения с почестями, как подобает настоящим героям! До выполнения наших требований Россия считает себя свободной от любых обязательств в отношении Франции! Россия верна добрым союзникам, но презирает предателей, пытающихся украсть нашу законную победу! Предателям не уйти от возмездия! Нет и не будет пощады предателям и в самой России!

Децибелы нарастают!

— Но предательство пустило глубокие корни в России. Немало тех, кто готов продать свое Отечество и его интересы, тех, кто нарушил данную Императору присягу верности, кто готов выслуживаться перед врагами России за проклятые тридцать сребреников! Изменники, заговорщики, масоны — вот главные враги России! Но всех их постигнет карающий меч правосудия! Сегодня Трибунал над изменниками вынесет свой суровый приговор, и я хочу, чтобы все знали, от кары не спасет ни происхождение, ни богатство, ни что другое! С сегодняшнего дня я более не намерен терпеть на государственной службе тех, кто состоит в тайных обществах любого толка. Только публичное покаяние и отмежевания от членства в таких обществах может даровать мое прощение. Я жду прошений об отставке от тех, кто не желает открыто отринуть членство в тайных орденах, масонских ложах и прочих антигосударственных организациях. Дня, для всех государственных служащих членство в таких обществах будет означать государственную измену!

Гул превращается в рев.

— Русский народ ненавидит изменников и ненавидит предательство. Россия верна своим верным союзникам, верна своим обязательствам и твердо намерена их выполнять. Но наша общая верность идеалам "Сердечного Согласия" не должна мешать нам всем искать пути к мирному решению всех противоречий между странами! И я вновь обращаюсь ко всем воюющим сторонам! К нашим добрым союзникам, нашим противникам, и даже к тем, кого еще вчера считали своими друзьями! Давайте вместе остановим войну! Хватит бессмысленных жертв! Только всеобщее присоединение к инициативе "Сто дней для мира" и общее согласие на начало переговоров могут дать шанс к мирному сосуществованию в Европе и мире. Мирная и равноправная Лига Наций должна прийти на смену военным блокам и вражде! Мир, справедливость и процветание — вот то, к чему мы стремимся всей душой!

 

Глава 16. Золотые слоны

МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. ЕКАТЕРИНИНСКИЙ ЗАЛ. 26 марта (8 апреля) 1917 года.

— Франция. Объявила. Нам. Войну.

Денежные мешки обеспокоенно переглянулись.

— Уже идут сражения. Убитые и раненые с обеих сторон. Война объявлена на всех фронтах. И мы эту войну проигрываем. Пока проигрываем.

Я говорил это твердо, четко выговаривая слова, разделяя их между собой.

— Только что из Парижа пришли сообщения. Англо-французские войска перешли в наступление на Западном фронте. В Париже слишком уверены в исходе этого наступления. А потому спешат расставить все точки над "i", явочным порядком устанавливая новые правила послевоенного устройства мира. Мира, в котором России отводится лишь роль колонии. Вы все знакомы с содержанием французского ультиматума. Требование к нам одно — отказ от реального суверенитета и переход под внешнее управление. О серьезности намерений Франции говорит вторая новость из Парижа.

Беру в руки бумагу.

— До выполнения Россией условий ультиматума, Франция отзывает из Москвы своего посла, накладывает арест на все имущество и все счета российского государства и русских подданных на территории Французской Республики и ее колоний, аннулирует все коммерческие договоры и соответствующие обязательства, запрещает подданным Российской Империи вести любую торговую и прочую деятельность во Франции и на ее заморских территориях, запрещает французским гражданам иметь любые коммерческие дела с подданными Нашего Величества, и предписывает всем русским подданным покинуть территорию Французской Республики в течение трех суток. Это касается всех, за исключением лиц, обвиняемых в, так называемом, мятеже Русского Экспедиционного корпуса, которых намерены судить военным трибуналом. Кроме того, заявлено, что Париж обратится в соответствующие международные и национальные суды для ареста русского имущества за рубежом, счетов, судов торгового флота и прочего, в качестве обеспечения долга России перед Францией и ее гражданами.

В зале повисла гробовая тишина. Удар был силен. Все присутствующие ожидали от Франции каких-то резких действий, но тут многих присутствующих крепко ухватили за подбрюшье. Интересы крупного российского капитала, а именно его представители сидели сейчас вокруг большого круглого стола, во многом, так или иначе, были связаны или завязаны на Францию.

Тишину разорвал возглас:

— Это неслыханно!

И тут все разом заговорили, зазвучали реплики, восклицания, кто-то даже привстал с места, активно жестикулируя. Не дав им опомниться, гулко стучу председательским молотком по круглой "плахе" на столе.

— Господа! Я знаю, что среди вас ведутся разговоры о том, что определенные уступки с нашей стороны могли бы исправить положение. Более того, данные действия Парижа являются прямым посылом вам, а так же ко всем тем, кто имеет имущество и интересы во Франции, а таких немало, как среди купцов и промышленников, так и среди родовой аристократии нашей Империи. И посыл этот ясен — или вы меняете нынешнюю власть, или не обижайтесь. Я прекрасно осведомлен о том, что некоторые из вас не только ведут подобные разговоры, но и активно пытаются нынешнюю власть свергнуть. И началось это вовсе не вчера, и сие прямо не связано с французским ультиматумом. Являются ли подобные действия государственной изменой? Позволю себе перефразировать известное изречение, это больше чем измена — это ошибка!

Сидящие хмуро переглядывались, но молчали.

— Я не стану впустую тратить время, взывая к патриотизму, долгу, верноподданническим чувствам и прочим абстрактным материям, столь чуждым многим из вас. Вы чувствуете себя солидными и богатыми людьми. Вас даже иногда именуют денежными мешками. Но даже самые богатые из вас не обладают капиталом большим чем паршивые десять миллионов североамериканских долларов или пара миллионов британских фунтов. В мире, как минимум, сто человек богаче любого из вас, а кое кто богаче вас всех вместе взятых. Тот же Джон Рокфеллер, располагающий капиталом в один миллиард двести миллионов американских долларов, вас даже не заметит. И в каждой из ведущих мировых держав есть свои Ротшильды, Рокфеллеры, Карнеги, Фрики, Вандербильты, Морганы, которым вы ровным счетом ничего не сможете противопоставить без защиты могучей имперской машины. Да, каждый из вас от санкций Франции что-то теряет. Но предлагаемые некоторыми уступки — это снятие последних запоров на воротах штурмуемой противником крепости. Принятие условий Парижа означает полное снятие любых ограничений или пошлин на поставку французских товаров в Россию, а передача в управление назначенной ими администрации наших портов и железных дорог означает полный внешний контроль над экономикой Империи и это, не вспоминая о требовании согласования назначений на все ключевые должности в стране. А за французами свои права на Россию заявят британцы, американцы и остальные японцы. От нас требуют полной и безоговорочной капитуляции. Пример Китая перед нами. Китая, разоренного, разделенного, голодающего, живущего в опиумном дурмане. Китая, в котором любой иностранец может делать все, что угодно и не подпадает под действие местных законов. А как чувствует себя туземный капитал в Китае, Индии или Алжире вы сами прекрасно знаете — никакого туземного капитала в этих колониях больше не существует. Компромисс и уступки Франции в этих условиях — это компромисс и уступки людоеду, который собирается всех сожрать. На меньший компромисс он не согласен, а значит, выживание — не предмет компромисса. Франция нам четко заявляет — идет война и в этой войне нет союзников, а есть лишь конкуренты и соперники. Глобальная битва идет за доминирование в мировой экономике и политике, битва за рынки сбыта, за ресурсы, за дешевую рабочую силу. Идет сражение за контроль над миром, за контроль над Европой, и за контроль над Россией. Уступив в малом, мы потеряем все. Нет, уступок не будет, господа. Россия не станет предметом торга.

Обвожу взглядом огромный зал. Жестко продолжаю:

— Не компромисс с врагами, а консенсус внутри державы — вот наша формула выживания. У нас общая цель — настоящая, реальная победа нашей Империи в этой войне могуществ. Наши совместные задачи — отстоять политическую и экономическую независимость России, укрепить ее экономику и дать перспективы бурного роста отечественному капиталу. Но усвойте одну простую мысль — без наведения порядка в державе вы все обречены. Если вы вообще хотите иметь будущее, отбросьте все колебания и иллюзии — лишь сильная государственная власть в России может уберечь вас от разорения и гибели. И такой властью может быть лишь законная власть Императора, жестко удерживающего ситуацию в стране от анархии и развала, и твердо отстаивающего интересы России и интересы русского капитала. Вы сами являетесь свидетелями того, в каком кризисе находится Империя от одной лишь смены монарха. Общество возбуждено сверх всякой меры и правительству приходится прикладывать колоссальные усилия для того, чтобы удержать страну от беспорядков и потрясений. Но любое сомнение в законности и устойчивости власти закончится революцией, любая революция обратит нашу экономику в хаос, а слабое революционно-демагогическое временное правительство погрязнет в митингах и просто не сможет защитить ваши интересы от вторжения мировых акул. Лишь незыблемость власти дает России шанс на спасение и победу, и я полон решимости восстановить порядок и обеспечить триумф Империи любой ценой. Любые разговоры, действия или бездействия, мешающие спасти Отечество, будут караться в самой высшей мере, вне зависимости от происхождения, прошлых заслуг, финансового состояния или близости к трону. Вы все с приговором Трибунала ознакомлены. Смерть через повешение для организаторов и основных участников заговора, включая большинство из арестованных по данному делу членов Императорской Фамилии. Бывших членов Императорской Фамилии. Сегодня вечером на Болотной виселицы не будут пустовать. Желающие могут лично убедиться в этом факте. Я объявляю перерыв, а, чтобы вам было что почитать в перерыве, господин Батюшин раздаст вам определенные материалы. Это все, что я хотел вам сказать. Душеспасительных разговоров больше не будет, господа.

Встаю и все встают следом. Осматриваю склоненные в поклоне фигуры, и уже покидая Екатерининский зал слышу голос Батюшина:

— Перед вами, господа, следственные материалы на каждого из вас. Хищения, приписки, махинации, чисто уголовные преступления, в том числе и весьма пикантного свойства. Участие в заговорах, мятежах, финансирование тайных обществ, террористических групп и революционеров всех мастей. Сотрудничество с иностранными разведками, сомнительные услуги, получение денег за определенные действия, позволяющие выдвинуть обвинения в государственной измене. Да, вижу вы удивлены обилием материала и скоростью, с которой Высочайший Следственный Комитет их собрал. Не стоит удивляться, в государстве всегда было достаточно простых служак, у которых сердце болит за державу, и которые собирают подобные материалы в надежде, что когда-нибудь у власти появится политическая воля дать этим делам ход…

* * *

МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. ОВАЛЬНЫЙ ЗАЛ. 26 марта (8 апреля) 1917 года.

Первое заседание новосозданного Совета Безопасности Империи, по понятным причинам, было созвано в экстренном порядке и носило довольно сумбурный характер, что, впрочем, не помешало соблюсти некоторые рамки бюрократических приличий.

Так Великий Князь Павел Александрович, буквально сегодня назначенный мной на должность секретаря Совета Безопасности, вполне справлялся с порученной миссией и оглашал повестку дня заседания и связанные с этим вопросы, остальные же члены Совбеза занимались привычными для подобных мероприятий вещами — просматривали бумаги, делали пометки, рисовали чертиков и делали все остальное, что обычно делают чиновники на всякого рода ответственных совещаниях.

Собственно, критической необходимости в создании еще одного совещательного органа при Императоре не было, можно было бы и повременить с этим делом, но в связи с возникшим кризисом и некоторыми непонравившимися мне действиями и бездействиями отдельных лиц (не будем показывать на выступающего пальцем), у меня возникла острая необходимость убрать Наследничка с должности командующего войсками Гвардии, и, желательно, сделать это элегантно, с соблюдениями светских и бюрократических приличий, дабы не сильно оскорбить Великого Князя и Наследника Престола Всероссийского. Короче говоря, нужно было двинуть его с опасной для меня должности куда-то с повышением, но так, чтобы лишить его любых непосредственных рычагов управления любыми силовыми структурами.

История учит нас (и меня), что именно всякого рода преторианцы и прочие лейб-гвардейцы всех монархий (и не только) со времен Древних держав и до самых нынешних дней, были, если не силой, то инструментом для всякого рода дворцовых переворотов, к коим я, с некоторых пор, испытываю устойчивое отвращение. А уж оставлять этот инструмент в руках своего возможного преемника было бы с моей стороны сущей глупостью. Тем более что именно старая Гвардия могла стать опорой для старой аристократии в попытке помешать мне осуществить мою революцию в России.

Но и отдавать командование Гвардией в руки кого-то другого было с моей стороны не менее опасно на данный момент. Потому я решил оказать честь "доблестному гвардейскому воинству" и взвалить командование войсками Гвардии на себя любимого, обосновав это длинным и полным патетики обращением к Лейб-Гвардии. Впрочем, как вы понимаете, командовать непосредственно я не собирался, да и физически не мог, поэтому я по факту выполнял роль шефа Гвардии, а непосредственное командование и особенно кадровое управление я взвалил на своего нового заместителя по Гвардии генерала Бонч-Бруевича, столь нелюбимого в светской тусовке обеих столиц и отвечавшего ей еще большей взаимностью. А это, в сложившихся непростых обстоятельствах, было для моего царствования дополнительным плюсом.

Впрочем, я отвлекся и нужно было включаться в процесс заседания.

— Какова сейчас ситуация с нашими бригадами во Франции?

Этот вопрос я адресовал военному министру. Сандро доложил:

— Государь, по последним сообщениям, бригада Лохвицкого по-прежнему окружена французскими войсками, хотя сами столкновения пока прекратились. Бригада Марушевского в ее марше на Париж была остановлена ввиду угрозы расстрела из пулеметов, которые были спешно переброшены французами с фронта на участок следования колонн 3-й Особой пехотной бригады. Командование британского экспедиционного корпуса вышло с предложением, во избежание возможных провокаций и столкновений, оцепить расположение наших частей британскими войсками. Так сказать, взять под охрану и развести стороны конфликта.

— Что французы?

Тут уже черед Свербеева настал.

— Официальный Париж настаивает на безусловном интернировании и суде над, якобы, виновными в мятеже и нападении на французских военных.

— Значит, продолжают вести себя, как слон в посудной лавке. Что ж…

Честно сказать, эффект от миссии Мостовского превзошел все мыслимые ожидания. Как там говаривал Филипп II Македонский? "Осел, груженный золотом, возьмёт любую крепость?" А если вместо осла будет слон? Что ж…

— Нет, об интернировании не может быть и речи. Империя своих не бросает. Стоит нашим солдатам сложить оружие, как на них повесят всех собак за, так называемый, мятеж. Нет, только вывод с оружием и развернутыми знаменами. Настаивайте на этом. Наша задача не только не допустить дальнейшего кровопролития, но и сохранить лицо в этой ситуации. Общественность в России и так возбуждена выше всяких пределов. Хорошо, насколько велика вероятность войны с Францией по-вашему?

Министр иностранных дел покачал головой:

— Трудно делать прогнозы в сложившейся ситуации, Государь. Русское посольство, консульские учреждения и расположения военных миссий отключены от всех средств связи и электричества, и оцеплены полицией. Никого не впускают и не выпускают. Косвенную информацию мы получаем по каналам американской прессы. Представляется, что шанс войны достаточно велик, Государь. Условная партия войны слишком набрала силу в Париже. Сторонники умеренной политики в отношении России пока в явном меньшинстве.

Я кивнул.

— Этот расклад может быстро измениться, если наступление Нивеля не достигнет быстрых результатов или если потери будут слишком велики.

— Да, Государь. — Свербеев склонил голову. — Но пока в Париже скорее некоторая эйфория от перспектив этого наступления. Так что трудно сказать что-то определенное относительно прогнозов.

— Что британцы?

— Осторожничают, Государь. Приняли на себя функцию посредников между нами и французским правительством. Сейчас мы через них ведем переговоры о порядке вывода войск из Франции. Лондон предлагает сопроводить русские части в один из портов на севере Франции с тем, чтобы перебросить бригады на Салоникский фронт.

Нечволодов вступил в разговор.

— На посредничество Англии нужно соглашаться. Принимая на себя роль миротворца, британцы сокращают себе поле для маневра в действиях относительно нас.

— Что ж, это разумная стратегия. Но настаивайте сначала на выводе бригад непосредственно в Россию. Демонстративно ведите переговоры о фрахте судов нейтральных стран, для эвакуации наших войск в Романов-на-Мурмане. И тяните время, пусть в Лондоне и Париже осознают результаты начавшего наступления Нивеля. Дадим слону порезвиться в посудной лавке.

Министр иностранных дел закивал, соглашаясь.

— Понимаю. Кстати, о наступлении, Государь. Получено сообщение из Стокгольма, где прошли предварительные консультации с представителями Красного Креста.

— Интересно, продолжайте!

Свербеев поклонился, а приготовился внимательно слушать. Да, на эти "предварительные с представителями Красного Креста" я возлагал определенные надежды. Разумеется, мы не могли себе позволить на данном этапе проводить прямые, пусть и неофициальные, переговоры с Германией, не рискуя при этом получить обвинения в сепаратных переговорах за спиной союзников, ведь у нас сейчас проблем с союзниками (или с некоторыми из них) было и так выше самой высокой крыши. Посему, была избрана именно такая форма, при которой официальная миссия Красного Креста объявила, что, при посредничестве короля Швеции и Папы Римского, начнутся международные консультации представителей воюющих держав по вопросу условий содержания военнопленных и по возможному облегчению их участи. И вот на эту самую тусовку я официально и направил российскую делегацию. Так же поступил и мой царственный собрат кайзер Вильгельм. Остальных так же пригласили, а то, что они пока не прибыли, так это же не наша проблема, верно? В общем, наши делегации официально даже не встречались между собой, предпочитая общаться через Красный Крест и представителей Высоких Посредников (короля и Папы). Что, впрочем, не мешало "рядовым" членам делегаций "случайно" пересекаться и передавать друг другу неофициальные послания.

— Представителями Германии поднимается ряд вопросов и нам необходимо дать директивы нашей делегации. В частности, правительство Второго Рейха уверяет нас в своем твердом намерении соблюдать в отношении России свои односторонние обязательства в рамках инициативы "Сто дней для мира", а также заверяет нас в своем стремлении к скорейшему заключению мира на взаимоприемлемых условиях. Однако, как заявляется, Германская Империя не может оставить без решительного ответа удар, который был нанесен со стороны Великобритании и Франции, в частности, начавшееся англо-французское наступление на Западном фронте. В этой связи, в Берлине желали бы получить от нас разъяснения относительно возможной реакции России на такие действия.

— Сергей Николаевич, передайте от нас следующее. Первое. Россия, как инициатор "Ста дней во имя мира" намерена сделать все возможное для скорейшего прекращения войны на европейском континенте и вновь призывает все страны сесть за стол переговоров. Мир без аннексий и контрибуций — вот основа для любых переговоров в Европе, в том числе и переговоров о мире на Востоке Европы, равно как и любых других частях нашего многострадального континента. Формулировки додумайте сами, изложите изящно посыл о том, что пусть немцы убираются с российской территории и возвращаются на границы, существовавшие между Россией и Германией в июле 1914 года. Только в этом контексте мы готовы с ними о чем-то говорить. Естественно, обмен пленными — всех на всех. Вопросы гарантий взаимной безопасности и дальнейшей торговли мы готовы обсуждать.

Министр иностранных дел сделал у себя в папке пометки и уточнил:

— А что касается нашей реакции на наступление союзников и на ответные действия Германии?

— Передайте им, что, мол, инициатива "Сто дней", пока не облеченная в международное соглашение о перемирии на фронтах, носит двусторонний характер и действует в отношении каждой отдельной державы. Что, к примеру, если нас атакует турецкая армия, то мы будем считать себя свободными от мирных обязательств по отношению к Османской Империи, но это не будет касаться остальных Центральных держав. В общем, Россия намерена сохранять действие "Ста дней для мира" на своих участках фронта и ждет того же от других стран. И главное — дайте Берлину понять, осторожно, но твердо, что в сложившихся обстоятельствах Россия не считает себя обязанной приходить на помощь Франции, в случае осложнений на Западном фронте.

Что ж, если немцы перебросят на французский фронт десяток-другой дивизий, я же не сильно огорчусь, верно? Особенно, если эти самые десяток-другой дивизий в полях Франции лежать так и останутся. А судя по докладам разведки, Германия уже начала спешно снимать части с Восточного фронта, уступая места на русском фронте австро-венгерским дивизиям. Немцы явно намерены славу взятия Парижа ни с кем не делить. Ну, насчет Парижа я сильно сомневаюсь, чай не 1940 год на дворе, так что пусть себе перебрасывают. Да и австрияков вместо германцев против русской армии иметь куда лучше. А мы пока сделаем ответный ход…

— Сергей Николаевич, вызывайте французского посла в МИД и вручите ему официальную ноту о разрыве дипломатических отношений между Российской Империей и Французской Республикой. Все французское имущество в России будет арестовано, все граждане Франции должны покинуть территорию Империи в трехдневный срок, кроме лиц, обвиняемых в подстрекательстве, организации или же участию в заговорах против Нашего Величества.

Подождав, пока Свербеев это запишет, я весомо добавил:

— И главное. Сообщите ему следующее. Любое нападение на русских подданных во Франции, а, равно как и любая попытка интернировать наши войска, будет расцениваться нами, как объявление войны!

* * *

МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. ЕКАТЕРИНИНСКИЙ ЗАЛ. 26 марта (8 апреля) 1917 года.

— Как видите, господа жизнь не стоит на месте. Дипломатические отношения разорваны, зеркальные меры Россией приняты, кризис с Францией идет по нарастающей. Совершенно ясно одно — все изменилось и возврата к старому порядку больше не будет. Посему, оставим пустые разговоры о возможности некоего компромисса. Его не будет. Империя будет жестко отстаивать свои интересы и на уступки не пойдет. Впрочем, оставим эти вопросы военным и дипломатам, и обратим свои взоры на наши насущные дела. Полагаю, господа, что у вас было достаточно времени для общего ознакомления с собранными следствием документами. Материалы, как вы понимаете, очень серьезные, и тянут на серьезную кару, вплоть до прогулки на Болотную площадь под конвоем. Но, думаю, вы так же понимаете, что я не стал бы вас всех здесь собирать и тратить на вас свое бесценное время, если бы намеревался поступить с вами так просто. Так легко вы не отделаетесь. Как говорил мудрый царь Соломон: "Всему своё время, и время каждой вещи под небом. Время разбрасывать камни, и время собирать камни. Время обнимать, и время уклоняться от объятий". Вы достаточно долго разбрасывали камни и достаточно упорно уклонялись от объятий. Пришло время Империи вас обнять, господа!

Магнаты беспокойно запереглядывались. Не сомневайтесь, господа хорошие, я вас так приобниму, что не возрадуетесь!

Жестко продолжаю:

— Будете жульничать, юлить, заниматься хищениями, приписками, подлогами, и уж, тем более, заговорами — эти следственные дела станут камнем на вашей шее. Но я даю вам шанс. Сумеете доказать мне и Отчизне свою полезность и незаменимость — толстые папки ваших уголовных дел станут ступенькой на вашем пути вверх. Сумеете стать частью новой элиты — подниметесь вместе с Империей. Не сумеете — упадете под колеса имперского паровоза, несущегося в будущее. Пришло время спасать Россию и служить новой Империи. Пришло время тотальной мобилизации всех сил, всех людей и всех ресурсов. Пришло время всем встать в строй. Знайте — никому не удастся остаться в стороне. Или вы со мной, или против меня и России. Прощу многое, дам многое, но и спрошу сполна, висельники Болотной площади тому свидетели. Да воздастся каждому по делам его, не так ли?

Кое кто даже закивал. Спорить уж точно никто не стал, мысль была выражена предельно доходчиво.

Уточняю:

— Итак, господа, вы со мной? Или есть желающие покинуть этот зал?

Тут уж все дружно закивали и загомонили. Это и понятно, фраза "есть желающие покинуть этот зал?" для них сегодня синоним фразы "есть желающие покинуть этот мир?" Желающих не нашлось. Тогда продолжим наш концерт по заявкам.

— Хватит играть в песочнице, пора вылезать из коротеньких штанишек — нас ждут серьезные дела, господа! Пора заняться серьезным делом, и серьезным бизнесом, как говорят за океаном. У Империи огромные планы, и война лишь часть из них. Империя протягивает вам руку для союза, господа. Сегодня я образовываю Экономический Совет при Императоре, куда всех вас приглашаю. Постояннодействующий Совет станет настоящим Генеральным Штабом нашей экономики. Еженедельные совещания с моим участием, постоянно действующий комитет с участием представителей профильных министерств, выработка планов, обсуждение стратегии развития промышленности и торговли России, военные заказы, налоги, сборы и преференции, целевые льготные кредиты на разработку месторождений, на строительство новых заводов и железных дорог, на закупку передовых технологий — все это будет обсуждаться в рамках этого Экономического Совета. Я открыт для откровенного разговора и серьезных предложений. Великая Россия рождается в том числе и здесь, господа!

"Денежные мешки" возбужденно закивали. Что ж, пора и им дать сказать.

— Итак, ваше слово, господа.

Кашлянув, слово взял Второв — самый богатый человек России. Не считая меня, разумеется.

— Ваше Императорское Величество! Общество поручило мне сказать ответное слово от всех присутствующих. Ваша проникновенная, полная патриотизма и заботы, речь, не могла не найти живейшего отклика в наших сердцах. Верю, что в этом зале вряд ли найдется человек, чью душу не тронули бы ваши слова. Процветание нашего дорого Отечества…

— Меньше пафоса, господин Второв.

Магнат запнулся, вновь кашлянул, и проговорил:

— Нижайше прошу меня простить, Ваше Императорское Величество!

Затем, оправившись, заговорил уже более деловым тоном:

— Государь! Мы вас услышали. Ваши слова понятны и близки каждому из нас. Вряд ли кто из крупных торговцев и промышленников не задумывался о происходящем. Уверен, что упомянутое Вашим Величеством участие кое-кого из присутствующих здесь в чем-то таком, что можно расценить, как покушение на государственный строй, продиктованы были, в первую очередь, ничем иным, как патриотизмом и заботой о процветании нашего Отечества. Как вы верно сказали, Ваше Величество, во времена прошлого царствования во главу угла ставились вовсе не интересы русского капитала и процветание русской промышленности, а удовлетворение финансовых желаний членов Императорской Фамилии и узкого круга высшей аристократии, которое нередко достигалось путем небезвозмездных уступок и протекций для тех же французов, да простит меня мой Государь, за подобную дерзость!

Да, жаль, что тут нет моего брата Николя. Ему было бы интересно послушать что-то, помимо верноподданнических речей.

Выждав пару секунд и убедившись, что я его не перебиваю, магнат продолжил.

— Ваше Величество! Мы все оценили розданные нам материалы. Уверен, что это были излишним. Ни один серьезный деловой человек не станет бороться с правительством, которое целиком и полностью выражает, и защищает его интересы. И я сожалею, что череда предыдущих русских правительств не могла похвастаться таким качеством.

— Хочу заметить, господин Второв, что заботой власти Империи является поддержка российских предпринимателей, но не как самое цель, а как забота о процветании всей державы и всего нашего народа. Говорю сразу — ничего из того, что будет способствовать ограблению моих подданных в угоду русскому или, тем более, иностранному капиталу, я не поддержу и буду всячески такие идеи пресекать. Но все здоровые инициативы, направленные на повышение благосостояния народа и развитие русской промышленности, я и имперское правительство, вне всяких сомнений, будем поддерживать.

— Безусловно, Государь, я об этом и говорю! — Второва не так-то просто смутить. — Кто, как не мы, более всех заинтересован в процветании народа России? Ведь богатый народ — это платежеспособный покупатель, это обширный рынок, об узости которого, Ваше Величество, упоминали сегодня.

— Но?

Подбодренный моим "но", Второв перешел к сути.

— Благодарю вас, Ваше Величество. Действительно, есть ряд "но". Мы целиком и полностью поддерживаем власть в заявленных Вашим Величеством сегодня целях. Но, к сожалению, нам не совсем понятна стратегическая политика нынешнего правительства. Ряд решений и действий вызывают опасения деловых кругов России. Вопрос войны и мира, судьба военных заказов, часть из которых уже отменена или заморожена, явные заигрывания с толпой, отмена золотого обеспечения рубля, фактическая конфискация земель у крупных землевладельцев — это лишь некоторые проблемы, которые не могут не волновать русский капитал. Неопределенность в этих и других вопросах рождает ответные действия, призванные обезопасить интересы крупных игроков. Прояснение этих моментов, я уверен, реально позволит нам прийти к общему пониманию и к консолидированным действиям власти и капитала с целью спасения и процветания нашего дорого Отечества.

Киваю.

— Что ж, господин Второв, думаю лучше всего о политике правительства Нашего Величества расскажет непосредственно его глава. Но прежде чем дать слово господину Нечволодову, я хочу сказать вот что. Мы должны четко определить для себя настоящие цели, отделив истинные от ложных. Все должно быть подчинено одной цели — выжить и победить. Все остальное — суета и тлен. Вся эта суета вокруг военных заказов имеет смысл только в контексте того, что русским купцам и промышленникам вообще удастся уцелеть по итогам происходящего в России и мире. Грош цена всем заказам, авансам и прочим прибылям, если мы проиграем. Все потеряют всё. А теперь предоставляю слово нашему уважаемому Председателю Совета Министров господину Нечволодову, который сможет дать ответы на ваши вопросы.

Премьер встал и, раскрыв папку, начал свой доклад.

— Ваше Величество, господа. Да, действительно, часть заказов отменена или заморожена. Нам приходится делать выбор, поскольку ресурсы казны не безграничны, а возможности российской промышленности ограничены еще больше. Слишком мало у нас заводов, верфей, фабрик, слишком мало железных дорог, паровозов и подвижного состава. Исходя из возможностей, правительство делает выбор и определяет приоритеты, ограничивая трату средств и ресурсов на второстепенные цели. Идет война и наши главные театры военных действий находятся отнюдь не на море. Поэтому принято решение заморозить работу над крупными заказами, ограничившись силами защиты побережья и подводными лодками. Эти классы кораблей не только не будут заморожены, но и заказ на них будет даже увеличен. Что же касается производственных мощностей, которые высвобождаются в результате заморозки постройки крупных кораблей, то у правительства есть множество других неотложных заказов, которыми эти мощности и этих специалистов можно и нужно загрузить. В стране острая нехватка подвижного состава для железных дорог и нам нужно максимально наращивать производство паровозов, вагонов и железнодорожных платформ. Нам нужна вся номенклатура военного снабжения, начиная от тракторов, грузовых автомобилей и гаубиц, заканчивая хлебом, пуговицами и портянками. Проблема только в том, что русская промышленность на данный момент не в состоянии это все производить в достаточных количествах, а по многим позициям у нас вообще отсутствует товарное производство. Но хочу подчеркнуть две вещи. Первое — вне зависимости от войны и мира армия требует перевооружения, насыщения частей орудиями, пулеметами, броневой техникой, аэропланами и всем тем, без чего современная армия немыслима. Поэтому, не стоит беспокоиться насчет того, что с наступлением возможного мира, прекратится военное производство. Мы только в начале процесса модернизации и перевооружения армии. Второе — полученные вами ранее из казны авансы на постройку крупных кораблей будут зачтены в другие военные заказы, которые будут размещаться на ваших предприятиях. Только успевайте их выполнять в нужном количестве и в надлежащем качестве. Но особо хочу коснуться еще одной проблемы — большого количества заказов, которые вы набрали в расчете на авансовые платежи, но которые вы не в состоянии выполнять, в виду перегруженности ваших производственных мощностей. Министерством вооружений сейчас проводится ревизия всех размещенных заказов с целью их более реального распределения исходя из реальных возможностей каждого предприятия. Полученные ранее авансы будут перераспределены под будущие заказы в рамках требуемой Империи номенклатуры продукции. Если у кого-то из присутствующих есть вопросы по этой теме, я готов ответить.

Рябушинский встал и, кашлянув, задал свой вопрос.

— Прошу меня простить, но действия упомянутого вашим высокопревосходительством Министерства вооружений нередко выходят за рамки, дозволенные законом и здравым смыслом. Идет прямое вмешательство в производственный процесс, на предприятиях фактически введена военная администрация, инспекторы Министерства нередко набираются из числа членов Фронтового Братства и Корпуса патриотов, которые порой имеют весьма смутное представление о специфике организации производства. Становится просто невозможно работать!

— Я так понимаю, что речь идет действиях Комиссии по учету производственных мощностей и оптимизации государственных заказов? Да, действительно, на предприятиях нередко имеются незадействованные мощности, простаивающее либо недозагруженное оборудование, часто те или иные заказы оптимальнее было бы разместить на других предприятиях, а имеющиеся мощности на данном предприятии занять иными задачами. Мы считаем, что в условиях войны и в условиях недостаточных производственных мощностей, все оборудование заводов и фабрик Империи должно быть загружено в круглосуточном режиме. Иного мы просто не можем себе позволить.

— Простите, ваше высокопревосходительство, — возразил Рябушинский, — но вы требуете совершенно невозможного! Оборудование не может работать круглосуточно! Ему требуется время на обслуживание, ремонт, другие технические мероприятия. Да и, кроме того, у нас просто нет такого количества квалифицированного персонала. У нас даже рабочих не хватает! Череда мобилизаций практически лишила нас работников!

— Что касается нехватки квалифицированного персонала и работников в целом. Сейчас в армии будет начат процесс частичной демобилизации, за счет увольнения в запас солдат, достигших предельного возраста, отвоевавших свой ценз в условиях боевых действий и прочих категорий, к которым относятся в том числе и солдаты, имеющие высокую квалификацию по специальностям, нужным нашей промышленности. Если у вас есть персональные предпочтения по конкретным специалистам, то подайте их фамилии в Министерство вооружений, если вам нужны просто специалисты требуемых квалификаций, тогда подайте туда же развернутые списки — сколько и каких мастеров вам надо. Уверен, что ведомство господина Маниковского изыщет возможности пойти вам навстречу. Теперь, что касается оборудования. Разумеется, никто не говорит о работе оборудования буквально на износ. Но, насколько мне известно, действительно нередко станки простаивают. Например, вот у вас на АМО простаивает сейчас полтысячи прекрасных американских станков.

— Но, ваше высокопревосходительство! Мы же еще не запустили завод!

— Не принимается, — отрезал тот возражения Рябушинского, — по плану завод уже должен был давать продукцию, а вместо этого вы закупили в Италии готовые узлы и устроили ручную сборку. При этом закупленное дефицитное оборудование простаивает. А это, знаете ли, в условиях войны уже вполне можно квалифицировать, как саботаж. Особенно, если вспомнить ваше личное участие в организации, так называемых, стихийных демонстраций. Сколько грузовиков не было выпущено по этой причине?

— Но, я…

Вмешиваюсь:

— Господа, частности вы сможете обсудить потом. Давайте ближе к главным темам.

— Простите, Государь. — Нечволодов склонил голову. — Возвращаясь к теме военных заказов. Как я уже сказал ранее, изменения в сроках и порядке исполнения военных заказов продиктованы известными обстоятельствами, но это не приведет к отзыву в казну ранее выданных авансов, а все мощности ваших предприятий будут загружены другими заказами, объем которых будет увеличиваться. Теперь относительно золотого обеспечения рубля и, так называемого, золотого стандарта. Как вы знаете, господа, в настоящее время ассигнации не обмениваются на золото ни одной воюющей державой, а золотое обеспечение бумажных денег является сугубо формальным. Тем не менее, если кто знаком с моей монографией "От разорения к достатку", тот знает, что мое отношение к золотому стандарту крайне отрицательное. Для внешней торговли золото, как и иностранные валюты могут покупаться на специальных биржах, а для денежного обращения внутри страны — это крайне вредная мера. Как известно, собственный золотой запас Империи не покрывает весь объем бумажных денег, которые необходимы для обращения, а ежегодная добыча не успевает покрывать рост денежной массы. Скажу больше — в мире нет столько золота, ни в хранилищах, ни в разведанных месторождениях, чтобы покрыть обеспечение всех ассигнаций, которые формально этим самым золотом якобы обеспечиваются. Более того, денежная реформа, проведенная господином Витте, была проведена так, что будь в те времена Высочайший Следственный Комитет, ему бы стоило вплотную заняться этим делом! Установив жесткую привязку "один бумажный рубль обеспечивается золотом в хранилищах на сумму в один рубль" эти реформаторы-вредители загнали Россию в долговую кабалу к той же Франции, что и стало одной из главных причин нынешнего кризиса. Глупо занимать за границей золото для того, чтобы заплатить русскому рабочему русские бумажные деньги за работу, сделанную из русских же материалов! Это просто вредительство, а, скорее всего, это прямая измена и диверсия против государства! И я уверен, что в будущем золотое обеспечение бумажных денег будет отменено повсеместно. Есть множество других путей обеспечения покупательной способности ассигнаций помимо желтого металла, имеющего весьма условную ценность сам по себе. Для внутренних нужд ценность бумажных денег обеспечивается всем достоянием страны, казенным имуществом и государственными заказами по фиксированным ценам, а для внешней торговли, как я уже говорил, достаточно специализированной валютной биржи или услуг внешнеэкономических банков, имеющих право менять рубли на иностранную валюту по установленному курсу.

— Я благодарю вас, Александр Дмитриевич. Думаю, что более предметно вы сможете обсудить это и без моего участия, поскольку время мое сегодня крайне ограничено. Но прежде чем покинуть вас, господа, я хотел бы лично дать ответ на вопросы о земельной реформе и заигрывании с толпой, как выразился господин Второв. Начну с земли. Несколько дней назад состоялась встреча главы Нашего правительства с крупнейшими землевладельцами страны. Крупными собственниками было высказано множество предложений, но, к моему разочарованию, в подавляющем большинстве случаев, все они сводились к способам отмены заявленной земельной реформы или же ее полного выхолащивания. В этой связи я вынужден констатировать, что очень многие живут в мире, который полностью оторван от реальности. Жить в мире иллюзий, быть может, приятно, но крайне опасно для здоровья. Реформа не может быть ни отменена, ни отложена, ни носить сугубо декоративный характер. И вопрос тут не в моих желаниях, равно как и не в желаниях землевладельцев, а в том, что мы на пороге всеобщей катастрофы. Десятилетиями зерно было основой нашего экспорта при постоянной нехватке продовольствия внутри страны. Десятки миллионов крестьян либо не имели земли, либо имели мизерный участок, не имея при этом практически никаких сельскохозяйственных орудий и лошадей. И все это на фоне стремительного роста численности населения в стране. Реформа правительства Столыпина не решила земельный вопрос, а во многом лишь усугубила его. Половинчатость реформ и желание угодить крупным землевладельцам привели к тому, что недовольство и напряжение в обществе растут с каждым днем, а ожидание земельного передела стало основным вопросом в деревнях. Если до войны мы еще имели поле для маневра, то война поставила вопрос ребром. Многие миллионы недовольных крестьян сейчас вырваны из привычной рутинной обстановки, у них было время подумать, есть в руках оружие и, самое главное, они привыкли убивать и философски смотрят на смерть. Если государство не даст им ожидаемое, то они возьмут это сами. Настроения в армии, скажу прямо, самые нехорошие на сей счет. А это значит, что мы должны с вами не думать над тем, как реформу отменить, а всеми силами стараться ее успеть провести. Запомните, господа — либо мы сейчас проводим земельный передел, что называется, сверху, в виде земельной реформы, регулируя и, где возможно, смягчая процесс, либо же передел земли будет проведен снизу, самым явочным порядком, вылившись в тот самый бунт, который так метко описал господин Пушкин. Но в этом случае в России не станет ни меня, ни вас. И хорошо, если кому-то удастся при этом добежать до границы, ибо те, кто думает, что революция чинно и благородно трансформируется в буржуазную республику, просто живут в придуманном мире и совершенно не знают Россию и ее народ. Поэтому, господа, альтернативы переделу земли нет и реформа будет проведена быстро и самым решительным образом.

Обвожу взглядом присутствующих.

— На этом, господа, я оставлю вас. Продолжайте вашу работу с господином Нечволодовым и профильными министрами его правительства. Я надеюсь на то, что вы искренне включитесь в битву за Россию и мы вместе ее выиграем. Мы с вами теперь будем встречаться регулярно. Но я напоминаю — приглашение участвовать в Экономическом Совете при Императоре не делает никого ненаказуемым. Я готов многое прощать и на многое закрывать глаза, но только тем, кто приносит реальную большую пользу России и нашей исторической миссии. Те же, кто по обыкновению станет играть в местечковые игры, пытаясь обмануть Империю или будет покушаться на государственный строй, с теми у нас будет разговор короткий. Господа…

Я встаю и остальные поднимаются с мест, склоняя головы…

* * *

МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. ОВАЛЬНЫЙ ЗАЛ. 26 марта (8 апреля) 1917 года.

— Дверь закрой!

Адъютант ойкнул и быстро ретировался, а я разразился цветастой площадной бранью в адрес закрытой двери. Распустились тут без меня! Чистюли, мля! Разбаловал вас братец! Зажрались тут на казенных харчах! Как фронду тут устраивать, так все мастера! В очереди стоят! А как отвечать перед державой, так честь им, видите ли препятствует! Будете у меня солому жрать! Законопатю нафиг! Строем ходить будете, царское отродье!

Уже остывая прошелся по огромному кабинету и, как всегда, остановился у окна. Ну, вот что за фигня! Как мог Коля2 такое допустить, а? Царь повелевает, а они начинают своим игнором смачно поплевывать ему прямо в лицо! Мол, извини, царь-братец, ты, конечно, отец родной, но, понимаешь, тут такие обстроятельства… Кто там говорил про тиранию самодержавия? Да, как бы не так! Как там обвиняли Николая? Мол, Царь хозяин своего слова — хочет даст, а хочет заберет? Да фигвам! Повелось именно так, что Царь повелел, а видя, что никто повеление не исполняет, забирает его от греха подальше или делает вид, что ничего не было!

Да, рыба гниет с головы! Вот возьмем, к примеру, меня, ну, в смысле, моего прадеда. Император запретил родному брату (на секундочку — второму человеку в очереди на Престол) жениться на "интриганке и разведенке"? Даже кары обещал? Даже слежку поставил? А пофиг! Взял, женился за границей, уйдя от слежки (так уж следили?). Возрадуйся братец! Ну, и что ты сделал, брат? Огорчился? Очень огорчился? Даже Высочайше изволил гневаться? И даже запретил возвращаться в Россию и арестовал имущество? И что? Как это отразилось на евреях, в смысле, на Великих Князьях? А никак! Прадед жил припеваючи, ездил по заграницам, устраивал приемы, ходил в гости и, вообще, прекрасно себя чувствовал. Благо, у каждого члена Императорской Фамилии были свои счета за бугром, к которым мой чудный братец не имел никакого отношения. Ну, а как-иначе-то? Если член Императорской Фамилии ежегодно получает из казны десятки и сотни тысяч рублей, то логично ведь предположить, что он будет их скирдовать-таки, причем, как правило, вне доступа царственного суверена!

Вот и сейчас Сандро мне тут пытался фигвамы рисовать, мол, звыняй, братец, но и ты пойми, никак я не могу преступить слово, даденное мной при вступлении в масонскую ложу, мол, верен я тебе и все такое, радуйся, но отрекаться от масонской клятвы не буду, ибо невместно сие, я слово чести давал и все такое прочее. Хошь, на слово верь, что завязал с этим непотребством, хошь в отставку подам, и даже вполне себе готов "отстрадать и искупить", и как всегда, в Крыму и непременно где-нибудь в имении Ай-Тодор, дабы иметь возможность в минуты искупления тешить свои взоры видом на Ласточкино Гнездо и глади морские…

Пришлось мне уважаемого дядю и драгоценного зятя ставить на место. Жёстко так ставить, с оттягом, так сказать, фактически сведя выбор к фразе:

— На Болотную ты сегодня отправишься, а на трибуну или на плаху выбирать тебе.

Ну, и что бы вы думали? Подписал и отправился! Возможно, я нажил себе еще одного врага. Возможно, чувак будет держать фигу в кармане, но открытого неповиновения моим повелениям я не допущу. Особенно со стороны драгоценнейшей родни, будь она неладна!

Так что военного министра надо менять. И братца евойного с главнокомандования Московским военным округом нужно освобождать, тем более что тот лишь временно исполняет должность главкома. Да и сам он прям шибко просится. Вот пусть и возвращается в свои генерал-инспекторы артиллерии. Дело он знает, пусть и рулит себе.

На должность же главкома МВО нужно кого-то из опальных генералов назначить, чтобы человек своим возвращением и возвышением был обязан лично мне, и без меня был бы обречен. Продолжим опыт генерала Бонч-Бруевича. Не гоже столичный округ выпускать из-под плотного отеческо-императорского контроля. Вот генерал Ренненкамф чем плох? Обижен, в опале, хотя весьма и весьма… Тем более что генерала бывшего, который Рузский, повесят сегодня. Чем не торжество справедливости, а?

И пора, ох, пора весь этот великокняжеский гадюшник отодвигать от любых силовых рычагов. Нужно двигать амбициозных генералов и полковников, нужно создавать не просто новую элиту, а именно мою элиту, верную персонально мне и готовую впитывать все новые веяния и чаяния Моего Императорского Величества, коих у меня будет предостаточно. И начну я с Гвардии, формируя ее заново на базе формальных запасных полков. Новые инициативные командиры, новая структура, новые штаты. Пока официальные полки Лейб-Гвардии будут расходовать свой состав на полях сражений (а я позабочусь об их задействовании во всех крупных сражениях) в тылу будет формироваться новая Гвардия. Моя Гвардия. Равно как будет формироваться новое дворянство, чему должен послужить новый закон о Служении Империи.

Это был серьезнейший вопрос и серьезнейший вызов для всего моего царствования. Может показаться странным, что я затеял такое потрясание основ Империи именно в момент острейшего политического и государственного кризиса, но боюсь в более спокойное время я вообще бы не сумел переучредить эти самые основы. Причем именно разразившийся кризис дал возможность грохнуть об пол старое и по сути начать все с чистого листа, открывая дорогу в будущее. Скажу больше, само принятие новой Конституции и нового закона о выборах я считал производным именно от этого "Закона о Служении Империи". Закон сей пришлось буквально протаскивать через Госдуму, пришлось, что называется, танцевать танцы с бубном, задействовать тонны компромата, оглашать угрозы, буквально приставлять наганы к упрямым головам, а, вместе с тем, и щедро сулить всевозможные плюшки за послушно поднятые во время голосования руки. Но дело того стоило, поскольку в России через этот закон фактически происходила революция.

Чего стоила только одна преамбула, в которой цветасто и смачно Империя объявлялась высшей формой организации народа, ставящего своей целью построение общества всеобщей справедливости, благосостояния и Освобождения, а в самом тексте несколько раз употреблялся оборот "Народная Империя". Интересы народа в целом объявлялись определяющими, общественное ставилось выше личного, а служение обществу через Служение Империи объявлялось высшим благом. В общем, прекрасный набор красивых штампов и возвышенных оборотов, столь любимых толпой, и призванных сделать невозможным открытое противление заинтересованных лиц. А противиться было чему!

Теперь, фактически, каждый дворянин был обязан подтвердить свои права Служением, а не просто фактом рождения. И если тех, кто выслуживал личное дворянство изменения коснулись не так чтобы сильно и в худшую сторону, то вот потомственных дворян ударило весьма знатно. Ведь отныне любой дворянин, вне зависимости от пола и прочих моментов, должен был служить Империи. Отказ от Служения автоматически лишал дворянского достоинства. В свою очередь, Закон открывал доступ "во дворянство" широким массам моих подданных, создавая таким образом социальные лифты в государстве, превращая дворянство из, во многом, замкнутой касты расслабленных особей (кои особенно часто встречались среди потомственного дворянства) в сообщество активных индивидуумов, где каждый должен был лично доказывать свои права на титул и привилегии.

Новая система решительным образом трансформировала самою суть дворянства, возводя на пьедестал идею Служения, Служения общественным интересам, Служения будущему, Служения Империи, как символу и выразителю народного единства. Менялась сама идея и суть дворянства, превращая его из закрытой привилегированной группы эксплуататоров людей и ресурсов в постоянно обновляющийся слой элиты, дорога в который открыта каждому, но и вылететь из которого проще простого.

Ох, как они скрипели зубами! Особенно депутаты Госдумы, торгуясь до последнего, даже под угрозой прогулки на Болотную! Пришлось идти на некоторые уступки, включив в "Перечень трудов во имя Служения" в том числе и годы работы в качестве народного избранника. Впрочем, и тут был определенный подвох, ведь теперь, для того чтобы иметь право быть избранным хотя бы в местные органы самоуправления, нужно было отдать Служению не менее пяти лет, то есть, фактически, попасть в органы самоуправления, не говоря уж об уровне Госдумы, без ценза Служения стало невозможным. Будь ты самым-разсамым жирным котом, лично стать депутатом ты не сможешь, если не имеешь в биографии отметки о том, что отдал Служению столько-то лет своей жизни. Причем, требование пяти лет ценза было только для местных органов самоуправления, а для общеимперского уровня требовалось уже десять.

Стоит ли упоминать о том, что для получения личного дворянства требовалось отдать Служению десять лет? Причем, абсолютно неважно на каком поприще, ведь в "Перечне", утверждаемом мной лично и регулярно, были и учителя, и медицинские работники, и инженеры, и конструкторы, и агрономы, и служащие Минспаса и Минвооружений, члены Корпуса Служения, в который сегодня был преобразован Корпус патриотов, и персонал Министерства транспорта, и даже квалифицированные рабочие оговоренных в "Перечне" казённых предприятий. И, конечно же, военные чины и государственные чиновники, как без них. В общем, все те, кто своим трудом воплощал все то, что являет собой Служение в самом что ни на есть прямом и незамутненном виде. Собственно, любая деятельность, жизненно и стратегически необходимая Империи была разновидностью Служения. Добавьте к этому исследователей, путешественников, учёных и прочих подвижников, которые либо получили Высочайшее одобрение на деятельность, либо были удостоены государственных наград по итогам своих трудов, и вы получите картину тех масштабных преобразований, которые я развернул, ведь в результате массам был открыт прямой путь в дворянство моей Империи!

Да что там говорить, если в зачёт стажа Служения шли даже годы учебы в военных, медицинских, технических, сельскохозяйственных и прочих учебных заведениях, список которых, опять же, оговаривался в том самом "Перечне". Разумеется, я заложил возможность гибко адаптировать систему к насущным потребностям Империи, во-первых, ежегодно утверждая новый "Перечень", а, во-вторых, утверждая, так сказать, коэффициенты, "боевые", "северные" и прочие надбавки за вредность. Таким образом я легко мог поднять ценность определенных видов и родов Служения, устанавливая "жирные" коэффициенты, к примеру, за военную службу, за участие в боевых действиях, за борьбу с пандемией испанки, за учебу на факультете какой-нибудь нефтехимии, или, например, за участие в строительстве какого-нибудь Днепрогэса, при которых год определенного вида Служения засчитывался за полтора, или за два, а, может, даже и за три года ценза.

И, повторюсь, без Служения нет дворянства. А посему, каждый мой подданный голубых кровей обязан был отдать Служению многие годы и этой участи не был избавлен никто, включая женщин (у нас ведь равноправие, не так ли?). Так что ценз Служения для личного дворянства в десять лет и сорок лет для потомственного, был неотвратим для всех, кто претендовал на дворянство. Правда были нюансы, обеспечивающие достаточно лояльное отношение Империи к своим дворянам. Так для подтверждения прав на наследование титула "достаточно" было отслужить "всего" двадцать лет. Правда, подтвердив титул, дворянин и подтверждал свою "привилегию" служить Империи еще двадцать лет. Ну, а для личного дворянства, как я уже упоминал, достаточно было отслужить десять плюс еще десять. И все — волен делать что хочешь, наслаждаясь плюшками и привилегиями дворянства, к которым, кстати, относилось довольно многое. Например, дворяне не платили налогов с личных доходов и имели ряд других плюшек. Плюс, только те, кто отслужил Империи не менее пяти лет, мог претендовать на чин в государственной гражданской службе.

Более того, следует упомянуть об ещё одном моменте. За каждого ребенка (своего или приемного), достигшего 18 летнего возраста, родителям теперь будет засчитываться год в стаж Служения, а если родители до этого отслужили Империи не менее пяти лет, то засчитываются по два года, а дворянам и вовсе по три. Причем, дворянки и тут имели привилегии, получив возможность не служить на время "декретного отпуска", который я в этом времени планировал назвать "царским".

И пусть, так сказать, "детский стаж" не давал прав на получение дворянства или права избираться органы власти или местного самоуправления, но он все же давал права на пенсию за каждый год такого стажа. Вообще, у меня не было планов платить пенсию по возрасту поголовно всем подданным, пусть этим занимаются негосударственные пенсионные фонды. Я же собирался платить только за Служение Империи, в том числе стимулируя рождаемость. Причем, речь идёт не о выплатах по факту рождения ребенка (которые не исключались), а именно о пенсиях по факту достижения детьми совершеннолетия. Во-первых, это должно было стать дополнительным стимулом для развития медицины, ведь моей Империи нужны молодые работоспособные подданные, а не умершие через одного дети, а, во-вторых, экономический успех государства во многом базируется на большом количестве платежеспособных потребителей. И прежде чем говорить о платежеспособности и прочих ёмкостях рынка, нужно позаботиться о росте числа производителей благ, которые одновременно и потребители оных. В общем, нюансов много, не буду тут растекаться по древу.

Кстати, а ведь забыл я упомянуть, что с сегодняшнего дня новые понятия шли на смену всем этим "вашим благородиям" и прочие "превосходительствам"? Нет, они не отменялись, они, как и прежние дворянские обращения просто отходили на второй план. Теперь ко всем дворянам Империи, включая меня самого, ко всем военным, гражданским и, вообще, всем, кто, так или иначе, состоял на службе Империи, было лишь одно единое обращение — Ваше Служение.

* * *

МОСКВА. БОЛОТНАЯ ПЛОЩАДЬ. 26 марта (8 апреля) 1917 года.

Человек на трибуне приложил руку к сердцу и склонил голову в русском поклоне.

— Честь в Служении!

— На благо Отчизны! — ответили ему в толпе и многие в ответ так же степенно склонили головы.

Иван лишь подивился тому, как радостно было подхвачено толпой на Болотной площади новое приветствие, лишь сегодня впервые прозвучавшее в Высочайшем Манифесте, и следом за тем подхваченное Государственной Думой, в ее практически единогласном голосовании за новый "Закон о Служении Империи". Голосовании воистину историческом. Во всяком случае именно так их инструктировали сегодня на курсах ораторов, для того, чтобы он и такие как он, несли слово в массы, разъясняя тем, кто не разобрался, убеждая сомневающихся и обезоруживая противников. И, разумеется, он должен был уметь рассказать о том, что видел сам.

Разумеется, как отвечать-поклониться и руку к сердцу приложить, их сегодня особо учили, как и многих членов Корпуса Служения, которых тут сейчас было немало. Но ответствовали и кланялись не только члены Корпуса, но и многие из простых москвичей, собранных тут на площади. Да и чему дивиться-то, если это был обычный и исконно народный обычай, который был лишь подмечен и возвеличен самим Государем Императором, что лишь придавало этому особый сакральный смысл. И пусть пока Знамена Служения пока не реяли над площадью, ибо невместно начинать святое дело с крови, но Знамена шились чуть ли ни по всей Империи и Иван это знал совершенно точно.

Меж тем, Великий Князь Александр Михайлович клеймил изменников, призывал всех верных подданных сплотиться вокруг священной Особы Его Императорского Величества, особо и покаянно каялся в своем личном грехе членства в масонской ложе, куда он вступил по недомыслию своему, прельстившись блеском Парижа и Лондона. Но вот теперь отрекается он от членства в ложе и отметает измену Особе Его Императорского Величества и народу российскому во имя великого Служения, и призывает всех оступившихся немедленно последовать его примеру.

За Великим Князем на трибуну выходили другие знатные и могущественные люди, и каждый из них начинал речь с поклона обществу и со слов нового приветствия:

— Честь в Служении!

А потом начинал каяться. Каяться и призывать кары на головы изменников, косясь в сторону. А посмотреть там было на что.

На длинном эшафоте стояли бывшие. Бывшие Великие Князья, бывшие депутаты Госдумы, бывшие, князья и графы, бывшие генералы, бывшие светские львы, бывшие члены блестящего общества и носителяи знатнейших и просто известных фамилий. Владимировичи полным великокняжеским составом, Родзянко, Гучков, Милюков, Шульгин, Черносвитов, Дмитрюков, Басаков, Львовы один и второй, Еникеев, Карташев, Бородин, Пешехонов, Сазонов… Рузский, Данилов, Саввич, Крымов, Богаевский, Беляев, Хабалов, Войейков… Коновалов, Смирнов, Терещенко, Панина… Имена, фамилии, строки в списках для оглашения приговора.

И вот огласили сам приговор, встреченный толпой со вздохом, переходящим в ликование.

Смертная казнь через повешенье. Женщинам Государь милостиво заменил казнь на пожизненную ссылку в Сибирь, а все прошения мужчин о помиловании, за исключением прошения, помогавшего следствию и приговоренного лишь к каторге, мистера Рейли, были отклонены. Все осужденные были лишены титулов, чинов, наград, а все их имущество отошло казне.

Иван смотрел во все глаза и запоминал все происходящее. Разумеется, здесь присутствуют множество репортеров и озабоченных людей с киноаппаратами, которые понесут весть в массы, но все же живой рассказ очевидца всегда был более значимым, чем сухие строки в газете. Об этом Иван Никитин теперь знал не понаслышке.

Иван смотрел во все глаза и лишь диву дивился, глядя на то, как, под восторженный рев толпы, дергаются на веревках казнимые. Дивился, да так дивился, что мороз по коже от осознания того, каким чудом он лишь скользнул по тропе измены Государю, отделавшись лишь, как говорят, легким испугом.

Вероятно, есть где-то там, на небе, у него свой ангел-хранитель, который вытащил его из всех передряг и направил на путь истинный. А может ангел этот явился на грешную землю в образе отца-благодетеля полковника Слащева. Ведь подумать только, еще двадцать дней назад он, Иван Никитин, участвовал в мятеже, да не просто участвовал, а лично брал штурмом Зимний дворец, пытаясь свергнуть самого Государя Императора. И вот, прошло двадцать дней, и он теперь смотрит, как вешают организаторов того мятежа, а сам при этом не только жив и здоров, не только не в узилище, но сам готов порвать на части всех врагов Государевых.

Но, видимо, именно небесный ангел подтолкнул его тогда в спину, когда он шагнул из строя вперед, вызвавшись "идти искупать" в команду полковника Слащева. Что ж, именно полковник подбил их тогда на мятеж, но и именно он лично пошел к Государю с покаянной головой. А покаянную голову, как в народе говорят, и топор не сечет. Проявил Государь милость, даровав им всем возможность искупить. Кому на фронте, а кому, как Ивану, и в особом 777-м запасном пехотном полку полковника Слащева.

Впрочем, "запасным" этот новый полк считался лишь для чужого ока и уха, поскольку ничего "запасного" в нем не было — это-то Иван понял практически сразу, по прибытию. Тихий и древний городок Данков Рязанской губернии вряд ли слишком интересовал иностранных шпионов, но все же внешне лагерь 777-го запасного пехотного полка выглядел именно "запасным". А вот внутренне…

Внутренне в "Трех топорах" было все совершенно иначе! Начиная с офицерского состава, который сплошь состоял из закаленных в боях ветеранов из еще той, кадровой армии. Причем каждый из них имел боевые награды, а многие были и Георгиевскими кавалерами. Да и нижние чины все больше прибывали из числа пластунов-казаков, да из ударников Действующей армии. Во всяком случае, на их фоне, товарищи Ивана по Лейб-Гвардии Финляндскому запасному полку, которые так же, как и он, записались "искупать", смотрелись очень бледно. Да, оно и понятно, как вчерашним сиволапым мужикам тягаться с прошедшими войну ветеранами, да еще и лучшими из них? Но даже на фоне своих запасников-финляндцев Иван смотрелся совсем уж белой вороной, исправно приходя последним на всех испытаниях и марш-бросках. Да так приходил, что полковник Слащев лишь морщился словно от зубной боли, глядя на его нескладные потуги.

В конце концов вызвал его полковник, да и сказал горестно:

— Вот что, Никитин, смотрю я на тебя, да прям сердце кровью обливается!

И тут Иван возьми, да ляпни:

— От жалости, ваше высокоблагородие?

Тут усмехнулся и ответил:

— От жалости, это ты верно заметил. От жалости к Руси-матушке, к Отечеству нашему, которое до такого состояния дошла, что таких вот, как ты, в солдаты записывает, да еще не просто в солдаты, да еще и в Лейб-Гвардию! Герои прошлого в гробу переворачиваются, глядя на таких вот, прости Господи, гвардейцев! Солдат из тебя, Никитин, как из дерьма пуля! В общем, не годишься ты, Иван, для "Трех топоров", буду я тебя переводить в другую часть.

— А куда, ваше высокоблагородие? — упав духом, спросил Иван.

Хоть и понимал он, что "Три топора" не для него, но все равно жаль покидать полк, нравилось ему здесь, несмотря на все тяготы службы, чувствовалось, что серьезная это часть, с большим будущим.

— Ну, уж точно не на фронт. Толку тебя отправлять на фронт? — Слащев покачал головой. — Ты и сам глупо погибнешь, и многие товарищи вокруг тебя из-за твоей глупости погибнут. Нет, Никитин, фронт не для тебя. Вернее, определяю я тебя на иной фронт. Хоть ты и хилый, но язык у тебя подвешен, балагурить и сказывать умеешь, солдаты толпами вокруг тебя собираются, когда ты им очередные байки заливаешь, да и память у тебя прямо на зависть любому, так что применим мы тебя в другом качестве. Поедешь в Москву к полковнику Вязигину в Корпус Патриотов, будешь обучаться на курсах. Будешь учиться политику Государя и дело Освобождения разъяснять в народе.

Что ж, вот и закончилась казнь, и этот самый народ потянулся с Болотной площади. Шел в толпе и Иван. Уже неделя, как он в Первопрестольной. И вот уже неделю занимается он на курсах, где все не так. Вообще, Ивану везло в последнее время на совершенно необычные места. То "Три топора", то теперь вот курсы эти, на которых все казалось Ивану чудным и необыкновенным. Начиная с полковника Вязигина, который в миру оказался университетским профессором, да еще и директором Департамента информации Его Императорского Величества, заканчивая отцом Сергием, который помимо Закона Божьего, учит их риторике, умению отвечать на каверзные вопросы или уходить от нежелательного ответа. Среди преподавателей были совершенно разные люди, которых собрали, явно руководствуясь исключительно практическими соображениями, без почтения к каким-либо устоявшимся правилам и нормам приличия. Тут были и успешный приказчик, и репортер РОСТА, и даже личный камердинер Государя. Науку они преподавали совершенно необычно, да так, что Иван только диву давался.

Курс ораторского мастерства и риторика, идеи Освобождения, Великое Служение, положения основных готовящихся законов и прочее, прочее, прочее…

Их учили говорить. Их учили думать. Десять-двенадцать часов в день. Их учили, но не просто учили, каждый их день включал в себя практику. Практику, тренирующую память, практику, тренирующую сообразительность в сложных ситуациях, практику, обучающую вести себя в толпе и вести толпу за собой. Они были лишь в начале пути, но Иван уже мог себе представить величие конечной цели.

И слушая, как в толпе вокруг него возбужденно обсуждают не столько только что произошедшую казнь, сколько заявленную сегодня идею Служения, слушая с каким восторгом говорят об этом люди разных сословий, слушая их воинственные возгласы в ответ на вопли мальчишек-газетчиков, Иван понимал, что все вокруг не просто, их курс лишь часть чего-то огромного и его учителя имеют к происходящему вокруг самое прямое отношение. И что ему, Ивану, повезло оказаться рядом с теми, кто стоит у истоков того, что меняет Россию, того, что стремительно двинет Империю ввысь.

* * *

МОСКВА. БОЛЬШОЙ КРЕМЛЕВСКЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ДВОРЕЦ. АНДРЕЕВСКИЙ ЗАЛ. 26 марта (8 апреля) 1917 года.

В тронном зале яблоку негде упасть. Массовый психоз на улицах не мог не передаться присутствующим, да и сцена на Болотной явно способствовала понимаю происходящих процессов и цене их нелояльности в данный исторический момент.

Понятно, что истерия не возникла спонтанно и была во многом срежиссирована ведомствами господ Суворина, Глобачева, Курлова и Вязигина, но эффект ее, скажу я вам, пока превосходил все мыслимые мои ожидания. Разумеется, тут не могли не сработать наработки, которые я невольно притащил с собой из третьего тысячелетия, но пластичность сознания общества 1917 года поражала даже меня. Все ж таки, любой самый расзомбированный зритель двадцать первого века, вольно или невольно, но научился фильтровать информацию. А аборигены нынешнего (для меня) времени, были куда наивнее, чем даже советские зрители, смотревшие программу "Время". Ну, куда было со мной тягаться местным оппозиционным пропагандонам, если на моей стороне были все ресурсы властной машины, опыт последующих ста лет, в ходе которых промывка мозгов достигла эпического уровня, да еще и полное отсутствие тормозов и косности с моей стороны? Плюсом к этому была та стремительность, с которой я осуществлял нагнетание истерии, меняя повод за поводом, наращивая остроту сюжета и неожиданность поворотов… Ну, о чем тут говорить, если местная публика не видела даже обыкновенных мыльных опер моего времени?

Нет, они не были глупыми, вовсе нет. Но на моей стороне были не только технологии будущего, но и понимание происходящих процессов, всех этих игр вокруг трона, международных интриг, комплексов неполноценности и зашоренности элит, религиозных противоречий, включая все эти проблемы со старообрядцами всех разновидностей, евреев, мусульман, всей этой восторженности и глупости интеллигентской тусовки, всех высокосветских бредней и предрассудков, тяги мужика к земле, стремлений рабочего и прочее, прочее, прочее…

В этом плане я был куда в лучшем положении, чем были правители этой эпохи, включая всех революционных вождей вместе взятых. Ведь, как бы они ни были готовы идти до конца, они оставались лишь продуктом своего времени, во многом лишь неисправимыми романтиками, пусть готовыми пролить реки крови, но, все же, не знающими итога своих усилий. И пусть я не знаю итога собственных усилий, но итоги деятельности окружающих меня людей и идей я знаю очень хорошо.

И вот, сегодня, наступил апофеоз. То, что было сложно себе вообразить еще месяц назад, вдруг стало свершившимся фактом — война фактически приостановлена, нация в единении мобилизована вокруг трона, а те, кто еще в условном "вчера" был на вершине модных трендов, либо висят сейчас, качаясь на ветру Болотной, либо прячутся от погромного греха подальше, либо с ужасом ждут ночи, ожидая автомобили ведомства господина Батюшина под своими окнами, либо стоят сейчас передо мной в этом набитом высшим светом зале.

— Честь в Служении!

Кланяюсь я им.

— На благо Отчизны!

В полном единении отвечает зал. И кланяется. Мне.

* * *

ПАРИЖ. 27 марта (9 апреля) 1917 года.

Улицы французской столицы бесновались. Патриотический угар царил на площадях и в подворотнях. Газеты расхватывались и с восторгом читались. Прочитанные новости горячо обсуждались и радостно пересказывались друг другу.

Ведь было чему радоваться! Доблестные франко-британские войска вчера перешли в долгожданное наступление и газеты, а за ними и общественность, в едином порыве утверждали, что час Победы уже близок. Вести с фронта не могли не радовать и не наполнять восторгом сердца истинных патриотов, к коим относили себя большинство толпящихся на площадях и улицах Парижа.

Еще бы! Успех обозначился на многих участках фронта. Так британским войскам, при поддержке трех танков, удалось сходу прорвать оборону германцев и взять деревню Монши! В первый же день наступления союзным войскам удалось прорвать первую линию немецкой обороны! Газеты захлебывались восторгом. Победа виделась с их страниц такой близкой и очевидной, что многие были с этим категорически согласны. Тем постыднее было предательство русских, которые посмели предать своих союзников, сговорившись с проклятыми бошами и ударив в спину доблестных французов! Именно они, как утверждали газеты, были виновны в том, что успех наступления не был столь значительным в первый же день. Ведь именно русские, во-первых, позорно отказались от своих обязательств и не приняли участие в наступлении, именно русские, что во-вторых, ударили в спину французским войскам, надеясь прорвать линию обороны и пропустить, тем самым, германцев в тыл армиям Антанты, и, наконец, именно действия России вынудили французское главное командование снять много войск для подавления предательства русских, и именно этих войск не хватило великому Нивелю для решительного успеха в первый же день. Но зря надеются русские и немцы! Франция и Антанта победят в этой войне!

Урядный отложил газеты и позволил себе отпить чашечку кофе. Никак он не мог привыкнуть к этому барскому напитку, но о его предпочтениях сейчас никто не спрашивал. Ибо был он сейчас не зауряд-прапорщиком Русской Императорской армии, а подданным Сербии господином Радованном Благоевичем, эмигрантом и беженцем от оккупации его родного края, вынужденного по болезни пережидать лихую годину на чужбине, помогая Отчизне всем, чем только возможно.

А уж помогал он, действительно, всем чем возможно. Одних только саквояжей с деньгами сколько было занесено в разные адреса! А сколько записок было передано заинтересованным лицам! Причем, многие из этих бумажек знающему человеку могли сказать куда больше, чем случайному читателю, ведь зная шифр и значение отдельных слов или символов, можно было найти очень много всякого интересного. Тайники, например. Как вариант, с деньгами. Или оружием. Или с компроматом. На тебя или кого-то еще. Всякие чудеса может передать обыкновенная записка.

И вспомнилось Урядному с недавних пор любимое изречения господина Мостовского о том, что осел, груженый золотом, способен взять город. Отхлебнув кофе, смотрел Урядный вдаль поверх крыш, туда, где раскинулся за пеленой печного дыма город Париж.

* * *

МОСКВА. ГДЕ-ТО ПОД ЗЕМЛЕЙ. 27 марта (9 апреля) 1917 года.

Обвал обрушился внезапно, похоронив под обломками кирпичей нескольких арестантов. Андрей Попов и сам не мог объяснить то, каким именно чудом он успел выскочить из-под начавшегося завала. Благо чугунный шар, прикованный к ноге, был позади, а ведь Андрей только-только собирался перенести его на пять шагов вперед.

И вот теперь он сидел, прислонившись к старинной кирпичной кладке, и судорожно дышал, стараясь быстрее прийти в себя. Да, это не запасной Финляндский полк, шуток тут не понимали. Они, как приговоренные к казни, имели тут прав меньше, чем бегавшие под ногами крысы. И лишь то, насколько успешно они выполняли задания, могло отложить казнь. Причем, никакой виселицы или расстрела им не полагалось, их просто могли пристрелить, как собаку. Как говаривал капитан Мещерский, по документам их давно уже расстреляли, как дезертиров.

На самом деле, нужно было бы радоваться, что и в самом деле не расстреляли, ведь в действительности, Андрей попался именно как дезертир, причем по-глупому так попался, да еще и застрелив при этом кого-то из патруля. И, конечно же, хватило глупости дать взять себя живым. Впрочем, в тот момент Попов не знал об ужесточении кары для дезертиров, а тут на тебе — смертная казнь. Как альтернатива — служба в 13-м особом инженерно-строительном батальоне, где жив он будет ровно столько, насколько будет послушен и полезен для государства. Вот что ему оставалось делать?

Эх, знал бы чем закончится, лучше бы на фронт отправился искупать, ведь за измену их и не казнили вроде. Подумаешь, запасной Финляндский полк отправили "искупать" на фронт, так ведь, вроде как, война в затишье перешла, наступлений вроде и не предвидится пока, а там, Бог даст, может и уладится как-то. Так нет же, не пошел Андрей на фронт, гонор, вольницу свою решил показать. Ну, и где эта вольница? Каторжные цепи да гиря на ногах, вот и вся вольница.

— Пошто разлегся! Марш разбирать завал!

Попов содрогнулся от крика, смешавшегося с лаем разъяренной собаки, которая рвалась с поводка, пытаясь ухватить его хотя бы за пятку. Поспешно подтянув ноги, Андрей двинулся в сторону кирпичного завала, из-под которого торчали ноги менее везучего арестанта.

Обломки сгружались в носилки, которые подносили арестанты из числа ослабевших и не годных к тяжелому труду. И тут Попов услышал сказанное тихо и сквозь зубы одним из арестантов:

— Ночью не спи. Разговор имеется.

* * *

МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. ОВАЛЬНЫЙ ЗАЛ. 28 марта (10 апреля) 1917 года.

— Что ж, княгиня, признаюсь, я тронут вашим искренним порывом. Действительно, прекрасные дамы нашего Отечества все еще не в полной мере могут проявить себя, слишком велики предрассудки и косность многих представителей старого поколения. Верю, что именно "Закон о Служении" во многом исправит эту безобразную ситуацию. Я сегодня же подпишу повеление, дозволяющее женщинам служить в воздушном флоте, да и, вообще, в боевых частях. То, что раньше было исключением, не должно более быть чем-то неординарным. Когда прекрасная дама берет в руки управление стремительным аэропланом, что может быть прекраснее? Настоящие девы-воительницы, которые явились нам из сказаний, в этом нет никакого сомнения.

— О, Ваше Императорское Величество!

Княгиня Долгорукова захлебнулась в верноподданническом восторге.

— Нет, сударыня, нет. Обращайтесь ко мне Ваше Служение, прошу вас.

— Ваше Служение!

Княгиня чуть в обморок не упала от восторга. Что ж, скромность иногда украшает, не так ли?

— Итак, решено! Я сегодня же подпишу все полагающиеся случаю бумаги и завтра же в газетах выйдет мое повеление об уравнении женщин во всех правах.

— Ваше Служение!

— Ступайте, княгиня, и ни о чем не беспокойтесь. Империя и Император вас всецело поддерживают в этом деле. Честь в Служении!

— На благо Отчизны!

Окрыленная Долгорукова покинула мой кабинет, дабы нести в высокосветские массы свой неописуемый восторг от меня такого… эм… ну, в общем, от меня такого. А я же пока позволил себе устало откинуться в кресле.

Что ж, вести с Западного фронта заставляют беспокоиться. С одной стороны, все, вроде как, и по плану, дальше второй линии обороны союзникам нигде прорваться не удалось, но, с другой стороны, Британии и, в особенности, Франции, пока удается поддерживать в массах некий щенячий восторг, умело фильтруя информацию, и драконовской цензурой не позволяя плохим вестям с фронта смущать почтенную публику. Благо Мостовский и граф Игнатьев сумели наладить взаимовыгодное взаимодействие с прессой нейтральных стран, в первую очередь, американской. Нет, не буду умолять заслуги господ Суворина и Проппера, но в первую очередь именно граф Игнатьев и лишенный (не без моего участия) всяких комплексов капитан Мостовский, сумели порезвиться во Франции на всю катушку, привлекая все мыслимые и ранее не мыслимые средства и способы влияния на ситуацию и общественное мнение.

Ну и что же, что русское посольство в Париже окружено и у Мостовского нет возможности его покинуть? Это было понятно изначально и меры соответствующего характера были приняты заранее. Вопрос лишь в том, чтобы отлаженные ранее неофициальные связи продолжали эффективно работать, а так, я получал через Суворина и его "подчиненного" и "ушедшего в отставку по состоянию здоровья" полковника Вандама, руководившего неофициальной "газетной" внешней разведкой, сведений никак не меньше, чем через военную разведку или тот же МИД.

К тому же, сам граф Игнатьев благополучно растворился в лабиринтах Парижа и уже несколько дней как перешел на нелегальное положение. А учитывая доступ к какому объему средств ему организовал Мостовский, в том числе и ради этого прибывший во Францию, и какой карт-бланш он получил, то можно только предполагать, во что именно выльется такой вот мой "штурм города", тем более что "ослик" так же сейчас вне поля зрения полиции и служб безопасности Французской Республики. А невзрачные "ослики" на воле часто куда более опасны, чем породистые "рысаки", запертые в стенах.

Равномерный гул привлек мое внимание. В голубом весеннем небе плыл над Москвой дирижабль, молотя винтами воздух. Плыл он так низко, что всем вокруг было видно красное полотнище, развивавшееся под ним на натянутом грузом тросе. Красное полотнище с восьмилучевой Звездой Богородицы в центре. Знамя Служения реяло над столицей Империи.

 

Глава 17. Время удивляться и время удивлять

МОСКВА. КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ. 28 марта (10 апреля) 1917 года.

Немцы меня удивили. Опять. И снова неприятно. Нет, первый их сюрприз был вполне благосклонно мной принят. Это когда они вдруг присоединились к моей инициативе "Сто дней для мира". Это было уместно. Это было приятно. Это здорово укладывалось в мою игру, а потому, да еще и перегруженный текущими проблемами, я не придал этому особого значения — ну, случайность, бывает и покруче в этой жизни. Сложилось так, ну и слава богу. Но, как говорится, пардоньте, один раз — случайность, а вот повторно…

А вот повторно все пошло совсем не так. Ну, не помню я в известной мне истории подобных реакций и действий Германии в схожих обстоятельствах. Там явно что-то происходило. Что-то из разряда того, что сутью своей будет радикально менять все расклады.

Так что же произошло? Мелочь. Германцы лишь сняли на фото и видео, ну, в смысле, в кино, само наступление французов и англичан. Операторов было много, снимались различные участки фронта, и то, что они сняли…

Горы трупов, поля сожженных танков, и, главное, офицеров, которые, под угрозой оружия, гнали вперед, на пулеметы, своих подчиненных. Цепи несчастных солдат, вынужденных идти навстречу смерти, вся современная война во всем ее ужасном многообразии. Зрелище гнетущее, зрелище, которое все воюющие стороны старались не демонстрировать гражданскому населению. И вот, кто-то в Берлине, а может где-то еще, разыграл эту новую карту. И не просто разыграл, не просто снял на разных участках фронта, но и организовал срочную авиационную доставку отснятых материалов в крупные города и в крупные средства массовой информации. А вдобавок к этому Германия выразила сожаление, отметив, что вынуждена защищаться от нападения и вновь призвала к миру. Не прошло и суток, как снятое на поле брани стало достоянием общественности, выйдя на первых полосах главных газет Европы и мира. Разумеется, в первую очередь, в газетах нейтральных государств, где военная цензура не свирепствует, однако воюющие страны так же не смогли полностью заглушить возникший конфуз.

Конечно, распространенная информация и шокирующие кадры, не могли не произвести впечатление на общественное мнение. Города Европы заволновались. В том числе и города Франции и Британии. И, кстати, города Америки заволновались не меньше. Антивоенные настроения, столь популярные в последние месяцы, получили мощную подпитку и вышли на авансцену в совершенно новом качестве. Уже со всей очевидностью виделись мне беспорядки на улицах воюющих стран, ширящиеся забастовки, дезертирство, все более набирающее силу, растущая анархия и растерянность правительств, пытающихся компенсировать свою эту растерянность неким подобием решительных действий, которые лишь усугубляют ситуацию…

Мостовский и граф Игнатьев, разумеется, внесли свою малую лепту в происходящее, но именно что малую. Деньги, занесенные кому надо и розданные где попало, конечно, играют роль в происходящем во Франции, но разве могли бы они повлиять на немцев? Нет, нет и еще раз нет. Во всяком случае, не так и не с таким вот эффектом.

В том-то и проблема, что немцы сыграли сами, сыграли неожиданно и творчески. Да так сыграли, что я как-то даже усомнился — один ли я в этом времени такой вот умный? Слишком все было нагло, цинично и масштабно для этого времени. Или, быть может, именно мое появление так трансформировало происходящее, что на первый план вышли лица, которые не получили шанса в известной мне истории? Кто знает, кто знает…

— Честь и Служение!

В ответ на мой крик, вся площадь взорвалась громким, хотя не таким уж и слитным (ну, где им было тренироваться?) ответным воплем:

— На благо Отчизны!

Поднятые сжатые кулаки послужили взаимным паролем, обозначившим общность толпы и верховного начальства в моем лице. Праздник Служения был в полном разгаре. Многотысячная демонстрация в лучших традициях, транспаранты, сотни красных Знамен Служения реяли над площадью, звучал оркестр и фигура вождя, в смысле Императора, на трибуне. При всей своей показной "демократичности" и "народности" я, тем не менее, не позволял кому-то стоять рядом с собой. Нет, никаких "членов Политбюро" мне тут не надо. В стране один вождь и один Император.

Остальные стояли у подножья высокой трибуны, поглядывая на меня снизу-вверх. Судя по натянутым улыбкам и перекошенным мордам лица, далеко не всем из них по душе происходящее, не всем нравится такое покушение на устои. Чего только стоит моя сегодняшняя отмена обращений в армии, всех этих "ваших благородий" и прочих превосходительств. И введение в оборот слова "товарищ" при обращении к военным!

А "Закон о Служении"? А грядущий "Закон о земле"? А все эти демонстрации? Вон, я одних только новых праздников уже ввел в календарь целых две штуки. Сегодня впервые Россия отмечает Праздник Служения, а первого мая мы все вместе отметим День Солидарности, о чем газеты вовсю информировали общественность, расписывая важность и правильность новых начинаний царя-батюшки.

Вон, стоят, рожи кривят родственнички мои. И доклады моих спецслужб и сведения, добываемые моей личной разведкой камердинера Евстафия, свидетельствовали о том, что вот уже несколько дней в Москву съезжаются члены Императорской Фамилии. Наносят друг другу визиты, осторожно прощупывают почву, ведут разговоры весьма интересные (просто удивительно, как много люди лишнего болтают при слугах, очевидно воспринимая их, как предмет меблировки). Общее настроение — наш Миша сошел с ума и определенно опасен для окружающих. И если до вчерашнего вечера большинство из них было убеждено, что на казнь Великих Князей я не решусь, то уже этой ночью в их рядах бушевала откровенная паника. Было совершенно очевидно, что дай этой публике месяц-другой, их абстрактные разговоры наверняка материализуются в какой-нибудь очередной заговор.

Не сбавлять темп, опережать на шаг, а то и на десять — вот залог моего выживания, причем, в буквальном смысле этого слова. Только разогнав маховик революционных изменений в обществе, я смогу избежать банального дворцового переворота. Темп и масштаб коренных преобразований должен быть таким, чтобы государственная элитка не успевала организоваться и подготовить удар, а настроение улицы и общественное возбуждение должно исключать прохождение переворота без последующей революции. Именно угроза все сметающей революции должна удерживать моих противников от решительных действий.

Опора на народ и работа с массами — вот мои козыри в этой Большой Игре. Братец Коля слишком верил в сакральность императорской власти, не уделял должного внимания пропаганде и слишком не доверял средствам массовой информации. А точнее, просто не умел с ними работать. А для меня министерство информации, вероятно, куда более важно, чем то же самое военное министерство.

Кстати, удивили меня сегодня не только немцы. Прибывший из Рима маркиз делла Торретта привез мне личное послание от моего итальянского царственного собрата, короля Виктора Эммануила III. Причем, неожиданно теплое послание, полное сожалений о ссоре между союзниками и озабоченности относительно судьбы Русского Экспедиционного корпуса во Франции. Выражалась так же готовность Италии выступить посредником в урегулировании конфликта и предложение перевести русские бригады на итальянский фронт. Звучали уверения в том, что наши бригады будут приняты итальянским народом со всеми почестями и со всем мыслимым радушием.

Отдельно и особо отмечалось, что, как страны-союзницы, Итальянское Королевство и Российская Империя должны поддерживать друг друга и всячески сотрудничать.

В общем, было очевидно, что мой итальянский коллега уже со всей ясностью понимает перспективу предстоящего циничного кидка со стороны старших партнеров по Антанте, и того, что Италия ничего не получит по итогам войны, если не позаботится об этом заранее. Вот Витек и ищет себе союзников среди "союзников". А что, я не против. Мне так же союзники необходимы. Итальянцы, конечно, вояки еще те, но технически куда продвинутее России, обладают приличным флотом и прекрасным стратегическим положением. А нам нужны инвестиции, технологии и новые заводы. Если удастся плотно засотрудничать в военно-технической сфере, то это будет прекрасно.

К тому же, если все сложится благополучно, возможно и не исключено, что мне удастся даже повлиять на политические расклады в послевоенной Италии. Тот же Муссолини сейчас все еще в социалистах и, не исключено, что мои народные шоу с Освобождением и Служением могут прийтись и ему по душе. А там, как знать, как оно все повернется.

Так что послание мной было встречено благосклонно, в ответном письме была выражена благодарность, много еще более теплых слов и предложение дружить Домами. И, кстати, о Домах. Помнится, у итальянского короля через пару лет дочь будет на выданье. Это, конечно, дело такое, загадывать не стоит, но матримониальную карту можно попытаться разыграть если случай представится. Как говорится, обещать — не значит жениться, а тут даже про обещания речь не идет. Так, намеки, разговоры, возможные перспективы в деле усиления сотрудничества и будущего союза между двумя великими державами. Опять же с вероисповеданием наверняка будет затык, уж очень неохотно католические принцессы меняют свою конфессию, а русская Императрица обязательно должна быть православной…

Впрочем, понесло меня куда-то сильно в далекие дебри. Даже не заметил, как над площадью показался мой агитационный дирижабль. Восстановленный на голом энтузиазме техниками Гатчинской офицерской школы генерала Кованько сей аппарат был мной бессовестным образом мобилизован в интересах Министерства информации. Для военных целей он не годился, а вот нести в массы слово — самое то! Вон как красиво он смотрится в голубом небе — весь красный такой, со Звездами Богородицы на бортах и тянет на тросе кумачовое полотнище с лозунгом: "Честь и Служение!". Красота, да и только. Сколько людей его сегодня увидели и еще увидят? Десятки, сотни тысяч! А Суворин собирается его использовать, что называется, на износ. Причем, не только над Москвой, но и устраивая агитационные пролеты по всей Империи. Даже во Владивосток собирался отправить при случае. А он такой, он может, я уже убедился.

* * *

МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. 29 марта (11 апреля) 1917 года.

Вести с Западного фронта говорили о многом. Пусть официальные данные были всерьез засекречены, но и без всяких немецких хроник было ясно — потери у англо-французов просто чудовищные. И, судя по всему, потери эти куда больше, чем были в моей версии истории, уж не знаю по какой причине — то ли за счет того, что немцам реально удалось увеличить количество войск в местах ожидаемого наступления, то ли из-за того, что выходка русских бригад сыграла роль, а может, и нервы взбешенного Нивеля дают о себе знать при планировании операций. В общем, бог весть. Но потери колоссальны!

Разумеется, военная цензура Британии и Франции старается нивелировать "успехи" Нивеля, простите за каламбур, но разве можно утаить в мешке шило такого размера?

А за окном шумела Красная площадь. Спешили прохожие, звенели трамваи, бегали мальчишки с газетами. Мне не было слышно, что именно они там выкрикивали, но общее содержание прессы я, разумеется, знал. После некоторых колебаний, я таки дозволил печатать фотографии, сделанные немцами во время англо-французского наступления. Вышли они рядом и в контексте с общими рассуждениями местных, прости Господи, политологов, про то, как мудро поступил царь-батюшка, решив уберечь Россию от… Ну, в общем, в таком вот духе.

— Государь!

Я обернулся.

— Все в сборе, Государь.

Киваю. Но Климович обеспокоен.

— Оружие при вас, Государь?

— Да, генерал, не волнуйтесь. Все будет в порядке.

— Да, Государь. Но, как говорят, на Бога надейся…

— А пистолет держи в рукаве.

— Точно так, Государь.

Что ж, вот он и пришел тот час, когда все точки будут расставлены. И не только над буквой и. Да.

Выхожу из библиотеки и направляюсь по коридору в сторону моих официальных кабинетов. Скажу прямо — иду, словно в клетку со львами. Впрочем, нет, вру, после давешних казней мне трудно их воспринимать львами. Максимум — стая волков, а, скорее, просто свора собак. Но собаки эти могут весьма серьезно покусать, а то и загрызть. Потому и арена должна быть оснащена решетками на все случаи жизни.

Да, над выбором места мой шеф личной безопасности трудился весьма основательно, настояв на многих превентивных мерах, с коими мне пришлось согласиться. Нет, всерьез, я не опасался никаких нападений. Как мне кажется, вряд ли родственники удумают меня порешить сегодня. Не тот момент и не та обстановка. Это не Распутина травить пирожными ночью в глухом подвале. Да и любому дураку ясно, что это моя территория и охрана ворвется сюда через считанные мгновения после начала кутерьмы. Опять же, здесь женщины и целые семьи, так что вряд ли случатся внезапные эксцессы.

Но генерал Климович был неумолим (образно говоря, разумеется) и настоял на максимально безопасной для меня схеме общения с дорогими родственниками. Так что сегодня местом сбора родни стал не полный неги и роскоши салон Дворца Империи, а длинный и строгий зал Совбеза, где стол на всю длину, где по обе стороны от него четкими рядами стоят массивные дубовые стулья с высокими спинками. Стулья весьма и весьма тяжелые, такие не вдруг поднимешь, а уж, чтобы, к примеру, возлюбить ближнего своего таким вот стулом по голове, то тут надобно иметь недюжинную силу, да и не сделать этого за одну секунду, а ведь до меня еще добежать с таким вот стулом надо, да и рассажены все равномерно, то есть широко, на всю длину. К тому же, под столом там у меня, в специальном креплении, кольт 1911, да и в рукаве на выкидном механизме закреплен маленький браунинг M1906.

Да, разумеется, это была паранойя и, вероятно, перебор, но генерал был непреклонен, утверждая, что он, как начальник моей личной охраны, не может гарантировать того, что кто-то из лиц, имеющих непосредственный доступ к моей обожаемой персоне, не доберется до меня раньше, чем охрана успеет среагировать. Понятно, что оружие они все, в теории, должны были сдать на входе в здание, но их же никто не обыскивает, верно? Не будешь же Великих Князей, а, тем более, Великих Княгинь с Великими Княжнами подвергать полному личному досмотру! В общем, по его мнению, я должен был быть не только начеку, но и иметь возможность сам сделать выстрел на мгновение раньше возможных заговорщиков.

Спорить я не стал. Ну, на то он и шеф моей охраны, чтобы бдеть, да и вспомнились мне доклады о содержании разговоров моей семейки многолюдной. Разговоров вообще, и разговоров за последние сутки. Да и обстоятельства убийства того же Распутина явственно демонстрировали, что многие из моей обожаемой родни, начисто лишены комплексов, а череда заговоров против Николая, а затем, и против меня, показала, что палец им в рот класть совершенно не стоит. Особенно, если учесть, что я их несколько обидел, давеча повесив некоторых из них.

Два гвардейца четко и торжественно распахнули створки дверей передо мной.

— Его Императорское Величество Государь Император Михаил Александрович!

В длинном зале все встали и склонили головы. Останавливаюсь у своего места во главе стола и обвожу взглядом присутствующих.

— Честь и Служение!

Прозвучало бодро, а в ответ…

А в ответ — тишина. Я изогнул бровь, глядя на присутствующих выжидательно. Наконец, первым ответил Сандро.

— На благо Отчизны.

Произнесено было, мягко говоря, не совсем бодро, но было произнесено. Я молчал, ожидая. Вторым сдался Сергей Михайлович. Затем, мой Наследничек — Павел Александрович, а после него присоединился князь Александр Георгиевич Романовский, он же седьмой герцог Лейхтенбергский. Потом… Потом это приветствие четко произнесла Стана. На нее взглянули с изумлением, кое-кто с осуждением. Впрочем, ее собственный муж, Николай Николаевич-младший, лишь хмуро покосился. Судя по всему, женушка евойная с ним поработать успела и, как она это умеет, смогла настоять на своем. Во всяком случае, после секундного колебания мой главком сухопутных сил таки произнес, к вящему неудовольствию своих сторонников:

— На благо Отчизны.

Тут я заметил, как Милица аккуратно толкает локтем своего благоверного и Петр Николаевич, слегка поморщившись, присоединяется к новому приветствию. Разумеется, вслед за ним "новоприветствовала" меня и сама Милица, демонстрируя всем свои видом смиренную готовность подчиниться воле своего благоверного супруга. Эх, в театр бы ее, да не в ложу великокняжескую, а на сцену.

Что ж, мой давешний экспромт дал свои плоды. Не зря я вчера на Высочайшем приеме в честь Праздника Служения сугубо светски перекинулся со Станой несколькими общими фразами, где между словами о погоде, я светски просил передавать привет ее царственному родителю. Да и посетовал на то, что его пребывание во Франции теперь может стать не таким уж и спокойным. После чего участливо поинтересовался его планами, в контексте того, что, мол, хотя, конечно, хлеб изгнанника горек везде, но, быть может, на курортах Италии, подальше от войны, ему было бы комфортнее? Отцу наверняка будет лучше поближе к дочери. Тем более, воля ваша, Италия такая прекрасная страна, мне она решительно нравится куда больше Франции! И люди там просто бесподобные. Кстати, как там поживает родная сестра — королева Италии? Замечательно? А муж ее? А семья как? Детки как? Чудесно? Говорят, что ее старшая дочь Иоланда совсем уж расцвела? Что вы говорите! Совсем красавица стала? Вот повезет кому-то, не правда ли? Да-да, вы правы, это была бы во всех смыслах замечательная партия, уверяю вас! Да, да, и передайте, при случае, мой искренний привет вашей сестре и ее детям, а Виктору Эммануилу III я сегодня же отпишусь сам! И, конечно же, передавайте привет своему венценосному отцу, заверьте его от моего имени в моей безусловной поддержке дела освобождения Черногории от оккупации и восстановления полной независимости вашего королевства!

Ну, и в таком вот духе. Обычный светский треп о погоде и превратностях климата. Стана, все намеки поняла правильно и тут же сделала стойку. Во всяком случае, как доносит моя всяческая агентура, во время приема она несколько раз подходила к сестре, и они о чем-то оживленно шептались, поглядывая по сторонам, а после приема поехали вместе с мужьями в особняк Петра Николаевича, где, запершись в отдельной комнате, долго говорили, да так скрытно, что никому подслушать суть разговора так и не удалось. Но, видимо, определенные выводы ими сделаны были, если судить по сегодняшним событиям. Впрочем, это было довольно легко спрогнозировать, ведь сестры всегда ставили интересы родной Черногории и чаяния собственного царственного папаши куда выше, чем интересы России. А уж интересы своих благоверных оценивали исключительно исходя из своих персональных выгод и усиления собственного влияния в России. Не удивительно, что они клюнули на мою маленькую провокацию, ведь какие ослепительные перспективы открылись бы перед ними, если бы удалось усилить влияние своей партии за счет, пусть призрачной, но возможности сделать родную племянницу русской Императрицей! Так что…

Так что, видимо, было решено пока не противопоставлять себя Императору, временно умерить аппетиты и попытаться выжать максимум из дальнейшего развития ситуации. Причем, думается мне, что их мужья позволили себя убедить по схожим причинам. Врожденная осторожность и даже некоторая трусоватость Николая Николаевича подсказывали ему мысль, что лучшей тактикой в этих обстоятельствах будет выжидание и милостивое позволение таскать каштаны из огня кому-то другому. Петр же Николаевич, традиционно поддержал брата в подобных раскладах, так что оба они, к вящему удовольствию своих жен, позволили им себя уговорить, тем более что "новоприветствие" и избегание открытого со мной противостояния сегодня их, в общем-то, ни к чему не обязывало.

Следом же за ними потянулись с "новоприветствиями", так сказать, члены семей тех, кто выступил первыми, — жена Сандро и, по совместительству, моя, так сказать, родная сестрица Ксения, со взрослыми дочерью и сыном, затем, образно выражаясь, Наследник Наследника Дмитрий Павлович с сестрой Марией, потом братец Коля с супругой, их совершеннолетняя дочь Ольга, моя (точнее прадеда) любимая сестрица Ольга Александровна, оставшиеся герцоги и герцогини Лейхтенбергские, причем на лице Сергея Георгиевича явственно читалось "особое мнение", но против авторитета матери, Евгении Максимилиановны, он пока не стал говорить слова поперек, явно ожидая более принципиального момента для фронды. Оставшиеся братья Сандро, Николай и Георгий, пробормотали сквозь зубы "На благо Отчизны", но всем своим видом так же показали свою отношение к этому идиотизму (это прямо читалось на их лицах). Последней из "новоприветствовавших" была, собственно, незабвенная Мама.

Что ж, первичный "одобрямс" сформировался, и никто из присутствовавших здесь членов Императорской Фамилии открыто не выступил против меня. Почти никто.

Вопросительно смотрю на единственного промолчавшего человека за столом.

— Ты меня пугаешь, Михаил.

Молчу. Жду продолжения.

— Меня пугает твоя одержимость. Никки никогда бы так не поступил.

— Я сожалею, тетушка. Мне очень жаль, что Никки так не поступил.

— Но…

Это уже Николай.

— Что, "но", брат? Не ты ли во время переписи населения написал в графе "Род занятий": "Хозяин Земли Русской"? А был ли ты ее хозяином, брат? Ты царствовал четверть века и четверть века никак не мог решиться навести порядок! Причем, не просто установить порядок в стране, как таковой, но и даже просто грохнуть кулаком в отношениях с ближайшими родственниками. До чего мы дошли в итоге? До, прости Господи, революции и открытого мятежа. Я тебя люблю, как брата, я высоко тебя ценю, как семьянина и благородного человека, но, прости, Никки, страну ты… эм… потерял!

— Да что ты такое говоришь!

Перевожу взгляд на нового, так сказать, спикера.

— Что?

— Как ты можешь сравнивать и так спокойно говорить о казни двоюродных братьев!

Сергей Георгиевич Романовский, 8-й герцог Лейхтенбергский. Так сказать, собственной персоной. Троюродный брат, между прочим.

— Что, капитан, устав не велит казнить за мятеж на корабле?

— Но…

— Никаких "но", капитан второго ранга! Встать, когда говорите с Верховным Главнокомандующим!

Тот на автомате подорвался, еще не понимая, куда все зашло. Меж тем я гну свою линию.

— Здесь не семейный совет, ибо никто из вас так и не решился взять на себя ответственность испросить его созыв. Здесь, по Высочайшему повелению, собрался правящий Дом для воплощения в жизнь генеральной линии Государя Императора.

Повисла гнетущая тишина. Думается, что электрическое напряжение в этом зале позволило бы сейчас осветить пол-Москвы.

— Фронда вскружила многим головы. Николай слишком многое позволял. Долгие годы. Есть желающие продолжать?

Молчание.

— Либо вы со мной, либо дверь там.

Обвожу взглядом всех собравшихся и жестко продолжаю.

— Прежнего мира больше нет. Война ставит точку. Могущество Европы истощено, а Россия держится из последних сил. Гибель многих великих европейских держав предопределена. Распад Германской, Австро-Венгерской и Оттоманской Империй произойдет в ближайший год, максимум два. Если мы не предпримем решительных мер, гибель ожидает и Россию, а, возможно, и французские и британские колониальные империи. Мне вручены судьбы почти что двухсот миллионов моих подданных и судьба огромной Империи. И я исполню свой долг невзирая ни на что. Запомните это.

Они смотрели на меня с разным выражением лиц, кто с испугом, кто с настороженностью, кто с растерянностью, а кто и с откровенной неприязнью. Но рта никто не открыл.

— Мы цепляемся за прошлое, боясь взглянуть правде в глаза. Мы давно уже лишние здесь. Мы все, вся Императорская Фамилия, вся родовитая аристократия, в своем упорном нежелании что-то менять, превратились в атавизм и анахронизм. Мы прежние России не нужны. Мы лишь препятствие на пути прогресса. Повторяю. Мы. Прежние. России. Не. Нужны. Точка. Потому что прежней России больше нет. Время вышло. Либо мы возглавим переход Империи в новый мир, либо Россия перейдет туда сама, но уже без нас. Пролив при этом океаны крови, которая будет на совести каждого из членов Императорской Фамилии.

Встаю в полный рост и остальные поднимаются вслед за мной.

— Многие думают, что быть членом Императорской Фамилии это привилегия. Это так. Это привилегия взять на себя ответственность и подставить свое плечо Государю, которому каждый из нас приносил присягу верности. Тогда, 28 февраля, мы, трое Великих Князей, взяли на себя ответственность за происходящее и, подавив мятеж, сохранили в России монархию. Временный Чрезвычайный Комитет, в условиях массового предательства, нарастания хаоса и анархии, в условиях самороспуска правительства и полной потери Императорского контроля над столицами, стал той силой, которая спасла Россию и Престол.

Сандро и Сергей Михайлович, с некотором самодовольством, кивнули, а вот Никки отчего-то опустил глаза. Да ладно, неужели ему реально стыдно за свое упрямство тогда в вагоне? Эх, жаль, что не могу ему рассказать от чего я его в реальности спас. Да и всю Россию, впрочем.

Впрочем, моя миссия еще не завершена.

— Однако, не все члены Императорской Фамилии тогда, а в особенности, позже, во время мятежа 6 марта, укрепляли власть Императора и спасали Россию от смуты. Разве не все мы являемся потомками Императоров? Все! Но не все являются членами правящего Дома, ибо ошибка считать Императорскую Фамилию и правящий Дом тождественными понятиями. Точно так же, как команда и толпа вещи разные.

Пауза.

— Вам всем розданы протоколы моей встречи с промышленниками и банкирами. Вы все знаете, что я там говорил. В свою очередь, я знаю, о чем вы говорите без меня. Я мог бы сказать, что некоторые из вас потеряли страх, но нет, его у вас просто не было. Великокняжеская вольница долгие годы разрушала государство, и Николай ничего не делал, чтобы это пресечь. Я положил этому конец. Кто не понял — не обижайтесь. Россия поднимется, даже если балласт придется выбросить за борт. Это всем ясно?

Вот теперь был нешуточный испуг. Даже Сандро, даже Мама, смотрели на меня, как будто видят впервые.

— Если о том, что я сейчас скажу, станет известно в Лондоне и Париже, я буду знать, что это сделал кто-то из вас.

Все, хорош запугивать, а то в панике наворотят черти чего.

— Итак, главное. В России один Император и один Державный Вождь. Вы мои ближайшие советники и моя команда. Кто не согласен, повторю, дверь — там. Шуток больше не будет.

Спора нет. Дышат носом.

— Я приглашаю вас стать членами правящего Дома и совместно со мной строить новую Россию.

Аналогично.

— Посему. Первое. После враждебных действий Франции и Британии, я более не считаю эти державы дружественными России. Атака на наши войска, попытки организовать переворот, предъявленный ультиматум, арест имущества и многие другие акты, полностью освобождают нас от любых моральных обязательств по отношению к бывшим союзникам. С Францией мы на грани открытой войны. С Британией натянутые отношения, хотя, есть мнение, что Лондон постарается не доводить ситуацию до настоящего противостояния. Тем не менее, любые неофициальное контакты российских элит с посольствами и должностными лицами указанных держав, я буду трактовать как действия, направленные на государственную измену. Из Антанты мы не выходим, у нас есть свои цели в этой войне и обширные наши территории оккупированы. Посему, никакого сепаратного мира с Германией и прочими не будет. Но мы будем жестко отстаивать наши интересы и больше не будем поставлять пушечное мясо во имя интересов Англии и Франции. Наша главная цель в этой войне — отстоять реальную независимость России в политике, экономике, выборе путей развития. Мы не станем ничьей колонией, чего бы это ни стоило. И мы займем достойное место в мире. Второе. России требуется тотальная модернизация. Нам нужно модернизировать все — технику, технологии, а главное, общественные отношения. Все, что мешает успешному рывку нашей державы в будущее, будет сметено и отброшено. Мы не можем себе позволить сантиментов и рассуждений о сакральности прошлого. Только будущее, только успешное будущее нашей страны и нашего народа — вот основа нашей стратегии и нашего понимания грядущего. Третье. Тотальная мобилизация всех сил и ресурсов. Вы читали мое выступление перед промышленниками. Добавлю к этому — тотальная мобилизация начинается с самого верха. Каждый член правящего Дома должен стать движущей силой и личным примером тотальной мобилизации. Четвертое. Подготовка и борьба с грядущими вызовами — экономической депрессией, голодом и эпидемиями. Тут можно рассуждать много, но ясно одно — после войны или в конце ее мир столкнется с колоссальными проблемами в экономике, снабжении и, наверняка, в сфере опасных заболеваний. Вне всякого сомнения, миллионы погибших на полях сражений и десятки миллионов завшивленных солдат всех армий дадут почву для ужасающих эпидемий, в результате которых погибнет не меньше, а, наверняка, и больше, чем во время непосредственно войны. Это только некоторые из вызовов, которые встанут перед нами в ближайшее время, либо встали уже сейчас. Что можно сказать по этому поводу? Только одно — служи Царю и бойся Бога.

* * *

МОСКВА. ДОМ ИМПЕРИИ. 29 марта (11 апреля) 1917 года.

Огонь жарко пылал в камине. Дрова задорно потрескивали, спеша отдать накопленное природой солнечное тепло и согреть душу. Но ни пламя камина, ни коньяк в бокале, ни трубка, дымящаяся в руках, не могли развеять ту тоску и апатию, которая прочно поселилась в моей душе сегодня вечером.

Был ли это отходняк от нервного напряжения последних дней? Вероятно. Но разве было мне от этого как-то легче? Ничуть.

Кто я и что делаю здесь? Месяц назад (Капризом кого? Судьбы, случайности, Бога, Его антагониста?) попал я сюда и, откровенно говоря, я даже не имею представления куда именно. Что вокруг меня? Прошлое ли это моей реальности или это параллельный мир? Меняю ли я будущее своего мира или творю новую реальность, которая родилась или, если угодно, ответвилась от моей Вселенной в момент моего сюда попадания? Ведь утверждают же яцеголовые ученые, что… А если это прошлое моего мира, то как я могу менять историю, не исчезнув при этом сам? Ведь попадание в тело прадеда само по себе абсурдно, поскольку если я все меняю, то разве не поменяется ли сам набор тех случайностей, который и привел к моему рождению, даже если мой дед Михаил уже родился, а моя прабабка Ольга Кирилловна Мостовская еще не умерла от испанки? Изменится же, вероятно, все — она не умрет через пару лет, дед не попадет в детский дом и так далее. Или нет? Или вот тот же брат мужа моей прабабки Александр Мостовский, шкодничающий сейчас в Париже, он же в моей версии истории ничем особым себя не проявил и тихо сгинул на фронтах. Во всяком случае, мне о его судьбе в моем мире ничего не известно. А тут он одна из важнейших фигур в Большой Игре. Да и сама эта Игра давно уже идет по другим правилам.

Так что — родилась новая реальность, изменилось будущее привычного мира или это параллельная Вселенная? Отделился ли я от моего пространственно-временного континуума и попал в так называемое кольцо времени, существуя уже вне самого будущего?

Почти допитая бутылка коньяка и языки пламени странно влияют на меня, вгоняя в тоску и ипохондрию. Как говаривал кузнец в фильме "Формула любви": "Ипохондрия всегда на закате делается. От глупых сомнений. Вот глядит человек на солнышко и думает: взойдёт оно завтра аль не взойдёт?" Вот и меня сейчас нечто такое. М-да…

Что ж, вот я уже месяц как тут царствую. Много раз, в прежние времена, я слышал о том, что власть опьяняет, мол, власть, как наркотик и от нее трудно отказаться. Мол, человек зачастую готов пойти на любые преступления, чтобы ее удержать. Мой ли это случай? Не знаю, трудно судить непредвзято. Возможно, когда-нибудь потом, когда я, так сказать, подсяду на этот наркотик власти и попаду в зависимость, может случиться всякое, но пока… Пока, скорее, я себя чувствую перепуганным пассажиром, который вдруг попал за штурвал огромного авиалайнера, в кабине никого знающего, вокруг только толпа истеричных советчиков, дергающих штурвал в разные стороны, за спиной дают жару полтысячи вопящих пассажиров, а внизу огромный мегаполис. И всю эту летающую бодягу нужно как-то посадить. И, зараза, нет же никакого диспетчера, как в фильмах, который рассказывает, что нужно делать в каждый конкретный момент времени.

Впрочем, самолет-то, вероятно, я бы посадил. Все ж таки я, какой-никакой, но летчик, и сажать, пусть спортивные, но самолеты мне приходилось, и в летном училище я все-таки учился. Но кто меня учил управлять огромной Империей в момент жесточайшего катастрофического кризиса? Вот то-то.

Устало тру ладонями лицо. Что-то я совсем расклеился. И, гадство, даже поговорить не с кем по душам. Друзей у меня нет, жены, боевой подруги, так же не имеется и будут ли — Бог весть. Да и что я им расскажу-то? Что, мол, капец, вот такой я молодец? Прибыл к вам из светлого будущего, чтобы оно, не дай Бог, не повторилось? И я вас научу Родину любить, мать вашу?

Нет, одиночество — это наше все. Я, камин и бокал коньяка — вот и все мои друзья. Ну, и трубка еще. Хорошо быть царем. А Императором еще лучше. Да.

Разумеется, я мог бы нагнать сюда сколь угодно много "друзей" и прочих подхалимов, но лично меня воротит от таких вот "друзей". Посему…

Наливаю себе бокал до краев и салютую камину.

— Государь, не изволите ли в покои свои пройти? Чай спать в кресле не удобно?

Я несколько мгновений смотрел на говорившего, с трудом осознавая самого себя, не говоря уж про окружающую действительность. Затем взгляд мой сфокусировался, и я опознал подле себя своего камердинера Евстафия. Тот почтительно меня тормошил и явно намекал на необходимость неких действий. Встряхнув головой, я осмотрелся. Камин уже практически догорел, трубка, ясное дело, давно потухла, а пустой бокал говорил о том, что я его таки приговорил.

— Который час?

— Три четверти пятого, Государь. Заработались вы сегодня, Ваше Величество.

— Три. Четверти. Пятого. Хорошо сказал. Да. Что ж, изволь. Действительно, как-то я… заработался сегодня… Хотя, стоп. Организуй мне, голубчик, горячую ванну!

— Как прикажете, Государь. Сейчас все сделаю.

Еще через двадцать минут, я вышел из ванной комнаты практически избавившись от остатков хмеля и вновь будучи готовым к труду и обороне.

— Вот что, Евстафий, передай мои повеления. Первое. Управляющему усадьбы Марфино с самого утра быть готовыми к моему визиту. Никакого официоза, просто обзорный визит. Пусть подготовятся мне все показывать.

— Может, пусть баньку истопят?

— Отменная мысль. Да, распорядись.

Евстафий склонил голову. Я продолжил повелевать.

— Второе, передай князю Волконскому, что я желаю, чтобы он меня сопровождал. Третье, пусть подготовят Георгия к девяти утра. Он едет со мной. Все, ступай.

Мой личный камердинер поклонился и бесшумно испарился, как он всегда умел делать. Я же сладко потянулся, да так, что суставы затрещали. Что ж, побузили и будет. Не хватало еще, чтобы двор начал пересуды про то, что я запил, ослабел и потерял железную хватку. Пусть не радуются, хватки мне хватит раздавить еще не одну глотку.

* * *

МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. УСАДЬБА МАРФИНО. 30 марта (12 апреля) 1917 года.

— Беги, спасай своего Дика.

Георгий с хохотом рухнул в сугроб вслед за щенком и, весело смеясь, кувыркался в снегу, пытаясь поймать уворачивающегося и заливисто тявкающего четвероногого друга.

Дик — это Дикарь. А как еще назвать щенка кавказской овчарки? Пусть он и мелкий еще, но есть в нем что-то эдакое, могучее и свободное, не признающее никаких запретов. Пес сразу признал Георгия за вожака, меня воспринимал вполне лояльно, а вот на других, кто подходил к мальчику, он смотрел отнюдь не дружелюбно. Даже Мама жаловалась, утверждая, что я поступил легкомысленно и безответственно, подарив сыну такую грозную и необузданную нравом собаку. Ну, не знаю, была у меня самого в детстве кавказская овчарка и катала она меня на санках по такому же, как сейчас, снегу.

Да, тут еще сохранилась та самая зимняя сказка, о которой в Первопрестольной уже успели подзабыть. Казалось бы, всего три десятка верст от Москвы на север, а весной здесь еще толком и не пахнет. Яркое, но все еще зимнее солнце сверкает в голубых небесах, всеми цветами радуги искрятся вздымаемые борющимися в сугробе бойцами снежинки, чистый воздух полон запахов леса и той самой настоящей природы, которая была недоступна и городам моего времени, а уж о прокопченных и пропавшихся смогом, гарью, потом, навозом, миазмами и прочими приметами "цивилизации" городах семнадцатого года века двадцатого и говорить не приходится.

Усадьбу Марфино обошли все грозы последнего времени. И ту, которая смыла в Москве последний снег, и ту, которая смыла из усадьбы ее прежнюю владелицу графиню Панину, отправившуюся этапом в места не столь отдаленные, а точнее, в отдаленные и притом весьма и весьма — за круг полярный да на восток дальний. Так что отошло имение казне, а оттуда уже и перешло в ведение Министерства Двора и уделов, поступив таким образом в мое личное распоряжение. Да, в этом смысле, царем быть хорошо. Как говаривал король в "Обыкновенном чуде": — "Честное слово, мне здесь очень нравится! Очень! Дом так устроен, славно, с любовью! Так взял бы и отнял бы! Честное слово". Мне, к счастью, отбирать специально ничего не пришлось, графиня сама дел наворотила, а министр мой моего Двора князь Волконский как раз мне "дальнюю дачу" подыскивал. Вот и сложилось у нас любовь и взаимопонимание. В смысле, от меня "любовь", а от бывшей графини "понимание".

Альтернативы были. Было Кусково, но за него требовалось заплатить серьезную сумму, а в условиях войны это было бы не совсем правильно. Не то чтобы меня беспокоила этичность и прочая "токсичность" подобной операции, но зачем? Вторым вариантом было предложение князя Юсупова, переданное мне через своего тестя, который по совместительству был еще и моим военным министром, сдать в аренду МинДвора усадьбу "Архангельское" за символическую цену в один рубль в год. Разумеется, в обмен на прощение и дозволение вновь вернуться ко двору. Но, хотя я и дозволил вернуться его подельнику Дмитрию Павловичу, его пока я возвращать не спешил. Да и не нравится мне, когда меня в наглую пытаются купить. Даже если это кто-то мой зять Сандро, а жена у этого кого-то моя родная племянница. А может, не "даже", а "тем более".

Да и Марфино подходило по всем статьям. Хорошее место, хороший дом с интересной архитектурой, прекрасный парк, недалеко железная дорога. Достаточно близко, но и достаточно далеко от Москвы, можно развить всю требуемую инфраструктуру. Как раз сейчас батальоны Инженерно-строительного корпуса полным ходом строят железную дорогу и к моей "ближней даче" — Петровскому путевому дворцу у Ходынского поля, и сюда, к "дальней даче" Марфино. И там, и там, возводятся платформы для Императорского поезда, строятся казармы для охраны, домики для персонала и сановников, ведутся подготовительные работы для создания требуемой инфраструктуры отделений моего ситуационного центра. Фактически, в каждой из "дач" создается самостоятельный командный пункт, позволяющий мне править и управлять, не отвлекаясь на всякие там переезды. Ибо, скажу прямо, жить в Кремле мне не нравится. Да, это моя официальная резиденция, но хотели бы вы жить в офисе? Даже очень и очень роскошном? Вот то-то и оно. Тем более что там делать шестилетнему мальчишке?

И пусть кто-то фыркнет, скривившись в брезгливой ухмылке, мол, настоящий великий человек должен быть выше всей этой мелочной суеты и посвятить всего себя без остатка той самой Великой Миссии, которая станет светочем грядущих… Жаль только, перефразируя известную фразу, что все эти "великие люди" уже работают таксистами и парикмахерами. Впрочем, не имею ничего против этих честных и достойных профессий. А вот против такого рода критиков — имею.

— Папа, а они и вправду могут прилететь?

Я очнулся от своих дум и взглянул на раскрасневшегося Георгия, таки отловившего в сугробе щенка и теперь крепко прижимавшего его к своей груди.

— Кто, сынок?

— Марсиане.

— Марсиане? Ах, ты про книжку! Эм, дай-ка папе подумать как следует!

Я сделал на лице выражение напускной и торжественной задумчивости, а сам, тем временем, пытался сообразить, что же, собственно, мне на это отвечать. Все дело в том, что буквально сегодня в Императорском поезде по дороге сюда я таки дочитал сыну уэллсовскую "Войну миров". Книжка произвела на мальчика колоссальное впечатление, и он то и дело возвращался к сюжету этого романа. Но что ответить ему? Сказать, что на Марсе нет никаких марсиан? Но откуда я это знаю? Да и какой в этом педагогический момент? Допуск же их существования мог иметь свои поучительные плюсы.

— Не знаю, сынок. И никто не знает. Я думаю, что если на Марсе есть жизнь и она разумна, то цивилизация там куда древнее нашей. Вполне может быть, что они уже достигли умения летать меж планетами. Мы, как ты знаешь, пока этого делать не умеем, наука и техника еще не дошли до такого уровня развития. Но прогресс идет очень быстро, и как знать, может, уже при твоей жизни человек сможет достичь, к примеру, той же Луны. А может, до этого марсиане сами к нам прибудут.

— А они вправду такие страшные, как в книжке?

Я рассмеялся.

— Что ты, Георгий! Если никто не знает, есть ли жизнь на Марсе, то как может быть "вправду" описанное в книге? Конечно, это фантазия господина Уэллса.

Мальчик задумался, а потом спросил уже не с той уверенностью:

— А если они прилетят?

— Ну, тогда мы и увидим, какие они. Может они добрые и мы подружимся. Как думаешь?

Георгий несколько секунд молчал, затем, к моему удивлению, отрицательно покачал головой.

— Нет. Если бы они были добрыми, они не стали бы терпеть все зло, которое творится на нашей планете.

М-да. Этот мальчик далеко может пойти.

— Ну, хорошо, — развиваю тему, — а если они просто безразличные? Может им до нас нет никакого дела?

— Тогда они тоже злые.

— А если они просто от нас очень сильно отличаются?

— Как в книге?

— Ну, например.

— Тогда…

Могу ли понять и представить, что творится сейчас в голове этого шестилетнего мальчугана? Не знаю. Своих детей у меня никогда не было, чужих, впрочем, тоже. Себя шестилетнего я помню весьма урывками, да и как мне представить образ мыслей ребенка совершенно иной эпохи? Я, конечно, стараюсь заменить ему настоящего отца, но… Впрочем, биологически, я и есть его отец, что бы я там себе не терзал в мученическом самобичевании…

Но Георгий вновь не дал мне шанса додумать "эпическую" мыслю до логического завершения.

— Тогда как мы договоримся?

Да. Да-да-да. Как получилось, что ребенок, задающий подобные вопросы, не достиг в жизни ничего? Глупая смерть в двадцать лет в аварии автомобиля, которым управлял приятель. А задатки были, да что там были, есть задатки, я вижу. Да и отучился в той моей реальности он в самых престижных школах Британии и Франции, и поступил затем в Сорбонну. Или не просто все в той аварии? Ведь формально (как посмотреть) он был сыном последнего русского Императора и мог, в теории и при определенных раскладах, рассматриваться в качестве претендента на российский Престол. Понятно, что он отпрыск морганатического, то бишь, незаконного брака, но… Но всяко в жизни бывает! Тот же Кирилл Владимирович, провозгласивший в изгнании себя Императором, мог устранить возможного конкурента… Или не мог? А кто ж теперь узнает, если Кирилла Владимировича я давеча повесил? Его я повесил, а Императором, причем не в изгнании, стал сам. Так что музыку играем мою и поем все вместе.

— Да, Георгий, это вопрос. История Земли знает тьму тьмущую примеров того, как одни народы истребляли другие, сражаясь за территории, ресурсы или даже безо всякого значимого повода. И это при том, что мы все люди и отличаемся разве что цветом кожи или богами, в которых веруем. А нередко и таких различий не было. Что уж говорить о жителях разных планет? Что мы вообще знаем о марсианах? Ничего! Может они ужасны. Может они прекрасны. Злы они или добры? Этого мы тоже не знаем. Мы даже не знаем, есть ли они вообще. Но, скажи мне, граф…

Мальчик, услышав свой титул, сразу же как-то подобрался весь.

— … вот ты, не имея данных о возможных опасностях, при принятии своих решений исходил бы из чего?

Щенок заскулил в его руках, настолько крепко были сжаты объятия. Виновато глянув на подопечного, Георгий аккуратно поставил собаку на утрамбованную дорожку, а затем тихо ответил:

— Я бы готовился к тому, что они плохие. Если они хорошие, они на нас не обидятся за наши опасения, а просто посмеются… А если мы будем думать, что они хорошие, а они окажутся плохими, то они… тоже посмеются. Но… Но это нам… Нам не понравится их смех.

Браво, малыш! Надо, надо ему срочно искать толковых учителей, да и одноклассников бы подобрать толковых, на которых он мог бы в грядущей жизни опереться и на кого он мог бы рассчитывать. Да, он не Наследник Престола и никогда не станет Императором, но и носителем скромного титула графа он является лишь формально, и, вероятно, не долго. Ведь как бы то ни было, а сын Императора есть сын Императора, пусть и не подходит он под критерии статьи за номером сто двадцать шесть Основных Законов Российской Империи (даже если не брать во внимание статью номер сто тридцать четыре тех же Законов). И он всегда будет в центре внимания, пусть и не на самых-самых первых ролях. Зато, не будучи членом Императорской Фамилии, он может более свободно распоряжаться своим будущим, не связанный формальными обязательствами и ограничениями. Может он выберет стезю военного, а может, станет ученым. Астрономом, например. Или путешественником. Или тем же политиком. Хотя там будет труднее всего, ведь всегда и все будут помнить о том, чей он сын, и стать, к примеру, канцлером Империи ему будет несравнимо труднее, невзирая на все родственные связи и именно из-за них. А что до собаки и опасений Мама — так если он не научится управлять грозной собакой, как он научится властвовать над людьми?

— Si vis pacem, para bellum. Хочешь мира — готовься к войне. Так говорили древние. Да, ты прав. Ты мудр не по годам, мой юный сын.

Мальчик покраснел, но похвала явно доставила ему удовольствие. Да, к сожалению, мало я ему уделяю внимания из-за всего, что навалилось, но сам прекрасно понимаю, что это ни разу не оправдание. Честно говоря, я и вырваться сюда сегодня решил только для того, чтобы доставить Георгию удовольствие и новые впечатления. А то все Кремль, да Кремль. "Все кабинэт, кабинэт", как говаривал товарищ Саахов в "Кавказской пленнице". Вот такими вот пленниками, только кремлевскими, мы и были последние недели. И если я был по уши в проблемах и интригах, то чем было заняться мальчику шести лет, кроме как собакой, да робкими играми с детьми всякого рода челяди, коим я разрешил посещать Кремль, хотя генерал Климович был решительно против этого.

— Да, сын, договориться бывает очень сложно. Третий год в Европе идет эта война и остановить ее будет ох как не просто. Что уж говорить о марсианах.

* * *

МОСКВА. ГДЕ-ТО ПОД ЗЕМЛЕЙ. 31 марта (13 апреля) 1917 года.

— И куда теперь?

В ответ подельник лишь злобно выругался. Затем пояснил очевидное:

— Где-то не там свернули. Ни пса ж не видно.

Действительно, к темноте катакомб добавилась царящая на поверхности ночь, так что даже слабые отблески света отсутствовали и беглецов окружал кромешный мрак. Позади был побег, позади был сумасшедший марш по пояс в ледяной воде подземного русла реки Неглинной, было блуждание по каким-то проходам и полуобвалившимся лазам, и все это, на-минуточку, с тяжеленной гирей в руках, к которой оба сбежавших каторжника были накрепко прикованы.

Собственно, Рябой, а так назвался Андрею его нынешний сообщник, потому и присмотрел его для своих целей из массы каторжников, что дезертир был весьма широк в плечах и силу имел немалую, чего не скажешь о самом Рябом. А значит, он мог унести сковывающую их двоих гирю и нести ее некоторое время, достаточное для того, чтобы оторваться от преследователей из конвоя. Нет, Попов не был таким уж дураком и вполне себе допускал мысль, что новый напарник постарается избавиться от него при первой же возможности, однако, он не видел лучшей альтернативы, поскольку помирать на каторге в его ближайшие планы не входило, а судя по числу обвалов, каковые он уже имел несчастье наблюдать воочию, прожить сколь-нибудь долго в катакомбах у него не получится. Что, разумеется, толкало его на союз с этим скользким и пронырливым типом.

И если побег прошел достаточно удачно и им, пусть не сразу, но удалось оторваться от преследователей, то вот дальше дело не заладилось. Свернув где-то не там, они оказались через очень короткое время в ситуации, при которой могли бродить по темным подземельям Москвы сколь угодно долго, не имя ни малейшего шанса выйти на поверхность. А если к этому добавить, что их наверняка уже ищут по всему подземелью и по всему городу, то дело представлялось уже совершенно кислым.

— Погоди, мне вроде что-то послышалось…

Андрей тронул плечо подельника, и, сделав ему знак молчать, сам обратился в слух. Через полминуты, звуки стали более отчетливыми, размеренный топот множества ног и приглушенные реплики стали уже вполне различимы.

— Сюда, товарищи. Еще два поворота, и мы на месте.

Мимо двух притаившихся в темноте беглых каторжников прошествовала целая цепочка людей, груженных ящиками.

— Идем за ними, может они нас выведут. Только тихо!

Таясь и пригибаясь, два сообщника через некоторое время замерли в виду обширного, хотя и весьма неухоженного помещения. Прибывшие складывали принесенные ящики в общую кучу, которая и без них имела весьма серьезный вид.

— А хватит? — с беспокойством спросил один из пришедших с ящиками у своего коллеги. Тот хохотнул, и ответил, что-то ироничное, но Андрей за раскатами эха не смог разобрать смысл сказанного.

Через некоторое время пришельцы собрались в обратный путь и два беглеца, стараясь лишний раз не шуметь, тихо двинулись за цепочкой людей с лампами в руках.

Еще позже бежавшие каторжники сидели в каком-то сарае и вокруг них степенно колдовал инструментами некий человек, знакомый, видимо, Рябого. Во всяком случае, вопросов тот не задавал и ничему не удивлялся, сноровисто расковывая связывающую беглецов цепь.

А еще спустя час, уже сидя в относительном тепле каких-то трущоб, Рябой спросил:

— Скажи-ка, дезертир, тебе ящики энти не показались знакомыми-то?

Попов хмыкнул и пожал плечами.

— Знакомыми? Да как не знакомым им быть. У нас в полку в таких вот ящиках винтовки были. В аккурат по десять мосинок в ящике. Да штыки еще к каждой.

— Винтовки? Мосинки? — Рябой оживился и глаза его алчно блеснули. — Это сколько там примерно?

Андрей удивился.

— Кто ж их считал-то? Там, почитай, ящиков двадцать-тридцать, так что хорошую роту вооружить можно.

— Двести-триста мосинок? — Рябой аж причмокнул от открывшихся перспектив. — Вот что, дезертир, схоронись пока здесь дня на три-четыре, пока все не уляжется, а я за тобой приду. Или весточку пришлю. Тут место надежное, так что не кипешуй почем зря. В Грачевку не каждый легавый рискнет сунуться. А после будет у меня к тебе разговор серьезный. Так что жди и бывай.

И с этими словами Рябой исчез в ночи…

 

Глава 18. Кровавая Пасха

МОСКВА. КРЕМЛЬ. 2 (15) апреля 1917 года.

Колокола звонили повсюду. Медный перезвон буквально разливался по Москве и больше всего его было именно здесь, в Кремле. И не мудрено, ведь Праздник Великий — Пасха Господня! И, разумеется, Большой Императорский выход. Торжественно-чинные лица, парадные мундиры, красные церковные облачения, монашеский хор, официальный оркестр, чины Лейб-Гвардии Кирасирского полка, георгиевцы, казаки, многая и многая всех тех, кто оказали мне честь быть моими подданными. Одно слово — Пасха.

Радость — вот, пожалуй, главное чувство, которое превалировало в это утро во всей Москве. Позади всенощные бдения, позади все сложности военного положения и комендантского часа, позади все то, что отделяло привычный быт от того грозного, что витало на улицах новой столицы в последние недели.

Радость. Вера. Вера в Бога, вера в то, что миновала нас Чаша Сия, что дальше все будет более-менее устроено, пусть не все сразу и не везде, но все же, уже какое-то подобие нормальной жизни, уже новости с полей войны воспринимаются как-то отстраненно, словно и не касается нас более то безумие, которое так жестко охватывает все больше стран мира, все больше людей перемалывает в своей кровавой мясорубке, погружая остальной мир в ужас и безысходность.

Но уже не про нас это все! Пусть не все у нас хорошо, но, уверены, образуется все! Так что, все в наших руках!

Два дня, проведенные в Марфино, были, вероятно, самыми счастливыми днями в моей жизни в этом мире. Отдых, кидание снежками с Георгием, сооружение целого войска снежных баб, снежных казаков, снежных солдат, и, даже, пары снежных генералов, прекрасные ароматные шашлыки, приготовленные моими верными джигитами из Дикой дивизии, шикарная баня, расслабляющий загородный пейзаж — все это просто развернуло мою уставшую душу, и даже мои подчиненные старались лишний раз не напрягать меня рутинными делами.

Боже, как было хорошо! Да ни в одном отпуске, ни на каких Карибах я не отдыхал столь ярко и столь… столь отдыхающе!

А сейчас я принимал всякого рода делегации, милостиво кивая и давая поручения разобраться, посодействовать, поспособствовать, изучить, дать оценку, рассмотреть… и, в общем, все то, что обычно делает любой адекватный правитель, которому приходится принимать прошения подданных либо во время Большого Императорского выхода, либо во время ежегодной президентской пресс-конференции, что суть одно и то же.

И я даже с некоторой завистью смотрел на свою родню с прочей челядью, которые уже потянулись с Соборной на Красную площадь, дабы заранее занять свои места подле Верховной Пирамиды Власти, в смысле, возле моей трибуны на Красной площади.

Я же явно задерживался. Разумеется, на главной площади страны меня ждали, но порой благодушное настроение так мешает жестко обломать тех, кто, возможно, месяц не спал, мечтая попасть на глаза Императору.

Но я явно опаздываю, и потому свожу к минимуму все формальности, повелев сдать все прошения в Канцелярию Моего Величества, ткнув пальцем в конкретного "приемщика", улыбаясь, освободившись от бесконечного ряда просителей, я таки добрался до Спасских ворот и, перекрестившись на икону над вратами, взлетел за воротами на белого коня, торжественно следуя вдоль кремлевской стены в сторону ожидавшей меня великосветской тусовки, столпившейся у основания моей трибуны.

Площадь была полна и шумела приветственными криками, переходящими в скандирование. Я величественно проезжал вдоль этой толпы, помахивая подданным рукой и периодически выкрикивая в их адрес здравицы и прочие приветствия. Всеобщее ликование и обожание просто разливалось по площади.

Ударная волна едва не сшибла меня с коня. Благо кто-то из охраны кинулся наперерез моему взбесившемуся от испуга коню и, удерживая его под уздцы, позволил мне спрыгнуть прямо "в руки" генералу Климовичу. Меня буквально поволокли в сторону Спасских ворот, прикрывая телами и расталкивая всех, кто попадался на пути.

Лишь мельком, полуобернувшись назад, я видел колоссальный вулкан, вырвавшийся из недр Красной площади, видел множество взлетевших в небо булыжников из мостовой, обломков бревен, частей каких-то конструкций. Видел изломанные фигурки, разбрасываемых из эпицентра трагедии в разные стороны. Видел множество летящих в воздухе фрагментов того, что еще несколько мгновений назад было частью веселых и счастливых людей…

Так наступила Кровавая Пасха 1917 года.

 

Глава 19. Два Императора

МОСКВА. КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ. 2 (15) апреля 1917 года.

Прежде чем он что-то понял, его просто смело и тело покатилось, сбитое с ног стоявшими впереди и увлекающее за собой всех тех, кто стоял сзади. Спасенный телами более невезучих, он вскочил на ноги и тут же его подхватила хлынувшая прочь толпа, бегущая в панике и давящая всех на своем пути. Словно в замедленном прокручивании ручки синематографа его сознание отмечало падающие вокруг булыжники, размажживающие головы тех, кто бежал рядом. Один за одним падали люди, кто скошенный упавшим сверху обломком, а кто просто споткнувшийся и немедля затоптанный безжалостной стихией толпы.

Бурный людской поток вынес его на Никольскую.

Только не упасть… Только не упасть!

Лишь одна мысль свербела у него в голове.

Не упасть!

Если упадешь — смерть!

Беги, наступая на тех, кому не повезло. Беги, чувствуя, как хрустят под твоими каблуками чьи-то кости. Беги.

Не можешь остановиться. Не сможешь…

Кто-то с силой толкнул его в плечо, и он полетел влево, сбив какого-то несчастного с ног. Впечатавшись в стену, он с ужасом понял, что его сейчас просто размажут по этой самой стене. Уже валясь на бок, он вдруг почувствовал, что стена поддалась и его несет куда-то прочь от безумия людской стихии.

Смахнув кровь с разбитого лица, он понял, что лежит на полу какого-то храма. Он даже помнил эту церковь, но сейчас совершенно не мог вспомнить название храма, да и какое это имело значение?

— Слава тебе, Господи!

Лишь это смог он вымолвить, переводя дух.

Прислушавшись, Иван Никитин поспешил к выходу. Никольская улица была почти пуста. Лишь в стороне Лубянки еще были видны спины последних бегущих. На самой же мостовой лежали лишь изломанные и раздавленные тела затоптанных толпой. Чем ближе к Красной площади, тем больше трупов устилало булыжник.

Иван словно в бреду брел среди мертвецов и лишь озирался по сторонам, не зная, что предпринять и куда теперь идти. Неожиданно одна из лежащих фигур пошевелилась и застонала.

— Пить…

Бросившись на голос, он приподнял голову лежащей. Барышня была бледна и, судя по ее одежде, потоптались по ней немало.

— Пить…

— Ах, бог ты мой! — Иван засуетился вокруг барышни, не зная, что предпринять в такой ситуации. — Потерпи, милая, я сейчас…

Что "сейчас" он и сам не знал, но постарался успокоить девицу хотя бы словами. Затем, приняв решение, он поднял ее на руки и понес в сторону храма, в котором только что сам нашел спасение…

* * *

МОСКВА. КРЕМЛЬ. 2 (15) апреля 1917 года.

Лишь за Спасскими воротами люди генерала Климовича меня избавили от своей назойливой опеки, и я смог выдохнуть:

— Отставить!

За кремлевской стеной был слышен грохот, крики ужаса и боли. Паника явно нарастала, и толпа превратилась в безумного зверя, давящего все на своем пути. Расталкивая охрану, я кинулся к лестнице, ведущей на стену. Лишь крепкое словцо, вырвавшееся у шефа моей личной охраны, полетело мне в вдогонку. Через мгновение вслед за словом кинулись и телохранители, а Климович безнадежно призывал меня остановиться, утверждая, что это опасно.

Но я не мог не видеть того, что происходило. А зрелище было не для слабонервных. Над огромной воронкой все еще клубилась смесь дыма и пыли, вокруг на много метров все было снесено ударной волной, а дальше… Дальше все вокруг устилали трупы. Возможно трупами были не все, но шевеления на площади было мало. Лишь по Ильинке была видна бегущая прочь обезумевшая толпа, оставляющая за собой страшный след из тел раздавленных и покалеченных людей.

— Государь!

Резко оборачиваюсь к подбежавшему Кутепову.

— Генерал! "Омега-3!" И срочно мобилизуйте всех свободных для оказания помощи раненым!

— Слушаюсь, Государь!

Кутепов буквально умчался выполнять повеления и вводить в действие план, разработанный именно на случай подобных кризисов. К счастью для меня, самый жесткий план "Омега Альфа" пока вводить в действие не придется. Я-то уцелел. А вот уцелело ли мое правительство — очень большой вопрос.

Еще раз внимательно посмотрев на место взрыва, лишь бессильно заскрежетал зубами. Место, где стояли вип-персоны просто перестало существовать, а сами эти персоны буквально смело.

Было видно, как к месту трагедии устремились первые люди, выбегающие из Спасских ворот, из дверей Верхних торговых рядов, из-за Императорского музея. Выбегали все те, кому посчастливилось в момент взрыва не оказаться на Красной площади, и кто не попал в обезумевший людской водоворот.

Первый шок проходил. Ему на смену шел гнев.

* * *

МОСКВА. КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ. 2 (15) апреля 1917 года.

Воздух пах кровью, внутренностями и смертью. Воздух пах дерьмом. Дерьмом, в которое попала вся Россия. Да, основные лужи крови спешно засыпались песком. Большая часть погибших или того, что от них осталось, накрывалось чем придется — какими-то рогожами, мешковиной и прочим. И среди этого самого "прочего" было немало триколоров и Знамен Служения, в обилии лежащих среди трупов. Множества трупов.

— Государь, вам не стоит туда подходить.

Я гневно глянул на сказавшего, но академик Павлов не отвел взгляд.

— Государь, я понимаю, что на фронте вы повидали всякого, но это не фронт. Зрелище слишком тяжелое. Эпицентр пришелся практически на трибуну. Взрыв разметал многих. Больше всего досталось месту, где были приближенные лица и члены Императорской Фамилии…

— Кто?

Павлов мой вопрос понял правильно, но его профессиональная беспристрастность в этом случае дала сбой.

— Пока рано говорить, Государь, еще не все тела опознаны…

— Кто?

— Много погибших. Десятки. Может сотни. Члены Императорской Фамилии. Члены правительства. Военные. Сколько погибших и раненых посчитать пока не представляется возможным… Мы можем лишь назвать тех, кто был ранен и кого уже увезли в госпитали Москвы. Среди раненых ваша сестра Ксения. И… Вот список раненых.

Я выхватил у него из рук бумагу и жадно пробежал взглядом по строчкам. Список был ужасающе коротким.

— Нечволодов? Сандро? Маниковский? И… моя мать?

Мой лейб-медик все же не выдержал и стал смотреть куда-то в сторону. Наконец, он глухо произнес:

— Их пока не нашли. Но, это не факт, что все они погибли. Возможно, кто-то был увлечен потоком толпы…

Павлов осекся под моим бешеным взглядом. Но я требую ответов.

— Где список опознанных погибших?!

Академик подает мне второй лист и мрачно поясняет:

— Из приближенных к трону опознать удалось лишь тех, кто был дальше от трибуны, кто не успел подойти ближе или чье место было дальше…

Проглядев список потерь, я резко оборачиваюсь к генералу Скалону.

— Я требую объяснений. Как и кому удалось заложить столь мощную бомбу прямо под трибуну?!

Генерал был бледен, как сама смерть.

— Государь! Предварительный осмотр места взрыва показал, что заряд был заложен в неизвестном нам подземном туннеле, ведущем вдоль стены Кремля. Очень мощный заряд…

— Каким образом туннель остался вам неизвестным? Ведь именно в вашем ведении находятся все подземелья вокруг Кремля?!

— Виноват!

— Где Стеллецкий?! Где Стеллецкий, я вас спрашиваю?!!

Скалон умудрился побледнеть еще больше.

— Государь! Дело в том, что… Стеллецкий пропал три дня назад…

— Почему я об этом не знаю?

— Я… Я не счел возможным беспокоить Ваше Величество на отдыхе по такому незначительному поводу…

— Встать!

Я с ненавистью смотрел на валяющегося на мостовой шефа Имперской СБ. Разбитые в кровь костяшки правой руки саднили, а мне больше всего на свете хотелось сейчас бить ногами упавшего генерала, бить, бить до тех пор, пока он не превратится в… пока не выбью душу из…

— Остановитесь, Государь.

Я резко обернулся, готовый въехать со всего маха, и лишь в последний момент остановил движение.

— Государь, не теряйте лицо.

Сказано было очень тихо, но я услышал. Ярость и ненависть клокотали во мне, но рука Лейб-доктора, лежащая на моем локте, сдерживала мою стихию. И, чувствуя, как дергается мускул на лице, я все же не дал внутреннему урагану смести все вокруг.

Лишь гневно бросил уже успевшему подняться генералу:

— На вашей совести жизни десятков и сотен моих подданных. Вы, зная о пропаже Стеллецкого, допустили сюда людей. Вы… Я отстраняю вас от должности. Я вас… Вашим делом займется трибунал. Трибунал. Да.

И обернувшись к Батюшину:

— Он ваш.

Заметив на площади группу репортеров, направляюсь к ним. Мой голос звенит от гнева.

— Господа! Только что на ваших глазах враги России нанесли страшный удар по нашей Империи. Погибло множество прекрасных людей. Погибло множество невинных детей. Нет и не будет прощения тем, кто это сделал. Тем, кто это организовал. Тем, кто подстрекал. Кара постигнет всех. Сколько бы времени на это не понадобилось. Где бы кто ни прятался. В какой державе кто бы ни находился. Возмездие будет. Даю в этом свое слово.

Перевожу дыхание и добавляю.

— Новомученники, погибшие в день Святой Пасхи Господней, займут свое место подле Него. Мы их не забудем. Их смерти мы никому не простим. Передайте вашим читателям — Император жив, Империя не дрогнет, будущее в наших руках. Призываю всех патриотов России, всех верных моих подданных сплотиться вокруг Государя Императора и дать отпор врагам нашего Отечества. Выполняйте распоряжения законной власти, сохраняйте спокойствие, помогайте выявлять врагов нашего народа, предателей и бомбистов. Будьте бдительны — враги среди нас. Враги, убившие детей на Пасху, не остановятся ни перед чем. Но мы раздавим эту гадину!

* * *

МОСКВА. КРЕМЛЬ. ДОМ ИМПЕРИИ. 2 (15) апреля 1917 года.

"Аквариум" вновь был полон, а кипучая деятельность вокруг него не оставляла сомнений — кризис взят под контроль. Да, мы потеряли множество людей. Да, Империя была почти обезглавлена. Но государственная машина оказалась куда устойчивее по сравнению с временами так и не случившейся здесь Февральской революции. Даже гибель главы правительства, многих членов Императорской Фамилии, многих министров, главнокомандующих московским и петроградским военных округов, многих членов Государственной Думы и Государственного Совета, включая руководство российского парламента — все это не обрушило имперскую власть и государственное управление. Державная воля вновь царствовала на одной шестой части земной суши.

Погибших было много. По предварительным подсчетам, погибло триста шестьдесят восемь человек. Еще тысяча восемнадцать с ранениями и увечьями разной тяжести, были распределены по всем больницам и военным госпиталям Москвы и округи.

Практически не вызывала сомнений гибель Вдовствующей Императрицы Марии Федоровны, Великих Князей Александра Михайловича, Сергея Михайловича, Петра Николаевича, Дмитрия Павловича. Погибла Евгения Максимилиановна Лейхтенбергская. Погиб генерал Нечволодов, и я остался без председателя Совета Министров. Погиб, как я уже упоминал, Сандро, и я лишился военного министра. Погиб морской министр адмирал Григорович. Погиб министр внутренних дел генерал Глобачев. Погибли генералы Корнилов и Ренненкампф. Погибли многие другие. Погиб и мой адъютант граф Воронцов-Дашков.

Но были и хорошие новости, если в такой ситуации новости вообще могут быть хорошими. Во-первых, план "Омега-3" сработал и управляемость министерствами и ведомствами не была критически нарушена, не смотря на гибель многих руководителей, включая главу правительства. Во-вторых, по счастливому стечению обстоятельств, автомобиль генерала Маниковского сломался по дороге, и он просто не успел попасть к трибуне к тому роковому моменту. В-третьих, уцелел мой Наследник Престола, что избавляло меня от дополнительной головной боли в этой и без того отчаянной ситуации. Правда он был пока не в себе, в виду гибели сына Дмитрия, но тут помочь могло только время. В-четвертых, все семейство моего драгоценнейшего брата к моменту взрыва уже выехало из Москвы в Крым, ввиду расстроившегося здоровья ненаглядной Аликс, дай ей Бог всяческого здоровья.

Разумеется, ведомство Батюшина внимательно присмотрится ко всем счастливым случаям и сделает выводы, но пока у меня нет серьезных данных для подозрений кого бы то ни было.

Объективно, мы не имели на данный момент ни малейшего понятия про то, кто мог стоять за столь наглым и дерзким терактом. Даже взрыв Зимнего дворца бледнел по сравнению с сегодняшним. Империя сегодня была почти обезглавлена. Но, к моему счастью, лишь почти.

Исполняющим должность главы правительства я назначил Маниковского. Новым шефом Имперской СБ — генерала Васильева. Генерал Кутепов сразу предоставил мне сводку Императорской Главной Квартиры о том, кто из возможных кандидатур сейчас находится в Москве и может быть привлечен к исполнению обязанностей. Так исполняющим должность военного министра стал генерал Гусейн Хан Нахичеванский, а другой генерал Васильев, который Алексей Тихонович, а не Иван Петрович, стал исполнять должность министра внутренних дел. И так далее. В общем, колода быстро тасовалась и, судя по общему впечатлению, государственная машина, хотя и была взбудоражена, но в разнос, к счастью, не пошла.

И самое главное — уцелел я.

— Я выслушал вас, господа. Похороны погибших — послезавтра. Я рассчитываю на то, что мне будет что сказать моим подданным. За дело, господа!

* * *

МОСКВА. КРЕМЛЬ. ДОМ ИМПЕРИИ. 2 (15) апреля 1917 года.

— С вашего дозволения, Государь, я бы рекомендовал широко осветить новость о принятом сегодня решении о создании Особого Департамента ИСБ, причем основной упор бы сделал именно на таком наименовании — Особый Департамент Имперской безопасности. Это будет звучать хорошо. И, разумеется, обыграть саму специфику данного департамента — найти и покарать всех виновных в сегодняшнем преступлении. Больше патетики и ярких образов. Трагедия всколыхнет массы, и мы не можем не дать этому нужный контекст.

Киваю.

— Хорошо. Дайте конкретные предложения.

Суворин склоняет голову, а затем, уточняет:

— Государь, даете дозволение на случайную утечку информации и снимков с вашим ударом Скалона?

— Это зачем еще?

Министр информации игнорирует мой тон и поясняет:

— Государь, простому люду это понравится. Жестко и искренне. Показывает, кто в доме хозяин. Власть нужно продемонстрировать. К тому же, кто-то должен за эту катастрофу ответить.

Молчу несколько мгновений.

— Вы циник, господин Суворин.

— Издержки профессии, Государь.

 

Глава 20. Пролог новой истории

МОСКВА. 3 (16) апреля 1917 года.

Наступившая ночь не принесла покоя на московские улицы. Лай собак, крики и окрики, лязг металла, звучащие иногда в ночной тиши выстрелы — все это говорило о том, что не только Иван Никитин сегодня ночью не спит.

Их подняли по тревоге, едва он только успел вернуться в свою казарму. Приказ звучал четко — части Корпуса Служения придаются для усиления силам полиции и Отдельного Корпуса Жандармов. Причем, если в первые часы они все больше утихомиривали погромщиков, ищущих "вражин" и желающих поквитаться "с проклятыми французишками", коих в Москве нынче днем с огнем уже не сыщешь, то вот ближе к ночи работа пошла куда серьезнее. Вот уже третий час они участвуют в облавах, охватывая дом за домом, квартал за кварталом, улицу за улицей. И улицы эти с кварталами были весьма и весьма неблагополучными. Оттого и слышны были в ночи выстрелы, оттого и лаяли собаки.

Даже старые городовые, не вынимавшие за последние двадцать-тридцать лет свою шашку из ножен, теперь суетились словно молодые, сжимая наганы и готовые стрелять в любого, кто покусится… На что или кого?

Конечно, большая часть городовых, привлеченных к этому делу, мало понимала смысл происходящего. Нет, понятно, что покушались на Государя и погибло множество народу, но что можно найти в московских трущобах? Только зеленые глупцы могут попасться во время облавы, это же ясно любому, кто хоть что-то смыслит в этом деле. Прожженные обитатели этих мест вряд ли так просто попадутся, а всякого рода революционерами в этих притонах отродясь не пахло, та публика все больше интеллигенция и ищет места почище. Но, разве начальству укажешь? Вот и приходится в ночи изображать активность.

Но Ивану Никитину все эти рассуждения были неизвестны, поскольку никто его в эти рассуждения не удосужился посвятить. Ему сказали коротко и четко:

— Стоять здесь. Всех идущих — останавливать. Всех подозрительных — задерживать. В случае чего — стрелять по ногам.

Вот Иван и стоял, сжимая в потной ладони выданный сегодня наган. Стрелять по ногам — это прелестно, но он с десяти шагов в мешок попасть не смог ни разу! Какие уж тут ноги…

Где-то хлопали выстрелы. Где-то брехали собаки. Весенний морозец сковывал мышцы и ладонь уже не была такой уж запотевшей. Да, что там запотевшей — пальцы уже окоченели совсем.

Пытаясь согреться, Иван начал похлопывать себя по бокам. Наган мешал, и он сунул его в карман шинели. Ничего. Его дело маленькое. Сказали тут стоять — тут стоять и будем. А там, хоть трава не расти. Наше дело прокукарекать, а там хоть не рассветай…

Согревая себя хлопками и прибаутками, Никитин даже не смотрел по сторонам. А зря.

Удар по голове сбил его с ног. Благо, шапка смягчила удар, да и прошел он смазано. Но и этого было достаточно для падения лицом в грязь канавы.

— Ах, ты ж, сука…

Только и смог он вымолвить, отчаянно нажимая на спусковой крючок нагана, целясь куда-то туда.

Пуля сшибла с нападавшего шапку и тот замер в нерешительности. Не веря своей удаче, Иван лишь сумел крикнуть почти грозно:

— Зашибу!

И с удивлением смотрел, как на замершего человека набросились подоспевшие из проулка жандармы…

* * *

МОСКВА. 3 (16) апреля 1917 года.

Яркий свет бил в глаза. Болело все тело. Били его профессионально, жестко и без малейшего снисхождения. Было ясно, что, если потребуется, его тут на ремни порежут и жрать эти ремни заставят.

О том, что дело плохо, Андрей Попов понял с самого начала, как только стало ясно, что забрали его не какие-то там тыловые вояки, а жандармы. А у тех, по нынешним временам, совсем другая хватка и закон им не писан. А уж с учетом взрыва на Красной площади…

Сначала Андрей не собирался ничего говорить, понимая, что лишь молчанием он может попытаться избежать вопросов относительно дезертирства и побега с расстрельной каторги. Но, затем, его мнение поменялось, когда допрашивающий его следователь сообщил:

— Если на тебе что подсудное или даже расстрельное, то не сомневайся — есть Высочайшее повеление даровать прощение всем, кто поможет найти виновных…

И тут Андрей (не без колебания, но что ему было терять?) прозрел!

Выслушав его исповедь и особо заинтересовавшись ящиками в подземелье, следователь, наконец, изрек:

— Если поможешь нам найти и опознать тех, кто носил ящики, я лично буду ходатайствовать о твоем помиловании и вручении тебе денежной премии.

* * *

ПАРИЖ. ФРАНЦИЯ. 3 (16) апреля 1917 года.

О трагедии в Москве Урядный узнал из газет. Особенно покоробил Степана тот полный сарказма и злорадства тон, с каким эта новость подавалась во французской прессе. Но жителей французской столицы известия из далекой Москвы сегодня интересовали не слишком сильно. Были у них дела и поважнее.

Парижане были заняты своим обычным делом — строили баррикады. Сколько раз они это делали за прошедшие полтора века? Не счесть! Традиции протеста, переходящего в бои на улицах прочно укоренились во Франции, а уж Париж в этом деле всегда был впереди всех. И живы были еще те, кто мальчишкой подносил патроны и продукты участникам уличных боев в бурные времена Парижской коммуны. Да и без них было кому выворачивать булыжники из мостовой, валить фонарные столбы, таскать из разгромленных магазинов мебель, поджигать что ни попадя — в общем, вдохновенно и весело проводить время на свежем воздухе.

Урядный пригнувшись перебежал на другую сторону улицы, рискуя нарваться на шальную пулю. Уж сколько раз ходил он под смертью за годы войны, но погибнуть вот так, от случайного выстрела, было бы ну уж совсем глупо. Да и не за тем он сейчас в Париже, чтобы гибнуть почем зря!

Утро в Париже началось обычно и обычность эта продолжалась аж до самого выхода утренних газет. Газет, в котором был опубликован грозный приказ генерала Нивеля расстреливать на месте не только дезертиров, что еще было как-то понятно в условиях войны, но и всех, кто отказывался идти в наступление. В наступление, которое уже успели проклясть не только сами участники бессмысленных атак на укрепленные позиции германцев, но и большинство французов. Впрочем, британцы были в этом с ними полностью солидарны.

Тем более что циркулировали совершенно жуткие слухи о чуть ли не миллионе погибших, раненых и покалеченных в ходе этого проклятого наступления. Еще больше слухов было о том, что целые подразделения снимаются с фронта и идут на Париж. Зачем идут и сколько идет версии разнились, но все сходились в одном — идут. Доказательств этого каждый мог увидеть предостаточно, ведь улицы столицы буквально кишели явными дезертирами, рассказывающими ужасные истории о несметных потерях, о стреляющих в солдат офицеров, о пулеметных командах, подбадривающих наступающих очередями в спины, о том, что ветераны-фронтовики вернутся с фронта и наведут порядок в столице…

Впрочем, возможно, приказ Нивеля не произвел бы такого громового эффекта на улицах французской столицы, если бы не поднял мятеж один из полков, расквартированных в Париже, получивший приказ оставить теплые безопасные казармы и отправиться на фронт. Этого утонченная психика солдат столичного гарнизона вынести не смогла.

Вспыхнувший мятеж задорно поддержали простые парижане и спустя буквально несколько часов почти вся столица была перегорожена баррикадами, а брошенные на подавления воинские части отказывались выполнять приказы, объявляли о нейтралитете либо переходили на сторону восставших.

Собственно, особых требований у бунтующих не было. Точнее, ультиматумов была целая пачка, включавшая в себя самые разнообразные, часто противоречащие друг другу требования. Общим было разве что желание прекратить бессмысленное наступление и, уж, как водится, отставка правительства.

Разумеется, пока все было довольно сумбурно и стихийно. Разве для того они в Париже, чтобы все так и оставалось?

Содержание