— Кристин, похоже, в нашей гостиной поселилась лама.

Тон Майкла был сдержанным. Прошло уже два года с тех пор, как мы забрали Джейка из программы по привитию навыков, необходимых для жизни, и мой муж давно привык к размаху и масштабу моих начинаний, но ничто не могло подготовить его к тому, что я задумала теперь. Конечно, не предполагалось, что лама поселится в гостиной. Предполагалось, что лама будет в отделанном гараже, который мы превратили в пристанище для моего детского центра. Это было то место, которое дважды в неделю по совместительству становилось еще и крайне нетрадиционным детским садом, где проходили занятия, которые я организовала для детей, страдающих аутизмом. Но Майкл никак не ожидал такого, когда я давным-давно сказала ему, что сделаю все, чтобы подготовить Джейка к обычному детскому саду.

Когда я получила по Интернету невероятное количество писем от отчаявшихся родителей, у меня как будто открылись глаза. Я приняла решение, что в дополнение к детскому центру начну реализовывать новую программу — цикл вечерних занятий для детей, страдающих аутизмом, и членов их семей, целью которых будет помощь в подготовке к поступлению в обычную муниципальную школу. К счастью, Мелани Лоз снова согласилась помочь мне. Она предложила мне зарегистрировать программу как благотворительную, поскольку я ни в коем случае не собиралась брать плату. Мне была невыносима сама мысль о том, что какой-нибудь семье может не хватить денег, чтобы приехать, и им придется пропустить занятие.

Таким образом, каждое утро я, как и прежде, открывала детский центр и работала там полный девятичасовой день. Но дважды в неделю, когда дети, посещающие детский центр, расходились по домам, я полностью освобождала комнату и устраивала детский сад для детей, страдающих аутизмом. Я назвала свою программу «Литтл лайт» («Слабый свет»).

С самого начала я была уверена, что хочу взглянуть на аутизм несколько иначе. Обычная терапия делала акцент на простейшие навыки. Большинство родителей, которые приехали на мою программу, потратили годы, чтобы их дети могли подняться на следующую ступеньку лестницы, но это стоило огромного труда и давало минимальные результаты. В свою очередь я насмотрелась подобных занятий, когда эксперт пытался заставить ребенка надеть три кольца на стержень или накормить печеньем куклу, причем безуспешно. Я сама не раз видела, как во время таких занятий мой собственный сын клевал носом, сжимая в руке шарик. Поэтому, вместо того чтобы полностью сосредоточиться на заданиях, которые эти дети не могли выполнить, я решила начать с того, что дети хотят делать. Подобный подход был далек от стандартной практики. Большинство специалистов убирали любимую игрушку или головоломку со стола, чтобы ребенок сосредоточился на задачах, которые преследовало их лечение. Тогда некоторые дети додумывались до того, что прятали любимый предмет. Именно так мы поступили с магнитами-буквами Джейка во время процедуры оценивания. Я хорошо помню, как тело Джейка напряглось и он всем туловищем повернулся к тому месту, где были спрятаны магниты, прочь от задания, которое было у него в руке. Много раз я наблюдала, как в течение многих часов занятий, когда внимание ребенка было направлено на поиски пропавшей игрушки, все усилия педагога тратились впустую, ребенок ни на йоту не улучшал свои результаты.

Возможно, традиционная методика не предполагала использования интересов ребенка во время работы с ним, но это было как раз то, что я всегда принимала во внимание, работая с детьми в детском центре. Думаю, что этот подход имел много общего с тем, как нас, мою сестру Стефани и меня, воспитывали. Стефани, которая была моложе меня на год и два месяца, в детстве чудесно рисовала. Когда ей было три года, ее рисунки принимали за работы взрослого человека. К шести годам она уже овладела навыками профессионала.

Талант Стефани открыл перед нами обеими огромный творческий мир. У нас, конечно, были игрушки, приобретенные в магазине, но мы редко с ними играли. Нам были гораздо интереснее те игрушки, которые сделала Стефани. Куклы из бумаги, сотни искусно разукрашенных платьев и других предметов туалета, которые она делала для них своими руками, когда еще не ходила в школу, были намного лучше, чем то, что мы могли купить. Я, бывало, придумывала что-нибудь в общих чертах, а Стефани раскрашивала в полном объеме, вырисовывая каждую мелкую деталь так, чтобы она соответствовала сюжету моего рассказа: заколдованные замки, ряды книг в библиотеке, покрытые буйной растительностью джунгли. Когда мне захотелось иметь домик для кукол, я не стала говорить об этом матери, а рассказала о своей мечте Стефани.

К сожалению, необыкновенные способности Стефани в сфере искусств мало чем помогли нам в школе. Стефани не очень хорошо училась по всем предметам, кроме рисования, и у нее было мало друзей. По большей части она чувствовала себя вполне уютно, когда была одна или со мной.

Замечательно, что мама никогда не пыталась изменить к лучшему неутешительные успехи Стефани в школе. Она видела проблему, но была настроена оптимистически.

— Если ты не умеешь рисовать, никому до этого нет дела. Но если ты не знаешь математику, все воспринимают это в штыки, — заметила она однажды. — Почему так?

Я посчитала комментарий несколько странным, поскольку сама мама была бухгалтером и любила цифры. Но она понимала Стефани.

В третьем классе Стефани только взглянула на вопросы теста на понимание прочитанного текста и тут же сообразила, что с этим заданием ей не справиться. Она нарисовала маленькую насупленную рожицу на первом листе там, где учительница должна была поставить оценку, потом перевернула листок и нарисовала на обратной стороне прекрасный пейзаж, обозначив тени. Когда мама обнаружила, что сделала Стефани, она рассмеялась.

Я была озадачена маминой реакцией. Как она могла отнестись к этому так легкомысленно?

— Потому что твой мозг работает таким образом, — сказала она, указывая на вопросы теста, — а мозг Стефани — вот так. — И она перевернула лист, на котором был напечатан текст, таким образом, что стал виден рисунок. — А знаешь что? У вас обеих все будет в полном порядке.

Конечно, в тот момент я не понимала, что такого замечательного было в реакции мамы на то, что Стефани не такая, как все. Это было само собой разумеющимся. Но, мне кажется, именно ее пример и заставил меня увидеть, что каждый человек обладает своим, присущим только ему талантом, каждый человек делает свой вклад, даже если это проявляется в совершенно неожиданной форме. И я начала понимать, что потенциал любого человека, его способность достигнуть высот зависит от того, достучались ли до этого таланта тогда, когда он был еще ребенком.

Возможно, моя мама беспокоилась бы больше, будь способности Стефани менее явными. Как бы там ни было, красота работ моей сестры внушала благоговейный страх взрослым и не однажды вызывала слезы на глазах случайного наблюдателя. В любом случае вместо того, чтобы ругать Стефани по поводу ее неудач, мама сосредоточилась на ее дарованиях, предпочитая делать все возможное для того, чтобы развить ее талант. Бабушка и дедушка были людьми щедрыми, но не бросали деньги на ветер, предпочитая не делать пустых трат, и у нас не было лишних денег. Тем не менее у Стефани была далеко не одна кисточка, а все десять, разного размера и качества. У нее также была огромная коробка дорогущих цветных карандашей европейского производства.

Когда моей сестре исполнилось восемь лет, мама переделала прачечную в задней части дома, устроив там студию для Стефани. Это было помещение, где та хранила все, что было ей нужно для творчества, и там могла рисовать и раскрашивать рисунки столько, сколько ей было угодно. Самое главное, все эти подарки были сделаны просто так, никакие надежды не возлагались. Стефани никогда не думала о том, что должна создавать шедевры в своей студии, мама просто выделила ей пространство, где она могла быть самой собой.

Сегодня Стефани — художник, она преподает, зарабатывая на жизнь таким образом. Портреты моих детей, написанные ею, я ценю превыше всего. Подход моей матери к нестандартности Стефани показал мне, как, рассматривая ситуацию, которая кажется безысходной, под другим углом, можно и раскрыть талант, и найти призвание в жизни.

Я всегда старалась поощрять детей в моем детском центре заниматься тем, что им нравится больше всего. Теперь, когда прошли годы, я могу видеть, насколько поразительными оказываются результаты, если у детей была возможность реализоваться и средства для этого. Когда я заметила, что Эллиотт — один из малышей в моем детском центре, пытается засунуть пальцы в отверстия для винтиков на задней крышке совершенно нового телевизора Майкла, я немедленно отправилась в ближайшую мастерскую по ремонту бытовой техники и сказала молодому человеку за прилавком, что забрала бы у него все неисправные приборы, которые не подлежат ремонту, но только если они не радиоактивны и не представляют опасности. То, что для большинства людей представляло собой гигантскую груду старья, доставило Эллиотту огромную радость, он мог часами возиться со всем этим, особенно тогда, когда я подарила ему превосходную абсолютно новую цвета засахаренного красного яблока отвертку с шестью насадками, которая ему была необходима для того, чтобы все развинтить.

Моя привычка все собирать стала предметом шуток в нашей семье. Когда я уже года два проработала в детском центре, все прекрасно знали, что я не смогу пройти мимо гаражной распродажи или магазина для бережливых, не найдя там какого-либо подарка для детей. Майкл обычно делал большие глаза и съезжал на обочину, даже до того как я просила его об этом. В Армии спасения (благотворительной организации) я однажды нашла для Эллиотта старые будильники, которые можно было разобрать и починить, и дорогой, но неиспользованный набор акварели для Клер, отличавшейся творческой натурой.

Я видела, с каким вниманием дети в детском центре относятся к занятиям, которые они любили, и как они расцветали, когда им давали время и место для любимых занятий, поэтому для меня не было сюрпризом, когда годы спустя мне звонили благодарные мамы этих детей и рассказывали последние новости. Именно от них я узнавала, что дети из центра преуспевали, когда вырастали. Клер, например, посещала класс искусств и собиралась на стажировку в Музей Индианаполиса. Эллиотт начал собирать компьютеры с нуля в возрасте десяти лет, а в старших классах занимался «Макинтошем» в гараже родителей, применяя отдельные части ПК для создания машин-гибридов, в которых использовалась оперативная система Apple. Во время стажировки в клинике нашей общины он разработал узел специализированного медицинского оборудования, которым врачи пользуются до сих пор. И все это он сделал до того, как окончил школу.

Снова и снова я обращала внимание на то, что занятия любимым делом помогают детям развивать и другие умения. Любимым занятием в детском центре совсем маленькой Лорен была «игра в дом». Она с восторгом помогала мне собирать белье для прачечной, укладывать малышей во время дневного сна, но ей было не очень интересно то, что мы называем академическими дисциплинами — чтение или счет. Ее мама продолжала отправлять ее ко мне после занятий в школе, даже когда Лорен стала старше, и я стала учить ее печь пирожные, которые мы со Стефани научились готовить у бабушки на кухне. Мы проводили часы, отмеряя нужное количество ингредиентов, потом смешивали их, выпекая гораздо больше печенья, чем могли съесть.

Однажды маме Лорен пришла в голову идея отнести излишек вкусного лакомства в столовую, а потом именно Лорен приняла решение пойти туда поработать волонтером. Вполне понятно, ее мама стала беспокоиться, что часы, которые девочка проводила в бесплатной столовой для бедных — убиралась и готовила, — не пойдут на пользу ее занятиям в школе. Но я была абсолютно уверена, что ситуация с учебой станет лучше, если ей позволят заниматься тем, что она так любит. Маму удалось убедить. К одиннадцати годам Лорен была уже постоянным работником в бесплатной столовой для бедных, работала там по выходным и выиграла несколько наград, присуждаемых общиной, — и все это притом, что была круглой отличницей в школе, участвовала в школьных постановках и играла в местном театре.

Мне кажется, что мой подход к детям был эффективным в большей степени потому, что помогал нам выстраивать основную линию отношений с детьми. Восьмилетнюю Дженни привели ко мне в детский центр после того, как ее мама по телефону сообщила мне, что девочка испытывает трудности, когда нужно сконцентрировать внимание и выполнять то, что ей говорят. И как всегда, мой детский центр стал для них последней надеждой, когда Дженни отправили домой из двухдневного лагеря.

В тот первый день Дженни с мамой приехали довольно поздно. Ее мама, а у нее был очень встревоженный вид, сразу стала мне объяснять, что произошло.

— Сегодня утром я отправила ее в комнату, чтобы она надела кроссовки. Через полчаса она спустилась вниз и стала рассказывать мне какую-то чушь про эльфов и волшебное кольцо — но на ней так и не было кроссовок! Поэтому мы и опоздали. Она не умеет слушать.

Тем утром я позволила Дженни остаться, но, когда моя помощница в дневное время укладывала спать малышей, я попросила Дженни прийти ко мне в гостиную. Ее мама очень резко отозвалась о способностях девочки пересказывать истории, но я не винила ее. Просто то утро оказалось для них не очень удачным. Тем не менее у этого ребенка было очень богатое воображение, и, как только она станет доверять мне и не будет прятать свое дарование, проблемы с рассеянным вниманием и соблюдением распорядка дня исчезнут сами собой.

Я показала Дженни прекрасно иллюстрированную старую детскую книгу, которую купила за гроши на дворовой распродаже. В лесу, в котором сквозь густые ветви едва пробивалось солнце, очень красивая женщина с длинными развевающимися волосами держала на руках ребенка. Они оба прятались в корнях огромного, покрытого мхом дерева. Иллюстрация была очень хорошей, но, что особенно важно, она требовала объяснения. Кто была эта загадочная женщина, что она с ребенком делала в этом дремучем волшебном месте?

Когда я показала Дженни эту картинку, она даже изменилась в лице, инстинктивно потянулась и хотела дотронуться до нее. Я вручила ей книгу и закрыла глаза.

— Дженни, я думаю, тебе будет интересно рассказать мне о том, что случилось с этой женщиной, — сказала я.

Мы немного посидели молча, а затем Дженни начала рассказ. Я чувствовала, что она пристально изучает выражение моего лица, пытаясь определить, встану ли я и уйду, или буду ее прерывать. Но я только немного улыбалась, не открывая глаз, и тогда Дженни продолжила рассказ, не упуская ни малейшей подробности. Ее больше не заботило, о чем я думаю.

История, которую поведала мне Дженни, была полна волшебниками и монстрами, страшными приключениями и ужасными несчастьями. Там были коварные злодеи, недопонимание с кошмарными последствиями и злые повороты судьбы, ну и конечно верная любовь. В течение всего десяти минут Дженни придумала мир такой изысканно фантастический и одновременно убедительный, что, когда я снова открыла глаза и поняла, что все еще нахожусь в нашей гостиной, где работал телевизор с выключенным звуком, а на буфете стояла тарелка Майкла с холодным тостом, я просто не могла этому поверить.

Я записала рассказ Дженни на телефон и вечером напечатала его на компьютере.

Прежде чем нажать на клавишу «Печать», я сходила в кладовую, где мы хранили все для занятий творчеством, и отыскала там несколько листков роскошной плотной высокосортной бумаги кремового цвета, которую приберегала для особых случаев. На обложке я каллиграфическим почерком написала имя Дженни, пробила скоросшивателем три дырки с одной стороны листа и переплела «книгу» золотой сатиновой ленточкой, которая осталась у нас после Рождества. На следующий день, когда Дженни вошла, я сказала:

— Хочу поблагодарить тебя за твой вчерашний рассказ. Я никак не могла выбросить его из головы и решила сделать вот такую книгу.

У меня больше никогда не было проблем с Дженни, теперь она всегда вовремя надевала башмаки. В течение всего лета я каждый день приносила Дженни новую картинку, которую мне удавалось найти, — лист, вырванный из журнала, случайно сделанную фотографию, иллюстрацию из книги — все, что могло вызвать у нее интерес, а она рассказывала мне историю. Талант девочки расцветал, и, когда ее мама поняла, что нужно воспринимать способность Дженни как данный Богом дар, а вовсе не недостаток, дома прекратились поведенческие проблемы. Все, что понадобилось, — лишь незначительное поощрение и умение увидеть и признать этот ценный дар таким, какой он есть.

Я понимала, что родители чувствовали то действенное влияние, которое оказывает мой непритязательный детский центр на развитие способностей их детей, какое огромное имеет значение в жизни впоследствии, и это приводило меня в восторг. В течение многих лет я искренне верила, что любой ребенок может превзойти все ожидания, если найти способ разбудить его скрытые возможности. Любая история, будь то Лорен, Эллиотт, Дженни или Клер, убеждала меня в том, что этот подход может иметь такой же эффект и в случае с детьми, требующими особого подхода, как и с обычными детьми, с которыми я работала в течение многих лет. Именно эти яркие примеры я вспоминала, когда собралась помогать проблемным детям поступить в обычный детский сад.

Каждый ребенок, на которого уже навесили ярлык «пропащий» и махнули на него рукой, имел определенные занятия (часто их было совсем немного), которые увлекали его. Мне просто нужно было подобрать правильный подход, чтобы развить эту страсть. Именно этим я и стала заниматься в детском центре. Такой подход помог мне найти название для благотворительного центра. Я хотела найти внутри каждого ребенка тот небольшой лучик света («Литтл лайт») и заставить его ярко сиять.

Очень часто, когда родители привозили детей в «Литтл лайт», первое, о чем они сообщали мне, были их особые пристрастия.

— Мой Билли знает среднее число «законных» пробежек каждого питчера в высшей лиге.

Или:

— Надеюсь, вы не будете против, если Вайолет не станет снимать крылья, она так любит бабочек!

Но даже если родители и знали о талантах и пристрастиях своих детей, они не обязательно считали это способом достучаться до них и способствовать их продвижению вперед.

Меган очень любила все связанное с чувственным восприятием. Она, бывало, зарывалась лицом в белье, которое я вынимала из сушки в прачечной, ей очень нравилось гладить мягкие пушистые одеяла, которыми я накрывала кушетки. Как же я могла использовать такую ее повышенную чувствительность на ее благо? Я подумала о тех моментах, которые сыграли в жизни Лорен положительное значение, и отвела Меган в кухню. Несмотря на то что коэффициент ее умственного развития составлял всего лишь 50, она прекрасно могла отмерять нужное количество ингредиентов для домашнего теста вместе со мной, а затем, играя, перемешивала огромную массу, которая получалась у нас, пока не остывала. Затем мы вместе выбирали формочку для вырезания фигурного печенья, у меня их более двухсот, я держу их в ящике кухонного стола. Меган сама выбирала цветовой наполнитель, и мы снова перемешивали тесто, затем добавляли ароматизаторы.

— Фиолетовые пингвины на арахисовом масле! Теперь ты должна рассказать мне их историю, — говорила я ей. И Меган рассказывала.

Меган и я готовили тесто с ароматом яблока и корицы, розмарина, лаванды. Я иногда добавляла малюсенькие фасолинки в одну порцию, и тесто приобретало занятную шишкообразную структуру. Мы также вырезали вместе буквы алфавита и затем складывали из них короткие слова, включая оба наших имени и имена других детей в группе «Литтл лайт». Мы изучали, как из двух квадратов можно получить прямоугольник, если их соединить, или как два соединенных вместе треугольника превращаются в звезду. Мы использовали формочки для нарезания фигурного печенья, чтобы вырезать живые фигурки, например собак или людей, в отличие от неодушевленных объектов, таких как лодки. Мы усердно работали все время, но существуют и менее интересные занятия, которыми заполняют дождливые вечера, чем то, которое мы выбрали, проводя время за кухонным столом, погрузив по локоть руки в тесто, пахнущее лавандой.

Каждый воскресный вечер я отправлялась за покупками, стараясь полностью преобразить с помощью того, что купила, наш небольшой гараж. Дети, посещающие «Литтл лайт» (и их родители!), не могли дождаться вечера понедельника, чтобы увидеть, чем я занималась, пока их не было. Майкл тоже никогда не знал, куда попадет. Однажды это был полноценный археологический раскоп, дополненный цветным песком, чтобы представить различные геологические эпохи. Были здесь журналы в кожаных переплетах, чтобы записывать наши наблюдения и делать зарисовки артефактов, во дворе стояли ведра с гипсом, чтобы мы могли соединить кости динозавра (куриные кости, оставшиеся после обеда, я проварила и отбелила), которые мы якобы откопали. Дети, которые еще не сходили с ума по динозаврам, сразу же принялись за дело, а те, кто уже был в восторге от них, оказались на седьмом небе от счастья.

Переизбыток «многообразности и многочисленности» моих схем и составлял основу того, как я работала, это, возможно, пришло ко мне из детства. Задолго до появления «Литтл лайт» у меня в детском центре занимался маленький мальчик, которого звали Френсис. Он очень любил играть с огромными картонными блоками, похожими на кирпичи. Вскоре я поняла, что Френсис сильно огорчается потому, что блоков всего пятнадцать, и этого достаточно, чтобы сложить небольшую стену, но не какое-нибудь нормальное строение. Я инстинктивно поняла, в чем заключалась проблема. В мастерской моего деда все, что оставалось после работ с деревом, шлифовалось, полировалось и превращалось в кубики, которые отдавали нам, его внукам. И это были очень интересные кубики. У нас были треугольники, дуги, цилиндры, длинные пластины и короткие и широкие прямоугольники наряду с деревяшками причудливых форм, чтобы нам было интереснее. Дед Джон также специально вырезал нам деревяшки, придавая им различные архитектурные формы: у нас были карнизы, фронтоны, эркеры и средники. К тому времени, когда у деда появился тринадцатый внук, набор уже был довольно внушительный — предметы самых различных размеров, начиная с самых маленьких, не более кубика сахара, до кубов величиной с полено, а их количество предполагало, что мы можем построить нечто, куда сможем войти сами. Это были не кубики, которые следовало собирать в определенной последовательности, чтобы получить малюсенькую башню. Это были блоки, из которых можно было строить, и мы играли с ними гораздо дольше, чем другие дети, которые быстро вырастали из своих игрушек.

Наверное, дедушкин ген строительства мне не передался, но тем не менее я решила, что смогу помочь Френсису. Я взяла деньги, отложенные на покупку бакалейных товаров, и купила еще семь гигантских наборов картонных блоков — столько, сколько поместилось в моей машине. Когда я наконец привезла их домой, сразу же поняла, что поступила правильно. Теперь у Френсиса было достаточно материала, чтобы работать. Он строил мосты и пирамиды. Он строил башни в стиле Дженга до самого потолка и низкие вытянутые консольные висящие дома в стиле Френка Ллойда Райта.

Френсис стал еще одним ребенком, посещавшим детский центр, кто, повзрослев, не предал свою мечту. Много лет спустя я видела программу по каналу «Дискавери» о средневековых соборах и поняла, что Френсис в свое время открывал для себя висящую систему контрфорсов, используя те самые блоки в детском центре. Повинуясь порыву, я отправила имейл его матери, чтобы поделиться с ней своей приятной догадкой. Она мне ответила, сообщив, что Френсис провел предыдущее лето работая в рамках жесткой конкуренции по престижной программе в области архитектуры в Англии.

Так же как это было в детском центре, естественность стала символом «Литтл лайт». Теперь это имело для меня огромный смысл. Возможно ли, чтобы миниатюрный игрушечный зоопарк вызывал у ребенка, который очень любит животных, такие же чувства, как и живая лама, которую привели с соседней фермы и которая стоит рядом со столом, где дети обычно лакомятся чем-нибудь вкусным?

Единственное, о чем я просила родителей «Литтл лайт», — так это присутствовать и работать вместе с детьми во время занятий. Самой главной движущей силой в мире я считаю необходимость показывать ребенку, что мы принимаем всерьез его увлечение и хотим разделить его с ним. Для нас самой важной была работа с семьей как неделимой сущностью и стремление научить родителей распознавать уникальные таланты своих детей.

Многие дети, страдающие аутистическими расстройствами, глубоко заинтересованы в очень узкой области знаний, которая не представляет интереса для других, как, например, номерные знаки автомобилей или геологическая история системы пещер Индианы, и поэтому не получают отклика и поддержки. Аналогично, я уверена, дети, страдающие аутистическими расстройствами, слышат, как их родители разговаривают о пирожных или поздравляют друг друга, но им это неинтересно. У вас самих разве не было подобной ситуации, когда, придя на вечеринку, вы были вынуждены слушать о чем-то, что вам совершенно чуждо, — это мог быть спорт, политика или обсуждение классических марок автомобилей? Мне кажется, что жизнь аутиста в большей степени проходит именно так.

Несомненно, людям, страдающим аутистическими расстройствами, приходится жить в нашем реальном мире. Но они просто не думают о тех вещах, о которых мы заставляем их задуматься.

Представьте себе, что вы живете в доме на дереве, стоящем в прекрасном лесу, и единственное место, по вашему мнению, где вы чувствуете себя в безопасности и спокойно, и есть этот самый дом на дереве. Но в вашу жизнь постоянно кто-нибудь вмешивается.

— А ну давай слезай с дерева! — кричат вам. — Это сумасшествие — жить на дереве. Ты просто обязан спуститься вниз.

И вот в один прекрасный день некто приходит в этот лес, и этот некто не кричит и не пытается заставить вас измениться, наоборот, этот человек забирается в ваш домик на дереве и показывает вам, что ему нравится такая жизнь не меньше чем вам. Разве у вас не выстроятся совершенно иные отношения с этим человеком? И если этот человек попросит вас на несколько минут спуститься вниз, потому что ему очень хочется, чтобы вас все увидели, разве вам не захочется пойти навстречу?

С помощью такой аналогии я обычно и объясняла, что мы делаем в «Литтл лайт». Мы встречаем детей там, где им хорошо, чтобы привести их туда, где им необходимо быть.

Поскольку мы проводили очень много времени вместе, родители, занимающиеся со своими детьми в «Литтл лайт», начали строить свою тесную социальную общину. Мамы (а большинство были именно матери) знакомились, делились друг с другом своими проблемами, шутили. Очень скоро они ждали еженедельных встреч с таким же нетерпением, как и их дети. Для многих из нас время, которое мы проводили вместе, было как бальзам на рану, спасая нас от страха и изоляции, с которыми мы постоянно сталкивались с момента постановки диагноза ребенку.

Та первая зима с «Литтл лайт» не совсем четко запечатлелась в моей памяти. Я открывала детский центр в 6.30 утра, работала полный день и закрывала его в 5.30 вечера. У меня было полчаса на уборку и преображение комнаты. Затем я проводила часовой урок с пятью ребятишками, потом мы быстро ужинали, после Майкл купал Уэса, следом приходили еще пятеро малышей на второй урок в «Литтл лайт». Когда все уходили, я читала Джейку и Уэсу сказку на ночь, купала Джейка и укладывала его спать.

И так было каждый вечер. Бывали вечера, когда я падала в кровать, слишком устав даже для того, чтобы почистить зубы. Но в сравнении с тем, что было год назад, у нас отмечался значительный прогресс.

«Литтл лайт» существовал уже год, и моя оригинальная методика, сведения о которой передавали из уст в уста, стала привлекать все больше детей с особыми проблемами. Днем я занималась обычными детьми и детьми с особыми проблемами, вечером и по выходным детьми-аутистами, превращая свой гараж в некое подобие лаборатории, где могла быстро принять решение, что нужно сделать, чтобы достучаться до ребенка, а чего делать нельзя. Иногда помогало нечто совершенно неожиданное, но самым главным было все же установить контакт с детьми.

Райану было одиннадцать лет, когда мы встретились с ним, он не разговаривал с тех пор, как ему исполнилось три года. В течение всех этих лет его родители перепробовали все традиционные методики, но врачи, к которым они обращались, говорили его матери, Бет, что он никогда не заговорит. У Бет дрожали губы, когда она рассказывала мне об этом.

— Они сказали, что в нашем случае не с чем работать.

Сам факт, что кто-то может сделать подобное замечание по поводу больного ребенка, приводил меня в ужасное состояние. Не успела я провести с Райаном и десяти минут, как поняла, насколько все они были не правы. Да, он не говорил, было очевидно, что у него полноценный аутизм. Одиннадцатилетний возраст — это слишком поздно для того, чтобы начинать говорить, но было что-то еще. Уже во время нашей первой встречи, пока его отчаявшаяся мать перечисляла мне все, что он не умеет делать, Райан периодически выглядывал из-за ее спины. Я разглядела в нем чувство юмора, нескрываемое любопытство, которое позволило мне предположить, что Райан способен на гораздо большее, чем позволяет увидеть другим. Когда я ему улыбнулась, он снова спрятался и затем выглянул из-за материнской спины. Все время, пока его мама старательно рассказывала, как ей было предложено махнуть на мальчика рукой, мы с ним играли в прятки.

Бет упомянула, что Райан умеет издавать определенные звуки, и я поинтересовалась какие. (Другими словами, я хотела узнать, была ли это задержка физического развития или причина неврологического характера.)

— Он может произнести твердый звук «к», как в слове «кошка»? — спросила я ее.

В этот момент Райан начал громко ворчать:

— Хр, хр. Хр, хр. — Он также стал хлопать по ковру ладонью. — Хр, хр. Хр, хр.

Его мама смутилась.

— Извините, — сказала она, пытаясь успокоить его. — Тише, Райан, пожалуйста. Мы разговариваем. — Затем она поискала что-то в сумке, все еще оправдываясь. — Позвольте, я сейчас ему дам, и он успокоится.

Она вынула из сумки коробку с куриными наггетсами — панированными кусочками куриного филе. Райан тут же схватил один кусочек и принялся есть его таким образом, что тем, кто проводил много времени с детьми-аутистами, сразу становилось понятно, кто перед ними. Он крутил, вертел, мял его, откусывая малюсенькие кусочки, как гусеница, но все еще украдкой бросая на меня время от времени взгляды. Я улыбалась, потому что знала: Райан таким образом отвечает на мой вопрос. Он показывал мне, что умеет делать, а чего — нет.

Вся эта ситуация показалась мне невероятно забавной, и я расхохоталась — вслед за мной стал хохотать и Райан. Бедняжка Бет вытирала слезы, навернувшиеся на глаза, пытаясь понять, что же происходит, тогда как Райан и я просто корчились от смеха. Когда они уходили, я на все сто процентов была уже уверена, что смогу многое сделать с мальчиком.

Когда Райан и Бет пришли в следующий раз, перед ними разбросанные повсюду на полу и на ковре валялись сотни (их действительно было сотни) специально сделанных алфавитных карточек. Встревоженная этим беспорядком, Бет предложила:

— Хотите, я помогу вам собрать все это?

— Нет, спасибо, — ответила я. Встретившись взглядом с Райаном, я продолжила: — В общем-то это все для Райана.

Эти карточки имели две отличительные особенности, которые, как я знала, Райан сможет оценить. Первая заключалась в их множестве. Пол был буквально белым. Вторая заключалась в том, как они выглядели. Большинство алфавитных карточек бывают ярко раскрашены или на них изображены герои мультфильмов, так как они предназначены для того, чтобы очень маленькие дети учились по ним читать. Я же намеренно сделала эти карточки маленькими и простыми — жирным шрифтом черные буквы на белых картонках. Это было жестом уважения. Даже если Райан и не умел читать или говорить, он уже не был ребенком и ему не подходили учебные материалы для самых маленьких. Как я и надеялась, его глаза зажглись, когда он их увидел.

В тот день состоялось наше первое занятие — я прикрепила буквы «А» и «Т» на синюю доску, которую тоже сделала для него сама, и попросила Райана найти для меня букву, которая бы вместе с данными составила слово cat. Он посмотрел вокруг, быстро отыскал букву «С» и подошел ко мне. У его матери широко открылся рот, когда я поместила ее на доску, чтобы получилось слово.

— Отлично, — сказала я. Затем открепила «С» от доски и бросила ее ему за спину, чтобы он понял, что мы не собираемся делать одно и то же миллионы раз. Мы проделали то же с другими словами: hat и sat. Короче говоря, за час мы продвинулись гораздо дальше, чем он это сделал за предыдущие восемь лет. Когда час уже подходил к концу, я сказала:

— Послушай, Райан. Я хочу, чтобы ты сделал что-то очень важное для меня. Мне все равно, как это прозвучит. Я хочу, чтобы мы вместе прочитали вслух слова, которые я сейчас назову по буквам.

Я набрала целую пригоршню маленьких алфавитных карточек и стала отбирать те, которые были мне нужны, затем сложила из них на доске «Я люблю тебя, мама».

— Ну что ж, Райан, — предложила я. — Давай сделаем это вместе. Это очень важная работа, договорились? — Я указала на свой рот, затем коснулась его губ. — Не важно, как это прозвучит. Мы будем говорить очень медленно. — А затем — не могу без слез говорить об этом, вспоминая выражение лица Бет, — Райан и я прочитали слова, которые я собрала по буквам на доске.

Наблюдая и слушая детей в «Литтл лайт», мы могли ненароком понять, что творится у них внутри, а затем нам просто не нужно было им мешать. Я знаю, что те родители, которые приняли участие в занятиях, смогли сделать огромный скачок и обрести веру. Надеюсь, я смогу наградить их за доверие. Потому что, несмотря на браваду, я, честно, боялась, что наш детский сад-лагерь в гараже не оправдает надежд. Детям с особыми проблемами не сразу становилось лучше. Было даже так: «два шага вперед и шаг назад». Но коль скоро мы хотели достичь поставленной цели — для Джейка это была готовность пойти в обычный детский сад в пять лет, — мы не могли позволить себе потерять ничего из завоеванного. Нам нужно было активно развивать прогресс, который делали дети, иначе мы могли все потерять.

Лама в гостиной была скорее правилом, чем исключением. Майкл действительно никогда не знал, во что превратится дом, куда он возвращался, особенно потому, что я сама делала многие вещи, которые были нужны в «Литтл лайт». Например, я заметила, что Джейк любит играть с сумочками для бобов, и мне пришла в голову мысль использовать это для выполнения упражнения, основанного на восприятии, с детьми, занимающимися в «Литтл лайт».

Я пошла к контейнеру отходов магазина, торгующего тканями, и достала оттуда множество различных кусочков материи: мягкий бархат, плотный вельвет, скользкий искусственный шелк, колкая и царапающаяся мешковина. Я раскроила ткани на квадратные кусочки и прошила их с трех сторон так, чтобы они представляли собой карманы. Затем наполнила их семечками подсолнуха, которые стоили дешево, если их покупать оптом (и безопасными, если попадали к кому-нибудь в рот), и оставила их лежать на кухне, рассчитывая зашить четвертую сторону каждого кармана, когда Джейк и Уэсли заснут. Я уже сделала, наверное, штук пятьдесят этих мешочков разных размеров и из разного материала, когда с работы вернулся Майкл. Затем я услышала из кухни:

— Крис, а что здесь такое происходит?

Когда я пошла выяснять, в чем дело, то увидела, что Джейк пересыпал семечки из всех мешочков в несколько цилиндрических стеклянных ваз. Естественно, что умения малыша, еще не достигшего четырехлетнего возраста, означали, что в вазах было почти столько же семечек, сколько и на полу. Семечки были повсюду. (Похожий случай произошел у нас за несколько месяцев до этого с пакетиками, наполненными шариками. Я разрешила тогда детям в детском центре всюду бегать с ними, и мы до сих пор находим малюсенькие раздавленные шарики. Урок мы усвоили. По крайней мере, семечки поддаются биологическому разложению.) Мне оставалось только всплеснуть руками, а Майкл открыл раздвижную дверь и смел семечки прямо во двор.

Не могу не заметить, насколько важной для меня была поддержка со стороны Майкла, хотя изначально он был против самой идеи, а моя работа в «Литтл лайт» означала, что ему часто придется приходить домой, где царит самый настоящий хаос. Ничего из того, что я делала, не было бы возможным без Майкла. В действительности детский центр и благотворительность стали самым главным в нашей жизни. Например, иногда мне приходилось ходить за продуктами посреди ночи, потому что другого времени на это просто не было.

Однажды днем, когда Майкл сидел в машине перед банком и в последнюю минуту заполнял бланки, он заметил маленького мальчика, который стоял у дошкольного учреждения, которое находилось рядом с банком. Мальчик стоял в стороне и смотрел через забор, а его сотоварищи играли у него за спиной. Майкл обратил на него внимание, потому что тот по-особому взмахивал руками, а это явный признак аутизма. Бросив бумажные дела, Майкл наблюдал за ним в течение получаса, сидя в машине, а затем зашел в учреждение и предложил способ заинтересовать малыша, чтобы тот играл вместе с остальными. Вернувшись домой, он крепко обнял меня.

— Все время, пока я наблюдал за ним, к нему никто даже не подошел, — сказал он. — Наш потолок может быть пестрым, Кристин, но ни один ребенок из тех, кто пришел в «Литтл лайт», не чувствует себя таким одиноким, как тот малыш, которого я видел сегодня. Я бы не смог этого увидеть, если бы не ты.

То, что мы понимали друг друга, было главным, особенно потому, что я не брала плату за посещение «Литтл лайт» — ни за сами занятия, ни за материалы, которые использовала, — что было для нас довольно затруднительно в плане финансов. В те годы Майкл работал ради Цели, а я зарабатывала деньги в детском центре. У нас не было лишних 150 долларов, которые мы могли свободно потратить на особые кольца, хотя они нам очень пригодились для упражнений для губ и языка для детей с апраксией, нарушением целенаправленных движений. Но мы всегда находили способ выкрутиться из сложного положения. Иногда некоторые родители пытались заплатить мне, но я не могла принять от них деньги. Эти люди уже пережили определенные мучения, что невозможно понять, если сам не прошел через это, и я не хотела усугублять их положение. Тогда я чувствовала, да и чувствую сейчас, что мое предназначение в этой жизни — приносить надежду этим семьям и помогать реализовывать потенциал их детей, заключенный как в их особых потребностях, так и в обычных.

Наш двор за домом был очень маленький. И как я часто говорила, нам повезло, что он не больше, потому что в тот период у нас не было времени, которое мы могли бы проводить ухаживая за ним. Но при всем этом, когда наступила весна, я заметила, что маленький клочок земли, куда выходила наша кухня, густо зарос сорняками.

— Что на самом деле творится с этими сорняками? — спросила я у Майкла однажды утром, когда пыталась убедить Джейка съесть еще кусочек за завтраком.

Майкл пошел выяснять, и я услышала, как он рассмеялся:

— Это не сорняки, Крис. Это подсолнухи!

Ну хорошо, подумала я. Семена подсолнухов — неудавшийся наполнитель для кармашков. Брошенные семечки, которые мы вымели во двор, проросли — как будто отомстили нам. К моему удивлению, за то лето подсолнухи выросли до высоты метр и восемьдесят сантиметров. В августе мы с трудом пробирались через поле этих гигантских цветов, которые, как по команде, поворачивали свои лица к свету.