Города красной ночи

Берроуз Уильям С.

Роман Уильяма Берроуза «Города Красной Ночи» – первая часть трилогии, увенчавшей собой литературное творчество великого американского писателя. Уникальное произведение, совместившее в себе приемы научной фантастики, философской прозы и авантюрногоромана «Города Красной Ночи» оказали и продолжают оказывать огромное влияние на мировое искусство.

 

Уильям Берроуз.

Города красной ночи

 

Так держать!

Либеральные принципы, вдохновлявшие Французскую и Американскую революции и, позднее – освободительные революции 1848 года, за сотни лет до них уже были провозглашены и применены на практике пиратскими коммунами. Вот выдержка из книги Дона С. Сейтца «Под черным флагом»:

Капитан Миссьон был одним из предшественников Французской Революции. Он на сто лет опередил свое время: ведь карьеру свою он посвятил искреннему стремлению улучшить положение человечества; это закончилось, как обычно, более или менее свободным распоряжением собственной судьбой. Известно, что капитан Миссьон, проведя победоносный бой против английского военного судна, созвал на совещание всю свою команду. Тех, кто пожелал последовать за ним, он приветствовал и признал своими братьями; те же, кто не пожелал этого, могли благополучно сойти на берег. Все, как один, приняли в объятья Новую Свободу. Некоторые были за то, чтобы немедленно поднять черный флаг, но Миссьон воспротивился этому, заявив, что они не пираты, но свободолюбивые люди, борющиеся за свои права против всех наций и стран, подчиненных тирании правительств, и утвердил белый флаг как более подходящую эмблему. Все деньги на корабле были сложены в один сундук как общая собственность. Одежда стала выдаваться всем, кто в ней нуждался. – Таким образом, морская республика начала свою жизнь.

Миссьон наказал людям жить в строгой гармонии друг с другом и предупредил, что заблуждающееся общество продолжит относиться к ним как к пиратам. Соответственно, лишь самосохранение, а не изначальная жестокость, вынудило их объявить войну всем государствам, закрывшим для них свои порты. «Я объявляю войну, но в то же время призываю вас гуманно и благородно обращаться с вашими пленными: это будет проявлением способностей благородной души, и, к тому же, мы уверены, что не встретимся с подобным обращением, если злой рок или недостаток храбрости отдадут нас на милость врага…»

Было захвачено амстердамское судно «Ноештадт», которое дало им две тысячи фунтов, золотую пыль и семнадцать рабов. Рабов зачислили в команду и одели в оставшиеся от голландцев мундиры; Миссьон издал декрет, отменяющий рабство; было постановлено, что люди, продающие других людей, как животных, доказывают, что их религия не более чем карикатура, ибо ни один человек не властен над свободой другого…

Миссьон исследовал побережье Мадагаскара и десятью лигами севернее Диего-Суареса обнаружил залив. Было решено основать там морской оплот Республики – основать город, построить доки, создать место, которое можно было назвать своим. Колонию назвали Либертацией и поставили под власть Правил, разработанных капитаном Миссьоном. Помимо всего прочего, Правила постановляют, что все решения в колонии принимаются общим голосованием колонистов; рабство за любую провинность, в том числе и за долги, отменяется, также как и смертная казнь; каждый в праве исповедовать любую религию, не опасаясь санкций и наказания.

Колония капитана Миссьона, насчитывавшая около трехсот человек, была стерта с лица земли внезапной атакой туземцев, а самого капитана Миссьона вскоре после этого убили в морском сражении. В Вест-Индии, в Центральной и Южной Америке существовали и другие колонии такого рода, но они не смогли продержаться так долго, поскольку их население было слишком малочисленно, чтобы выдержать нападение. Будь они на это способны, мировая история могла быть другой. Вообразите множество таких укреплений по всей Южной Америке и Вест-Индии, расплодившихся от Африки и Мадагаскара до Малайи и Индии, везде дающих приют бежавшим от рабства и угнетения: «Придите к нам и живите по Правилам».

Нашими союзниками мгновенно станут все те, кто порабощен и угнетен, по всему миру – от хлопковых плантаций Американского Юга до сахарных плантаций Вест-Индии, всё индейское население Американского континента, пеонизированное испанцами и низведенное ими до нечеловеческого уровня бедности и невежества, истребляемое американцами, зараженное их пороками и болезнями, все коренные жители Африки и Азии: все они – наши потенциальные союзники. Опорные базы поддерживают летучие отряды партизан, а партизаны, в свою очередь, поддерживают базы. Местное население снабжает нас солдатами, оружием, лекарствами, информацией… такой союз будет непобедим. Если вся американская армия, вместе взятая, не смогла побить Вьетконг, даже когда его базы были выведены из строя артиллерией и воздушными налетами, то армии Европы, подверженные гибельным болезням тропических стран, на незнакомой территории никогда не справятся с партизанской тактикой сопряженной с наличием укрепленных позиций. Представьте себе трудности, с которыми столкнутся захватчики: постоянные набеги партизан, настроенное глухо-враждебно местное население заготовило яды, ложные слухи, и змей с пауками в постель генералу; броненосцы, которых весь полк принимает за счастливое знамение, приносят смертельную болезнь, при которой больной ест землю, а дизентерия и малярия тем временем собирают свою дань. Осады обречены на полную неудачу. Правильных не остановит ничто. С белого человека, наконец, снимают его бремя. Белых ждут в качестве рабочих, поселенцев, учителей, специалистов, но не колонистов и не хозяев. Никто не смеет нарушить Правила.

Вообразите себе такое движение в мировом масштабе. Столкнувшись с подлинной практикой свободы, Французской и Американской революциям придется ответить за свои слова. Катастрофические результаты бесконтрольной индустриализации смягчатся, поскольку рабочие и жители городских трущоб переселятся в Правильные районы. Каждый человек будет иметь право поселиться где угодно. Земля будет принадлежать тем, кто ее обрабатывает. Никакого Белого Босса, никакого Пукка Сахиба [], никаких патронов, никаких колонистов. Увеличение массового производства и концентрация населения в больших городах тоже будут остановлены: кто станет работать на их заводах и покупать их продукты, имея возможность жить за счет изобильных полей, морей, озер и рек? А человек, живущий за счет земли, будет иметь основания беречь ее ресурсы.

Я привожу этот пример ретроактивной Утопии, потому что она действительно была осуществима в рамках технологий и человеческих ресурсов того времени. Проживи капитан Миссьон достаточно долго, чтобы явить пример для подражания, возможно, человечество легко избежало бы того тупика неразрешимых проблем, в который мы сейчас зашли.

Шанс был. Шанс был упущен. Лозунги Французской и Американской революций превратились в хвастливую ложь в устах политиков. Освободительные революции 1848 года породили так называемые республики Центральной и Южной Америки с их мрачной историей диктатур, насилия, мошенничества и бюрократии, лишив, таким образом, этот обширный малонаселенный континент всякой возможности возникновения коммун по образцу, что некогда был дан капитаном Миссьоном. Как бы то ни было, Южная Америка скоро будет оплетена сетями хайвэев и мотелей. Перенаселение в Англии, Западной Европе и Америке, ставшее возможным благодаря Промышленной революции, оставило скудное пространство для коммун, которые подчинены государственным и федеральным законам и подвержены частым нападкам окружающего населения. Для «свободы от тирании государства» просто не остается места, поскольку городские жители зависят от государства, которое обеспечивает их пищей, энергией, водой, транспортом и порядком. Ваше право жить там, где вы хотите, в обществе, выбранном вам, по законам, с которыми вы согласны, погибло в восемнадцатом веке вместе с капитаном Миссьоном. Воскресить его смогут только чудо или катастрофа.

 

Заклятие

Эта книга посвящается Древним, Богу Отвращения, Хумбабе, чье лицо – масса гниющих потрохов, чье дыхание – зловоние испражнений и благоухание смерти, Темному Ангелу всего, что выделяется и гниет, Богу Разложения, Богу Будущего, что едет верхом на шепчущем южном ветре, Пазузу, Богу Лихорадок и Чумы, Темному Ангелу Четырех Ветров с гнилыми детородными органами, усеянными острыми зубами, сквозь которые он завывает над разрушенными городами, Кутулу, Спящему Змею, которого нельзя призвать, Аххару, что сосет кровь мужчин с тех пор, как они хотят стать мужчинами, Лалуссу, что обитает в человеческих жилищах, Джелалу и Лилит, что проникают в людские постели и чьи дети родятся в потаенных местах, Адду, поднимающему бури, которые могут наполнить сиянием ночное небо, Малаху, Богу Бесстрашия и Отваги, Захгуриму, чье число двадцать три и кто убивает извращенными способами, Захриму, воину среди воинов, Ицамне, Духу Ранних Туманов и Ливней, Икс Челу, Паутине-Что-Ловит-Утреннюю-Росу, Зухуй Каку, Девственному Огню, Ах Дзизу, Властелину Холода, Как У Пакату, что трудится в пламени, Икс Таб, Богине Веревок и Ловушек, покровительнице висельников-самоубийц, Шмууну, Молчаливому Существу, брату-близнецу Икс Таб, Ксолотлю Бесформенному, Богу Перерождений, Агучи, Властелину Эякуляций, Осирису и Амону в фаллических формах, Хекс Чун Чану, Опасной Твари, Аг Пуку Разрушителю, Великому Старцу и Звездному Зверю, Пану, Богу Паники, бесчисленным и безымянным богам исчезновения и пустоты, Хассану-и– Саббаху, Повелителю Ассассинов.

Всем писателям, и художникам, и практикующим магию, через которых являются эти духи …

Ничто не истина.

Всё дозволено.

 

Книга первая

 

Санитарный инспектор.

13 сентября 1923 года

Фарнсворт, районный санитарный инспектор, просил у жизни благ столь скупо, что каждая его победа была поражением. Он, однако, проявлял определенной упрямство и несговорчивость, когда речь касалась его профессиональных интересов. Оказание медицинской помощи, затрудненное наводнениями и, вдобавок, эпидемией холеры, хоть и не побуждало его к необычайной активности, но и не выводило из себя.

Как и каждое утро, на восходе солнца он забросил засаленные карты – которые изучал за завтраком, слизывая масло с пальцев – в потрепанный лендровер и отправился инспектировать свой район, останавливаясь то тут, то там, чтобы распорядиться о дополнительных мешках с песком для плотин (зная, что на его распоряжения не обратят внимания, как обычно, если рядом с ним не было комиссара). Велел троим зевакам, по-видимому, родственникам, доставить холерного больного в районный госпиталь в Вагдасе и оставил им три опиумные пилюли и инструкции по приготовлению рисового отвара. Они закивали головами, и он поехал дальше, ибо сделал всё, что мог.

Больница неотложной помощи в Вагдасе была обустроена в пустом армейском бараке, оставшемся с войны. Она была недоукомплектована персоналом и переполнена пациентами, в основном теми, кто жил достаточно близко и ещё мог ходить. Лечение холеры было простым: каждый пациент по прибытии приписывался к соломенной циновке, и ему давали галлон рисового отвара и полграмма опиума. Если через двенадцать часов он был еще жив, доза опиума повторялась. Выживало около двадцати процентов. Циновки мертвых промывали карболкой и выставляли на солнце сушиться. Санитарами были в основном китайцы, которые работали там потому, что им разрешали курить опиум, а пепел скармливать пациентам. Запахи варившегося риса, опиумного дыма, экскрементов и карболки пропитывали больницу и местность на несколько сот ярдов вокруг.

В десять часов санитарный инспектор прибыл в больницу. Написав заявку на новую партию карболки и опиума, он отослал очередное прошение о назначении доктора, которое, как он предполагал и надеялся, будет проигнорировано. Он чувствовал, что от доктора, шныряющего по больнице, дела только ухудшатся. Доктор, того и гляди, заявит, что доза опиума слишком велика, или начнет вмешиваться и не давать санитарам курить опиум. Санитарный инспектор не видел в докторах никакого проку. Они готовы были все усложнить, только бы казаться важными шишками.

Проведя в больнице полчаса, Фарнсворт поехал в Гхадис повидаться с комиссаром, который пригласил его на ленч. Согласившись без особого энтузиазма, он отказался и от джина перед ленчем, и от пива во время ленча. Предпочел рис с рыбой, а затем съел маленькую миску тушеных фруктов. Попытался уговорить комиссара пригнать заключенных для работы на плотинах.

– Извини, старикан, не хватает солдат, чтобы их охранять.

– Что ж, дело серьезное.

– Вот именно.

Фарнсворт не настаивал. Он просто сделал все, что мог, и точка. Новички недоумевали, как он вообще до сих пор держится. Старожилы, вроде комиссара, знали, как. Ибо у санитарного инспектора был один спасавший его порок. Каждое утро, на восходе солнца, он заваривал себе чайник крепкого чая и запивал им грамм опиума. Вечером, вернувшись с объездов, инспектор повторял дозу и ждал, пока она подействует, после чего приступал к приготовлению ужина из тушеных фруктов и пшеничного хлеба. Он не держал постоянного мальчика для уборки, опасаясь, что тот украдет его опиум. Дважды в неделю приходил парень и чистил бунгало, и тогда опиум запирался в старый ржавый сейф, в котором хранились отчеты. Он принимал опиум уже пять лет; в первый же год стабилизировал свою дозу и ни разу не превысил ее, и не перешел на инъекции морфия. Это не было проявлением силы характера, просто он чувствовал, что должен сам себе очень немного, и это немногое сам же себе и позволил.

На обратном пути, обнаружив отсутствие мешков с песком, мертвого холерного больного и трех его родственников, сонных от оставленных им опиумных пилюль, он не ощутил ни гнева, ни раздражения, только легкую потребность, которая постоянно увеличивалась в течение последнего часа дороги, заставляя его все сильнее нажимать на газ. Прибыв в свое бунгало, он тут же проглотил опиумную пилюлю, запив ее водой из бутылки, и зажег керосиновую плитку, чтобы вскипятить чай. Чай он вынес на крыльцо, и, заканчивая вторую чашку, почувствовал, как опиум растекается по его шее, опускаясь вниз, к увядшим бедрам. Выглядел он лет на пятьдесят; на самом же деле ему было двадцать восемь. Он сидел так с полчаса, глядя на мутную реку и низкие холмы, поросшие кустарником. Вдали заворчал гром, и, когда он готовил себе вечернюю еду, на ржавую оцинкованную железную крышу упали первые капли дождя.

Он проснулся от непривычного звука плещущейся воды. Торопливо натягивая штаны, вышел на крыльцо. Дождь всё шел и шел; за ночь вода поднялась у стены бунгало на двенадцать дюймов, а под лендровером едва не доходила до втулок. Он проглотил опиумную пилюлю и поставил на плитку воду для чая. Затем он стер пыль с саквояжа из крокодиловой шкуры и, открывая полки и отделения сейфа, начал складывать вещи. Упаковал одежду, отчеты, компас, нож в чехле, револьвер «Уэбли» 45-го калибра и коробку с патронами, и спички, и котелок. Наполнил флягу водой из бутылки и завернул в бумагу ломоть хлеба. Наливая себе чай – а вода у него под ногами все прибывала – он ощутил напряжение в паху, накатившую волну юношеской похоти, которая была особенно сильной из-за своей необъяснимости и неуместности. Медикаменты и опиум он упаковал в отдельную сумку, а еще одна плитка опиума размером с сигаретную пачку отправилась в боковой карман пальто, в качестве неприкосновенного запаса. Когда он закончил укладываться, его ширинка уже оттопыривалась. Опиум скоро и с этим справится.

Он шагнул прямо с крыльца в кабину лендровер. Двигатель завелся, и санитарный инспектор поехал вверх, убегая от паводка. Маршрут, выбранный им, использовался редко, несколько раз ему приходилось вырубать топором выросшие посреди дороги деревья. На закате он добрался до медицинской миссии отца Дюпре. Миссия находилась за пределами его района, и до этого он только раз в жизни встречался со священником.

Отец Дюпре, тощий, краснолицый, с нимбом из белых волос на голове, приветствовал его вежливо, но без особого энтузиазма. Когда Фарнсворт достал свои медикаменты Дюпре немного оживился и пошел вместе с ним в аптеку и в больницу, которая представляла собой обычную хижину, разгороженную по бокам. Санитарный инспектор раздал всем пациентам опиумные пилюли.

– Неважно, чем они больны, скоро они почувствуют себя лучше.

Священник рассеянно кивал, порываясь поскорее пойти обратно домой. Фарнсворт проглотил свою опиумную пилюлю, запив водой из фляги; когда он сел на крыльцо, пилюля начала действовать. Священник смотрел на инспектора с враждебностью, которую тщательно старался скрыть. Фарнсворт поинтересовался, в чем дело. Священник заерзал и прочистил горло. Неожиданно он натянуто произнес:

– Хотите выпить?

– Спасибо, нет. Никогда не притрагиваюсь.

Облегчение залило лицо священника благостным румянцем.

– Тогда что-нибудь еще?

– Я бы выпил чаю.

– Конечно. Пойду, скажу мальчику, чтобы приготовил.

Священник вернулся с бутылкой виски, стаканом и сифоном для содовой. Фарнсворт догадывался, что он держит свой виски под замком, где-нибудь, где его не могут найти мальчики. Священник налил себе щедрых четыре пальца и стрельнул туда содовой, сделал долгий глоток и, просияв, глянул на своего гостя. Фарнсворт решил, что настал подходящий момент попросить об услуге, пока добрый отец все еще умиротворен тем, что не пришлось делиться скудным запасом виски, и пока он сам еще не успел перебрать.

– Я хочу пробраться в Гхадис, если возможно. Полагаю, по дороге ехать бессмысленно, даже если у меня достаточно бензина?

Священник достал карту и расстелил ее на столе.

– Абсолютно исключено. Весь район затоплен. Единственная возможность – это на лодке вот досюда… отсюда сорок миль вниз по реке до Гхадиса. Я могу одолжить вам лодку с мальчиком и подвесным мотором, но бензина у меня нет…

– Думаю, у меня хватит бензина для этого, учитывая, что плыть все время вниз по течению.

– Вы наткнетесь на заторы – может, придется не один час прорубаться… прикиньте самое долгое время в пути, и затем умножьте на два… мой мальчик знает маршрут только вот досюда. Далее, вот это место очень опасное… река сужается неожиданно, без всякого шума, понимаете ли, и никаких признаков… советую вам вытащить каноэ на берег и тащить волоком вот досюда… займет лишний день, но в это время года лучше уж так. Конечно, вы можете проскочить, – но, если вдруг что-нибудь… течение, понимаете ли… даже для сильного пловца…

На следующий день, на рассвете, пожитки Фарнсворта и дорожные запасы были погружены в долбленое каноэ. Мальчик, Али, был дымчато-черным с острыми чертами лица, явно смешанных арабских и негритянских кровей. Лет восемнадцати, с красивыми зубами и быстрой застенчивой улыбкой. Священник махал рукой с пристани, пока лодка выплывала на стрежень. Фарнсворт лениво откинулся, разглядывая, как скользят мимо вода и джунгли. Признаков жизни было немного. Изредка птички и обезьянки. Один раз три аллигатора, барахтавшихся в грязи на отмели, соскользнули в воду, скаля зубы в развратных улыбках. Несколько раз пришлось расчищать топором заторы.

На закате они сделали привал на галечном островке. Фарнсворт стал кипятить воду для чая, Али же направился к оконечности островка и закинул крючок с червяком в глубокий чистый водоем. К тому времени, как закипела вода, он вернулся с восемнадцатидюймовой рыбиной. Пока Али чистил рыбу и разрезал ее на части, Фарнсворт проглотил свою опиумную пилюлю. Вторую он предложил Али, который рассмотрел ее, понюхал, улыбнулся и кивнул.

– Китайчонок… – Али наклонился, прикуривая воображаемую трубку с опиумом от фонаря. Втянул в себя дым и закатил глаза. – Моя нет. – Сложив руки на животе, он закачался взад-вперед.

К середине следующего дня река значительно расширилась. Ближе к закату Фарнсворт принял опиумную пилюлю и задремал. Внезапно он с содроганием проснулся и полез за картой. Это было то самое место, о котором предостерегал отец Дюпре. Он повернулся к Али, но Али уже знал. Али греб к берегу.

Стремительное бесшумное течение накренило лодку на один борт, и тяга руля лопнула, натянувшись, как тетива лука. Лодка завертелась без управления и понеслась к затору. Раздался треск ломающегося дерева, и Фарнсворт оказался под водой, отчаянно борясь с течением. Он почувствовал пронзающую боль – ветка пропорола его пальто и бок.

Он очнулся на берегу. Али выкачивал воду из его легких. Он сел, тяжело дыша и кашляя. Пальто было изодрано в клочья, из дыр сочилась кровь. Он полез в карман – и поглядел на свою пустую ладонь. Опиум пропал. От левого бедра через ягодицу тянулся неглубокий шрам. Им не удалось спасти ничего, кроме короткого мачете, который Али носил в ножнах на поясе, и охотничьего ножа Фарнсворта.

Фарнсворт нарисовал на песке карту, чтобы прикинуть, где они находятся. Он вычислил, что до одного из больших притоков около сорока миль. Добравшись туда, они могли бы соорудить плот и дрейфовать вниз по течению к Гхадису, а там, конечно… в мозгу прозвучали слова отца Дюпре: «Прикиньте самое долгое время в пути и помножьте на два…»

Стемнело, и им пришлось заночевать там, несмотря на то, что они теряли драгоценное время. Он знал, что через семьдесят два часа на открытом воздухе он будет неспособен двигаться из-за отсутствия опиума. На заре они двинулись в путь, направляясь к северу. Продвижение было медленным; на каждом шагу приходилось вырубать подлесок. На пути встречались болота, бурные потоки, а время от времени – массивные завалы, заставлявшие их совершать обход. Непривычное напряжение сил выбило следы опиума из его организма, и к ночи его уже лихорадило и трясло.

К утру он уже едва мог ходить, но все же протащился еще несколько миль. На следующий день его скрутили желудочные спазмы, и пройти не удалось и мили. На третий день он уже не мог двигаться. Али массировал его ноги, сведенные судорогой, и носил ему воду и фрукты. Он пролежал так, недвижим, четыре дня и четыре ночи.

Иногда он впадал в забытье и просыпался, визжа от кошмаров. В кошмарах на него часто нападали многоножки и скорпионы странных форм и размеров, которые двигались с огромной скоростью и внезапно бросались на него. Другой частый кошмар происходил на базаре в каком-то ближневосточном городе. Вначале место казалось ему незнакомым, но с каждым шагом становилось все более и более узнаваемым, словно вставали на свои места все части какой-то отвратительной мозаики: пустые прилавки, запах голода и смерти, зеленое зарево и странное дымное солнце, адская ненависть, горящая в глазах, что поворачивались ему вслед, когда он проходил мимо. Вот все они указывают на него, выкрикивая одно слово, которого он не может понять.

На восьмой день он снова научился ходить. Его все еще мучили колики и понос, но судороги в ногах почти прошли. На десятый день он почувствовал себя определенно лучше и увереннее, даже смог съесть рыбу. На четырнадцатый день они вышли на песчаный берег чистой реки. Это был не тот приток, который они искали, но, конечно, к нему можно было выйти по берегу. У Али сохранился кусок карболового мыла в жестяной коробке, и, скинув свою драную одежду, они бросились в прохладную воду. Фарнсворт смывал с себя грязь, пот и запах болезни. Али мылил ему спину, и Фарнсворт ощутил внезапный прилив крови к промежности. Пытаясь скрыть эрекцию, он бросился на берег спиной к Али, который последовал за ним, смеясь и плеща водой, чтобы смыть мыло.

Фарнсворт лег ничком на свои брюки и рубашку и провалился в бессловесный вакуум, чувствуя на спине солнце и легкую боль заживающего шрама. Он видел, что Али сидит над ним голый, руки Али массируют его спину, продвигаются вниз к ягодицам. Что-то поднималось к поверхности тела Фарнсворта из отдаленных глубин памяти, и он увидел, словно на экране, странный случай из своей юности. Дело было в Британском Музее, шел пятнадцатый год его жизни, он стоял перед стеклянным ящиком. Один во всем зале. В ящике лежало тело сидящего человека высотой около двух футов. Человек был голый, правое колено согнуто, тело приподнято на в несколько дюймов от земли, пенис не скрыт. Руки вытянуты вперед ладонями книзу, а лицо – как у рептилии или у зверя, что-то среднее между аллигатором и ягуаром.

Мальчик смотрел на бедра, на ягодицы, на гениталии, тяжело дыша сквозь зубы. Его охватывала похоть, у него набухал член, ширинка его брюк оттопыривалась. Он протискивался внутрь сидящей фигуры, мечтательное напряжение в паху возрастало, давило и росло, странный запах, не похожий ни на что из того, что ему до тех пор приходилось нюхать, но сам по себе знакомый, голый человек лежит у широкой светлой реки – изогнутая фигура. Серебряные блики вскипели перед его глазами, и он кончил.

Рука Али раздвинула ягодицы Фарнсворта, Али плюнул на устье его прямой кишки – его тело раскрылось, и фигура вошла в него стремительно, но бесшумно, согнув правое колено, выдвинув челюсть вперед, так что она превратилась в звериное рыло, голова расплющилась, мозг источал запах… хриплый, свистящий звук сорвался из его губ, и свет лопнул в его глазах, а тело его забурлило и исторгло из себя кипящие струи.

Сцена представляет собой джунгли. Из динамиков квакают лягушки и поют птицы. Фарнсворт в юности лежит ничком на песке. Али ебет его, а Фарнсворт корчится, медленно барахтается, обнажая зубы в развратной улыбке. На несколько секунд гаснет свет. Когда свет зажигается снова, Фарнсворт одет в костюм аллигатора с вырезом на жопе, Али продолжает ебать его. Али и Фарнсворт скачут прочь со сцены, Фарнсворт показывает зрительному залу перепончатый средний палец, а оркестр морской пехоты играет «Семпер Фи». Занавес.

 

Мы видим Тибет в бинокль народа

Отряд разведчиков остановился в нескольких сотнях ярдов от деревни на берегу горного потока. Йенг Ли принялся изучать деревню в свой полевой бинокль, а его люди присели и закурили сигареты. Деревня была построена на склоне горы. Поток бежал через нее, и вода отводилась в водоемы на нескольких возделываемых террасах, которые вели к монастырю. Никаких признаков жизни не было ни на крутой спиральной улице, ни у водоемов. Долину покрывали большие камни, которые при необходимости могли служить прикрытием, но Йенг Ли не ждал вооруженного сопротивления. Опустив бинокль, он подал своим людям знак следовать за ним.

Они под прикрытием перешли каменный мост группами по двое под прикрытием стрелков. Если защитники деревни собирались открывать огонь, то сейчас для этого было самое время и место. За мостом улица петляла вверх по склону. По обе ее стороны стояли каменные лачуги, многие из них превратились в руины и были явно покинуты. По мере того, как они двигались по каменной улице, держась обочин и укрываясь за разрушенными лачугами, Йенга Ли все больше и больше беспокоил непонятный отвратительный запах. Он знаком приказал патрулю остановиться и стал принюхиваться.

В отличие от своих коллег из западных стран, Йенг Ли получил свое место в результате тщательного отбора благодаря высокому уровню интуитивной самоадаптации и был впоследствии обучен изобретать и открывать, казалось бы, фантастические возможности в любой ситуации, отдавая в то же время должное прозаическим и практическим сторонам вопроса. Он развил в себе отношение к вещам одновременно пытливое и бесстрастное, живое и безразличное. Он не знал, когда началась его подготовка, поскольку в Академии 23 она проводилась в контексте повседневности. Он ни разу не видел своих учителей: их инструкции передавались ему посредством серий реальных жизненных ситуаций.

Йенг Ли родился в Гонконге и жил там до двенадцати лет, поэтому английский стал его вторым родным языком. Потом его семья перебралась в Шанхай. В раннем отрочестве он читал американских писателей-битников. Эти книжки привозили в Гонконг и продавали из-под прилавка книжного магазина, который, вроде бы, не вызывал никакого интереса со стороны властей несмотря на то, что хозяин магазина занимался еще и валютными махинациями.

Шестнадцати лет отроду Йенга Ли направили в военную академию, где он прошел интенсивную боевую подготовку. Через полгода его вызвали в офис полковника и объявили, что он покидает военную школу и возвращается в Шанхай. Поскольку он всецело посвящал себя тренировкам и показал блестящие результаты, он спросил у полковника, не вызвано ли это недостаточным прилежанием с его стороны. Полковник смотрел не на него, а словно вокруг него, будто очерчивая в воздухе глазами его силуэт. Он ответил расплывчато, что, хотя стремление угодить своим начальникам и похвально, другие соображения в отдельных случаях ценятся еще выше.

Йенг Ли наткнулся на этот запах, как на невидимую стену. Он остановился и прислонился к стене какого-то дома. Так мог бы пахнуть протухший металл или металлические экскременты, решил он. Патруль все еще находился на разрушенной окраине деревни. Один из бойцов корчился в мучительных приступах рвоты, лицо его покрылось потом. Он выпрямился и двинулся к потоку. Йен Ли остановил его:

– Не пить воду и не мочить в ней на лицо. Этот поток протекает через город.

Йенг Ли сел и еще раз посмотрел на город в полевой бинокль. Жителей деревни всё так же нигде не было видно. Он опустил бинокль и начал обследовать деревню, выйдя из своего тела – на Западе это «астральным путешествием». Теперь он двигался вверх по улице, ружье наизготовку. Ружье могло стрелять энергетическими волнами, и он чувствовал, как оно трепещет в его руке. Пинком он открыл одну из дверей.

С первого же взгляда он понял, что допрос проводить бессмысленно. Он не получит никакой информации на вербальном уровне. Мужчина и женщина находились в конечной стадии какой-то болезни, их лица были до кости изъедены фосфоресцирующими язвами. Пожилая женщина была мертва. Следующая хижина содержала пять трупов, все старики.

Еще в одной хижине на подстилке лежал юноша, нижняя часть его туловища была прикрыта одеялом. Ярко-красные пузыри плоти примерно в дюйм высотой, выраставшие кучками, покрывали его грудь и живот, начиная от лица и шеи. Опухоли были похожи на экзотические растения. Йенг Ли заметил, что они сочились янтарным соком, который въедался в плоть, оставляя люминесцирующие язвы. Почувствовав присутствие Йенга Ли, юноша повернулся к нему с медленной улыбкой идиота на лице. Он выгнулся дугой и принялся поглаживать одной рукой наросты на плоти, в то время как другая рука скользнула под одеяло и поползла к промежности. В другой хижине Йенг Ли увидел сцену, которую быстро стер из своей памяти.

Йенг Ли направился к монастырю. Там он остановился. Ружье в его руках внезапно стало тяжелым и твердым, поскольку Йенга Ли покинули силы. Несмотря на все свои тренировки, он не был готов к потоку смертоносной эманации той интенсивности, что тихим и долгим дождем изливалась из монастыря выше по склону. Монастырь, должно быть, содержит смертоносную силу, вероятно, некую форму радиоактивности, а может быть, излучение расщепленных психических клеток. Йенг Ли предположил, что болезнь, поразившая жителей деревни, порождалась радиоактивным вирусом. Он знал, что на Западе проводились сверхсекретные исследования в этом направлении: еще во время Второй мировой войны Англия разработала радиоактивный вирус, известный под названием Судный Клоп.

Вернувшись в свое тело, Йенг Ли взвесил все свои наблюдения и подозрения. Что это было, то, что он заметил и от чего поспешно отвернулся? Миниатюрные существа, как прозрачные козявки, въедающиеся в пузыри плоти… и кое-что еще… Он не стал слишком сильно напрягаться, зная, что биологическая защитная реакция отгораживает его от знания, которое он не сможет усвоить и с которым не сможет справиться. В монастыре, наверное, находилась лаборатория, а деревню использовали как полигон. Каким образом специалисты предохранили себя от радиации? Лабораторией управляли на расстоянии? Или специалисты были иммунизированы небольшими дозами облучения? Не содержала ли лаборатория изощренную систему СОР?

Он взял радиотелефон:

– Говорит Праязык, у нас ЧП.

– А именно?

Голос полковника был холоден, проникнут отвлеченным нетерпением. При патрулировании курсанты должны были полагаться на собственные силы и радировать только в экстренных ситуациях. Йенг Ли перечислил всё, что увидел в деревне, и описал эманацию смерти, исходящую от монастыря.

– Она подобна стене. Я не могу через нее прорваться. Мои люди тем более…

– Выходите из деревни и разбивайте лагерь. Взвод санитаров и санитарный инспектор уже в пути.

 

Доктор отправляется на рынок

Доктор Пирсон был благоразумным наркоманом и ограничивал себя тремя уколами в день, полграна на каждый укол – благодаря этому он мог не скрываться. К концу восьмичасового рабочего дня он бывал склонен к небрежности, поэтому, когда он получил этот срочный вызов, он надеялся, что всё это не займет слишком много времени и не приведет к сверхурочной работе. Конечно, он всегда мог сунуть полграна под язык, но это было накладно; кроме того, он любил лежать в постели, когда вмазывался, и чувствовать, как волна разливается от затылка вниз к бедрам, в то время как он пускает сигаретный дым в потолок. Потянувшись к сумке, он заметил, что ободрал суставы пальцев. Он не мог вспомнить, где и когда – такое бывает, когда не чувствуешь боли.

– Похоже на корь, доктор.

Доктор посмотрел с неприязнью на лицо мальчика. Он терпеть не мог детей, подростков и животных. Слово «симпатичный» отсутствовало в его эмоциональном словаре. На лице мальчика были красные кляксы, но для кори они были слишком велики…

– В общем, положите его сюда, сестра, что бы это ни было… подальше от других пациентов. Меня не волнует, если они заразятся, но так положено по правилам.

Мальчика вкатили в палату. Пальцами, холодными от омерзения, доктор откинул простыню, обнажив мальчика до талии, и заметил, что на том не было штанов.

– Почему он голый? – рявкнул он на санитаров.

– Он такой и был, когда его подобрали, доктор.

– Ну, можете что-нибудь на него надеть… – Он снова повернулся к санитарам. – Что вы здесь встали? Убирайтесь! А вы, сестра, на что вы там пялитесь? Выпишите палату в изоляторе.

Он всегда начинал беситься, когда его подобным образом доставали, но стоило ему уколоться, и он приобретал холодное обаяние дохлой рыбы. Доктор повернулся к мальчику, лежащему на кровати. Его долг врача был ясен – Гиппократ сурово указал на простыню.

– Ну, полагаю, придется мне взглянуть на твою маленькую голую зверюшку.

Он опустил простыню до колен мальчика. Член был эрегирован, ярко-красные гениталии и прилегающие зоны выглядели, словно надетое на голое тело красное бикини.

Доктор отшатнулся, как от жалящей змеи, но было уже поздно. Семя попало на тыльную сторону его ладони, прямо на обнаженные суставы пальцев. Он вытер руку с возгласом отвращения. Позже он вспомнил, что ощутил легкий трепет, которого в тот момент не заметил, такое отвращение внушало ему человеческое тело – он сам не понимал, почему он выбрал профессию медика. К тому же этот развратный ребенок оттягивал его встречу с иглой.

– Ты, гнусная маленькая тварь! – рявкнул он. Мальчик захихикал. Доктор натянул на него простыню до подбородка.

Он мыл руки, когда вошла медсестра с носилками и санитаром, чтобы забрать мальчика в изолятор. Доктор принюхался.

– Боже мой, что это за запах?.. Не знаю, что это такое, сестра, но это жуткая гадость. У него, похоже, какой-то сексуальный бред. И при этом он ужасно пахнет. Назначьте полный курс… кортизон, разумеется – это, может быть, аллергическая реакция, которой особенно подвержены рыжеволосые животные – и обычные антибиотики… Если половое возбуждение продолжится, без сомнений применяйте морфин.

Доктор порывисто вдохнул воздух и прижал носовой платок к носу и рту.

– Уберите это вон отсюда! (Он всегда вместо «пациент» говорил «случай».) У вас есть тифозная кровать в изоляторе? – спросил он.

– Нет, сейчас нет.

– В общем, этого не должно здесь оставаться.

Он едва успел устроиться поудобней в постели после укола, когда зазвонил телефон. Звонил главврач.

– Кажется, у нас эпидемия, Пирсон. Весь персонал срочно вызван в больницу.

«Неужели этот развратный мальчишка?» – думал он, одеваясь, собирая сумку и спеша в больницу. Возле проходной он увидел полицейский кордон.

– Пожалуйста, доктор, вот сюда, возьмите вашу маску.

– Я помогу вам надеть ее, доктор.

Проворная молодая девушка в непонятной униформе потерлась об него своими сиськами самым неприличным образом. И прежде, чем она надела на него маску, он понюхал воздух и понял: да, тот самый развратный мальчишка.

Внутри была какая-то сцена из Данте: носилки вплотную друг к другу в коридорах, сперма, заливающая простыни, стены и потолки.

– Осторожней, доктор. – Болтливая старая нянька вовремя поймала его руку. – Ставьте одну ногу точно перед другой, доктор, вот так, правильно… Какой ужас, доктор, престарелые пациенты мрут, как мухи.

– Не хочу слушать никаких обобщений, сестра… проводите меня в мою палату.

– Что ж, доктор, можете занять северо-восточное крыло, если хотите, вот тут.

Все виды совокуплений предстали перед ним, все самое отвратительное, что только можно себе вообразить. Некоторые обматывали друг другу шеи наволочками и полотенцами, устраивая своего рода ужасные поединки. Поскольку спятившие пациенты могли удушить друг друга (в этот момент доктор едва не поскользнулся на дерьме), он велел санитарам изолировать их, но никаких санитаров под рукой не было.

– Начнем с морфия и экстракта кураре, сестра.

– Сожалею, доктор, все запасы морфия израсходованы на престарелых пациентов. У них в самом конце начинаются такие кошмарные спазмы, доктор.

При этих ужасных словах доктор побледнел как смерть. Он рухнул на пол в обмороке, его лицо покрылось красными кляксами. К тому времени, как с него сняли одежду, все его тело уже было поражено болезнью, и спонтанные оргазмы следовали один за другим.

Впоследствии доктор Пирсон поправился – благодаря своей наркомании – и стал работать на фабрике консервов над какой-то общественно полезной проблемой.

 

Наша политика – смерть

Приглушенное помещение недоступного для посторонних конференц-зал. Доктор Пирсон сидит во главе стола, перед ним – бумаги. Он начинает говорить сухим и невыразительным академическим голосом.

– Уважаемые сотрудники Департамента, я собираюсь прочесть доклад о предварительных экспериментах с вирусом Б-23… Предполагается, что этот вирус возник в Городах Красной Ночи. Красное зарево, вспыхнувшее в ночном северном небе, было некоторой формой радиации, породившей эпидемию, известную как Красная Лихорадка, этиологическим носителем которой, как выяснилось, и является вирус Б-23.

Вирус Б-23 называли по-разному, в частности – вирусом биологической мутации, поскольку он вызывает биологические изменения у зараженных – смертельные во многих случаях, перманентные и наследственные у выживших, которые становятся переносчиками этого штамма. Изначально население этих городов было черным, но вскоре появился широкий спектр альбиносных вариаций, и эти состояния передались потомкам путем искусственных оплодотворений, которые имели, выражаясь осторожно, широкое распространение. Фактически современной науке неизвестно, каким образом были зачаты эти мутантные эмбрионы. Непорочное или, по крайней мере, вирусное зачатие было пандемическим и могло стать поводом для возникновения легенд о демонах-любовниках, суккубах и инкубах средневекового фольклора.

Доктор Пирсон продолжает:

– Вирус, действуя непосредственно на нервные центры, вызывал нимфоманию, которая способствовала дальнейшему распространению вируса, в точности так, как бешеные собаки распространяют вирус бешенства через укусы. Практиковались различные формы сексуальных жертвоприношений… сексуальные повешения и удушения, а также наркотики, вызывающие смерть в эротических конвульсиях. Смерть во время совокупления была обычным явлением и рассматривалась как особенно благоприятное условие для передачи измененного вируса.

Речь идет о более или менее чистом генетическом материале высокого качества. В то время свежеиспеченная белая раса боролась за биологическое выживание, поэтому вирус сослужил очень полезную службу. Однако я ставлю под вопрос целесообразность заражения вирусом Б-23 населения современной Европы и Америки. Хотя он и смог бы утихомирить, э-э, молчаливое большинство, которое, по общему мнению, становится, э-э, неуправляемым, мы должны принять во внимание биологические последствия воздействия такого мощного фактора на генетический материал, уже и так безнадежно испорченный, положив начало невероятно неблагоприятным мутациям, к тому же молниеносно самовоспроизводящимся…

Были и другие предложения. Процитирую работу доктора Унруха фон Штайнплаца о штаммах радиоактивных вирусов. Работая с такими известными вирусами, как бешенство, гепатит и оспа, он подверг их на протяжении многих поколений атомной радиации и вывел передающиеся по воздуху штаммы невероятной вирулентности, способные уничтожить целые народы в течение считанных дней. Однако в этом проекте содержится один изъян: проблема утилизации миллиардов радиоактивных трупов, непригодных даже для удобрения почвы.

Леди и джентльмены, я предлагаю раздвинуть временные рамки, переместив сцену нашего эксперимента в прошлое, дабы предотвратить возникновение трудноразрешимых проблем. Вы вполне можете спросить, способны ли мы, э-э, сдерживать вирус, запущенный в прошлое. Ответ таков: мы не располагаем достаточной информацией, чтобы утверждать это с уверенностью. Мы предполагаем – вирус располагает…

Худой человек лет тридцати с рыжеватыми волосами и бледно-голубыми глазами в течение всей речи доктора Пирсона что-то записывал. Он поднял голову и заговорил четким, довольно резким голосом с легким немецким акцентом.

– Доктор Пирсон, у меня есть ряд вопросов.

– Прошу вас, – сказал Пирсон с ноткой холодного недовольства в голосе. Он прекрасно знал, что это за человек, и желал бы, чтобы его вообще не приглашали на собрание. Это был Йон Алистер Питерсон, датчанин, теперь работавший в Англии над секретным правительственным проектом. Он был вирусологом и математиком, разработавшим компьютер для обработки качественных данных.

Питерсон, откинувшись на спинку стула, положил ногу на ногу. Извлек косяк из кармана рубашки. Это была рубашка кричащей расцветки с Карнаби-стрит. Доктор Пирсон находил ее вульгарной. Питерсон закурил свой косяк и выпустил дым в потолок, подчеркнуто не обращая внимания на неодобрительные взгляды членов департамента. Просмотрел свои записи.

– Мой первый вопрос касается, э-э, номенклатуры.

Пирсон с раздражением заметил, что Питерсон передразнивает его собственные академические интонации.

– Эксперименты профессора Штайнплаца, как вы наверняка знаете, заключались в том, что он прививал различные вирусы животным и затем подвергал этих животных воздействию радиации. Результатом этого воздействия явились мутации вирусов, тяготеющие к повышенной вирулентности и… – Питерсон сделал глубокую затяжку и обдал дымом свои бумаги. – …э-э, повышенному способности к распространению. Проще говоря, мутировавшие вирусы оказались намного более заразными.

– По-моему, это более или менее точный пересказ того, что я только что сказал.

– Не совсем. Вирусы были порождены радиацией, но из этого отнюдь не следует, что сами вирусы были радиоактивны. Не сбивает ли нас с, э-э, толку употребленный вами термин «радиоактивный вирус» и ваши, э-э, фантазии о миллиардах радиоактивных трупов?

Доктор Пирсон с трудом подавил раздражение.

– Я же подчеркивал, что из-за смертельной опасности, которую широкомасштабном эксперименте, который, помимо всего прочего, может страшно пошатнуть наш общественный авторитет, наши данные неполны…

– Ах, да-да, точно. А теперь, если я вам еще не надоел, доктор Пирсон, у меня есть еще вопросы… Вы сказали, что вирус Б-23 возник в результате облучения? – спросил Питерсон.

– Да, сказал.

– Чем он отличается от штаммов, полученных доктором Штайнплацем?

– Мне казалось, что я достаточно прояснил этот вопрос: формой радиации, сопровождающейся красным свечением, неизвестного на сегодняшний день происхождения.

– Значит, вы не осведомлены о природе этой удивительной радиации и не можете воспроизвести ее в лабораторных условиях?

– Совершенно верно.

– Не приходило ли вам в голову, что она может быть идентична райховскому СОРу, то есть Смертельной оргонной радиации, получаемой путем помещения радиоактивного материала в органический контейнер, обитый железом?

– Полная чушь! Райх был шарлатаном! Сумасшедшим!

– Возможно… но столь простой и недорогой эксперимент… мы могли бы начать с вируса банального герпеса.

– Не вижу в этом никакой пользы… – Пирсон обвел взглядом стол. На него смотрели каменные лица. Он кое-что от них скрывал, и они это знали.

Доктор Пирсон посмотрел на часы.

– Боюсь, на этом мне придется прерваться. Мне надо спешить на самолет.

Питерсон поднял руку.

– Я не совсем закончил, доктор… Уверен, что для такой важной персоны, как вы, могут ненадолго задержать вылет… Итак, штаммы вирусов, полученные доктором Штайнплацем, хоть были и более контагиозны и более вирулентны, чем материнские штаммы, но все же вполне узнаваемы. К примеру, я говорю, к примеру, выведенное добрым доктором, бешенство, передающееся воздушно-капельным путем, можно все так же клинически диагностировать как бешенство. Даже если из вирусов сделать коктейль, воздействие отдельных ингредиентов можно будет без особого труда различить. Вы согласны, доктор Пирсон?

– Теоретически, да. Однако в отсутствие широкомасштабных опытов мы не можем сказать, не произойдет ли при этом дальнейшая мутация, которая затруднит идентификацию вирусов.

– Еще раз повторюсь. Суть моего вопроса заключается в том, что доктор Штайнплац начинал свои эксперименты с конкретными, известными вирусами… Доктор Пирсон, вы утверждаете, что вирус Б-23 появился в результате воздействия неизвестного вида радиации. Не хотите ли вы сказать, что этот вирус появился из воздуха? Скажем так: какой вирус, или какие вирусы, известные или неизвестные, мутировали в результате воздействия этой радиации?

– Рискуя повториться, я снова скажу, что ни эта радиация, ни этот вирус или вирусы в настоящее время не известны, – насмешливо ответил Пирсон.

– Симптомы вирусной инфекции это, в сущности, попытки организма справиться с вирусом. По симптомам вирусы и определяются, и даже абсолютно неизвестный вирус может многое рассказать о себе через симптомы. С другой стороны, если вирус не вызывает симптомов, мы не можем утверждать наверняка, что он существует вообще… и является ли он вирусом.

– И что же?

– Возможно, вирус, о котором идет речь, является латентным или существует в доброкачественном симбиозе с носителем.

– Такое, конечно, тоже возможно, – согласился Пирсон.

– Теперь рассмотрим симптомы заражения вирусом Б-23: лихорадка, сыпь, характерный запах, сексуальное бешенство, одержимость сексом и смертью… Действительно ли всё это так уж странно и неестественно?

– Я вас не совсем понимаю.

– Сейчас поясню подробнее. Мы знаем, что сжигающая человека страсть может вызывать физические симптомы… лихорадку… потерю аппетита… даже аллергические реакции… и немногие состояния более всепоглощающи и потенциально саморазрушительны, чем любовь. Не являются ли симптомы вируса Б-23 просто-напросто симптомами того, что мы предпочитаем называть «любовью»? Ева, говорят, была сделана из ребра Адама… таким образом, и вирус гепатита был некогда здоровой клеткой печени. Прошу меня извинить, дамы, ничего личного… но мы все – в каком-то смысле вирусы. Все человеческое сознание, как мужское, так и женское, в основе своей действует как вирус. Я предполагаю, что этот вирус, известный как «другая половина», стал злокачественным в результате воздействия радиации, которому были подвергнуты Города Красной Ночи.

– А вот в этом вы меня никогда не убедите.

– Неужели? Так вот: я предполагаю, что любые попытки сдержать распространение вируса Б-23 окажутся неэффективными, потому что мы все являемся его носителями.

– Похоже, доктор, вы слишком увлеклись собственными фантазиями? В конце концов, все прочие вирусы поставлены под контроль. Почему же этот вирус должен быть исключением?

– Потому что этот вирус свойственен человеческой природе. Сегодня, после многих тысяч лет более или менее мирного сосуществования, он снова на грани злокачественной мутации… то, что доктор Штайнплац называет эпидемией девственной почвы. Это могло случиться из-за радиации, уже высвобожденной в результате ядерных испытаний…

– Что вы хотите нам доказать, доктор! – рявкнул Пирсон.

– Одну простую вещь. Существование человечества в целом под угрозой. И еще одно, последнее соображение… как Вам известно, существует мнение, что обширный кратер в том месте, которое мы сейчас именуем Сибирью, возник в результате падения метеорита. Также высказывается предположение, что метеорит принес с собой некий неизвестный вид радиации. Другие подозревают, что это вовсе был не метеорит, а черная дыра – дыра в ткани реальности, сквозь которую жители древних городов путешествовали во времени, пока не зашли в тупик.

 

Спасение

На экране – гравюра цвета сепии. Внизу – золотыми буквами выведено: «Повешение капитана Строуба, Пирата-Джентльмена. Панама Сити, 13 мая 1702 года». В центре площади перед зданием суда стоит эшафот с виселицей, на нем – капитан Строуб с петлей на шее. Это стройный красивый юноша двадцати пяти лет в костюме восемнадцатого века, его белокурые волосы собраны в пучок на затылке. Он презрительно смотрит вниз на толпу. Перед виселицей выстроилась шеренга солдат.

Гравюра понемногу оживает, источая влажное тепло, запах травы, морского берега и нечистот. Грифы садятся на осыпающуюся желтую штукатурку старого здания суда. Палач-цыган – тощий, женоподобный, с сальными вьющимися волосами и блестящими глазами – стоит возле виселицы, улыбаясь криво и самодовольно. Толпа притихла, рты открыты, ждут.

По сигналу офицера вперед выходит солдат с топором и вышибает из-под платформы подпорку. Строуб падает и висит, его ступни в нескольких дюймах от известняковой мостовой, сквозь трещины в которой растут сорняки и дикий виноград. В молчании проходят пять минут. Над толпой кружат грифы. На лице Строуба – странная улыбка. Желто-зеленое облако обволакивает тело капитана.

Тишину вдребезги разбивает взрыв. На площадь проливается дождь из кусков каменной кладки. Взрывная волна раскачивает тело Строуба по длинной дуге, его ноги задевают сорняки. Солдаты убегают со сцены, оставляя охранять виселицу лишь шестерых человек. Толпа бросается вперед, выхватывая ножи, абордажные сабли и пистолеты. Солдаты разоружены. Маленький мальчик, похожий на малайца, показывая белые зубы и ярко-красные десны, швыряет нож. Нож вонзается палачу в горло над самой ключицей. Палач падает, вереща и плюясь кровью, как подбитая птица. Капитана Строуба срезают и несут в стоящую наготове повозку.

Повозка сворачивает в боковую улицу. Мальчик в повозке расслабляет удавку, вдувает воздух в легкие Строуба. Строуб открывает глаза и корчится от боли вызванной возобновлением циркуляции крови в онемевших членах. Мальчик протягивает ему бутылочку черной жидкости.

– Пей, капитан.

Через несколько минут настойка опия начинает действовать, и Строуб уже в состоянии сам вылезти из повозки. Мальчик ведет его по тропе через джунгли к рыбачьей лодке, привязанной к пирсу на окраине города. В лодке два мальчика помоложе. Лодка снимается с якоря, и плавание начинается. Капитан Строуб падает на подстилку на дне каюты. Мальчик помогает ему раздеться и укрывает его хлопковым одеялом.

Строуб лежит с закрытыми глазами. Он не спал с тех пор, как его схватили три дня назад. Опиум и движение лодки разливают приятную истому по всему телу. Перед его глазами проплывают картины…

Огромное полуразрушенное каменное здание с квадратными колоннами в зеленом подводном свете… мерцающая зеленая мгла, гуще и темнее снизу, светлеющая кверху, изжелта-зеленая… глубокие синие каналы и дома из красного кирпича… солнечный свет на воде… мальчик стоит нагишом на берегу, со смуглыми розоватыми гениталиями… красное ночное небо над городом в пустыне… пучки фиолетового света, проливающиеся дождем на каменные ступени и взрывающиеся с мускусным запахом озона… странные слова у него на языке, вкус крови и металла… белый корабль плывет по мерцающему пустому небу, запыленному звездами… поющая рыба в заглохшем саду… в его руке странный пистолет, стреляющий синими вспышками… красивые изъеденные болезнью лица в красном свете, глядящие на что-то, чего он не видит…

Он проснулся с членом, налитым пульсирующей кровью, и охрипшим горлом, его мозг был на удивление чистым и пустым. Он принял спасение так же, как был готов принять смерть. Он наверняка знал, где он находился: около сорока миль к югу от Панама-Сити. Он видел низкий берег, покрытый мангровыми болотами, унизанный бухтами, акульи плавники, спокойную поверхность моря.

 

Харбор-Пойнт

Туман раннего утра… птичьи крики… визг обезьян, словно ветер в ветвях. Пятьдесят вооруженных партизан движутся к северу по тропам в джунглях Панамы. Небритые лица, одновременно бесстрастные и сведенные усталостью, и быстрый шаг, почти переходящий в бег, говорят о долгом марш-броске без сна. Восходящее солнце высвечивает их лица.

Ной Блейк: двадцать лет, высокий рыжеволосый юноша с карими глазами, лицо запорошено веснушками. Берт Хансен: швед со светло-голубыми глазами. Клинч Тодд: юноша полный сил, с длинными руками, и – что-то сонное и неподвижное в его карих глазах с искрами света. Пако: португалец с примесью индейских и негритянских кровей. Шон Брэди: брюнет ирландец с курчавыми черными волосами и быстрой широкой улыбкой.

Молодой Ной Блейк привинчивает полку к кремневому пистолету, проверяет пружину, смазывает ствол и ручку. Он протягивает пистолет отцу, и тот критически осматривает его. Наконец отец кивает…

– Ага, сынок, вот это уже может носить на себе клеймо Блейков…

– Старуха Нортон сунула голову в лавку и сказала, что мне бы не стоило работать по воскресеньям.

– А ей бы не сопеть своим длинным сопливым носом в моей лавке – в воскресенье ли, в любой другой день. Нортоны никогда не покупали у меня ничего, разве что гвоздей на полпенни. – Отец осматривает лавку, его пальцы вцепились в широкий пояс. Он длинный и рыжий, у него лицо механика: невозмутимое, деловое лицо; он занимается своим делом и ждет того же от других. – Мы переедем в такой город, сынок, где никого не волнует, ходишь ты в церковь или нет…

– В Чикаго, отец?

– Нет, сынок, в Бостон. На море. У нас там есть родственники.

Отец и сын надевают пальто и перчатки. Они запирают лавку и выходят на притихшие улицы маленькой, занесенной снегом деревушки на озере Мичиган. Они пробираются сквозь снег, навстречу им идут деревенские жители. Некоторые здороваются – быстро, неприветливо, отводя взгляд.

– Ничего, если мои друзья придут на обед, отец? Они принесут рыбу и хлеб…

– По мне-то ничего, сынок. Но на них здесь косо смотрят… В деревне разговоры, сынок. Дурные разговоры о вас о всех. Если бы не отец Берта Хансена, если бы он не был судовладельцем и одним из богатейших людей в городе, на разговорах бы не остановились… Чем быстрей уедем, тем лучше.

– Остальные могут поехать с нами?

– Что ж, сынок, мне бы лишние руки в лавке пригодились. Оружия в таком порту, как Бостон, можно продать, сколько хочешь… и, я думаю, может, мистер Хансен приплатит, чтобы его сынок убрался отсюдова…

Весеннее утро, горлицы призывно кричат в лесах. Ной Блейк с отцом, Берт Хансен, Клинч Тодд, Пако и Шон Брэди садятся в лодку, их вещи сложены на палубе. Жители деревни смотрят с пирса.

Миссис Нортон сопит и говорит своим резким голосом:

– Скатертью дорожка всей их шайке.

Она бросает взгляд в сторону – на своего мужа.

– Я того же мнения, – говорит он поспешно.

Бостон: прошло два года. Мистер Блейк преуспел. Теперь он работает по контрактам с судовладельцами, и его ружья в ходу. Он снова женился. Его жена – тихая изящная девушка из Нью-Йорка из семьи преуспевающих купцов с политическими связями. Мистер Блейк планирует открыть филиал в Нью-Йорке, идет разговор о контрактах с армией и флотом. Ной Блейк изучает навигацию. Он хочет быть капитаном корабля, и все пятеро мальчиков собираются уйти вместе в плавание.

– Подождите, пока не найдете верный корабль, – говорит им мистер Блейк.

Зимним днем Ной идет по набережной с Бертом, Клинчем, Шоном и Пако. Они замечают корабль, который называется «Великий Белый». Небольшой, но очень чистый и опрятный. Через перила перегибается мужчина. У него мясистое красное улыбающееся лицо и холодные синие глаза.

– Вы, мальчики, корабль ищете?

– Может быть, – осторожно говорит Ной.

– Ну, поднимайтесь на борт.

Он встречает их на сходнях.

– Я Мистер Томас, первый помощник. – Он протягивает руку, похожую на мозолистый бифштекс, и здоровается со всеми по очереди. Он ведет их в капитанскую каюту. – Вот капитан Джонс – хозяин «Великого Белого». Эти мальчики ищут корабль… может быть…

Мальчики вежливо кивают. Капитан Джонс смотрит на них в тишине. Он человек неопределенного возраста, с серо-зеленой кожей от бледности. Он говорит, медленно, тусклым голосом, его губы едва двигаются.

– Что ж, я бы мог взять на работу пятерых матросов… У вас, мальчики, есть какой-нибудь опыт?

– Да. На Великих Озерах. – Ной указывает на Берта Хансена. – Его отец владел рыболовными лодками.

– Ага, – говорит капитан Джонс, – пресная вода. Море – это совсем другая штука.

– Я изучил навигацию, – вставляет Ной.

– Да ну, уже изучил? А как тебя звать, парень?

– Ной Блейк.

Почти незаметный взгляд проскальзывает между капитаном Джонсом и первым помощником.

– А ты кто, парень?

– Оружейник.

– Ну-ка, слушай, ты случайно не сын Ноя Блейка?

– Да, сэр.

Двое мужчин снова обмениваются быстрыми взглядами. Затем капитан Джонс откидывается на спинку стула и смотрит на мальчиков своими мертвыми рыбьими глазами.

– Мы отплываем через три дня… Нью-Йорк, Чарльстон, Ямайка, Веракрус. Примерно два месяца туда и два обратно… Матросам я плачу десять фунтов в месяц.

Ной Блейк старается выглядеть безразличным. Это вдвое больше, чем предлагали все другие капитаны.

– Ну, сэр, мне нужно обсудить это с отцом.

– Это точно, парень. Можешь подписать Правила завтра, если так волнуешься… все вы пятеро.

Ною не терпится скорее рассказать отцу.

– Я думаю, это хорошо, разве нет?

– Ага, сынок. Может быть, даже немного чересчур хорошо. Имя капитана Джонса не такое белое, как его корабль. Он известен как Опиум Джонс. Он повезет опиум, ружья, порох, дробь и инструменты. И он не слишком разборчив в выборе партнеров…

– Это плохо, отец?

– Да нет. Он не лучше и не хуже большинства. Единственное, чего я не могу понять, это почему он платит матросам вдвойне.

– Может быть, он предпочитает иметь пять пар хороших рук, чем десять портовых пьяниц.

– Может быть… Что ж, поезжай, если хочешь. Но держи ухо востро.

 

Частная жопа

Мое имя: Клем Уильямсон Снайд. Я – частная жопа.

Как частный детектив я сталкиваюсь со смертью чаще, чем это позволяет закон. Я имею в виду закон вероятности. Вот я стою за дверью номера гостиницы в ожидании того, как мой подопечный перейдет к крещендо амурных звуков. Я знаю по опыту, что если войти сразу, как только он кончит, у него не будет времени высвободиться и броситься на тебя. Когда мы с коридорным открываем дверь отмычкой, запах дерьма и горького миндаля отбрасывает нас обратно в коридор. Кажется, они оба приняли по капсуле цианида и трахались до тех пор, пока капсулы не растворились. Вот такая отвратительная смерть в постели.

В другой раз, когда я работаю над обычным делом по промышленному саботажу, происходит взрыв на фабрике и погибает двадцать три человека. Бывает и такое. Я гражданин мира. Хожу по нему туда-сюда, вверх-вниз.

У смерти есть запах. Я имею в виду, что у нее – особенный запах, заглушающий запахи цианида, падали, крови, пороха и паленого мяса. Это как опиум. Однажды понюхал – никогда не забудешь. Я могу, гуляя по улице, почувствовать запах опиумного дыма и понять, что кто-то рядом отдает концы.

Я унюхал смерть тотчас же, как только мистер Грин вошел в мой офис. Не всегда можно понять, чья именно эта смерть. Может быть, мистера Грина, или его жены, или его пропавшего сына, которого я должен разыскать по его заказу. Последнее письмо – с острова Спецэ два месяца назад. Прошел месяц без единой весточки, и семья навела справки по телефону.

– Посольство ничем не смогло помочь, – сказал мистер Грин.

Я кивнул. Знаю, как мало от них толку.

– Они отослали нас к греческой полиции. К счастью, мы нашли там человека, который говорил по-английски.

– Это, должно быть, полковник Димитри.

– Да. Вы знаете его?

Я кивнул, ожидая его продолжения.

– Он проверил и не нашел никаких свидетельств того, что Джерри покинул страну, и никаких гостиничных регистраций после Спецэ.

– Он может у кого-нибудь гостить.

– Я уверен, он бы написал.

– Значит, вы чувствуете, что это не его небрежность – или, может быть, письмо пропало?.. Такое случается на греческих островах…

– Мы оба – и миссис Грин, и я – уверены, что что-то случилось.

– Прекрасно, мистер Грин, отвечаю на вопрос в моем гонораре: сто долларов в день плюс расходы и тысяча долларов авансом. Если я работаю над делом два дня и трачу двести долларов, я возмещаю клиенту шестьсот. Если мне приходится выезжать за границу, аванс две тысячи. Эти условия вас устраивают?

– Да.

– Отлично. Я начну прямо здесь, в Нью-Йорке. Иногда мне удавалось сообщить клиенту адрес пропавшей персоны через два часа работы. Он мог написать другу.

– Это просто. Он оставил записную книжку. Просил меня выслать ее ему по почте по адресу «Америкэн Экспресс» в Афинах.

Мистер Грин передал мне книжку.

– Великолепно.

Итак: работая с пропавшими без вести, я хочу знать всё, что клиент может мне рассказать о пропавшем, даже то, что кажется неважным и не относящимся к делу. Я хочу знать о его или ее предпочтениях в еде, одежде, цветах, чтении, развлечениях, наркотиках и алкогольных напитках, сигареты какой марки он или она курит, историю болезни. Я напечатал пять страниц вопросов. Извлек их из картотеки и передал мистеру Грину.

– Не будете ли вы столь любезны заполнить этот вопросник и принести его послезавтра. За это время я проверю все местные адреса.

– Я связался с большинством из них, – оборвал он. Он явно ожидал, что я улечу ближайшим самолетом в Афины.

– Конечно, конечно. Но друзья ЧП – человека пропавшего – не всегда откровенны с его родными. Кроме того, осмелюсь предположить, что многие из них поменяли адреса, или у кого-то отключен телефон. Верно? – Он кивнул. Я положил руки на вопросник: – Некоторые из этих вопросов могут показаться неуместными, но все они дополняют друг друга. Один раз я нашел пропавшую персону благодаря тому, что знал о его умении двигать ушами. Я заметил, что вы левша. Ваш сын тоже левша?

– Да, левша.

– Этот вопрос можете пропустить. У вас есть с собой его карточка?

Он протянул мне фотографию. Джерри был красивый парень. Стройный, рыжие волосы, зеленые глаза широко расставлены, широкий рот. Сексуальный и эксцентричный.

– Мистер Грин, мне нужны все его фотографии, какие вы только сможете найти. Если мне понадобятся какие-либо из них, я сделаю копии и верну вам оригиналы. Если он что-либо рисовал, писал или сочинял, я хочу видеть и это. Если он пел или играл на инструменте, мне нужны записи. Мне нужны любые записи его голоса. И, пожалуйста, если можно, принесите какую-нибудь одежду, которую не стирали после того, как он ее носил.

– Значит, это правда, что вы используете, э-э, экстрасенсорные методы?

– Я использую любые методы, которые помогают мне найти человека пропавшего. Если я смогу определить его местонахождение в моем собственном сознании, мне легче будет сделать это за его пределами.

– Моя жена увлечена всякими экстрасенсорными штуками. Вот почему я к вам и пришел. Ей интуиция подсказывает, что с ним что-то случилось, и она говорит, что только психолог сможет его найти.

Вот нас и двое, подумал я. Он выписал мне чек на тысячу долларов. Мы пожали друг другу руки.

Я сразу принялся за работу. Джим, мой ассистент, был в отъезде по делам промышленного шпионажа – он специализируется в электронике. Таким образом, я начал действовать сам. Обычно я не таскаю с собой ствола по делам ЧП, но этот случай дурно пах. Я сунул свой коротконосый 38-калибра в наплечную кобуру. Затем я отпер сейф и положил три косяка лучшей колумбийской травы, смешанной с гашишем, себе в карман. Ничто не сравнится с косяком, когда надо взломать лед и взболтать память. Я захватил с собой также плитку героина. Иногда лучше расплачиваться им, чем деньгами.

Большинство адресов были в районе Сохо. Это означало мансарды, а мансарды зачастую означают, что входная дверь заперта. Итак, я начал с Шестой улицы.

Она сразу открыла дверь, но оставила неснятой цепочку. Ее зрачки были расширены, глаза бегали, и она сопела, она ждала барыгу. Она посмотрела на меня с ненавистью.

Я улыбнулся.

– Ожидали кого-то другого?

– Ты коп?

– Нет. Я частный детектив, нанятый семьей Джерри Грина, чтобы разыскать его. Вы его знали.

– Знаешь, я не обязана с тобой разговаривать.

– Нет, не обязана. Но можешь захотеть. – Я показал ей плитку героина. Она сняла цепочку.

Место было гнусным – в раковине навалена посуда, по посуде шныряют тараканы. Ванна стояла в кухне, и ей уже давно никто не пользовался. Я осторожно присел на стул из которого торчали пружины. Плитку я держал в руке так, чтобы она могла ее видеть.

– У вас есть его фотографии?

Она посмотрела на меня, посмотрела на героин. Порылась в шкафу и бросила две фотографии на шаткий кофейный столик.

– Вот эти кое-чего стоят.

Они и впрямь стоили. На одной из них был Джерри в платье, из него получилась красивая девочка. На другой он был голый со стоящим членом.

– Он был голубой?

– Еще какой. Он любил, чтобы его ебли пуэрториканцы и чтобы кто-нибудь это снимал на фото.

– Он платил тебе?

– Еще как, по двадцать баксов. Забирал почти все фотографии.

– Где он брал деньги?

– Не знаю.

Она лгала. Я стал толкать свою обычную телегу.

– Послушай, я не коп. Я частный детектив, которому платят его родственники. Мне платят, чтобы я его нашел, вот и всё. От него нет вестей уже два месяца.

Я стал засовывать героин обратно в карман, и это сработало.

– Он банчил кокс.

Я бросил плитку на кофейный столик. Она заперла за мной дверь.

В тот же вечер, позднее, за косяком, я интервьюировал симпатичную молодую голубую пару, которая просто обожала Джерри.

– Такой сладкий мальчик…

– Такой понимающий…

– Понимающий?

– Гомосексуалистов. Он даже участвовал в нашем марше…

– А поглядите на открытку, которую он нам прислал из Афин. – Это была музейная открытка, изображающая статую обнаженного юноши, найденную в Куросе []. – Разве не мило с его стороны?

Очень мило, подумал я.

Я расспросил всех, кого нашел в записной книжке. Я разговаривал с официантами и барменами по всему Сохо: Джерри был милый мальчик… вежливый… сдержанный… немного замкнутый. Никто из них не подозревал, что он ведет двойную жизнь кокаинового банчилы, гомосексуалиста и трансвестита. Вижу, что чтобы выяснить это, мне еще понадобится героин. Это несложно. Я знаю кое-каких наркомальчиков, которые мне должны. Купить несколько имен у джанковой цыпки стоит унцию и билет до Сан-Франциско.

Ищи и обрящешь. Я почти нашел ледяной столбик в своем желудке. Постучи, и он тебе откроется. Часто бывало, что он мне не открывался. Но я, наконец, нашел того, кого надо: двадцатилетний парень-пуэрториканец по имени Кики, очень симпатичный и по-своему весьма любящий Джерри. Тоже экстрасенс, практикует магию Макамбо. Он сказал мне, что Джерри носил на себе знак смерти.

– Где он доставал кокс?

Его лицо застыло.

– Я не знаю.

– Не могу взыскать с тебя за незнание. Но предполагаю, что его источником был федеральный наркоагент?

Его бесстрастное лицо стало еще более бесстрастным.

– Я вам ничего не говорил.

– Он слышал голоса? Голоса, отдающие ему приказы?

– Думаю, слышал. Он явно был под чьим-то влиянием.

Я дал ему мою карточку.

– Если вам понадобится помощь, звоните мне.

Мистер Грин появился на следующее утро с пачкой фотографий. Вопросник, который я ему дал, был аккуратно заполнен на пишущей машинке. Он также принес папку с эскизами и зеленый вязаный шарф. От шарфа так и разило смертью.

Я взглянул на вопросник. Родился 18 апреля 1951 года в Литтл-Америке, штат Вайоминг. «Адмирал Бёрд приветствует вас на борту своего Особенного Морозильника». Я просмотрел фотографии: Джерри в младенчестве… Джерри на лошади… Джерри с широкой яркой улыбкой тянет сеть с форелью… выпускные фотографии… Джерри в роли Тоффа в школьном спектакле «Ночь в гостинице». Все они выглядели в точности так, как должны были выглядеть. Словно он играл ту роль, которую от него ожидали. Было еще около пятидесяти недавних фотографий, все похожи на Джерри.

Возьмите пятьдесят фотографий кого угодно. Среди них найдутся такие, на которых лицо настолько другое, что с трудом можно узнать человека. Это я к тому, что большинство людей имеет много лиц. У Джерри было одно. Как говорит Дон Хуан: человек, который всегда выглядит одинаково, не этот человек: он только изображает этого человека.

Я посмотрел на рисунки Джерри. Старательно нарисовано, никакого таланта. Пустые и банальные, как солнечный свет. Было и несколько стихотворений, таких плохих, что я не смог их дочитать. Понятно, что я не стал рассказывать мистеру Грину о сексуально-наркотических привычках Джерри. Я просто сказал ему, что никто из опрошенных мной ничего не слышал о Джерри со времени его исчезновения, и что я готов немедленно уехать в Афины, если он все еще хочет меня нанять. Деньги перешли из рук в руки.

В афинском отеле «Хилтон» я разыскал по телефону Димитри и сказал ему, что разыскиваю Грина младшего.

– Ах да… у нас столько подобных случаев… у нас на них на всех просто не хватает времени и возможностей.

– Понимаю. Но в связи с этим делом у меня плохие предчувствия. У него были кое-какие прикольные привычки.

– Садо-Мазо?

– Что-то вроде… и связи в преступном мире…

Я не хотел упоминать кокс по телефону.

– Если что-нибудь обнаружу, дам вам знать.

– Благодарю. Я завтра уезжаю на Спецэ, чтобы осмотреться. Вернусь во вторник…

На Спецэ я позвонил Скурасу. Он здесь турагент. Владелец, а может быть, арендатор вилл, сдает помещения весь сезон. Организует туры. Хозяин дискотеки. Первый человек, которого видит каждый приехавший на Спецэ, и последний, поскольку он еще и транспортный агент.

– Да, я об этом знаю. Мне звонил Димитри. Рад помочь, чем смогу. Вам нужна комната?

– Если возможно, мне нужна та комната, которую занимал он.

– Можете занять любую… сезон уже кончился.

Раз в сто лет заработал паром с воздушной подушкой. Мне повезло. На пароме с воздушной подушкой добираться час, на катере – шесть.

Да, Скурас помнил Джерри. Джерри прибыл сюда с какими-то молодыми людьми, которых он повстречал на катере, – два немца с рюкзаками и девушка-шведка со своим английским бойфрендом. Они остановились на одной из вилл Скураса на пляже – вилла с краю, где дорога заворачивает вдоль волнореза. Я знал это место. Я останавливался здесь за три года до этого, в 1970 году.

– Что-либо необычное заметили?

– Ничего. Похожи на тысячи молодых людей, которыми летом кишат острова. Они жили здесь неделю. Остальные отправились на Лесбос. Джерри вернулся в Афины один.

Где они ели? Где они пили кофе? Скурас знал. Он знает обо всем, что происходит на Спецэ.

– Ходили на дискотеку?

– Каждую ночь. Мальчик по имени Джерри был хороший танцор.

– Сейчас на этой вилле кто-то есть?

– Никого, кроме смотрителя и его жены.

Он дал мне ключи. Я заметил потрепанный томик «Волхва» Джона Фаулза. Как только кто-нибудь входит в офис, Скурас уже знает, следует ли давать ему эту книжку почитать. У него особое чутье. Когда я был здесь в прошлый раз, он давал ее мне, и я ее прочел. Даже отправился верхом поглядеть на дом Волхва и на обратном пути свалился с лошади. Я указал на книгу.

– А случайно…

Он улыбнулся.

– Да. Я давал ему читать эту книгу, и он вернул ее, когда уезжал. Сказал, что нашел ее весьма занимательной.

– Можно попросить ее снова?

– Разумеется.

Вилла стояла в ста футах от пляжа. Апартаменты были на втором этаже – три спальни, разделенные коридором, кухня и ванная в конце коридора, балкон вдоль одной из стен. Там стоял затхлый запах, сырой и зябкий, жалюзи опущены. Я поднял жалюзи во всех трех комнатах и выбрал среднюю, в которой останавливался раньше. Две кровати, два стула, вешалки на гвоздях на стене.

Я включил электрический обогреватель и вытащил из футляра диктофон. Это очень специфический диктофон, разработанный и сконструированный моим ассистентом Джимом: того, что он не уловит, просто не существует в природе. Он также специально предназначен для врезок и наложений, его можно переключать с записи на воспроизведение, не выключая.

Я записал по несколько минут в каждой из трех комнат. Записал спуск воды в туалете и шум душа. Записал воду, текущую в кухонную раковину, звон посуды, звук открытия и закрытия холодильника и его урчание. Записывал и на балконе. Потом я лег на кровать и начитал на диктофон несколько отрывков из «Волхва».

Поясню, как делаются эти записи. Мне нужен час Спецэ: час тех мест, в которых был мой ЧП и звуки, которые он слышал. Но не по порядку. Я не начинаю с начала пленки и не записываю до конца. Я прокручиваю пленку туда и обратно, делая случайные вставки, так что «Волхв» может быть на середине слова прерван спуском воды в туалете, или «Волхв» врежется в шум моря. Это что-то вроде И Цзин или столоверчения. Насколько всё это на самом деле случайно? Как говорит Дон Хуан, ничто не случайно для человека знания: всё, что он видит и слышит, находится на своем месте в свое время и ждет быть увиденным и услышанным.

Достаю камеру и снимаю все три комнаты, ванную и туалет. Снимаю вид с балкона. Кладу прибор обратно в футляр и выхожу из дома, записывая звуки вокруг виллы и одновременно снимая: снимки виллы; снимок черного кота, принадлежащего смотрителю; снимки пляжа, который теперь опустел, никого нет, кроме компании закаленных шведов.

Завтракаю в маленьком ресторанчике на пляже, где обычно ел Джерри и его друзья. Минеральная вода и салат. Владелец припоминает меня, мы пожимаем друг другу руки. Кофе в прибрежном кафе, где Джерри и его друзья пили кофе. Записываю. Снимаю. Захожу на почту, в два киоска, где продают импортные сигареты и газеты. Лишь в одном месте я не записываю – в офисе Скураса. Ему бы это не понравилось. Так и слышу, как он говорит: «Я землевладелец, а не детектив. Не хочу вашего ЧП в своем офисе. Он – дурной знак».

Возвращаюсь на виллу другим маршрутом, заглянув в пункт проката велосипедов. Сейчас три часа. Время, в которое Джерри, скорее всего, находился в своей комнате и читал. Записываю на диктофон еще немного «Волхва» со спуском воды в туалете, водой из крана, моими шагами в коридоре, поднимающимися и опускающимися жалюзи. Прослушиваю, что у меня получилась, уделяя специальное внимание врезкам. Гуляю вдоль волнореза и проигрываю запись морю и ветру.

Обед в ресторане, где Джерри с друзьями ели в ночь своего приезда. Этот ресторан рекомендован Скурасом. Я провожу время в компании нескольких щеглов, прежде чем подают обед: рыба – красный люциан – греческий салат, на запивку – рецина. После обеда ухожу в дискотеку, чтобы записать немного музыки, под которую танцевал Джерри. Зал, прямо скажем, вымер. Немецкая графиня танцует с какими-то местными юнцами.

На следующий день поднялся ветер, и паром на воздушной подушке вытащили на берег. Я сел на полуденный катер и уже через шесть часов был в своем номере в «Хилтоне».

Я достал бутылку беспошлинного шотландского черного «Джонни Уокера» и заказал сифон с содовой и лед. Вставил выпускную фотографию Джерри в серебряную рамочку на столе, заготовил вопросник и положил рядом с ним диктофон с часом Спецэ. Официант вошел со льдом и содовым сифоном.

– Это ваш сынок, сэр?

Я ответил да, потому что так было проще всего. Налил себе немного выпить и закурил «Сеньор Сервис». Начал размышлять вслух, делая перебивки в записи…

«Подозреваемый в одной истории: Марти Блюм, мелкий жулик со связями в большой игре. Был в Афинах в то же или примерно в то же время, когда пропал молодой Джерри.

Хелен и Вэн – в то же время в Афинах. Вэн пытался достать разрешение, чтобы открыть наркологическую клинику на одном из островов. Не достал. Уехал из Афин в Танжер. Уехал из Танжера в Нью-Йорк. По подозрению, находится в Торонто».

Что я знал об этих двух птицах? Немало.

«Доктор Вэн: возраст – 57 лет; национальность – канадец. Торговля наркотиками и проведение абортов тайно и явно в связи с его настоящей специальностью, которой являются операции по трансплантации. Хелен, его ассистентка: возраст – 60 лет; национальность – австралийка. Массажистка, аборционистка, подозревается в кражах драгоценностей и убийствах».

Графиня Мински Шталинхофф де Гульпа, известная в кругу своих друзей и прихлебателей как Минни: грузная женщина, похожая на холодную рыбу, погребенную под тоннами серой глины. Белорусско-итальянского происхождения. Космически богата, состояние приближается к миллиарду. Источник обогащения: спекуляция товарами широкого потребления. Она приезжает в бедную страну, например, Марокко, и скупает все основные товары, например, сахар, керосин и растительное масло, держит их на складах и затем вновь поставляет на рынок по завышенным ценам. Графиня выжала свое обширное состояние из беднейших людей в мире. Кроме денег, у нее есть и другие интересы. Крупнейший делец, честно говоря. У нее колоссальные владения в Чили и Перу, где она создала какие-то секретные лаборатории. На нее работают биохимики и вирусологи высшего класса. Направление: генетические эксперименты и биологическое оружие.

А что у нас есть по графине де Вайль?

«Де Вайль: очень богата, но не в масштабах Гульпы. Развратная, страстная и своенравная женщина, злобная, как Цирцея. Развитые связи в криминальном мире и полиции. На короткой ноге с донами мафии и шефами полиции в Италии, Нью-Йорке, Марокко и Южной Америке. Частый посетитель южно-американских курортов графини де Гульпа. Несколько нерасследованных дел о пропавших без вести, в том числе юношах возраста Джерри, нити расследования ведут в южноамериканские лаборатории».

Я просмотрел вопросник. «Медицинская карта: скарлатина в возрасте четырех лет». Теперь, после изобретения антибиотиков, скарлатина – редкость. «Мог ли иметь место ошибочный диагноз?»

Все это и еще многое другое, я скармливал диктофону кусками. Статью, которую я закончил читать, когда мистер Грин вошел в мой офис. Это была статья о трансплантации голов обезьян, воскресный номер «Таймс», 9 декабря 1973 года. И вот я достал этот номер из подшивки и начитал на диктофон отрывки из статьи. «Обезьяньи головы, пересаженные на обезьяньи тела, могут теперь жить еще в течение недели. Рисунок сверху изображает эту спорную операцию. „Технически трансплантация головы у человека осуществима, – говорит доктор Уайт, – но с научной точки зрения это не имеет никакого смысла“.

Моя первая встреча с мистером Грином: запах смерти, и что-то уклончивое во всем его поведении. Из бесед с друзьями Джерри я узнал, что это – семейная черта. Все они говорили, что его трудно было раскусить, понять, куда он клонит. В конце концов, я включил телевизор. Я слушал запись на маленькой громкости, и одновременно смотрел итальянский вестерн с греческими субтитрами, концентрируя внимание на экране; таким образом, запись прослушивало мое подсознание. Когда зазвонил телефон, конокрада привязывали к лошадиным хвостам.

Это был Димитри.

– Ну, Снайд, думаю, мы нашли вашего пропавшего без вести… к сожалению.

– То есть он мертв?

– Да. Забальзамирован. – Он сделал паузу. – И без головы.

– Что?

– Да. Голова срезана по плечи.

– Отпечатки пальцев?

– Да.

Я ждал продолжения.

– Причина смерти неясна. Немного крови в легких. Возможно, удушение. Тело было найдено в чемодане.

– Кто его нашел?

– Я. Я по случаю оказался в порту, перепроверяя возможность того, что мальчик уехал на пароходе, и увидел чемодан, который заносили на борт корабля, направлявшегося в Панаму. Ну, как-то они его по особенному несли… распределение веса, понимаете? Я приказал, чтобы чемодан вернули на таможню и вскрыли. Метод, э-э, метод бальзамирования… можно дальше не продолжать? Тело отлично сохранилось, но не было использовано никакой жидкости для бальзамирования. А еще он был абсолютно голый.

– Можно мне взглянуть?

– Разумеется…

Греческий доктор учился в Гарварде и прекрасно говорил по-английски. Различные внутренние органы были выложены на белую полочку. Тело, или, скорее, то, что от него осталось, было свернуто калачиком.

– Учитывая, что мальчик мертв уже около месяца, внутренние органы сохранились превосходно, – сказал доктор.

Я посмотрел на тело. Волосы на лобке, ягодицах и ногах были ярко-рыжими. Однако он был рыжее, чем следовало. Я указал на красные кляксы вокруг сосков, промежности, бедер и ягодиц.

– Что это? Похоже на какую-то сыпь.

– Я размышлял об этом… Конечно, это могла быть аллергия. Рыжеволосые особенно подвержены аллергическим реакциям, но… – Он сделал паузу. – Похоже на скарлатину.

– Мы проверяем все больницы и частные клиники на обращения со случаями скарлатины, – вставил Димитри, – …и любых других состояний, которые могут вызвать такую сыпь.

Я повернулся к доктору.

– Как вы считаете, доктор, ампутация была проведена профессионально?

– Несомненно.

– Все подозрительные доктора и клиники будут проверены, – сказал Димитри.

Консервант явно выдыхался, и тело источало сладковатый мускусный запах, от которого мне стало весьма дурно. Я видел, что Димитри испытывает те же ощущения, и доктор тоже.

– Я могу взглянуть на чемодан?

Чемодан был устроен по принципу холодильника: слой пластмассы, а внутри тонкий слой стали.

– Сталь намагничена, – сказал мне Димитри. – Смотрите.

Он достал ключи от своей машины, и они прилипли к дну чемодана.

– Могло это оказывать бальзамирующий эффект?

– Доктор говорит, что нет.

Димитри отвез меня обратно в «Хилтон».

– Ну вот, похоже, ваш случай и закрыт, мистер Снайд.

– Я полагаю… есть шанс не пропустить все это в газеты?

– Да. Здесь вам не Америка. Кроме того, вещи такого рода, вы понимаете…

– Плохо для туристического бизнеса.

– Ну, да.

Надо было звонить родным и близким.

– Боюсь, у меня для Вас плохие новости, мистер Грин.

– Да-да?

– В общем, мальчика нашли.

– То есть он мертв?

– Я сожалею, мистер Грин…

– Он был убит?

– Что заставляет Вас так думать?

– Это всё моя жена. Она что-то вроде, ну, экстрасенса. Она видела сон.

– Вот как. Что ж, да, это похоже на убийство. Мы скрываем это от прессы, потому что обнародование затруднит расследование на этом этапе.

– Я хочу снова нанять вас, мистер Снайд. Найти убийцу моего сына.

– Делается всё возможное, мистер Грин. Греческая полиция работает весьма эффективно.

– Мы доверяем вам больше.

– Я возвращаюсь в Нью-Йорк через несколько дней. Свяжусь с вами, как только прибуду.

След был, как минимум, месячной данности. Я не сомневался, что убийца или убийцы уже давно не в Греции. Нет смысла задерживаться здесь. Но было кое-что еще, что надо было выяснить на обратном пути.

 

По следу лихорадки

Я останавливаюсь проездом в Лондоне. Здесь есть кое-кто, кого я хочу повидать, если смогу его найти без особенных неприятностей. Это может избавить меня от дополнительной поездки в Танжер.

Я нахожу его в гей-баре под названием «Амиго». Он опрятно одет, у него ухоженная борода и проворные глаза. Арабы говорят, что у него глаза вора. Но у него богатая жена, и воровать ему не нужно.

– Ага, – говорит он. – Частное око… Дела или развлечения?

Я оглядываюсь вокруг.

– Только дела могут занести меня сюда. – Я показываю ему фотографию Джерри. – Он был в Танжере прошлым летом, я уверен.

Он смотрит на фотографию.

– Точно, я его помню. Динамщик.

– Пропал без вести. Помнишь, кто был с ним?

– Какие-то хипповые детки.

По описанию это, похоже, были те самые детки, с которыми Джерри был на Спецэ. Статисты.

– Он ездил куда-нибудь еще?

– В Марракеш, я думаю.

Я собираюсь допить и уйти.

– Ой, помнишь Питера Уинклера, который управлял «Английским пабом»? Ты знаешь, что он умер?

Я не слыхал об этом, но мне и не слишком интересно.

– Ну и что? Кто или что убило его?

– Скарлатина.

Я чуть не опрокинул свой стакан.

– Послушай, люди не умирают от скарлатины. На самом деле, они даже редко ей болеют.

– Он жил на отшибе, на горе… Гамильтоновский летний домик. Уединенный, сам знаешь. Кажется, он был один, и телефон вышел из строя. Он попытался дойти до следующего дома вниз по дороге и упал в обморок. Его отвезли в английский госпиталь.

– Это прикончило бы любого. И, я полагаю, дежурил Док Питерсон? Поставил диагноз и написал свидетельство о смерти?

– А кто же еще? Он там единственный доктор. Но с чего это ты так всполошился? Я никогда не думал, что вы с Уинклером были близки.

Я остываю.

– Мы и не были. Просто дело в том, что я когда-то учился на доктора, и мне не нравится, когда дело делается кое-как.

– Я бы не сказал, что он все сделал кое-как. Вмазал его под завязку смесью пенициллина со стрептоцидом. Кажется, он уже просто был готов, и потому не реагировал.

– Вот-вот. Пен-стреп – это в самый раз для скарлатины. Он, должно быть, практически моментально отдал концы.

– Не совсем. Пробыл в больнице около суток.

Я не говорю больше ничего. И так уже слишком много наговорил. Похоже, мне все-таки придется совершить дополнительную поездку в Танжер.

Я поселился в гостинице «Рембрандт», а затем взял такси до гостиницы «Маршан». Было три часа пополудни. Я позвонил в дверь доктора. Он шел открывать очень долго и был не рад меня видеть.

– Простите, что беспокою вас в часы сиесты, доктор, но я в городе лишь ненадолго, и это очень важно…

Он не слишком смягчился, но провел-таки меня в свой офис.

– Доктор Питерсон, я был нанят наследниками Питера Уинклера, чтобы расследовать обстоятельства его смерти. Тот факт, что он был найден без сознания на обочине дороги, заставил их вообразить, что речь может идти о насильственной смерти. Это бы означало для них двойную выплату по завещанию.

– И речи быть не может. На нем не было ни единого следа – разве что сыпь, это да. Что ж, его карманы были вывернуты наизнанку, но чего можно ожидать в такой местности?

– Вы вполне уверены, что он умер от скарлатины?

– Вполне. Классический случай. Я думаю, лихорадка могла вызвать нарушения деятельности мозга, вот почему он не реагировал на антибиотики. Следствием могло быть кровоизлияние в мозг…

– Кровь шла?

– Да… из носа и рта.

– И это не могло быть сотрясение мозга?

– Абсолютно никаких признаков сотрясения мозга.

– Бредил ли он какое-то время?

– Да. Несколько часов подряд.

– Говорил ли он что-нибудь? Что-нибудь, что бы свидетельствовало о том, что на него напали?

– Нес белиберду на каком-то иностранном языке. Я выписал морфий, чтобы его успокоить.

– Я уверен, что вы поступили правильно, доктор, и я сообщу его наследникам, что нет ничего, что поддержало бы версию о насильственной смерти. Это ваше взвешенное мнение?

– Да. Он умер от скарлатины и/или от осложнений, вызванных скарлатиной.

Я поблагодарил его и ушел. У меня были еще вопросы, но я был уверен, что он не смог или не захотел бы на них отвечать. Я вернулся в отель и немного поработал с диктофоном.

В семь часов я зашел в «Английский паб». За стойкой находился молодой араб, в котором я узнал одного из бойфрендов Питера. Очевидно, он унаследовал его дело. Я показал ему фотографию Джерри.

– О, да-да. Мистер Джерри. Питер любить его очень. Давать ему бесплатный выпить. У него, правда, ничего не выходить. Мальчик его просто надуть.

Я спросил о смерти Питера.

– Очень грустно. Питер один в доме. Сказал мне, он хотеть отдохнуть несколько дней.

– Он не казался больным?

– Не больным. Он просто выглядеть усталый. Мистер Джерри уехать в Марракеш, и я думал, Питер немножко грустно.

Я бы мог проверить все больницы Марракеша на предмет скарлатины, но я уже знал то, что хотел знать. Я знал, почему Питер не реагировал на антибиотики. У него была не скарлатина. У него была вирусная инфекция.

 

Чужак

На следующий день пятеро мальчиков записались на «Великого Белого» и поднялись на полубак. Трое юношей были уже там. Они представились как Билл, Гай и Адам. Ной заметил, что у них были такие же бледные лица и рыбьи глаза, как у капитана Джонса. Полубак был чистый и свежевыкрашенный, с легким больничным запахом карболки.

Озорной рыжеволосый мальчишка лет пятнадцати несет на подносе кружки с чаем.

– Я Джерри, юнга. Всё, что вы захотите, – стоит только мне сказать. Одно удовольствие служить вам, джентльмены.

Билл, Гай и Адам проглатывают с чаем черные гранулы.

– Что это? – спрашивает Брэди.

– О, просто так, кое-что – чтобы не простудиться.

Мальчики заняты погрузкой. Мистер Томас тихим голосом отдает указания. Он кажется простым и добродушным. Но от его глаз Ною становится не по себе – они холодны, как зимний лед.

Страницы из дневника Ноя Блейка:

Вторник, 5 фев. 1702 г.: Сегодня мы начали плавание. Вопреки презрительным замечаниям капитана Джонса о пресноводном плавании, наш опыт на озерах служит нам немалую службу. Я заметил, что Гай, Билл и Адам, хоть они и очень худы, бледны и болезненно выглядят, хорошие моряки, и их не берет ни холод, ни усталость.

За час до отплытия к пристани подъехала пролетка, из нее вышли два человека и поднялись на борт. Я не мог их ясно разглядеть, потому что они были одеты в шубы с капюшонами, но заметил, что они молоды и очень похожи друг на друга. Когда корабль вышел из гавани и лег на курс, юнга принес чай.

– На борту два пассажира, – сказал он нам.

– Ты их видел?

– Ага, я нес их багаж в каюту.

– На кого они похожи?

– Скорее на гномов, чем на людей. Зеленые они, зеленые, как трилистник.

– Зеленые?

– Ага, с гладкими зелеными лицами. Близнецы, один мальчик, другой девочка. И еще богатые. От них так и разит деньгами…

6 фев. 1702 г.: Ни эти два пассажира, ни капитан не появлялись на палубе. Берт Хансен и я по очереди стоим у руля. Кормят хорошо и много; я разговаривал с коком. Его зовут Чарли Ли. Ему около двадцати лет, наполовину черный, наполовину китаец. Мне кажется, между ним и юнгой что-то есть. Завтра мы встанем на док в Нью-Йорке.

7 фев. 1702 г.: Слишком поздно, чтобы вставать на док. Мы бросили якорь. Делать нечего, и после вечерней еды мы болтали с Гаем, Адамом и Биллом. Я выяснил, что они принимают утром и вечером с чаем: опиум. У них достаточно, чтобы продержаться все путешествие.

– А понадобится еще, так мы попросим у капитана, вот и все, – сказал Гай.

– Это точно, он, должно быть, битком набит этой штукой, – вставил Шон Брэди. – Притом, что его зовут Опиум Джонс.

Кажется, они и раньше работали на корабле Капитана Джонса.

– Он платит вдвойне потому, что хочет видеть на своем корабле только определенный тип людей.

– А что это за тип?

– Те, что работают, занимаются своим делом и с посторонними держат рты на замке.

8 фев. 1702 г.: Сегодня мы встали на док в Нью-Йорке. Капитан Джонс появился на палубе и провел корабль в гавань. Могу сказать про него, что он знает свое дело, когда хочет им заниматься. На пристани ждала карета, два пассажира сели в нее, и их увезли.

Почти весь день мы были заняты погрузкой и разгрузкой под управлением мистера Томаса. Капитан Джонс сошел на берег по каким-то делам. Ближе к вечеру нас отпустили на берег. Здесь больше суеты, чем в Бостоне, и, конечно, больше кораблей. Нас немедленно окружили сводники, расхваливавшие красоту и прекрасное состояние своих шлюх. Когда мы велели им отстать и самим ебать свой товар, они осыпали нас ругательствами, отойдя на безопасное расстояние.

У меня есть письмо к Пембертонам, родителям моей мачехи; отец подчеркивал, как важно, чтобы я засвидетельствовал почтение, и научил меня, как себя вести. Кажется, семья Пембертонов здесь пользуется известностью: мне ничего не стоило найти их дом из красного кирпича и очень представительный, в четыре этажа.

Я позвонил в дверь, и пришел слуга и спросил, что мне надо, каким-то повелительным тоном. Я вручил ему письмо. Он велел мне ждать и зашел внутрь. Когда он через несколько минут вернулся, его манеры были весьма уважительны. Он сказал мне, что мистер Пембертон будет счастлив пригласить меня к обеду на следующий вечер в восемь часов.

9 фев. 1702 г.: Сегодня вечером я обедал у Пембертонов. Прибыв на несколько минут раньше, я ходил туда-сюда, пока часы на башне не пробили восемь. Мой отец наставлял меня, чтобы я всегда был пунктуален на свиданиях и никогда, ни при каких обстоятельствах не приходил раньше. Слуга провел меня в пышно убранную комнату с портретами и мраморным камином.

Мистер Пембертон приветствовал меня с величайшей вежливостью. Это подтянутый низкорослый человек с белыми волосами и сверкающими голубыми глазами. Потом он представил меня своей жене, которая протянула мне руку, не вставая, улыбаясь так, словно от этого ей было больно. Я сразу проникся к ней неприязнью, на которую, я уверен, она ответила взаимностью.

Остальные присутствующие, как я вскоре понял, были ни кто иные, как пассажиры с «Великого Белого»: двое наистраннейших и наикрасивейших людей, когда-либо виденных мной. Они близнецы – юноша и девушка, им около двадцати лет. У них зеленоватый цвет лица, прямые волосы и угольно-черные глаза. Каждый из них обладает такой простотой и грациозностью обращения, что я был просто ослеплен. Зовут их, кажется, Хуан и Мария де Фуэнтес. Когда я пожал юноше руку, меня пробила дрожь, и я был рад отвлечься на предложенный миссис Пембертон стакан шерри. Пока мы пили шерри, объявили о приходе мистера Вермера. Он настолько же тучен, насколько подтянут мистер Пембертон, и создает впечатление огромного богатства и власти.

Вскоре после этого подали обед. Мистер Пембертон сел во главе стола, мистер Вермер по его правую руку, а Мария де Фуэнтес – по левую. Меня посадили напротив Хуана де Фуэнтесе, по правую руку с миссис Пембертон, – хотя я бы с радостью находился от нее так далеко, как только это возможно. Близнецы де Фуэнтес приехали из Мексики и сейчас были на пути в Вера Крус. Разговор был в основном о бизнесе, торговле, горной промышленности и товарах из Мексики.

Мария говорила своим спокойным чистым голосом…

– Можно вводить и те посевные культуры, которые сейчас произрастают только на Ближнем и Дальнем Востоке, поскольку почва и климат подходящие.

Я заметил, что Пембертоны и мистер Вермер считаются с близнецами и с уважением прислушиваются к их мнению. Несколько раз мистер Пембертон адресовал вопрос мне, и я отвечал кратко и вежливо, как наставлял меня мой отец. Когда я поведал, что планирую быть морским капитаном, он посмотрел на меня немного рассеянно и смущенно и сказал, что море, конечно, вещь хорошая для молодого человека… а вообще-то диплом магистра не принес бы вреда. Однако и на возможности в семейном бизнесе не следует смотреть сквозь пальцы.

Мистер Вермер выразил беспокойство по поводу политической нестабильности Мексики. Мария де Фуэнтес ответила, что введение подходящих посевных культур, несомненно, произведет успокаивающий и стабилизирующий эффект. У нее есть манера подчеркивать некоторые особенно важные слова. Мистер Вермер кивнул и сказал:

– О-о, да, здоровая экономика порождает здоровую политику.

У меня было чувство, что разговор был бы более откровенным, если бы я не присутствовал. Почему же тогда я был приглашен, спрашивал я себя? Мне припомнились слова отца: «В любой компании старайся обнаружить, чего именно от тебя хотят». И хоть я не мог догадаться, что это было, я знал, что от меня хотят и ждут чего-то вполне определенного. Я предположил далее, что миссис Пембертон была менее убеждена в моей возможной полезности, и что она считала мое присутствие за столом помехой и пустой тратой времени.

В какой-то момент Хуан де Фуэнтес посмотрел мне прямо в глаза, и снова я почувствовал, как по мне пробежала дрожь, и на секунду у меня возникло любопытное ощущение, будто за столом мы одни.

После обеда я с извинениями откланялся, сказав, что мне надо возвращаться на корабль, поскольку с утра мы отплываем.

10 фев. 1702: Близнецы прибыли незадолго до отплытия. Капитан Джонс встал у руля, когда выходили из гавани. Мы берем курс на юг при хорошем ветре. Погода очень сырая и холодная.

11 фев. 1702: Этим утром я проснулся с больным горлом, меня трясло и лихорадило, легкие были чем-то забиты – не знал, смогу ли вообще встать с койки. Адам улыбнулся и сказал мне, что лекарство под рукой. Он аккуратно отмерял шесть капель опиумной настойки и растворил их в горячем чае. За несколько минут по всему телу растеклось ощущение тепла и комфорта. Першение в горле и боль в голове исчезли, словно по волшебству. Я стал в состоянии без труда встать на вахту. Перед сном дозу повторили. В мыслях – необычайная отчетливость. Не могу уснуть. Пишу все это при свече.

Я спрашиваю себя, откуда я взялся, как я сюда попал, кто я такой. С самых юных лет я всегда ощущал себя чужаком в деревне Харбор-Пойнт, где родился. Кто был я? Я помню скорбные клики голубей из лесов летним рассветом и долгие холодные зимы взаперти. Кто был я? Чужак давным-давно превратился в следы на снегу.

А кто такие все остальные – Брэди, Хансен, Пако, Тодд? Чужаки, как и я. Думаю, мы пришли из другого мира и были выброшены сюда, как мореплаватели на какой-то пустынный и недружелюбный берег. Я никогда не сомневался, что мы живем правильно, но я полностью понимал, что необходимо скрывать это от жителей деревни. Теперь, когда нет нужды ничего скрывать, я чувствую, что этот корабль – мой дом, который я когда-то покинул, думая, что никогда не вернусь в него вновь. Но путешествие рано или поздно окончится – что тогда?

Я знаю, мой отец скоро станет богатым человеком, и я со временем могу стать богачом. Эта перспектива меня не особенно привлекает. На что нужно богатство, если я должен приспосабливаться к обычаям, которые настоль же бессмысленны для меня, насколько препятствуют моим истинным намерениям и мечтам? Я задумал искать счастья в Красном море или в Южной Америке. Может быть, я смогу найти работу с помощью семьи де Фуэнтес.

Лицо Хуана проплывает перед моими глазами, и теперь, когда опиумом заглушил зов плоти и унял похотливый зуд, я могу рассмотреть это видение бесстрастно. Я ощущаю не только симпатию, но и родство. Он тоже чужой, но он движется среди жителей Земли с легкостью и уверенностью.

 

Увольнительная на берег

12 фев. 1702: По какой-то причине мы не будем стоять в доке в Чарльстоне, как планировалось. Погода с каждым днем мягче.

Близнецы де Фуэнтес гуляют теперь по палубе и знакомятся со всеми механизмами и частями корабля. Все, что они делают или говорят, словно имеет некий скрытый смысл. Хуан задавал мне много вопросов о моей профессии оружейника. Можно ли стрелять стрелами из ружья? Я ответил, что можно, и вдруг увидел картину: индейцы атакуют поселение, пуская стрелы с наконечниками из горящей смолы. Не могу припомнить, где я раньше видел эту картину, возможно, в Бостоне. Когда эта картина вспыхнула в моем сознании, Хуан кивнул, улыбнулся и ушел. У его сестры мужские манеры и прямота, никакого жеманства и ужимок, которые обычно встречаются у особ ее пола. В любом случае, женское кокетство упало бы на неплодородную почву. Все же должен признаться, что увлечен ей больше, чем любой из всех женщин, виденных мною до сих пор.

13 фев. 1702: Хороший ветер и благоприятная погода продолжаются. Нам больше не нужны шинели.

14 фев. 1702: Мы находимся невдалеке от побережья Флориды и редко не видим земли, поскольку вокруг много островов. Дельфины прыгают перед носом корабля, и летучие рыбы мелькают над бортом в серебряных брызгах. Теперь мы можем работать без рубах, но мистер Томас велел нам остерегаться солнечных ожогов и разоблачаться лишь время от времени на несколько минут. Капитан Джонс появился на палубе, изучает острова в свой телескоп. Думаю, он планирует сойти на один из островов за пресной водой и провизией.

15 фев. 1702: Как и предостерегал мистер Томас, у Берта и у меня болезненные ожоги до пояса из-за нашей бледной кожи, тогда как Клинч, Шон и Пако не пострадали. Билл, Гай и Адам никогда не снимают рубах. Чарли Ли, кок, кое-что умеет по медицинской части, хоть и не учился специально. Он дал нам мазь, чтоб мы натерли свои тела, и она принесла заметное облегчение, к тому же мы оба приняли по несколько капель опиумной настойки. Адам дал мне маленькую бутылочку и показал, как отмерять правильную дозу. Он говорит, что от того количества, которое потребляет он, нам станет ужасно плохо, и мы можем умереть.

16 фев. 1702: Я уже оправился после ожогов, и мое тело начинает приобретать защитный загар. Сегодня утром мы все собрались у леера, где наблюдали за сильнейшим бурлением воды в нескольких сотнях ярдов впереди нас, вызванным макрелью, которая выпрыгивала из воды, чтобы спастись от более крупной рыбы. Мистер Томас отдал приказ убрать паруса и достал удочки с блеснами и тройными крючками.

Вскоре о палубу билось несколько здоровенных рыбин. Эти рыбы известны под названием желтохвост и очень ценятся за столом. Нас заняли чисткой рыбы, в чем мы, конечно, знаем толк по опыту Великих Озер. Несколько рыбин решили употребить немедленно, другие же засолили и отложили. Когда была смыта кровь с палубы, мы поставили паруса и продолжили свой путь. Свежая рыба была самой удачной переменой после диеты из соленой трески и кукурузных лепешек, хоть и вкус у нее не такой нежный, как у пресноводной рыбы.

18 фев. 1702: Снилось сегодня утром, будто я в большой мастерской, на скамейке свалены инструменты, кузнечный горн и детали ружей. Я изучал ружье с несколькими стволами, спаянными вместе. Я пытался найти способ стрелять из стволов поочередно. Хуан стоял сбоку и сзади от меня. Он указал на железное колесо с ручкой и сказал что-то, что я не расслышал, потому что в этот момент Клинч Тодд вернулся с вахты и разбудил меня, ворча, что мы обспускали ему все одеяла.

Ветер спал, и мы покрываем теперь несколько узлов в час.

19, 20, 21 фев. 1702: Мы попали в почти мертвый штиль и, пользуясь медленным ходом, ловим рыбу с палубы. Мне попалась акула, и удочка вырвалась из моих рук и пропала.

Мы, кажется, скользим по стеклянному морю как нарисованный корабль. Настроение у всех раздраженное. Брэди и мистер Томас поссорились, и я думал, что дойдет до драки.

22 фев. 1702: Сегодня мы высадились на необитаемый остров, чтобы запастись водой и той провизией, какую здесь можно найти. Капитан Джонс заметил в свой телескоп ручей. Мы стали на якорь в бухте между двумя клочками суши, ярдах в двухстах от пляжа с растущими за ним кокосовыми пальмами. Вода здесь такая чистая, что можно увидеть рыб, плавающих на порядочной глубине. По крайней мере, здесь мы наверняка найдем в изобилии кокосовые орехи.

Мистер Томас, Берт Хансен, Клинч Тодд, Пако, Джерри-юнга и я высадились на берег в лодке, нагруженной мехами для воды. Мы наполнили меха свежей водой и погрузили их обратно в лодку. Тодд и Пако погребли назад к кораблю и затем вернулись с пустыми мехами. Когда мы набрали достаточно воды, мы несколько раз наполнили лодку кокосовыми орехами. Перевалило за полдень. После этого мистер Томас дал нам остаток дня на обследование острова, наказав вернуться на берег до заката. Перед тем, как вернуться на корабль, он выдал каждому из нас по абордажной сабле на маловероятный случай встречи с опасными животными или спрятавшимися аборигенами.

По течению ручья мы добрались до высшей точки острова, высотой около шестисот футов. Сверху нам открылся отличный вид на весь остров. «Великий Белый» казался игрушечным. На дальней стороне острова мы увидели множество маленьких бухточек и дельт, и направились вниз к маленькому пляжу, окруженному с двух сторон нависающими скалами. Здесь мы сбросили с себя одежду и с полчаса плавали в бухте, но старались не заплывать далеко, опасаясь акул. Вода удивительно теплая и бодрящая, совсем не похоже на купание в пресноводных озерах.

Чувствуя голод после купания, мы закинули блесны, которые привезли с собой, и вскоре поймали несколько рыб, известных под названием «красный люциан», весом в один, два, а то и три фунта каждая. Пять мы зажарили на сковороде, оставив остальные в воде на леске, продетой сквозь жабры. Эту в высшей степени восхитительную рыбу мы ели пальцами, запивая кокосовым молоком.

Ощутив после еды сильную сонливость, мы все улеглись голые в тени скалы, Джерри лег головой мне на живот, а я, в свою очередь – головой на живот Берта Хансена. Клинч и Пако легли на спины, бок о бок, обнявшись за плечи. Жара, наши полные желудки и звук нежно плещущихся волн погрузили нас в легкий сон, который продолжался около часа.

Я проснулся в сильном возбуждении и нашел своих спутников в том же состоянии. Мы поднялись и стали сравнивать размеры своих членов и хвастаться.

Поднимался бриз, время близилось к закату. Мы закинули наши блесны, поймав достаточно рыбы, чтобы сделать хорошую связку, и направились обратно на побережье так быстро, как только могли. Джерри смешил нас, бросаясь с абордажной саблей на деревья и кусты с яростным рыком и пиратскими возгласами. Адам и Билл подгребли к берегу и отвезли нас обратно на корабль. Подняли паруса, и мы двинулись в путь.

Пока нас не было, с корабля поймали много разной рыбы, и на ужин у нас была тушеная рыба с пряностями и тертым кокосовым орехом.

Во время еды крик Джерри привлек нас к лееру, где мы увидели чудесное зрелище, известное как зеленая вспышка, которая длится мгновение после заката. Все небо на западе полыхнуло ослепительным зеленым сиянием.

 

Lettre de Marque

28 фев. 1702: Сегодня нас захватили пираты. В пять часов пополудни с нами поравнялся тяжело вооруженный корабль под голландским флагом, который затем был спущен, и на смену ему был поднят черный пиратский флаг. У нас не было пушки, так что о сопротивлении говорить не приходилось, и капитан Джонс немедленно отдал приказ поднять флаг перемирия. Все мы, включая близнецов де Фуэнтес, которые были, как всегда, бесстрастны и критически рассматривали пиратский корабль, словно определяя его стоимость, собрались на палубе.

Вскоре после этого была спущена лодка, и она погребла по направлению к нам. На корме стоял стройный белокурый юноша, его раззолоченный плащ сверкал на солнце. Рядом с ним стоял юноша в коротких серых штанах и рубахе, с красным шарфом вокруг шеи. На веслах сидела, как казалось, команда женщин, которые пели в такт ударам весел и оборачивались на нас, бросая хитрые взгляды и подмигивая своими раскрашенными лицами.

Сходной трап был спущен, «женщины» вскарабкались на борт с ловкостью обезьян и встали на караул по всей палубе с мушкетами и абордажными саблями. Оказалось, что на самом деле это были симпатичные юноши в женских, восточных нарядах из цветных шелков и парчи. Затем на борт вступили двое юношей; один из них был в раскрытом до пояса раззолоченном плаще, открывавшем его могучую коричневую грудь и живот, с парой пистолетов, отделанных серебром и абордажной саблей за поясом. Он был заметной внешности: белокурые волосы, собранные в пучок на затылке, аристократические черты лица, осанка настоящего лорда и изысканные манеры.

Капитан Джонс выступил вперед.

– Я – капитан Джонс, хозяин «Великого Белого».

– А я – капитан Строуб, второй капитан «Сирены», – сказал юноша.

Они в высшей степени дружелюбно пожали друг другу руки. Насколько я могу судить, они не впервые виделись. Я сразу же понял, что этот «захват» был ими запланирован. Строуб получил ключи от оружейной. Обернувшись, он заверил нас в том, что нам нечего бояться за свои жизни. Он возьмет на себя управление кораблем и установит курс, его люди встанут под командование мистера Келли, квартирмейстера. Он указал на юношу в серых коротких штанах, который облокотился на перила, неподвижный, как статуя; лицо юноши не выражало ничего, бледно-серые глаза обращены к снастям. Мы продолжим действовать под командованием мистера Томаса.

Несколько мальчиков спустились в лодку и стали передавать мешки, содержащие, очевидно, личные вещи команды. Когда лодка была очищена, Строуб провел капитана Джонса и близнецов де Фуэнтес к трапу, и два мальчика, сев на весла, повезли их на «Сирену». Затем капитан Строуб открыл маленький бочонок с ромом, а мальчики достали из своих мешков кружки. Вкрадчиво приблизившись к нам, явно что-то имея в виду, виляя своими попками, они пустили по кругу маленькие глиняные трубки.

– Гашиш. Очень хороший.

Когда пришла моя очередь курить, я ужасно закашлялся, но вскоре почувствовал подъем духа и оживление воображения – вместе с покалыванием в паху и в ягодицах. Появились барабаны и флейты, мальчики стали танцевать и в танце скидывать с себя одежду, покуда не танцевали совершенно голые по ярким шелковым шарфам и платьям, разбросанным по палубе. Капитан Строуб стоял на корме, играя на серебряной флейте, и звуки словно падали с отдаленной звезды. Только мистер Томас, стоя рядом со Строубом, казался абсолютно невозмутимым. На секунду его тучная фигура стала для моих глаз прозрачной – возможно, иллюзия, вызванная наркотиком.

Мистер Томас разглядывал «Сирену» в свой телескоп. Наконец, получив сигнал, что их паруса подняты, он отдал приказ поднять парус и на «Великом Белом». Весьма удивительно, но мы оказались в состоянии выполнить приказ без труда, поскольку эффект гашиша был таков, что от одних действий к другим можно было переходить без труда. Келли отдал такой же приказ на неизвестном языке танцующим мальчикам, которые теперь вели себя на манер моряков – кто голый, кто с шарфом, обмотанным вокруг бедер: выполняя приказание, они распевали странные песни. Итак, паруса были спешно подняты, и мы отправились в путь, куда – я не знал.

У некоторых мальчиков есть гамаки, и они спят на палубе, но мы зачастую ложимся по двое на койку на полубаке. Поскольку теперь у нас удвоенная команда, появилось много свободного времени, и я смог в некоторой степени ознакомиться со странной историей этих мальчиков-трансвеститов.

Некоторые из них – танцующие мальчики из Марокко, другие из Триполи, Мадагаскара и Центральной Африки. Есть несколько из Индии и Ост-Индии: кто-то служил на пиратских судах в Красном море, где они грабили равно торговые суда и других пиратов, а действовали они так: несколько человек примыкают к команде корабля, продавая свои прелести и тайком занимая все ключевые позиции. Затем корабль встречает явно невооруженное судно с грузом красивых женщин, все они поют и развратно танцуют, обещают морякам свои тела. Лишь оказавшись на борту, «женщины» выхватывают спрятанные пистолеты и абордажные сабли; одновременно их сообщники делают то же самое, и тут «Сирена» раскрывает свои пушки – так что корабль, бывало, брали без единой потерянной жизни. Зачастую мальчики нанимались коками – в этом искусстве они все непревзойденны – и затем наркотиками одурманивали всю команду поголовно. Однако молва об их операциях распространилась молниеносно, и теперь они улепетывают равно от пиратов и от морских патрулей, поскольку они, как говорят французы, brule – спалили – район Красного моря.

Келли рассказал мне свою историю. Он начал свою карьеру как морской купец. Из-за какого-то спора он убил квартирмейстера, за что был пойман и приговорен к повешению. Его корабль в то время стоял в гавани Танжера. Приговор был исполнен на рыночной площади, но какие-то пираты, которые присутствовали при этом, срезали Келли, отнесли на свой корабль и откачали. Считалось, будто висельник, которому затем вернули жизнь, не только принесет удачу предприятию, но также и оградит от судьбы, которой сам избежал. Когда Келли еще находился без чувств, пираты втерли ему красные чернила в пеньковые следы, так что с тех пор казалось, будто у него на шее красная веревка.

Пиратским кораблем управлял шкипер Норденхольц, беглец из голландского флота, который все еще мог провести свой корабль, как честный купец, под голландским флагом. Вторым в командовании был Строуб. Едва они покинули Танжер, направляясь в Красное море через мыс Доброй Надежды, как вспыхнул бунт. Команда была не согласна с выбранным направлением и замыслила направиться в Вест-Индию. Они к тому же испытывали презрение к Строубу, как к женоподобному денди. Однако после того, как он убил пятерых вожаков, они были вынуждены пересмотреть свое мнение. Мятежная команда была затем высажена на берег, и на судно взяли команду акробатов и танцующих мальчиков, поскольку Норденхольц уже разработал план, как их можно использовать.

Келли утверждает, что изучил секреты смерти на виселице, и это дало ему непревзойденные способности в сабельном бою и такую сексуальную удаль, что ни одна женщина и ни один мужчина не могут ему противостоять, за исключением капитана Строуба, которого он считает более, чем человеком.

– Voici ma lettre de marque, – говорит он, щупая пальцами след от веревки. (Lettre de marque – каперское свидетельство – выдавалось частным лицам их правительством, давая им разрешение грабить вражеские суда в качестве наемной боевой силы, оно отличало их от обычных пиратов. Такое свидетельство зачастую, но ни в коем случае не всегда, спасало обладателя от виселицы.) Келли говорит мне, что один вид его пеньковых следов вселяет в его врагов такую слабость и такой ужас, какие может вызвать лишь поединок с самой смертью.

Я спросил у Келли, на что похожи ощущения висельника.

– Сначала я ощутил величайшую боль из-за веса своего тела и почувствовал, как мой дух в странном смятении яростно рванул вверх. Когда он достиг моей головы, я увидел яркое зарево, которое, казалось, полыхнуло из моих глаз.

Затем я потерял всякое ощущение боли. Но после того как меня срезали, я почувствовал такую нестерпимую колющую и стреляющую боль оттого, что моя кровь и мой дух возвращались в тело, что я пожелал, чтобы те, кто срезали меня, были повешены сами» [].

Читатель может недоумевать, как я выкроил время, чтобы написать этот отчет во время морского путешествия на набитом людьми полубаке. Все дело в том, что я каждый день делал очень короткие заметки, намереваясь расширить их позже. Теперь у меня есть два часа безделья каждый день для того, чтобы восстановить свои заметки, поскольку Строуб выдал в мое распоряжение письменный стол и канцелярские принадлежности, будучи по каким-то причинам заинтересованным в том, чтобы напечатать мой отчет.

Каждый вечер все мальчики раздеваются и моются в тазах с соленой водой, в это время происходят различные сексуальные игры и соревнования. В одной из таких игр каждый мальчик кладет на палубу золотую монету, и тот, кто извергнет семя первым, выигрывает все золото. Другие соревнуются и на расстояние.

Поскольку на борту вдоволь пороха и пуль, мы провели несколько состязаний с пистолетами и мушкетами. Я выиграл кое-какое золото, проявляя осторожность, чтоб не превзойти Келли, хоть я и уверен, что мог это сделать. Чувствую, что он может оказаться опаснейшим врагом. Здесь много такого, чего я не понимаю.

 

Взяли след?

Вернувшись в Нью-Йорк, я звоню Гринам из своего лофта. Я вложил 5 тысяч долларов только в одну систему сигнализации. Окна – из небьющегося стекла с задвигающимися щеколдами. Дверь – два дюйма цельной стали из старого банковского подвала. Это создает ощущение безопасности, словно находишься внутри швейцарского банка.

Мистер Грин может повидаться со мной прямо сейчас. Он дает адрес на Спринг-стрит. Квартира среднего класса… большая модернизированная кухня… сиамский кот… растения. Миссис Грин – красивая женщина, рыжие волосы, зеленые глаза, мечтательный нездешний взгляд. Я замечаю «Путешествия за пределы тела», «Психологические открытия за Железным Занавесом», книги Кастанеды. Мистер Грин смешивает мне «Чивас Ригал».

Я проясняю свою позицию… «Частный детектив… не обладаю правом на арест… Могу лишь дать показания местной полиции… Откровенно говоря, в этом деле я не могу обеспечить даже возможность проведения ареста, не говоря уж о вынесении приговора»

– Мы всё же хотим нанять вас.

– Зачем именно?

– Мы хотим знать правду, – говорит миссис Грин. – Могут ли убийцы быть привлечены к суду.

Я вытаскиваю вопросник с медицинской историей Джерри.

– Здесь говорится, что у Джерри была скарлатина в возрасте четырех лет.

– Да. В то время мы жили в Сент-Луисе, – сказала миссис Грин.

– Кто был доктор?

– Старый доктор Гринбаум. Он жил по соседству.

– Он еще жив?

– Нет, умер десять лет назад.

– И он поставил диагноз?

– Да.

– Как, по-вашему, он был компетентный диагностик?

– Не очень, – сказал мистер Грин. – Но почему это так важно?

– У Джерри явно был приступ скарлатины, или чего-то похожего, незадолго до того, как он был убит. – Я повернулся к миссис Грин. – Вы помните детали? Как началась болезнь?

– Ну-у, да. Был четверг, и он поехал кататься верхом вместе с гувернанткой-англичанкой, которая у нас была тогда. Когда он вернулся, он весь дрожал, его лихорадило, и у него была сыпь. Я подумала, что это корь, и позвала доктора Гринбаума. Он сказал, что это не коревая сыпь, что это, очевидно, легкий случай скарлатины. Он прописал ауреомицин, и лихорадка пропала через несколько дней.

– Во время болезни Джерри бредил какое-то время?

– Да, в самом деле, бредил. Он казался весьма напуганным и говорил о «зверях в стене».

– Вы не помните, о каких именно зверях, миссис Грин?

– Он упоминал жирафа и кенгуру.

– Вы помните что-нибудь еще?

– …Да, – сказала она после паузы. – Странный запах был в комнате… какой-то мускусный запах… как в зоопарке.

– Доктор Гринбаум как-нибудь комментировал этот аромат?

– Нет, кажется, у него тогда был насморк.

– Вы замечали это, мистер Грин?

– Ну да, пахли простыни и одеяла, когда мы отправляли их в чистку… Как именно был убит Джерри, мистер Снайд?

– Сильная передозировка героина.

– Он не был…

– Нет, он не был наркоманом, и греческая полиция уверена, что героин был введен не самостоятельно.

– У вас есть какие-нибудь подозрения, из-за чего он был убит?

– Я не совсем уверен, мистер Грин. Возможно, его просто с кем-то перепутали.

Когда я на следующий день прибыл в офис, мой ассистент, Джим Брэди, уже был там, приехал прямо их аэропорта. Он очень стройный, шесть футов, 135 фунтов, темный ирландец. На самом деле ему двадцать восемь, но выглядит он на восемнадцать, и ему часто приходится показывать удостоверение личности, чтобы его обслужили в баре. Он вручил мне пакет из Афин: фотография и записка от Димитри, напечатанная на желтой бумаге в телеграфном стиле:

НАЙДЕНА ВИЛЛА ГДЕ БЫЛ УБИТ ДЖЕРРИ ГРИН ТЧК НА МАТЕРИКЕ СОРОК МИЛЬ ОТ АФИН ТЧК ГОЛОВУ ПОКА НЕ НАШЛИ ТЧК ВИЛЛУ СНИМАЛИ ЧЕРЕЗ ЛОНДОНСКОЕ ТУРИСТИЧЕСКОЕ АГЕНТСТВО ТЧК ПОДДЕЛЬНЫЕ ИМЕНА ТЧК
ДИМИТРИ

На фотографии была голая комната с высоким потолком и оголенными балками. На одной из балок – тяжелый железный крюк для лампы. Димитри обвел этот крюк белым и написал под ним: «Следы пенькового волокна».

– Звонил какой-то мистер Эверсон, – сказал Джим. – Его сын пропал. Я назначил ему встречу.

– Где он пропал?

– В Мексике. Археолог, занимается майя. Шесть недель, как пропал. Я послал мистеру Эверсону вопросник и попросил принести фотографии мальчика.

– Хорошо.

У меня не было никакого особенного отношения к этому делу, но оно звало меня в те края, куда я и так хотел поехать.

Вернувшись в лофт, мы решили испробовать кое-какую сексуальную магию. В соответствии с мистическим догматом, секс сам по себе вспомогателен и должен рассматриваться как ритуал. Но я не верю в правила. Что случается, то случается.

Устанавливается алтарь для древнеегипетского обряда, приуроченного к закату, который будет через десять минут. Это плита из белого мрамора шириной фута в три. Мы размечаем кардинальные точки. Гиацинт в горшке – символ земли: Север. Красная свеча – символ огня: Юг. Алебастровый котел с водой – символ воды: Восток. Золотой иероглиф на белом пергаменте – символ воздуха: Запад. Затем мы прикрепляем золотые иероглифы на белом пергаменте к западной стене, поскольку это закатный ритуал, и мы обращены к Западу. Еще мы ставим на алтарь сосуд с водой, сосуд с молоком, курительницу с ладаном, немного розовой эссенции и веточку мяты.

Все приготовлено, мы раздеваемся до костюмов Адама, и у нас обоих стоит прежде, чем мы успеваем снять с себя одежду. Я беру палочку из слоновой кости и обвожу круг вокруг наших тел, а тем временем мы оба произносим ритуальные изречения, читая по иероглифам на стене.

– Да не возымеют Сияющие власть надо мной. – Джим читает это на манер католической литании, и мы оба хохочем.

– Я очистил себя.

Мы зачерпываем воду из котла и трогаем друг другу лбы.

– Я помазал себя мазями.

Мы зачерпываем особой жидкости из алебастрового кувшина, трогая лбы, подмышки и копчики, поскольку ритуал включает в себя сексуальный климакс.

– Я приношу тебе ароматы и благовония.

Мы добавляем еще благовоний, несколько капель розового масла, и прыскаем ладаном в курительницу.

Мы свидетельствуем почтение четырем кардинальным точкам, призывая Сета вместо Хентаментиу, поскольку это в некотором смысле черный ритуал.

Сейчас как раз время заката, и мы свидетельствуем почтение Тэму, поскольку Ра с заходом принимает это имя. Мы омываем кардинальные точки водой и молоком, обмакивая веточку мяты в котлы, призывая сияющие стихии. Теперь время ритуального климакса, в котором боги завладеют нашими телами, а цель ритуала будет достигнута в момент оргазма и визуализируется в виде струи жидкого золота.

– Мой фаллос – это фаллос Амсу.

Я наклоняюсь, а Джим втирает ладан мне в задницу и вводит свой член. В моих ушах стоит рев, а в мозгу прокручиваются картины и ленты. Призрачные фигуры поднимаются из огня свечи: богиня Икс Таб, покровительница висельников-самоубийц… вереница виселиц и горящих городов с полотен Босха… Сет… Осирис… запах моря… Джерри, голый, болтается на балке. Сладкий, гнилой, красный мускусный металлический запах кружится вокруг наших тел, ощутимый, как дым, и, когда я начинаю извергать семя, в комнате становится светлее. Вначале мне кажется, будто выросло пламя свечей, а затем я вижу Джерри, стоящего передо мной голым, его тело излучает свет. На его лице – ухмылка скелета, которая переходит в загадочную улыбку статуи древнегреческого юноши, а затем он превращается в недоумевающего и заинтересованного Димитри.

В конце концов, мы отсылаем Сияющих восвояси и идем спать.

– Как ты думаешь, зачем была отрезана голова? – спрашивает Джим.

– Очевидная задача: скрыть причину смерти в случае, если тело найдут. Но они не рассчитывали, что его найдут. Был какой-то особый резон – использовать и голову, и тело.

Перед моими глазами мелькнули изображения трансплантированных обезьяньих голов.

– Как ты думаешь, где сейчас голова?

– В Нью-Йорке.

 

Верхом на деревянной лошадке

На следующий день, когда мы приехали в офис, там нас ждала телеграмма от Димитри:

ИМЕЮ ПОД АРЕСТОМ ПОДОЗРЕВАЕМОГО ОН БЫЛ СВИДЕТЕЛЕМ СМЕРТИ ДЖЕРРИ ГРИНА ТЧК ТЕЛЕГРАФИРУЙТЕ ЕСЛИ ХОТИТЕ ИНТЕРВЬЮИРОВАТЬ ПОДОЗРЕВАЕМОГО

Ближайшим самолетом мы вылетели в Афины и остановились в «Хилтоне». Димитри прислал за нами машину.

Джим был несколько мрачен, когда они пожимали друг другу руки в хорошо проветренном офисе Димитри… синий ковер на все четыре стены, письменный стол, обитые кожей стулья, картина Парфенона на стене, все опрятно и безлико, как номер в «Хилтоне».

Димитри поднял бровь.

– Я делаю вывод, что Вы не одобряете нашей политики, мистер Брэди. Что до меня, то я не одобряю ничьей политики. Пожалуйста, поймите, что я ничего не выгадываю на этом расследовании. Мое политическое начальство хочет, чтобы все это дело было брошено… несколько выродков-иностранцев… это плохо для туристического бизнеса.

Джим сердито покраснел и стал разглядывать свои ботинки, отставив одну ногу.

– Что там у вас за свидетель? – спросил я.

Димитри откинулся на стуле за письменным столом и соединил кончики пальцев.

– Ах, да – Адам Норт, идеальный свидетель. Уберег свою идеальность благодаря тому, что был арестован. В то утро, когда был убит мальчик Грин, восемнадцатого сентября, молодой Норт был задержан с четвертью унции героина. Когда я увидел лабораторный отчет, я приказал поместить его в изолятор. Героин, который он покупал у уличных банчил, был в среднем десятипроцентным. Этот же был почти стопроцентным. Он бы убил его в считанные секунды.

– Что ж, если они собирались убить его, чтобы заставить о чем-то молчать, зачем же было давать ему первым узнать об этом? – спросил Джим.

– Вопрос по существу. Видите ли, он являлся чем-то вроде камеры, из которой фильм можно было извлечь и обработать отснятую пленку. Но сначала кости, а потом мясо. К Адаму Норту подходил кто-то, соответствующий, – Димитри глянул на меня, – вашему описанию Марти Блюма, и предлагал четверть унции героина плюс тысячу долларов в придачу, которые уплатили бы в два захода, за присутствие на магическом ритуале, включающем в себя имитацию казни. Он вел себя очень подозрительно.

Димитри включил магнитофон.

– А че я-то? – сказал тупой и грубый молодой голос. И продолжил: – И вот этот персонаж со странички юмора говорит, что я идеальный. Идеальный кто? – я его спрашиваю. Идеальный свидетель, говорит он мне, и в руке у него пятихатка. Ну ладно, говорю. Но есть условие, говорит он. Ты должен пообещать отказаться от героина и остальных наркотиков на три дня перед церемонией. Твое сознание должно быть чистым. Клянусь честью скаута, говорю, и он отваливает мне лавэ. Но еще одно, говорит. Дает мне фотографию какого-то рыжего парня, который выглядит типа как я. «Вот субъект. Ты сконцентрируешься на этой фотографии на следующие три дня». Ну, я говорю ему: «Конечно, конечно…» и сваливаю. И, верьте или нет, с пятью сотнями зеленых в кармане я не могу затариться нигде и никак. И вот, когда шофер приезжает в «даймлере» меня забирать, меня ломает, как собаку.

Димитри выключил магнитофон.

– Его отвезли на виллу под Афинами, где он стал свидетелем нелепой церемонии, кульминацией которой было повешение этого мальчика Грина. По возвращении в Афины он получил четверть унции героина. На пути в квартиру своей подружки, его арестовали.

– Во всем этом пока нет никакого смысла, – сказал Джим. – Они втягивают его как свидетеля, Бог знает зачем, а потом мочат его, чтобы заткнуть.

– Они не собирались затыкать его. Они собирались открыть его и достать пленку. Адам Норт был идеальным свидетелем. Он одного возраста с Джерри, родился с ним в один день и похож на него настолько, что сойдет за его брата-близнеца. Вы знакомы с симптомами введения героина… болезненная интенсивность ощущений, легкая лихорадка, спонтанные оргазмы… сверхчувствительный фильм. А передозировка героина – это легчайшая из смертей, поэтому кадры этой сверхчувствительной пленки просматриваются без искажений даже после передозировки.

– Понимаю, – сказал Джим.

– Всё это здесь, на пленке, но, думаю, вы бы хотели сами повидаться с мальчиком. Он, должен вам сказать, настоящий тормоз.

Спускаясь с нами на эскалаторе, Димитри продолжал.

– Есть причина подозревать наличие латентного психоза, замаскированного

наркоманией.

– Он принимает какие-нибудь медикаменты? – спросил я.

– Да, метадон, перорально. Я не желаю, чтобы он здесь безобразил.

– Вы хотите сказать, что он может стать для всех обузой? – спросил я.

– Более того, он может представлять опасность с точки зрения гигиены.

Мы увидели Адама Норта в одном из приемных покоев, под флуоресцентным светом. Стол, магнитофон, четыре стула. Это был красивый белокурый ребенок с зелеными глазами. Сходство с Джерри было поразительным. Однако если Джерри описывали как очень умного и шустрого мальчика, то этот на вид был вялый, бессмысленный, тупой, взгляд у него был сонный и угрюмый, как у обиженной ящерицы, которую преждевременно разбудили от зимней спячки. Димитри объяснил ему, что мы – детективы, нанятые семьей Джерри, и у нас есть несколько вопросов. Мальчик смотрел на стол перед собой и ничего не говорил.

– Этот человек, который подарил тебе четверть унции геры. Ты видел его раньше? – спросил я.

– Ага. Когда я только что сюда приехал, он навел меня на барыгу. Я так понял, что он слизывает проценты.

– Как он выглядел?

– Серое лицо, щербатый, приземистый, среднего роста, бордовая прикольная жилетка и цепочка для часов. Как будто вышел из 1890-х. Словно и не слыхивал о копах.

– Еще что-нибудь?

– Странный запах, как что-то протухшее в холодильнике.

– Пожалуйста, опиши ритуал, на котором ты присутствовал, – сказал я.

– Позвольте мне, – вмешался Димитри. Он посмотрел на мальчика, щелкнул пальцами и сказал: «Ганимед». Мальчик задрожал и закрыл глаза, глубоко дыша. Когда он заговорил, его голос изменился до неузнаваемости. У меня было ощущение, будто он переводит слова с другого языка, языка, состоящего из хихиканья, индюшачьего кулдыканья и кукованья кукушки, мурлыканья, трелей и всхлипов.

– Отель «Ганимед»… шторы опущены… голый на кровати… портрет Джерри… он оживает… мне горячо на него смотреть… я знаю, он в комнате прямо, как эта… жду… в комнате запах, его запах… я чую, что сейчас произойдет… голые в масках животных… масках демонов… я голый, но на мне нет маски. Мы стоим на сцене… прозрачная петля… она извивается как змея… Джерри голого вводит сестра-близнец… не могу отличить их друг от друга. Красный туман покрывает все, и запах: – Парень хныкал, извивался и тер свою промежность. – Она связывает ему руки за спиной красным шарфом… она надела петлю ему на шею… она врастает в него… его член встает и он делается весь красный до ногтей на ногах – мы называем это красный приход… – Адам хихикнул. – Из-под него вылетает платформа, и он висит, корчится. Он кончает три раза подряд. Его сестра-близнец ловит семя в бутылку. Оно будет расти…

Мальчик открыл глаза и неуверенно посмотрел на Димитри, который покачал головой с мягкой укоризной.

– Ты до сих пор думаешь, что всё это было на самом деле, Адам?

– Ну конечно, доктор, я это помню.

– Ты помнишь также и сны. Твой рассказ проверили и нашли, что у него нет фактического подтверждения. Это даже не было необходимо, поскольку ты был под постоянным наблюдением с самого своего приезда в Афины. Героин, который ты употреблял, подвергли анализу. Он содержит в себе кое-какие примеси, которые могут вызвать временный психоз, сопровождающийся, например, такими нелепыми галлюцинациями, как ты описываешь. Мы разыскивали тех оптовых торговцев, которые распространяли этот отравленный героин. Они уже в наших руках. Дело закрыто. Советую тебе обо всем забыть. Завтра тебя выпустят. Консульство устроило тебя на грузовое судно, чтобы ты отработал свою дорогу домой.

Смотритель в белом халате увел мальчика.

– Что с другими свидетелями, которые были в масках? – спросил я у Димитри.

– Я подозревал, что их нужно немедленно вызвать. Чартерный пассажирский самолет, вылетевший из Афин в Лондон на следующий день после ритуального убийства, разбился в Югославии. Никто не выжил. Я проверил список пассажиров через мои полицейские связи в Лондоне. Семеро из пассажиров принадлежали к одному друидскому культу, подозреваемому в осквернении могил и осуществлении ритуалов черной магии с жертвоприношениями животных. Как правило, в жертву, помимо прочих, приносилась лошадь. Такой ритуал гораздо сильнее шокирует британское сознание, чем человеческое жертвоприношение.

– Они приносили в жертву лошадь?

– Это старый скифский обряд. Голый юноша садится верхом на лошадь, перерезает ей глотку и скачет, пока она не падает на землю. Опасно, как мне говорили. Почти как ваше американское родео.

– А что это за сестра-близнец, которая его повесила? – вопросил Джим.

Димитри открыл картотеку.

– Это трансвестит, Арн Уэст, урожденный Арнольд Аткинс из Ньюкастла-на-Тайне. Супердорогой наемный убийца высшего полета, специализируется в сексуальных техниках и ядах. Плата за его консультацию, за одно только выслушивание предложения, составляет сто тысяч долларов. Известен как Поппер, Синий Осьминог, Плащ Сирены.

А теперь, джентльмены, не составит ли вам труда отобедать со мной? Я бы хотел услышать от Вас, мистер Снайд, эту историю полностью, а не сокращенную версию для ограниченного полицейского менталитета.

* * *

Дом Димитри был рядом с американским посольством. Это был не из тех домов, что, как правило, имеют офицеры полиции со скромным жалованием. Он занимал почти полквартала. Его окружали высокие стены с шестью футами колючей проволоки поверху. Дверь напоминала банковский сейф.

Димитри провел нас через коридор с полом, покрытым красным кафелем, в заставленную книгами комнату. Французские двери открывались на патио около семидесяти футов в длину и сорока в ширину. Были видны бассейн, деревья и цветы. Мы с Джимом и Димитри стал смешивать напитки. Я окинул взглядом книги: магия, демонология, несколько книг по медицине, полка египтологии, книги о майя и ацтеках.

Я рассказал Димитри о том, что знал и что подозревал. Это заняло около получаса. Когда я закончил, он сидел некоторое время молча, глядя в свой стакан.

– Что ж, мистер Снайд, – сказал он наконец. – Судя по всему, ваше дело закрыто. Убийцы мертвы.

– Но они были всего лишь:

– Вот именно: слугами. Шестерками. Наемниками, которым заплатили особой формой смерти. В этом ритуале вы легко узнаете египетский закатный ритуал, посвященный Сету. Жертвоприношение, включающее в себя как секс, так и смерть, явно преследовало магические цели. Участники не знали, что одна из целей – их собственная смерть в авиакатастрофе.

– Какие-либо признаки диверсии?

– Никаких. Но от самолета немногое осталось. Катастрофа произошла под Загребом. Пилот сбился с курса и летел низко. Похоже на ошибку пилота. Есть, конечно, способы подстраивать такие ошибки… Вы все еще собираетесь продолжать это дело? Чтобы найти заправил? А зачем именно?

– Послушайте, полковник, все это началось не с дела Грина. Эти люди – давние враги.

– Не спешите устранять давних врагов. Что бы вы без них делали? Посмотрите на это с такой точки зрения: вас нанимают, чтобы найти убийцу. Вы обнаруживаете наемника. Вы не удовлетворены. Вы хотите найти того, кто его нанял. Вы находите еще одного исполнителя. Вы не удовлетворены. Вы находите еще одного исполнителя, и еще одного, и еще одного, пока не доходите до мистера или миссис Шишки – которые, однако, оказываются также слугами… слугами той власти и тех сил, которых вы не можете достичь… Где вы остановитесь? Где вы подведете черту?

В его словах была доля истины. Он продолжал:

– Давайте рассмотрим то, что здесь произошло. Мальчик был повешен в ритуальных и магических целях. Так ли уж это невероятно?.. Вы читали «Болотных Людей»?

Я кивнул.

– Так вот, скромный расход одного повешения в голом виде во время весенних празднеств… такие празднества, при разумном подходе, могли бы служить предохранительным клапаном… В конце концов, гораздо худшие вещи происходят каждый день. Это, конечно же, ерунда по сравнению с Хиросимой, Вьетнамом, массовыми отравлениями, засухами, голодом… Вам следует шире смотреть на вещи.

– Во всем этом виден какой-то тайный замысел. Это может принять характер эпидемии.

– Да… ацтеки совсем отбились от рук. Но вы апеллируете к своей теории вирусов. Назовем ли мы это «Вирус Б-23»? «Висельная Лихорадка»? А вы отвлекитесь от двух случаев, которые могут не быть связаны друг с другом. Питер Уинклер мог умереть и от чего-то совсем другого. Я знаю, вы не допускаете такой возможности, но предположим, что такая эпидемия и в самом деле может случиться? – Он сделал паузу. – Сколько лет было Уинклеру?

– Слегка за пятьдесят.

– Итак. Джерри был вирусоносителем. Но умер он не от вируса. Уинклер, который был на тридцать лет старше, умер в несколько дней. Что ж… есть люди, которые думают, что выборочный мор есть наиболее гуманное решение проблемы перенаселения и сопутствующей безвыходной ситуации с загрязнением окружающей среды, истощением кислорода и природных ресурсов. Чума, которая убивает старых и щадит молодых, минус разумный процент… у любого может возникнуть искушение позволить эпидемии идти своим чередом, даже если он в силах ее остановить.

– Полковник, у меня есть подозрение, что по сравнению с тем, что мы, скорее всего, обнаружим в южноамериканских лабораториях, история Адама Норта будет выглядеть как готический роман для старух и детей.

– Именно к этому я и веду, мистер Снайд. Существует риск, на который не стоит идти. Существуют вещи, которых лучше не видеть и не знать.

– Но со временем все равно кто-то увидит их и узнает. Иначе они погубят нас.

– Необязательно это будете вы. Подумайте о собственной жизни и о жизни вашего ассистента. Может быть, это не так уж вас и касается.

– В ваших словах есть доля истины.

– Что есть, то есть, – поддакнул Джим.

– Мистер Снайд, вы считаете Хиросиму преступлением?

– Да.

– У вас когда-нибудь возникало искушение найти тех, кто отдал приказ?

– Нет. Это меня не касается.

– Из тех же соображений можно исходить и здесь. Но кое-что вы все же можете сделать: найти голову и изгнать из нее злых духов. Я уже сделал то же самое с телом. Мистер Грин согласился на погребение здесь, на американском кладбище.

Он прошел через комнату к запертому шкафу и вернулся с амулетом: рунические буквы на чем-то вроде пергамента, лежащего в железной шкатулке.

– Это не пергамент – это человеческая кожа… – объяснил он. – Ритуал весьма прост: голова устанавливается в магическом круге, на котором вы отметили кардинальные точки. Вы повторяете трижды: «Назад в воду. Назад в огонь. Назад в воздух. Назад в землю». Затем касаетесь амулетом темени, лба и, в данном случае, точки за правым ухом – он был левша.

Раздался стук в дверь, и усатая женщина-гречанка средних лет вкатила обед, состоявший из красной кефали и греческого салата. После обеда и бренди мы встали, чтобы попрощаться.

– Я сказал, что, возможно, это не так уж вас и касается. С другой стороны, может быть, это касается именно вас. Если это случится, вы об этом узнаете, и вам понадобится помощь. Я могу дать вам один полезный адрес в Мехико… дом 18 по Каллехон де Эсперанса.

– Понятно, – сказал Джим.

– Мой шофер отвезет вас обратно в «Хилтон».

– Тяпнем на сон грядущий?

– Нет, – сказал Джим. – У меня голова болит. Я пошел в номер.

– А я пойду проинспектирую бар. До скорого.

Я заприметил одного знакомого из американского посольства. Возможно, ЦРУ. Я так и чувствовал, что он хочет со мной поговорить.

Когда я вошел, он поднял глаза, кивнул и пригласил к себе за столик. Молодой, тощий, с рыжеватыми волосами, очки… рафинированный и весьма академичный на вид. Он подал знак официанту, и я заказал себе пиво.

После того, как официант принес пиво и ушел обратно за стойку, человек наклонился вперед и заговорил тихим отчетливым голосом.

– Ужасная история с этим мальчиком Грином.

Он старался выглядеть озабоченным и сочувственным, но взгляд его был холодным и испытующим. Мне следовало быть очень осторожным, чтобы не выболтать ему что-нибудь, чего он еще не знал.

– Да, в самом деле.

– Я так понял, что это было, э-э, ну-у-у, убийство на сексуальной почве.

Он старался выглядеть смущенным и при этом слегка игривым, но выглядел примерно так же смущенно и игриво, как голодная акула. Холодный и подозрительный, как графиня де Гульпа. Я вспомнил, что он богат.

– Что-то вроде этого.

– Наверное, страшный удар был для семьи. Вы не рассказали им правду?

Осторожнее, Клем…..

– Я не уверен, что сам ее знаю. То, что я рассказал им, разумеется, навсегда останется между нами…

– Конечно, конечно. Профессиональная этика.

Без единого намека на иронию он умудрился продемонстрировать бесконечное холодное презрение ко мне и к моей профессии. Я просто кивнул. Он продолжал.

– Странный парень этот Димитри.

– Он, кажется, очень продуктивен.

– Очень. Это не всегда выгодно – быть слишком продуктивным.

– Китайцы говорят, что время от времени следует делать ошибки.

– Вы знали, что Димитри ушел в отставку?

– Он мне об этом не говорил…

– Он стал жертвой профессиональной зависти. Карьеристов возмущают те, у кого независимые взгляды и кто по-настоящему не нуждается в карьере. Я-то уж знаю.

Он уныло улыбнулся, стараясь выглядеть мальчишески.

– Что ж, возможно, вам удастся избежать ошибки сверхпродуктивности.

Он пропустил эту колкость мимо ушей.

– Я полагаю, эти хиппи подвержены всевозможным экзотическим и заумным сексуальным культам…

– Я нахожу их половую жизнь в целом весьма нудной и ординарной…

– Вы, наверное, читали «Грядущий шок», нет?

– Пролистал.

– Этой книге стоит уделить пристальное внимание.

– Я нашел «Биологическую межвременную бомбу» более интересной.

Он не обратил внимания на эту реплику.

– Дилетантские занятия магией не принесли Димитри ничего хорошего… в смысле карьеры, я имею в виду.

– Магия? Это на него не похоже.

Я мог бы поспорить, что он знал, что я только что обедал у Димитри. Он надеялся, что я расскажу ему что-нибудь о доме: книги, оформление… Что означало, что сам он никогда там не был. Легкий спазм раздражения прошел по его лицу, как сейсмическая волна. Его лицо помертвело и стало гладким, как мраморная маска: он медленно процедил:

– Не слишком ли ваш ассистент молод для такой работы?

– Не слишком ли вы молоды для такой работы?

Он соблаговолил рассмеяться.

– Что ж, молодых – к кормилу. Еще пива?

– Нет, спасибо. У меня самолет рано утром. – Я встал. – Ну, спокойной ночи, шкипер.

Он решил не смеяться. Просто молчаливо кивнул. Когда я выходил из бара, я знал, что он намеренно не смотрит в мою сторону.

Сомнений не было, меня самым недвусмысленным образом предупреждали, чтобы я сдался и отошел в сторону, и мне это не нравилось – особенно теперь, когда я сам уже почти решил сдаться и отойти. И мне не нравилось, что Джиму угрожал какой-то сопливый мерзавец из ЦРУ. Даже мафия не действует так грубо.

– Твой ассистент чиста очень молодой. Видал, поди, книжку «Грядущий шок»?

Дойдя до комнаты, я обнаружил дверь открытой. Входя в дверь, я ощутил легкий запах лихорадки – едкий животный запах голого безголового тела Джерри. Джим лежал на кровати, укрытый простыней до груди. Когда я посмотрел на него, я ощутил покалывание в тыльной стороне шеи. Я глядел в лицо Джерри. На лице была волчья усмешка, и глаза сверкали зеленым огнем.

 

Порт-Роджер

Страница из записной книжки Строуба:

Ловкость рук необходима для того, чтобы запутать и сбить с пути. Если сможешь убедить человека, что он сам, силой своей проницательности, предугадал твои скрытые намерения, он не будет разнюхивать дальше.

Многое ли он знает и о многом ли подозревает? Он знает, что этот захват был запланирован заранее. Он догадывается о союзничестве между пиратами и Пембертонами, включая торговлю в западных областях, выращивание опиума в Мексике и культивирование других посевных культур и продуктов, которые сейчас импортируются с Ближнего и Дальнего Востока. Он подозревает, или скоро начнет подозревать, что это союзничество может привести к мирной или вооруженной революции и разрыву с Англией и Испанией.

Как он думает, чего от него ждут? Роль оружейника и изобретателя – это, отчасти, правда. Он почти буквально видел мистера Томаса насквозь. Много ли времени пройдет, прежде чем он станет видеть насквозь всех остальных? Следует опасаться Келли. Самые нужные слуги – всегда и самые опасные. Это хитрый и скрытный звереныш.

Ной пишет, что я заинтересован в публикации его дневников «по каким-то причинам». Подозревает ли он хоть немного, что это за причины? Его нужно все время загружать оружейной работой, иначе он поймет свою ведущую роль.

Сколько времени займет у него, чтобы осознать, что капитан Джонс и капитан Норденхольц взаимозаменяемы? Осмыслить значение своего собственного имени? Увидеть, что я – это близнецы де Фуэнтес? Наконец, узнать, что я также и…?

Шарф вокруг его шеи немедленно устроился между ними обернуться, чтобы послать хитрый взгляд и подмигнуть оружейной. Я капитан Строуб, стройная сирена. Шинель блестит на солнце флейта с далекой звезды в их задницах. Теперь я дым по прозванию Келли бледный в моем сознании вместе с Да. Рыжие волосы, с членом торчком, ходящий вокруг, был очищен. Танцующие мальчики под музыку их волынок виляя бледными бедрами пальцы ног скрючены. Теперь у нас есть удвоенная команда в районе Красного моря. История началась со спора приговорили к повешению. Приговор нацелен на торговые суда, везущие груз красивый повешенный назад к жизни женщины похотливо танцуют и обеспечивают защиту от своих тел как только он был спасен. Он утверждал, что познал улыбку висельника. Задыхаясь губами взволнованный возбужденный он эякулировал петлей и узлом на много футов на полу. Духи вокруг его шеи. Брызгать шесть.

Сегодня мы достигли Порт-Роджера на панамском берегу. Раньше это был Форт-Фэзент, шестьдесят лет назад английские пираты использовали его как базу. Берег здесь крайне опасен для больших судов из-за отмелей и рифов. Порт-Роджер – одна из немногих глубоководных гаваней. К нему, однако, так трудно подойти, что только лоцман, обладающий точным знанием прохода, может на это надеяться.

Береговая линия – отдаленная зеленая дымка по правому борту. Строуб и Томас рассматривают горизонт в свои телескопы.

– Guarda costa []… – беспокойно бормочет мальчик.

Испанский плен означает пытки или, в лучшем случае, рабство. Если нас захватит испанский корабль, мы покинем судно на шлюпках, оставив «Великий Белый» испанцам. Их команду ждет сюрприз, ведь я заготовил одно приспособление, которое взорвется вместе со всем грузом пороха, как только будет взломана дверь трюма.

Теперь корабль разворачивается и направляется к берегу. Строуб, голый по пояс, встал у штурвала, его тощее тело излучает бесстрастием. Два мальчика по оба борта промеряют глубину лотом, а корабль-эскорт идет в ста ярдах за нами. Мы проходим через узкий канал в рифе, мистер Томас и Келли выкрикивают приказы, а корабль проскальзывает, как змея, в полосу голубой воды. Береговая линия все отчетливей, в мерцании жары понемногу проявляются деревья и низкие холмы. Едва слышный звон, как пение спущенной тетивы лука – и корабль скользит по глубокой синей гавани в нескольких сотнях ярдов от берега, где волны разбиваются о песчаный полумесяц.

Мы бросаем якорь за добрых сто ярдов от пляжа, «Сирена» встает за нами в некотором отдалении. Из гавани трудно различить город, защищенный густыми зарослями бамбука и расположенный промеж деревьев и трав. У меня занятное впечатление, будто я смотрю на картину, заключенную в золотую рамку: два корабля стоят на якоре в спокойной синей гавани, прохладный утренний бриз, и внизу рамки надпись: «Порт-Роджер – 1 апреля 1702 года».

Деревья раздвигаются, и индейцы в набедренных повязках тащат лодки к воде. Эти лодки изготовлены так: два долбленых каноэ соединены плотом, и эти каноэ служат поплавками. Лодки стоят высоко в воде, и двое, повернувшись лицами вперед, гребут на манер венецианских гондольеров. Этот день навсегда останется в моей памяти серией живописных полотен…

 

Гребцы

Тощие медно-красные тела налегают на весла, и лодки скользят вперед в серебряных брызгах бурунов и летучих рыб на фоне пляжа и пальм.

 

Разгрузка

Ярко-красные десны, острые белые зубы, попки задраны кверху, а груз передается по цепи с песнями и смехом. Мальчики слагают песни про груз, пока он передается по плотам и вываливается на берег. Эти песни, в переводе Келли, который украдкой подошел ко мне в своей призрачной воровской манере, кажутся абсолютно идиотскими.

Мальчики разгружают мешки с порохом. Мы хотим им помочь, но индейцы поют:

«У белого человека руки скользкие, как гнилые бананы».

Теперь они передают мешки с порохом…

«Это пойдет буум буум прямо в жопу визиции».

Я спрашиваю Келли: что это за «визиция» такая?

– Сокращение от «Инквизиции».

Мальчик взваливает на себя мешок опиума…

– Испанцы не получать это, говно ходить в штаны, очень грязно, muy sucio.

– А у Кики встает, потому что он знает: я смотрю на него, когда он нагибается за опио.

– Я думал о Марии.

– Сними одежду и покажи нам Марию.

Кики стесняется, но он должен следовать правилам игры. Он снимает свою набедренную повязку, смущенно улыбаясь, открывает сочные пурпурно-розовые гениталии, яйца крепкие, член торчит вверх, его цветочный запах наполняет трюм.

– Мария его жопа. Я ебать его брызгать шесть футов…

Он смотрит вокруг, вызывающе смотрит на мальчиков, что сидят на мешках с опиумом.

Некоторые мальчики извлекают золотые слитки из мешочков на поясах, замысловато сшитых из мошонок испанцев.

– Он любить это так сильно, что я держать это в его яйцах. Скоро буду богатый, как он.

– Это очень просто для такой ублюдка, как ты.

– Засунь свой желтый говно, где твой рот есть, сестроеб. Я вижу, как ты сделать это, мой собственный глаза.

Пространство расчищается и аккуратно вымеряется, ставки кладутся на пол. Кики наклоняется, руки на коленях. Другой мальчик, который выглядит, как брат-близнец Кики, откупоривает флакончик из розового коралла в форме маленького фаллоса, и сильный аромат заполняет трюм, воздух которого и так уже тяжел от запахов опиума, гашиша и соленой воды, высыхающей на молодых телах. Вонь, исходящая из розового кораллового флакончика, – это тяжелый, сладкий, гнилой мускусный запах, похожий на тление надушенного трупа или на веяние, который разносится в воздухе удара молнии.

Мазь мерцает в тусклом свете трюма, где раскрасневшиеся конечности лениво шевелятся, как рыбы в черной воде. Теперь мальчик втирает теплую мазь Кики в задницу, и Кики корчится и обнажает зубы; мальчик вставляет ему, и они оба светятся и мерцают – на секунду в трюме делается светло, как днем, и каждое лицо и тело высвечиваются до мельчайших деталей.

 

Лучистые Мальчики

– Подгребаем к Лучистым Отмелям, – кисло бормочет Келли.

– Лучистые Отмели? – переспрашиваю я.

– Ага. Старая армейская игра: отсюда и в вечность. Ну, ты, может быть, знаешь, что Лучистые Мальчики – это такие призраки, и если увидел одного из них – значит, скоро помрешь. Конечно, ко всему можно привыкнуть, и для меня светящиеся мальчики – обычная вещь. В наше время хороший крепкий Лучистый Мальчик может осветить целую комнату с двадцатифутовым потолком. Самый лучший жил в одном ирландском замке, он был призраком десятилетнего мальчика, удавленного своей сумасшедшей матерью. Этот тип свел в могилу трех министров кабинета и одного викария.

– И вот мальчики с грязными пальчиками пронюхали об этой славной штуке и запустили в действие Проект ЛМ, чтобы позаботиться о командном составе врага. Они даже не знали, на какие кнопки жать. Проект ЛМ спихнули на руки нам, спецсержантам. Нас подвешивают, притапливают, придушивают, медики докапываются до нас… «Что вы ощущали? Вы стали лучистым?»

– Засунь свое говно туда, где были мальчики. Лучистые Мальчики – это особый вид смерти. Призраку не хватает воды. И мощный аромат заполнил Проект ЛМ. Полуповешенные полутела, запах не отстает от нас. Сладкий, гнилой мускусный запах, типа. Потом какой-нибудь умнобрюкий заходизавтр вытаскивает из-под тебя лучистую задницу и делает из нее кисточку для бритья. Факты армейской жизни. Старая армейская наебка, специально для спецсержантов вроде меня.

И его слова, и его манера говорить казались мне вначале непонятными, и все же они каким-то образом растревожили во мне воспоминания – как актера можно растревожить забытыми строками роли, сыгранной им давным-давно, далеко-далеко.

 

Капитан Норденхольц высаживается в Порт-Роджере

Вот он стоит на разрушенном пирсе, оставшемся со времен англичан, в придуманной им самим форме. Перед ним стоят Опиум Джонс, близнецы де Фуэнтес и капитан Строуб, и все вместе они похожи на труппу бродячих комедиантов, не слишком удачливых, но объединенных стремлением доиграть назначенные им роли до конца. За их спинами снуют мальчики, таская разные сумки, мешки, чемоданы и сундуки. Они идут через пляж и исчезают один за другим в стене листьев.

Не знаю, из-за чего вся эта процессия вызывает у меня ощущение потасканности: ведь у всех у них наверняка есть сундуки с золотом и драгоценные камни, но на какой-то момент они предстают перед моими глазами потасканными актерами, у которых великие роли, но нет денег заплатить за квартиру. Бриллианты и золото фальшивые, занавес весь в заплатках, драный и ветхий, театр давно закрыт. Меня охватили глубокая грусть и чувство одиночества, и пришли на память слова Бессмертного Барда:

Актерами, сказал я, были духи. И в воздухе, и в воздухе прозрачном, Свершив свой труд, растаяли они.

Мы высадились. Капитан Строуб встречает нас на берегу, постепенно возникая, словно головоломка из цветастой мозаики; его рубаха и штаны покрыты бурыми и зелеными пятнами, они развеваются на полуденном ветре. Мы следуем за ним, а он идет к поросли, на первый взгляд нетронутой. Он раздвигает ветки – и за сплетением бамбука и колючих кустов открывается тропа.

Мы проходим около четверти мили, а тропа петляет вверх и заканчивается у стены бамбука. Только когда мы оказываемся от нее достаточно близко, я обнаруживаю, что бамбуковые стебли нарисованы на зеленой двери, которая открывается, как волшебная дверь в одной книге, виденной мною много лет назад. Пройдя через нее, мы вступаем в город Порт-Роджер.

Мы стоим в огороженном стенами пространстве, похожем на огромный сад с деревьями и цветами, тропинками и прудами. По краям площади я вижу строения, все они покрашены под цвет окружающей природы: строения кажутся всего лишь отражением деревьев, трав и цветов, волнующихся на легком ветерке, который, словно шевелит стены, и вся эта панорама иллюзорна, как мираж.

Первый взгляд на Порт-Роджер я бросил как раз тогда, когда гашишная конфетка, проглоченная мною на лодке, начала действовать, образовав в моем сознании пустоту и прекратив словесные размышления: за этим последовал острый удар, словно что-то вошло в мое тело. Я уловил легкий запах благовоний и звуки далеких флейт.

Длинная прохладная комната со стойкой, за которой – три поколения китайцев. Запах пряностей и сушеной рыбы. Индейский юноша, голый, за исключением кожаного мешочка, прикрывающего гениталии, облокотился на стойку, изучая кремневое ружье, его гладкие красные ягодицы оттопырены. Он оборачивается и улыбается нам, показывая белые зубы и ярко-красные десны. За ухом у него заткнут цветок гардении, а от его тела исходит сладкий цветочный запах. Гамаки, одеяла, мачете, абордажные сабли и кремневые ружья набросаны на стойке.

Снаружи, на площади, Строуб представляет меня какому-то человеку с мощным квадратным лицом, светло-голубыми глазами и курчавыми металлически-седыми волосами.

– Это Уоринг. Он нарисовал этот город.

Уоринг улыбается мне и пожимает руку. Он совершенно не скрывает своей неприязни к капитану Строубу. Неприязнь, наверное – слишком сильное слово, поскольку ни с чьей стороны нет никаких проявлений ненависти. Они встречаются как посланцы двух разных стран, чьи интересы ни в чем не совпадают друг с другом. Я еще не знаю, какие именно страны они представляют.

До того момента я был настолько заворожен бесстрастием Строуба, что без конца спрашивал себя: В чем же источник его самообладания? Где он купил его, и чем он заплатил? Теперь я вижу, что Строуб – официальное лицо, и Уоринг тоже, но они не работают на одну компанию. Наверное, они оба – актеры, которые никогда не выходят на сцену вместе, и их отношения сводятся к кратким кивкам друг другу за кулисами.

– Я покажу тебе твою берлогу, – говорит Строуб.

Через массивную дубовую дверь мы выходим в патио, прохладное и затененное деревьями, с цветочными кустами и бассейном. Это патио – миниатюрная копия городской площади. Мое внимание немедленно привлекают юноша, который выделывает танцевальные па футах в тридцати от входа, одна рука на бедре, другая над головой. Он стоит к нам спиной, и, когда мы входим на внутренний двор, он застывает на середине па, указывая на нас одной рукой. В этот момент все, кто находится в патио, смотрят на нас.

Юноша завершает прыжок и идет нас встречать. На нем пурпурная шелковая жилетка, расстегнутая спереди, а руки его обнажены по плечи. Руки и торс у него темно-коричневые, стройные и мощные, а движется он с грацией танцора. Он темнокожий, его волосы черные и курчавые; один глаз серо-зеленый, другой коричневый. Длинный шрам проходит от скулы до подбородка. Он делает шутовской реверанс перед капитаном Строубом, который взирает на это со своей холодной загадочной улыбкой. Затем юноша поворачивается к Берту Хансену:

– А-а, наследник семейного капитала… – принюхивается он. – Запаху золота мы всегда рады.

Я замечаю, что он может смотреть дружелюбно одним глазом и в то же время издевательски-холодно другим. Эффект в высшей степени неприятный. Берт Хансен, не зная, как реагировать, натянуто улыбается, и юноша немедленно передразнивает его улыбку с таким мастерством, что на секунду кажется, будто они поменялись местами.

Он взъерошивает волосы юнге.

– Ирландский эльф.

Пако он говорит что-то по-португальски. Я осознаю, что он – полковой или корабельный шут и, к тому же, Властелин Церемоний, а Пако сообщает мне, что его имя – Хуанито. У меня нет никакого сомнения, что Хуанито, если будет надо, поможет своему острому языку ножом или абордажной саблей.

Теперь моя очередь. Я протягиваю руку, но вместо того, чтобы пожать ее, он поворачивает ее ладонью вверх и делает вид, будто гадает по линиям.

– Тебе предстоит встреча с красивым незнакомцем.

Он кивает через плечо и выкрикивает:

– Ганс!

Парень, который стоял у бассейна, швыряя кусочки хлеба рыбам, оборачивается и идет ко мне. На нем только синие брюки, он без рубахи и босой, русоволосый и с синими глазами. Его загорелый торс гладкий и безволосый.

– Ной, оружейник, встречай Ганса, оружейника.

Ганс сводит пятки вместе и кланяется в пояс, и мы жмем друг другу руки. Он приглашает меня поселиться в его комнате.

Патио полностью окружено двухэтажным деревянным строением. Комнаты второго этажа выходят на галерею, которая идет вдоль всего верхнего этажа, нависая над первым. У комнат нет дверей, но к притолоке каждого входа прикреплен рулон москитной сетки, который разворачивают при наступлении сумерек. Комнаты – голые чисто вымытые спальни с крюками для гамаков и деревянными колышками для одежды на стенах.

Я несу свои пожитки в комнату на втором этаже, и Ганс представляет меня парню-американцу из Миддлтауна, который также живет в его комнате. Имя парня Динк Риверс. Его невероятно ясные и прямые серые глаза выражают удивление и узнавание, словно когда-то где-то мы знали друг друга: на секунду я оказываюсь в сухом русле реки, и он говорит:

– Если я всё еще тебе нужен, лучше подбери меня поскорее.

В следующую секунду я снова в комнате в Порт-Роджере, мы жмем друг другу руки и он говорит:

– Рад тебя видеть.

Когда я осведомляюсь о его профессии, он говорит, что изучает физическую культуру. Ганс объясняет, что он студент и инструктор по контролю над телом.

– Он умеет останавливать пульс, прыгать с двадцати футов, проводить под водой пять минут и, – ухмыльнулся Ганс, – ходить по рукам.

Когда я попросил парня продемонстрировать это, он очень выразительно посмотрел на меня без улыбки и сказал, что он сделает это, когда придет время.

Здесь есть четыре туалета: два на верхнем этаже и два на нижнем, с унитазами, которые промываются из бачка, наполняющегося дождевой водой с крыши. В патио растет много фиговых, апельсиновых, манговых и авокадовых деревьев, по нему ходит целый зверинец кошек, игуан, обезьян и странных нежных животных с длинными мордами. На первом этаже общая столовая, кухня и баня, где кипяток таскают в тазах. Это арабская баня, она называется хаман.

Танцующие мальчики расстилают матрацы под портиком, зажигают свои трубки с гашишем и готовят сладкий мятный чай, который они постоянно пьют. Китайские юноши курят опиум. Здесь поселилась вся команда «Сирены». Это весьма пестрая компания: англичане, ирландцы, американцы, голландцы, немцы, испанцы, арабы, малайцы, китайцы и японцы. Мы прогуливаемся взад-вперед, болтая и знакомясь друг с другом среди этого вавилонского столпотворения.

Возобновляются старые знакомства, выясняется общность языков и происхождения. Здесь есть несколько ребят из Нью-Йорка, которые были речными пиратами, и выясняется, что они знают Гая, Билла и Адама. Пятеро огромных нубийцев, освобожденных Норденхольцем с корабля работорговцев, говорят на языке, известном только им самим. А вот Келли и Хуанито-Шут пустили слух, что Норденхольц будет развлекать нас всех за обедом в своем доме.

Ганс смотрит на меня с многозначительной улыбкой. Frauleins []. Он засовывает палец в кулак и водит им туда-сюда. Это слово эхом повторяется по всему патио на многих языках. Ганс объясняет, что на банкете будет много женщин, которые придут туда с целью забеременеть.

 

Ставь на матерей, не прогадаешь

В сумерках мы направляемся к дому шкипера Норденхольца, который находится за пределами города и стоит на холме с видом на залив. Он принимает нас в большом внутреннем дворе, закрытом сверху решеткой и сеткой от москитов. У него худое аристократическое лицо, зеленые глаза, медленная ироничная улыбка и уклончивая манера беседовать, рассматривая кончик собственного носа…

– Добро пожаловать в Порт-Роджер. Надеюсь, квартиры пришлись вам по вкусу… – Его английский почти идеален, за исключением легкого акцента. – А сейчас… – Он смотрит на свой нос и улыбается, указывая жестом на стол в двадцать футов длиной, уставленный едой: рыба, устрицы, креветки, индюшатина, оленина, мясо дикой свиньи, дымящиеся котлы с рисом, бататы, кукуруза, манго, апельсины и бурдюки с вином и пивом: chacun pour soi [].

Все угощаются, а шкипер Норденхольц рассаживает всех по местам. Меня сажают рядом с капитаном Строубом, рядом сидят близнецы де Фуэнтес, или Игуана, как их здесь называют, Опиум Джонс, Берт Хансен, Клинч Тодд, Ганс и Келли, и еще какой-то Доктор Бенвей.

Я постараюсь передать беседу за обеденным столом настолько точно, насколько позволит моя память. Беседа касалась оружия и военной тактики, но на таком уровне, который я и представить себе никогда не мог в своих одиноких юношеских мечтах – ибо я всегда был бумагомарателем, и долгими зимами взаперти исписывал тетрадь за тетрадью зловещими историями, в которых присутствовали пираты с других планет, половые акты с инопланетянами и атаки Лучистых Мальчиков на Цитадель Инквизиции. Эти тетради, с иллюстрациями Берта Хансена, хранятся у меня, запертые в маленьком сундучке. Беседа за обеденным столом создала у меня впечатление, будто мои тетради ожили.

– Ради вас, ребят с «Великого Белого», – шкипер Норденхольц бросил взгляд на стол, и в его глаза блеснула ирония, – я хотел бы подчеркнуть, что нашим врагом в этих краях является Испания, и наше самое мощное оружие – это мечты о свободе, которые питают порабощенные народы, в настоящее время обращенные испанцами в рабов и пеонов. Но одного этого оружия недостаточно. Прежде всего, мы должны изобретать более эффективные ружья и пушки. В осуществлении этой задачи мы полагаемся на наших умелых оружейников. Мы не должны также забывать, что существует много различных видов оружия. Опиум Джонс, нам интересно послушать твой доклад.

Опиум Джонс встал, извлек на свет карту около шести футов в длину и заговорил своим мертвым опиумным голосом.

– Как вам известно, мы ввезли большое количество маковых семян. В этих краях у нас уже есть целые поля. Многие другие районы подходят для культивации. Мы рассылаем повсюду людей, предлагающих опиум. Миссионерская работа, как мы это называем.

– А в чем, по-твоему, перспектива этого братского проекта? – спросил Норденхольц.

– С коммерческой точки зрения, мы можем продавать восточный опиум дешевле и взять в свои руки торговлю опиумом в Америках, Канаде и Вест-Индии. Конечно, неизбежен известный рост процента наркоманов в районах культивации…

– Какими достоинствами и недостатками обладают наркоманы с военной точки зрения?

– Мы можем обеспечить лояльность путем контроля над урожаем опиума. Наркоманы лучше, чем не наркоманы, переносят холод, голод и лишения. Благодаря мощному иммунитету, у них большая сопротивляемость простудам, бронхитам и другим респираторным заболеваниям. С другой стороны, они выходят из строя, если перестать снабжать их опиумом.

– Вы также распространяете и гашиш?

– Разумеется. Одна мерка зерен бесплатно при любой покупке в наших традиционных торговых точках. В отличие от опиума, он растет везде. – Джонс сделал широкий жест. – Тут его везде полно.

Доктор Бенвей поднялся с места.

– Болезни погубили больше солдат, чем все войны в истории. Если твой враг болен, а ты здоров, то победа твоя. Здоровые стервятники могут убить больного льва. К примеру, мой ученый коллега Опиум Джонс отметил иммунитет наркоманов к респираторным заболеваниям. А я могу добавить, что периодически употребляющие опиум, которых не следует считать наркоманами, также обладают иммунитетом. Представьте, какие преимущества в случае эпидемии смертельной испанской инфлюэнцей.

– Существует ли способ вызвать подобную эпидемию?

– Никаких проблем. Все респираторные заболевания передаются через плевки, слизь и мокроты. Нам надо только собрать эти выделения и доставить их на вражескую территорию. Примите во внимание наших потенциальных союзников… – Он указал на карте несколько районов. – Малярия и желтая лихорадка… обе вывезенные из Старого Света и процветающие в Новом. Исследования убедили меня в том, что эти болезни переносятся москитами. Сетки от москитов, хвойное масло, сок цитронеллы, которым натираются открытые участки кожи… эти простейшие предосторожности – не всегда, впрочем, надежные – дадут нам преимущество в пятьдесят случаев заболевания у врага против одного у нас. Дизентерия, желтуха, тифозная лихорадка… это еще более надежные союзники, которые вызываются путем заглатывания зараженных экскрементов, которые следует собирать и добавлять во вражеские запасы воды. Кипячение всей питьевой воды и исключение потребления сырой пищи и неочищенных фруктов дает стопроцентную защиту. Мы, конечно, всегда должны проявлять осторожность, чтобы не вызвать такую болезнь, от которой у нас самих нет лекарства или способа профилактики.

– Магическое оружие?

Сестра Игуана начала своим ровным нездешним голосом:

– Все религии – это магические системы, соперничающие друг с другом. Церковь загнала магию на шабаши сект и, где практикующие связаны друг с другом общим страхом. Мы можем объединить население Америк в огромную секту, живущих согласно Правилам и противостоящих христианским церквам, католической и протестантской. Наша политика в том, чтобы поощрять магическую практику и вводить альтернативные религиозные верования, дабы подорвать монополию христианства. Мы установим альтернативный календарь с нехристианскими праздниками. Христианство займет свое место как одна из многих религий, охраняемых от преследования Правилами.

– Экономическая война?

Строуб просмотрел какие-то записи:

– Мы можем, естественно, продавать по дешевке восточный опиум… и, несомненно, многие другие продукты, такие как чай, шелк и пряности. Но самая наша мощная монополия – это сахар и ром. Европа дорого заплатит нам за свой сахар.

Мой аппетит был обострен гашишем, и я лучше всех смог оценить великолепную трапезу: моллюски и устрицы, испеченные на раскаленных углях с сухим белым вином, дикая индейка, голуби, оленина с марочным бордо, креветки, кукуруза, тыква и бобы, авокадо, манго, апельсины и кокосовые орехи.

После того, как компания наелась до отвала, шкипер Норденхольц постучал стаканом по столу, требуя тишины. Он поднялся с места и подошел к карте, говоря словно с самим собой, с паузами и неоконченными фразами, время от времени делая жесты в сторону карты своими длинными ухоженными пальцами игрока.

– Ради вновь прибывших… опытные работники тоже могут принести выгоду… несколько рекомендаций и советов. Мы уже основали… укрепленные поселения… как вы видите, число их практически неограниченно. Нам нужны ремесленники, солдаты, моряки и земледельцы, чтобы 0аселить уже основанные поселения и основать новые от Берингова пролива до Мыса. Деторождение поощряется… это, на самом деле, долг, надеюсь, не слишком неприятный. Мы рассчитываем, что некоторые из вас заведут семьи. В любом случае, матери и дети… о которых хорошо заботятся, вы меня понимаете. Нам нужны семьи, которые бы действовали как агенты и шпионы, в краях, находящихся под властью врага. Мы обращаемся к тем из вас, кто может работать поваром, метрдотелем, доктором, фармацевтом… стратегические профессии. Одна из наших целей – приучить испанцев к опиуму, сделав их таким образом зависимыми от поставок, которые мы можем, в ответственный момент, прекратить… А сейчас – здесь есть несколько, э-э, молодых леди, которые дожидаются встречи с вами.

Он кинул горсть какого-то порошка в жаровню, и оттуда с громом поднялось густое облако дыма. Шкипер Норденхольц, капитан Строуб, Опиум Джонс, доктор Бенвей и близнецы Игуана исчезли.

Вот ветер врывается во двор дома шкипера Норденхольца в Порт-Роджере, задувая свечи. Когда они все гаснут, пятьдесят девушек и женщин стоят вдоль южной стены двора. Мужчины и юноши располагаются вдоль северной стены, лицом к женщинам.

Хуанито, шут и церемониймейстер, выпрыгивает на середину двора и поднимает руки, требуя тишины.

– А сейчас мы отделим los maridos, супругов, от los hombres conejos, мужчин-кроликов, которые ебут, – он делает быстрое движение бедрами, – и сматываются. – Он изображает, будто бежит, размахивая руками и высоко задирая ноги. – Все мужчины-кролики отойдите к восточной стене.

Ганс ухмыляется, прикладывает ладони к голове, изображая кроличьи уши, и трусит к восточной стене в сопровождении четырех друзей-немцев. Мальчик-бербер с русыми волосами, синими глазами и остроконечными ушами играет на флейте, отходя к восточной стене. Джерри и танцующие мальчики скачут вслед за ними, жуя морковки. Берт Хансен вытаскивает кролика из шляпы, берет низкий старт и бежит к восточной стене под улюлюканье женщин и аплодисменты ребят с восточной стены. Я шевелю ушами, и шмыгаю носом, оскаливаю зубы и рысью бегу к восточной стене в сопровождении Брэди, Пако, Клинча Тодда, Гая и Адама. У восточной стены внушительный перевес… Хуанито смотрит вокруг, словно в замешательстве…

– Esperan esperan…. Погодите погодите….

Он танцует за ширмой и выскакивает оттуда голый, в одной только кроличьей маске. Он смотрит на женщин. Его уши дрожат и указывают на восток….

– Y yo el mas conejo de los conejos… крольчее всех кроликов.

Он издает визг и направляется к восточной стене огромными скачками.

Он сбрасывает кроличью маску, снова выходит на середину двора и устанавливает на маленьком столике песочные часы. Он смотрит на предполагаемых супругов, которые все еще стоят у северной стены…

– У вас есть две минуты на размышление.

Он возвращается и встает у восточной стены. Пока сочится песок, я изучаю эти лица. Если мы рыбы, то они – вода, в которой мы будем плавать. Они будут прятать нас, снабжать нас оружием, проводниками и информацией. Они будут выполнять операции по саботажу в тылу врага. Некоторые из них будут управлять гостиницами, обслуживая чиновников, священников и генералов. Другие станут врачами и аптекарями. Они опытны в работе с изысканными наркотиками и ядами. Они будут претворять в жизнь идею войны невидимых живчиков, разработанную Бенвеем. Последние кролики мчатся к стене – и вот весь песок уже перетек вниз. Затем жены и мужья разбиваются на пары и удаляются в отдельные комнаты.

Хуанито подпрыгивает вверх и исполняет фламенко, в то время как мы возвращаемся к северной стене, встречаясь с женщинами, которых осталось тридцать. Среди них представлены все расы: блондинки, рыжие, индианки, китаянки, негритянки, португалки, испанки, малайки, японки, некоторые смешанных кровей. Идут приготовления. Танцующие мальчики сметают прочь тарелки и расстилают циновки. Зажигают курительницы для благовоний, появляются музыкальные инструменты, достаются декорации и костюмы: козлиная шкура Бужелу, костюмы с рисунками скелетов, крылья, маски зверей и богов. Две скользящие петли перекидываются через балку, веревку пропускают через два блока, чтобы облегчить повешение. Я замечаю, что веревки эластичны, а петли обшиты мягкой кожей.

Хуанито объявляет:

– Кролики-мужчины и кролики-женщины, готовьтесь к встрече с вашими создателями.

Он направляется от восточной стены к раздевалке. Мальчики скидывают с себя одежду, хихикая и сравнивая размеры своих набрякших членов, а затем они вытанцовывают на середину двора, образуя очередь из нагих тел. Женщины тоже уже все голые. То, что следует за этим, больше смахивает не на безудержную оргию, а на театральное представление.

– Леди и джентльмены, сейчас мы станем свидетелями совокупления Бога Пана и Богини Айши.

Задник представляет собой марокканские холмы в полнолуние, полную луну изображают при помощи своих машин осветители, золотой свет мерцает на наших голых телах, и двор заполняет музыка Пана. Шестеро танцующих мальчиков, вооруженных кнутами, натягивают поножи и шапки из козлиной шкуры и пляшут перед шестерыми девушками, одетыми в развевающиеся балахоны из тонкого синего шелка. Лица у мальчиков нездешние и бесстрастные, однако их тела извиваются и трясутся, словно обуреваемые дикими духами. Мальчики раздирают балахон на Айше, которая пытается бежать. Они порют ее кнутами по заднице, Айша падает на четвереньки, и они ебут ее под крещендо барабанов и флейт, а воздух наполняется странным ароматом.

– А теперь, почтеннейшая публика, представляем на ваше развлечение: Полуповешенный Келли и Полуповешенная Кейт исполняют Висельную Джигу.

Задник представляет собой восторженную толпу на площади. У Кейт рыжие волосы до пояса, сверкающие зеленые глаза и свежие красные пеньковые следы вокруг шеи. История гласит, что ее вешали за ведовство и другие противоестественные преступления, и вдруг и зрителей, и исполнителей расшвыривает в разные стороны диким воплем, достойным баньши [], а эльфы тем временем срезают ее и возвращают к жизни.

Кейт и Келли отвешивают поклон. Мальчик с рыжеватыми волосами, которого я уже видел на лодке, играет на волынке, и они начинают отплясывать дикую джигу, волосы Кейт развеваются вокруг, как адово пламя, они пляшут под ждущими их петлями, которые надевают друг другу на шеи с идиотскими ухмылками. Он вставляет в нее свой член, корчась в воздухе, в то время, как их вздергивают хохочущие палачи. Их глаза вспыхивают висельным огнем, и два тела обволакивает кипящий эллипс сине-белого света. Их опускают на матрац, и маленькие мальчики, раскрашенные зеленой краской, возвращают их к жизни. Они встают и отвешивают поклон.

Задник представляет собой море, песок и пальмы. Идиотская гавайская музыка, и Ганс исполняет хула-трах с гибкой малайской девушкой, в то время как его четверо друзей, лежа на спинах, задрав ноги в воздух, аплодируют подошвами ступней. Затем и пальмы, в которых спрятались мальчики, включаются в хула-танец. Невероятно комический эффект, все заливисто смеются. Наконец, все актеры, включая пальмы, отвешивают поклон.

Тринадцать танцующих мальчиков ебутся под барабаны Гнауа и хлопают в такт. Музыка Гнауа отгоняет злых духов, которые могут попытаться проникнуть в матку. Можно увидеть будущего ребенка в потоке жидкого золота, а дух Хассана-ибн-Саббаха, Повелителя Джиннов, Повелителя Ассассинов, вселяется в извивающиеся тела и пустые отрешенные лица, скача верхом на барабанах, как на вздыбленном огненном коне. Все мальчики одновременно кончают, и волчья морда Пана сияет сквозь их юные лица, словно метеор.

– Изнасилование валькирии, – объявляет Хуанито.

Шведская девушка с длинными белыми волосами появляется среди декораций, изображающих северное сияние. Она едет верхом на лошади, которая неожиданно падает под ней и превращается в двух замаскировавшихся белокурых юношей, которые связывают девушке руки золотой веревкой. Один из них ебет ее, а другой ласкает ее соски. Парни подмигивают друг другу и ухмыляются, оскаливая зубы.

Я пытаюсь придумать, какого рода действие мне совершить, чтобы достичь обязательного конечного результата – зачатия. Клинч Тодд помогает мне выйти из затруднения. Его отец был ветеринаром и открыл, что сперма, взятая у призовой свиньи, коня, быка, пса или кота может быть введена во влагалище и вызвать беременность, за что невеста должна заплатить немалое приданное. Более того, один удой мог дать достаточно спермы для многих сюрпризов, и Клинч хранил целые кувшины этой дряни в леднике. Я как-то раз делал с ним вместе обход потехи ради. Он вовсю дрочил призовым хрякам и спринцовкой вводил сперму в свиноматок – бесстрастно, словно подстригал живую изгородь. У него были золотые руки: животных охватывала похоть, стоило ему к ним прикоснуться. Но он повадился употреблять опиум, и руки его подвели. Один жеребец лягнул его в голову и убил наповал.

Вот и выход. Клинч выстраивает в ряд пятерых девушек различных рас – черную, китаянку, малайку, индианку, берберку – которые будут косвенно оплодотворены, избавив меня от необходимости притрагиваться к женщине, которая не вызывает у меня восторга. Я буду играть Бога Зерна в головном уборе из кукурузы. Мальчик с Юкатана с черной кожей, прямыми волосами и классическими чертами майя исполнит роль Черного Капитана, одного из богов войны, и выебет меня стоя, а Джерри в роли Ганимеда-виночерпия соберет семя в алебастровый кубок.

Затем девушек увезут в дальние общины, и они будут ожидать разрешения от бремени. Если они захотят выйти замуж, то получат неплохое приданое, а их детей с детства будут обучать владению оружием и готовить к тому, чтобы они заняли свои места в деле борьбы за свободу.

Страницы из дневника Иронделлы де Мер:

Я колдунья, и я воин. Я не желаю, чтобы ко мне относились, как к племенному животному. Приходит ли это в голову шкиперу Норденхольцу? Никакого насилия, говорит он, не будет применяться – но меня принуждают обстоятельства – я осталась здесь без единого песо – а индейская кровь обязывает меня встать на сторону всех врагов Испании. Ребенок вырастет колдуном или колдуньей.

Теперь – краткое описание этих потасканных авантюристов, собравшихся присвоить себе целый континент и переделать его на свой вкус. Все они – puto maricones, продажные педерасты. Взгляните на этого Хуанито – el mas maricon de los maricones. El mas puto de los putos []. Двадцать лет тому назад Норденхольц торговал своей жопой в Гамбурге. Старая история: капитан западает на него и берет в команду четвертым помощником.

А Строуб, с его тщательно разученным итонским выговором. Бывшие циркачи. Мама и папа были гимнастами, и исполняли на проволоке номер – повешение с ангельскими крыльями: он снимает петлю, простирает свои крыла и совершает захватывающий половой акт в воздухе со своей женой-ангелицой. Это привлекало много внимания, и Строубов пригрели аристократы, но ненадолго. Вскоре высокомерность их обращения и разговоры с членами королевских семейств на манер добродушного общения со слугами отплатили им тяжкой платой. Было обнаружено их американское происхождение, их отослали в колонии, где они решили, что половой акт между ангелами – это слишком экзотично для американских вкусов, и они стали работать как Поющие Гимнасты. Вскоре они добавили побольше инструментов, перебрасывая их друг другу на проволоке – исполнение музыкальных фокусов на канате, вот что это было. Юный Джон научился своей выдержке на канате, так же, как и фехтованию. Но шоу-бизнес был не для него, и он отправился в плавание с Норденхольцем.

Близнецы Игуана имеют определенное право претендовать на принадлежность к аристократии. Они происходят из старой помещичьей семьи, разорившейся и лишившейся всех владений. Их воспитали так, чтобы они всегда вели себя как богачи: «Делай вид, что у тебя все есть, и у тебя все будет», – говаривала Мама. Такие вещи не очень-то сходят с рук в Мексике. С нелепыми поддельными титулами и наемными пистолерос, которым они пообещали денег, они прибрали к рукам поместье в Мексике и нашли серебряную жилу.

Норденхольц – хороший организатор. Он сразу понял, что одно-единственное поселение будет неизбежно обнаружено и стерто с лица земли. Его план состоит в том, чтобы основать множество поселений, чтобы, если одно из них захватят, можно было ретироваться на другую укрепленную позицию, покуда отряды численностью человек в тридцать будут обрубать линии снабжения, загрязнять вражеские запасы воды, совершать молниеносные налеты и, в конце концов, вынуждать врага сражаться на двух фронтах, когда он осадит следующее поселение. Отличная стратегия. С каждой победой все больше людей собирается под знаменами Правил.

Предположим, испанцы будут изгнаны или приведены под власть Правил. Предположим также, что подобные восстания в Северной Америке и Канаде уничтожат власть англичан и французов. Что тогда? Можно ли будет удержать такую обширную территорию без привычной машины государства, без послов, армии и морского флота? Такое возможно только с помощью колдовства. Это революция колдунов. Я приму в ней участие в качестве колдуньи.

 

Quien es?

Мы прилетели обратно, остановившись на три часа в Орли. Я решил, что мне делать дальше. Я собирался возместить расходы мистера Грина, за вычетом путевых расходов, и сказать ему, что настоящие убийцы мертвы – погибли в авиакатастрофе. Греческая полиция считает дело закрытым. Больше ничего я сделать не могу.

Вернувшись в свой нью-йоркский лофт, я набрал номер Гринов.

– Это говорит Клем Снайд. Я бы хотел, если можно, поговорить с мистером Грином.

Какой-то женский голос ответил официальным тоном:

– Извините, а по какому вопросу?

– Я – частный детектив, нанятый мистером Грином.

– Боюсь, вы не сможете с ним поговорить. Видите ли, мистер и миссис Грин мертвы.

– Мертвы?

– Да. Они погибли прошлой ночью в автокатастрофе. Это говорит сестра мистера Грина. – Она была вполне хладнокровна.

– Мне ужасно жаль…

Я думал о том, что говорил мне Димитри. «Адепты», которые повесили Джерри, не знали, какие магические цели они преследовали. Они не знали, кого они призывали… авиакатастрофа… автокатастрофа…

Мне больше не хотелось думать о деле Грина, но оно прилипло ко мне, как запах лихорадки. Как это назвал Димитри? Б-23, Висельная Лихорадка.

Смерть – это насильственное отделение от тела. Оргазм – это идентификация с телом. Значит, смерть в момент оргазма буквально воплощает смерть. Она также может породить посюсторонний дух – инкуб, существование которого посвящено воспроизводству этой конкретной формы смерти.

Я принял нембутал и, наконец, уснул.

* * *

Кто-то был убит в этой комнате много лет назад. Сколько лет назад… пустой сейф… окровавленный ежик для прочистки трубки? Должно быть, сделал это его партнер. Они так и не поймали его. В те времена, когда за серебряный доллар можно было хорошо пожрать и купить жопу на ночь, исчезнуть было легко. В этой комнате запах пыли и застарелого страха. Кто-то стоит у черного хода. Quien es? В коридоре темно.

Это Марти пришел на зов… отсвет газа на меченом оспой лице, холодные серые глаза, набриллиантиненные черные волосы, пальто с меховым воротником, пурпурный жилет под ним…

– Нам было нелегко тебя отыскать.

Его пьяный шофер едва стоит на ногах.

– Совсем вымотался, пока добирался сюда, в натуре.

– Да уж, сделал по пути несколько остановок.

– Пошли в «Метрополь» и выпьем шампусика. Я угощаю.

По Бродвею ходят парни, дескать, нету их шикарней, потому что, потому что знают то и знают сё

– Нет, спасибо.

– Что значит «нет, спасибо»? Мы проделали долгий путь, тебя искали.

Целый день толпа гуляет по Бродвею взад-вперед, хвастая что, дескать, может всё-всё-всё

– Я жду кое-кого из «Замка».

– Твои старые зёмки тебя больше не устраивают? Так, что ли?

– Не помню, чтобы мы с тобой были прямо уж зёмками, Марти.

Они жулики, громилы, стукачи и разводилы, и всё ходят, и всё ходят возле «Метрополя»

– Впусти меня, Дэлфорд. Я проделал долгий путь.

– Хорошо, но…

Но имена их покроет грязь, и их дух исчезнет, злясь, если ляжет туз рубашкой вверх на столик

– Симпатичное местечко у тебя здесь. Много места. Сюда можно засунуть целый «Метрополь», если до того дойдет… – Он уже сидит на моей постели.

Они говорят, как поедут они из Флориды на Старый Северный полюс

– Послушай, Марти…

Я просыпаюсь. Джим весь покрыт белой пеной. Я не могу его разбудить. «Джеми!… Джеми!…» Холодной белой пеной.

Я просыпаюсь. Джим стоит, держа в руке ежик для чистки трубки, глядя в сторону черного хода…

– Мне показалось, что кто-то был в комнате.

Я проснулся, встал, оделся и пошел на кухню готовить завтрак. На вкус он был отвратителен. Пришли фотографии и вопросник Эверсона, и я просмотрел их, пока пил кофе. Фотографии были весьма заурядными. Мальчик Эверсон выглядел типичным чистеньким американским мальчиком. Я недоумевал, почему он взялся за такой эзотерический предмет, как археология майя.

Вошел Джим и спросил, может ли он взять выходной. Он делает это время от времени, у него своя квартира в Ист-Виллидж. Когда он ушел, я сел и тщательно проштудировал дело Эверсона: парень находился в Мехико-Сити, вел какие-то исследования в библиотеке, готовясь поехать на раскопки на Юкатан. В своем последнем письме он писал, что через несколько дней уезжает в Прогресо и оттуда напишет.

Прошло две недели, и семья забеспокоилась. Они подождали еще неделю, затем связались с посольством США в Мехико-Сити. Какой-то человек съездил по его адресу, и хозяйка гостиницы сказала, что он упаковался и уехал почти три недели назад. Полицейская проверка гостиничной регистрации в Прогресо ничего не дала. К настоящему времени прошло уже около шести недель – и ни единой весточки.

Мне пришли в голову несколько возможностей: он мог отправиться на какие-нибудь другие раскопки. Почты в мексиканской провинции практически не существует. Возможно, там было не более двух-трех потерянных писем. Меня так и подмывало найти такое простое объяснение. У меня не было никакого особенного чувства по поводу этого дела, и я был уверен, что смогу определить местонахождение молодого Эверсона без особых трудностей. Я решил отключиться и сходить на порнофильм.

Фильм был ничего себе, как и вся порнуха вообще – красивые дети на экране – но я никак не мог понять, почему у них столько проблем с эякуляцией. И все эти выстрелы были поддельные. Каждый раз, когда парень кончал на какой-нибудь живот или задницу, он размазывал сперму повсюду, как тапиоку.

Я ушел на середине затянувшейся ебли и пошел по Третьей авеню к «Жестяному замку», чтобы там что-нибудь выпить.

У противоположного края стойки стоял какой-то хиппи с паршивой черной бородой. Я прямо-таки чуял в нем Марти – этот холодный седой запах путешественника во времени. Где-то я его видел раньше. Имя – Ховард Бенсон. Мелкий банчила, шмаль и кока, время от времени опиум. Живет где-то по соседству. Он встретился со мной взглядом, быстро допил и поспешил прочь.

Я дал ему несколько секунд форы и последовал за ним к многоквартирному дому на Грин-стрит. Я подождал снаружи, пока у него не зажегся свет, вскрыл замок наружной двери и вошел. У меня с собой был фоторобот Марти, нарисованный Джимом. Похоже на фото. Я собирался показать фоторобот этому Ховарду и сказать, что это – фотография подозреваемого в убийстве, и посмотреть, что я смогу из него вытянуть, взяв его на пушку.

Его лофт был за третьей дверью. Я стучал долго и громко. Ответа не было. Я чувствовал, что внутри кто-то есть.

– Полиция! – закричал я. – Открывайте дверь, или мы сломаем ее!

Ответа все не было. Что ж, это отгонит соседей от прихожих.

Вскрыть дверь заняло у меня около двух минут. Я зашел внутрь. И точно, внутри кто-то был. Ховард Бенсон лежал лицом вниз в луже крови. Орудие убийства тоже обнаружилось: окровавленный ежик для прочистки трубки, который был воткнут ему в затылок.

Я быстро огляделся вокруг. В углу была навалена мерзкая куча постельного белья, рядом с ней – телефон, какие-то инструменты, пыльные окна, рассохшийся паркет. Бенсон лежал перед открытым старинным сейфом. Мертвенный седой запах повис в воздухе этого лофта, как туман. Марти был здесь.

Вся эта сцена напоминала 1890-е годы. Я пригнулся и понюхал раскрытый сейф. Запах лихорадки – слабый, но несомненный. Я достал гвоздь. Он прилипал к стенкам сейфа. Стенки были намагничены. Голова Джерри побывала в этом сейфе.

Быстро-быстро я начертил круг вокруг сейфа, видя голову внутри него так отчетливо, как только мог. Я повторил слова и трижды тронул воображаемую голову амулетом, который дал мне Димитри. По руке пробежала судорога.

Полчаса спустя я сидел в офисе О’Брайена. Его босс, капитан Грэйвуд, тоже был там. Грэйвуд был длинным белокурым мужчиной с толстыми очками и ничего не выражающим лицом.

– Вам, значит, нужна история целиком?

– В этом-то все дело.

Я рассказал им почти все, что я знал о Марти, и показал картинку. Я рассказал им, как Димитри нашел тело, и историю Адама Норта. Лицо капитана Грэйвуда ни разу не изменилось. Раз или два О’Брайен обернулся к своему брату, священнику. Когда я закончил, он глубоко вздохнул.

– Да, дела, Клем. У нас бывали подобные случаи… да и похуже тоже: пытки, кастрация… дела, которые не попадают в газеты и не доходят до суда.

Капитан Грэйвуд сказал:

– Итак, по вашей теории голову привезли сюда в качестве потенциального магического объекта?

– Да.

– И вы убеждены, что голова была в этом сейфе?

– Да.

– А почему Вы думаете, что тело отправлено в Южную Америку?

– На этот вопрос я не могу дать ответа.

– Эквадор – страна охотников за головами, не так ли?

– Да.

– Логично будет предположить, что кто-то планировал воссоединить голову с телом в Южной Америке.

– Я тоже так думаю.

– Вы не рассказали нам всего.

– Я рассказал вам то, что знаю.

– Этот Марти… люди Димитри ни разу его не видели?

– Нет.

– Но вы могли его видеть?

– Да.

– Мы не можем арестовать привидение, – сказал О’Брайен.

– Но если он мог сделаться настолько материальным, что вышибить кое-кому мозги ежиком для прочистки трубки, почему бы вам бы не попробовать? Дело только в том, чтобы оказаться на нужном месте в нужное время.

 

Даже тараканы

Una cosa me da risa Вот умора, вот умора: Pancho Villa sin camisa Панчо Вилья снял рубашку!

В баре «Кукарача», где Кики работал официантом, на автомате играла «Ля Кукарача» []. Это подвальный ресторанчик с маленьким баром и несколькими столиками. Было одиннадцать часов вечера, и бар был пуст. Я не видел Кики с тех пор, как расспрашивал его по поводу дела Грина. Очень симпатичный, в поношенном обеденном жакете, он облокотился на стойку, болтая с официанткой. По выходным она исполняет стриптиз в богатых кварталах, и на это стоит посмотреть.

Вытрясает старый Панчо Из нее свои какашки.

Я пожал Кики руку, заказал себе «маргариту» и сел. Словно по сценарию, по столу пополз таракан. Когда Кики принес мне «маргариту», я указал на таракана и сказал:

– Этот-то достает себе марихуану, и достает стабильно.

– Si, – сказал Кики рассеянно и смахнул таракана полотенцем.

Я огляделся по сторонам и увидел, что у двери сидит еще один посетитель. Я не заметил его, когда входил. Он сидел в одиночестве и читал книгу под названием «Разреженный воздух» про сверхсекретный военно-морской проект, когда линкор и вся его команда растворились в воздухе. Предполагалось этим привести врага в замешательство; однако все подопытные моряки сошли с ума. Но люди из ЦРУ сделаны из более сурового материала, и они сочли этот проект современным и подходящим для того, чтобы «обнулиться», как они говорят в ответственные минуты.

Porque no tiene Ах, дайте, дайте Porque la falta Скорей бедняжке Marijuana por fumar Марихуаны покурить

На стене висела картина, изображавшая бой быков, и «Смерть тореадора». Ядовитые цвета навели меня на мысль о мышьяковой зелени и осыпающейся зеленой краске на стенах туалетов. Это большая картина, и она, должно быть, стоит немало денег, как деревянный индеец или «Последнее пристанище Кастера», которое компания «Анхейзер-Буш» обычно раздает своим клиентам. Я помню, как подростком меня очень возбуждали зеленые голые тела, расшвырянные повсюду жопами кверху, и их скальпировали индейцы, а особенно история о человеке, который притворился мертвым, когда с него снимали скальп, и таким образом спасся.

Я выпил все «маргариты», заказал десерт и пошел в зеленую комнату. Когда я вернулся, «Разреженный воздух» уже ушел. Пришел Кики, сел рядом со мной и стал пить «Карта бланка». Я сказал ему, что Джерри мертв.

* * *

La cucaracha la cucaracha

«Como?» Как?

«Ahorcado». Повешен.

Ya no quiere caminar Не может больше он ходить.

«Nudo?» Голый?

«Si». Да.

Кики философски кивнул, и проглянуло лицо, лицо пожилого человека с повязкой на правом глазу. Это, должно быть, учитель Кики по магии макамбо, решил я.

– Это была его судьба, – сказал Кики. – Посмотрите на вот это.

Он разложил на столе какие-то открытки, датированные 1913 годом. На фотографиях были солдаты, повешенные на деревьях и телеграфных столбах, штаны у них были спущены до лодыжек. Снимки были сделаны сзади.

– Картинки делать его очень горячий. Он хотел, чтобы я мотал шарф крепко вокруг его шея, когда он кончал.

Кики сделал жест, будто затягивал что-то на своей шее.

– Дух Джерри вселился в моего ассистента. Только ты сможешь вызвать его оттуда.

– Почему я?

– Дух Джерри должен повиноваться тебе, потому что ты ебал его лучше всех.

Глаза Кики сузились, он что-то подсчитывал, барабаня пальцами по столу. Я думал о том, что надо было в этой авантюре использовать переводчика… в конце концов, вопрос в деньгах. Мой испанский хромает на обе ягодицы, и, в любом случае, он смог бы разузнать больше, чем два длинноносых гринго.

– Хочешь съездить с нами в Мексику и Южную Америку?

Я назвал цифру. Он улыбнулся и кивнул. Я написал адрес моего лофта на карточке и отдал ему.

– Будь там в одиннадцать утра. Мы делаем магию.

Когда я вернулся в лофт, Джим был там. Я объяснил ему, что мы собираемся проделать этот ритуал, чтобы изгнать дух Джерри. Он кивнул.

– Ага, он наполовину внутри, наполовину снаружи, и это очень больно.

На следующий день появился Кики с букетом трав и головой Эллеггуа [] в шляпной коробке. Пока он устанавливал свой алтарь, зажигал свечи и смазывал голову, я объяснял ему, что он будет ебать Джима и пробуждать в нем Джерри, чтобы Джерри проявился в полной мере – и тогда я применю хорошую сильную магию, чтобы изгнать дух. Покуда я устанавливал алтарь для полуденного ритуала и зажигал благовония, Кики смотрел на меня с пониманием, как один маг на другого. До полудня оставалось десять минут.

– Todos nudos ahora.

Кики был одет в ярко-красные боксерские шорты, и, когда он стянул их с себя, у него стоял наполовину. У Джима уже стоял и сочился на полную катушку. Я обрисовал круг вокруг наших тел. В этом полуденном ритуале мы обращались к Югу, и я зажег красную свечу как символ огня, который был знаком Джерри. Амулет лежал на алтаре, а рядом с кувшином с мазью был тюбик вазелина.

– Когда я скажу аора, еби его.

Кики подобрал вазелин и зашел сзади Джима, который наклонился над алтарем, скрестив руки на коленях. Кики втер вазелин Джиму в задницу, обвил рукой его бедра, весь напрягся, и член его вошел внутрь. Джим втянул в себя воздух и оскалил зубы. Его голова и шея окрасились в ярко-красный цвет, а хрящ за его правым ухом вздулся в пульсирующий узел.

Держа в руке амулет, я занял место по другую сторону алтаря. Вот передо мной возникло лицо Джерри, и по всей груди Джима расползлась краснота, а его соски набухли от возбуждения. Его живот, пах и бедра стали затем ярко-красными, его икрах до самых пальцев ног покрыла сыпь, и от него потянуло запахом лихорадки. Я дотронулся амулетом до его темени, и его голова повернулась направо, я тронул его лоб между глаз, а затем хрящ за правым ухом.

– Назад в землю. Назад в воздух. Назад в огонь. Назад в воду.

На долю секунды лицо Джерри зависло в воздухе, глаза сверкали зеленым огнем. Аромат тления наполнил комнату. Кто-то громким голосом сказал: «Говно». Мы перенесли Джима на кушетку. Кики взял мокрое полотенце и вытер себе грудь, лицо и шею. Он открыл глаза, сел и улыбнулся. Запах тления пропал. Так же, как и запах лихорадки.

В два часа позвонил О’Брайен.

– Ну, кажется, мы нашли для вас эту вашу голову – точнее, то, что от нее осталось. Не могу сказать с уверенностью, пока мы не изучим зубы…

– Где вы ее нашли?

– В аэропорту. Контейнер с надписью «АВТОЗАПЧАСТИ», адресованный брокеру из Лимы; его должен был забрать некто Хуан Матеос. Контейнер грузили на самолет, рабочие случайно уронили его, и он раскрылся. Он был герметичный и крепко сделанный… просто он словно нарочно упал на спай. Они говорят, вонь была такая, что человека с ног могла сбить. Один из рабочих облевал весь контейнер.

– Когда все это случилось?

– В полдень. Мы соорудили контейнер-дубликат и связались с полицией Лимы, чтобы они сели на хвост любому, кто его потребует.

– Контейнер был обшит намагниченным железом?

– Да. Это мы тоже продублировали. Полиция в Лиме посадила на таможне двоих людей, чтобы следить за всеми, кто будет забирать другие контейнеры, на случай, если он попытается найти контейнер с головой каким-либо образом. С помощью компаса он определит, что он намагничен. Мы поместили внутрь восковую голову, так что даже с рентгеновским аппаратом…

– Очень хорошо. Вы, кажется, обо всем позаботились. Но еще один момент: объект такого рода создает очень сильные психические вибрации, которые чувствительный человек может уловить… Вы могли бы велеть им следить за подростком, который подойдет к другому контейнеру и дотронется или потрется о контейнер с головой.

– Это уже сделано. Капитан Грэйвуд велел им следить за рассыльным, который может потереться о контейнер, особенно задницей или членом.

О’Брайен сказал все это совершенно обыденным тоном, словно это было обычным делом. Димитри, Грэйвуд, и теперь О’Брайен. Кто такие, черт их возьми, были эти так называемые копы?

 

Шутихи

В «Замке» (так мы его называем) шкипера Норденхольца живет около тридцати парней. Это число колеблется день ото дня, ведь одни люди приезжают из других поселений, а другие отправляются выполнять различные миссии. Мистер Томас взял «Великого Белого» и ушел в плавание с маленькой командой. Его задача, как всегда, нанимать людей с определенными ремеслами.

Парни готовят пищу на общей кухне или в патио. Здесь мальчики-арабы жарят мясо над раскаленными углями и пекут хлеб в глиняных печах. Еды вдоволь. Мы расставляем сети для рыбы в реке и в бухте. Короткая прогулка в джунгли – и я могу подстрелить дикую индюшку или куропатку, а иногда и оленя. Речную рыбу можно также держать в бассейне до тех пор, пока она не потребуется.

Все мы встаем на рассвете, чтобы позавтракать яйцами, фруктами и хлебом. Затем, после короткого отдыха, проходят тренировки по рукопашному бою, которые ведут японские и китайские юноши: использование палки, цепи и шеста, разные виды сабельного боя и боя на ножах. Индус-Душитель дает уроки обращения с веревкой. Он принадлежит к тайному еретическому братству, известному под названием Тайные Душители, которые отделились от поклонников Кали.

Я особенно заинтересовался стрельбой из лука, поскольку по сравнению с теми ружьями, что мы изготовляем, лук может выпустить больше зарядов за меньшее время. Я сделал несколько арбалетов и выставил их в лавке на продажу, так что индейцы смогут скопировать устройство. Эти луки не так тяжеловесны, как обычные арбалеты, и тетиву весьма легко натягивать и зацеплять вручную. Меня больше интересует скорострельность, чем убойная сила.

Динк Риверс непревзойден в боевых искусствах. После нескольких уроков он способен сравняться в мастерстве со своими наставниками. Он объясняет это тем, что, раз обретя власть над телом, можно почти мгновенно освоить любое физическое умение. Он обещал раскрыть мне секреты власти над телом, но говорит, что время еще не пришло.

– Я получаю приказы во сне, и что бы ни случилось в моем сне, должно произойти, когда я проснусь.

Он часто спит не в Замке, и Ганс говорит, что у него есть хижина в полумиле к югу на берегу моря.

Однажды ночью мне снится сон, будто я сижу с Динком, а он смотрит на меня и говорит: «Думаю, тебе надо увидеть это», стягивает с себя шорты и показывает свой слегка напрягшийся фаллос. Я просыпаюсь в состоянии величайшего возбуждения, и Динк говорит, что время приближается. Готовясь к этому, я должен воздержаться от половой жизни на три дня.

В конце того времени, пока я с ним не виделся, он появился в моей комнате в час сиесты и повел меня прочь, через ворота и по тропинке к морю. Мы подходим довольно близко к хижине, прежде чем я замечаю ее, построенную среди деревьев и кустов, покрашенную в зеленый цвет и сливающуюся с фоном. Домик построен из разных обломков кораблекрушений.

Внутри прохладно и темно, пахнет дегтем. Домик состоит из одной комнаты, обставленной как корабельная каюта: вся мебель сводится к сундуку, свернутой циновке и двум табуретам, сколоченным из плавника. Мы снимаем с себя одежду, вешаем ее на деревянные колышки, и он указывает мне на место напротив себя на одном из табуретов, наши колени соприкасаются. Он молча смотрит мне в глаза, и я чувствую в груди стеснение и слабость.

У него встает, и у меня тоже, слабость наша напоминает смерть, вставшую поперек глотки, и вот у нас у обоих полная эрекция. Перед моими глазами вскипают серебряные точки, и, покуда я лежу на циновке и Динк ебет меня, у меня такое чувство, будто я стискиваю его яйца и член.

После этого мы лежим рядом. Я слушаю его чистый и серьезный молодой голосом. Я почти никогда не видел его улыбки, и вообще он весь какой-то очень грустный и нездешний, словно еле слышимый зов с какой-то далекой звезды.

– Миддлтаун не похож на тот город, из которого явился ты. Там нет никаких миссис Нортон, рыскающих там и сям, вынюхивая запах виски и греха. Мы не пускаем таких, как она, в Миддлтаун. Для постороннего Миддлтаун – всего лишь симпатичное маленькое местечко, каменные дома вдоль чистой реки. Милые дружелюбные жители. Но чужеземцы не задерживаются у нас, если только не примут наших обычаев. Для тех, в ком мы не нуждаемся, не находится ни земли на продажу, ни работы.

Миддлтауном управляет магическое братство. Тебе, наверняка, рассказывали о черных и белых ложах, путях правой и левой руки. Поверь мне, четких различий нет. Однако Миддлтаунские Братья стараются не попадать в ситуацию, в которой им придется прибегнуть к обычным приемам черной магии. Как только ты достигаешь власти над телом, ты уже не нуждаешься в этом.

В Братстве не существует ритуала посвящения. О своем посвящении ты узнаешь во сне. В возрасте четырнадцати лет, когда мне начали сниться сны, сопровождавшиеся истечением семени, я решил научиться владеть сексуальной энергией. Если я могу достичь оргазма по своему желанию в состоянии бодрствования, я могу делать то же самое и во сне и властвовать над своими снами вместо того, чтобы они властвовали надо мной.

Чтобы совершенствоваться в этом я стал воздерживаться от рукоблудия. Для того, чтобы достичь блаженства, необходимо просто оживить память о предыдущем блаженстве. Итак, бодрствуя, я старался представить самого себя в своих похотливых снах, которые бывали у меня по несколько раз в неделю. Прошли месяцы, прежде чем я добился желаемого сосредоточения.

Однажды я лежал голый на кровати, чувствуя кожей теплый весенний ветер и наблюдая, как на стене танцуют тени от листьев. Я вспоминал свой сон, словно повторял азбуку, и вдруг серебряные точки вскипели перед моими глазами, и я ощутил слабость в груди – как перед смертью – и вот я проваливаюсь в самого себя во сне и кончаю.

Теперь, когда я овладел своей похотью, у меня появился ключ к власти над телом. Ошибки, неловкости и глупости порождены стихийной игрой телесных страстей, которая делает тебя беззащитным для любого вида атаки психической или физической. Я пошел дальше и овладел своей речью, чтобы использовать ее, когда я хочу, чтобы она не бубнила мне в уши без остановки, не пела и не звякала в моем мозгу.

Я использовал тот же метод, чтобы достичь такого состояния, когда мое сознание, как мне кажется, очищено от слов, как это иногда бывает, когда я гуляю по лесам или плыву на гребной лодке по озеру. И снова мне пришлось долго ждать плодов. Однажды, когда я греб по озеру и собирался закинуть сеть, я почувствовал слабость в груди, серебряные точки вскипели перед моими глазами, создавая головокружительное ощущение, будто меня всасывает в огромный пустой космос, в котором не существует слов.

Мое время поделено между библиотекой и ружейной мастерской. Библиотека полна книгами по оружейному делу, фортификации, судостроению и навигации, а еще там есть множество карт, на которых отмечено количество испанских войск, размещенных в разных местах, характер укреплений и испанские морские пути с указанием примерного времени их использования.

Часто случается, что вполне практичные изобретения по каким-то причинам не развиваются. Вот чертежи многозарядного ружья с несколькими стволами, вращаемыми вручную посредством барабана. Многозарядное ружье – одно из моих заветных желаний, но прежде требуется в корне улучшить нынешнее устройство ружей.

Мы с Гансом, одетые только в короткие штаны, читаем вместе одну книгу, наши колени соприкасаются. Вот чертеж гранаты – всего-навсего металлическая скорлупка, наполненная порохом, который приводится в действие фитилем – а вот мортира, стреляющая большими гранатами на значительные расстояния. Я чувствую внезапное возбуждение и что-то вроде покалывания в затылке. Ганс, кажется, также впечатлен. Он дышит сквозь зубы, глаза впились в страницу, словно рассматривает эротическую картинку.

Мы обмениваемся взглядами и встаем, наши ширинки оттопыриваются. Мы стягиваем с себя штаны, и Ганс, ухмыляясь, тремя быстрыми движениями приготавливает свой средний палец к работе. Я прислоняю книгу к стене на дальнем краю стола и перегибаюсь через стул. Покуда Ганс ебет меня, картинки словно оживают, выблевывая красный огонь. Как раз когда я кончаю, китайчата подбрасывают под дверь связку шутих, и я вижу, как гигантская шутиха разносит библиотеку на атомы, а сгусток семени ударяет в книгу с расстоянии в шесть футов.

Мы сидим голые, Ганс вытирает рукой лоб, и говорит:

– Уууууууууууууххх!

Я говорю:

– Шутиха! Вот основа любого взрывного оружия. Все это здесь есть, но они не понимали, как далеко это может завести. Шутихи… они могут быть любого размера. Взрывающиеся пушечные ядра – почему бы и нет? Один такой снаряд сможет потопить галеон.

– Уоринг нас ждет.

Динк ведет нас вверх по крутой тропе. Дом Уоринга стоит на вершине холма в роще из оплетенных виноградной лозой деревьев. Он в высшей степени приветливо принимает нас в прохладной комнате, убранной в марокканском стиле, с низким столом и диванчиками. Высокий бесстрастный негр подает мятный чай, а Уоринг пускает по кругу трубку с гашишем. Динк отказывается, ведь он никогда не притрагивается ни к алкоголю, ни к любому другому наркотику.

По знаку Динка Уоринг встает и проводит нас в свою студию.

– Пока еще не стемнело…

Его картины не похожи ни на что из того, что мне доводилось видеть; в них представлены одновременно не одна сцена, персонаж или пейзаж, а несколько, причем они то появляются на холсте, то исчезают. Я вижу «Великого Белого», Харбор-Пойнт, проплывающие мимо лица, острова, летучих рыб и индейцев, гребущих через залив.

По возвращении в гостиную были зажжены свечи, а на низком столе, уже стояли пирог с куропаткой, и слоеные пирожки, и tagine [] из дикой индейки. Я не очень хорошо помню, о чем говорилось за обедом.

В какой-то момент Уоринг загадочно посмотрел на меня и сказал:

– То, что ты делаешь – против правил. Будь осторожен, дабы тебя не поймали.

Когда мы уходили, было уже достаточно поздно. По возвращении в хижину Динк развернул циновку, и я забылся глубоким сном.

Во сне я вижу Динка стоящим надо мной, с фаллосом самой лучшей формы, какую я когда-либо видел. Вот он ебет меня, задрав мои ноги вверх, и, когда я, извергнув семя, просыпаюсь, я обнаруживаю, что он и вправду ебет меня. Я чувствую, что мои губы становятся его губами, на долю секунды он исчезает, и я слышу, как в моей глотке звучит его четырнадцатилетний голос:

– Это я! Это я! У меня получилось! Я приземлился!

* * *

Нам не терпится поскорее вернуться в лавку и отдать все силы работе. Через неделю у нас готовы к испытаниям разнообразные орудия. Я сделал несколько стрел с полым железным наконечником, наполненным порохом; гранаты с ручками, чтобы заряжать ими кремневое ружье; несколько мортир; и еще пушечный снаряд, взрывающийся при столкновении. Нос этого снаряда, не круглый, а в форме укороченного цилиндра, сделан из мягкого металла и набит кусочками кремня и железными опилками, так что, при сильном столкновении с бортом или снастями корабля, его разрывает пороховым зарядом. Изнутри цилиндр выложен греческим огнем – это деготь, хорошенько перемешанный с порохом и металлическими опилками, и все это отделено от порохового заряда слоем бумаги.

Пришло время испытаний. В миле от нашего лагеря и в двухстах ярдах от берега на мель посажен корабль. Мы направляемся к месту испытаний с нашими луками, ружейными гранатами, мортирами и пушкой. Все в сборе: Строуб, близнецы Игуана, Норденхольц и даже Уоринг.

Десять стрел и десять ружейных гранат опускают в огонь. Тетива натянута, наконечник стрелы раскален на костре – и лук готов к стрельбе, то же делают с ружейными гранатами, которые, конечно, гораздо больше по размеру. Снаряды несутся к кораблю и через несколько секунд взрываются на палубах, в снастях и у бортов, поджигая судно с разных концов. Затем заряжают мортиры, и, хотя некоторые снаряды не долетают, а другие летят слишком далеко, те, что попадают в цель, наносят огромные повреждения.

Теперь пришла очередь пушки: точное попадание десятифунтовым снарядом в ватерлинию. Взрыв пробивает в корпусе зияющую дыру, и все судно охватывает огонь. Нет сомнения в смертоносном действии этих видов оружия. Нас поздравляют и Норденхольц, и Строуб, и близнецы Игуана.

Уоринг улыбается и говорит:

– Милые игрушки. Милые шумные игрушки, отгоняющие призраков.

* * *

По другим поселениям с курьерами рассылаются чертежи, а сами мы заняты обновлением форта Порт-Роджер. Индейцам хорошо платят за работу в нашей растущей на глазах мастерской, и они учатся изготовлять все эти приспособления.

Вскоре в нашем распоряжении уже имеется изрядный штабель снарядов, достаточный для того, чтобы с двух концов вести по гавани смертоносный огонь. На стенах города мы возвели оружейные башни, оснащенные пушками, которые смогут палить по заливу, а если их опустить, то они повергнут в бегство любого противника, рискнувшего осадить Порт-Роджер.

Норденхольц надзирает за строительством особых лодок, предназначенных для действий около берега. Они около пятидесяти футов в длину и водружены на два понтона. Их осадка – не больше пары футов и очень удобны для речного плавания, поскольку их можно быстро спускать на воду и вытаскивать на берег. Они повезут на себе легкие пушки и хороший запас мортир и гранат. Норденхольц называет эти лодки Разрушителями, поскольку у них нет другого применения. Никакой провизии на них не будет, только пушки и пушечные команды, а так как Разрушители идут гораздо быстрее галеонов, они легко смогут удрать от них.

Теперь я посвящаю все свое время работе по улучшению кремневого затвора. Моя неудовлетворенность этим оружием коренится в одном происшествии, случившемся в портовой таверне в Бостоне. Это место находилось рядом с нашей ружейной лавкой, и мы имели обычай пить там пиво после работы. Однажды вечером, когда я был там с Шоном Брэди, вошел человек, уволенный моим отцом за пьянство, лень и вздорные привычки, и стал топать ногами, призывая проклятие неба на всех нас.

И вот он стоял, пошатываясь у стойки, сверкая налитыми кровью глазами, и изрыгая яростные проклятия и оскорбления. Брэди велел ему придержать язык, чтобы не потерять зубы, и тогда этот человек выхватил из бокового кармана кремневый пистолет, нацелил его Брэди в грудь и спустил курок. В ту самую секунду бармен, стоявший у этого головореза за спиной и чуть в стороне, плеснул струей пива прямо в затвор, из-за чего оружие не выстрелило. Мы потом избили этого человека до бесчувствия и кинули в воду с причала, и смотрели, как он тонул.

Какой толк от кремневого оружия, когда ты попал под проливной дождь? А на то, чтобы перезарядить его, уходит куда больше времени, чем на саму стрельбу. Это оружие недостаточно скорострельно – в единицу времени выпускает мало зарядов. Так что – назад в библиотеку.

Я замечаю, что первые пушки заряжались с казенной части, и опять чувствую предостерегающее покалывание в тыльной части шеи. В этот самый момент к моему затылку прикасается чья-то рука. Это Игуана, которая бесшумно вошла вместе со своим братом-близнецом. Я смотрю на нее снизу вверх.

– Всё уже здесь, в моей голове, но я пока не могу понять, как это увидеть глазами.

– Ну а как ты увидел взрывающееся ядро?

Мы с Гансом переглядываемся и ухмыляемся.

Уоринг рассказал мне о Хассане ибн Саббахе, Старце Горы, что долгие годы держал в страхе мусульманский мир с помощью нескольких сотен ассассинов. Я указал на то, что удерживать одно-единственное укрепление – как Хассан ибн Саббах в Аламуте – уже невозможно в связи с развитием разных видов оружия, которые я усовершенствовал и которые с течением времени неизбежно попадут в руки наших будущих врагов. Теперь нам нужно занимать гораздо более обширные территории. Уоринг ответил загадочно:

– Ну, это зависит от ваших намерений.

Когда я сегодня в полдень возвращался из библиотеки, рыжий мальчишка лет двенадцати выскочил из проулка, навел на меня маленький пистолет и спустил курок.

– Пиф-паф! Ты мертв.

Я не раз видел раньше такие игрушечные пистолеты и никогда не задумывался, как они действуют, так же, как видел и шутихи, не осознавая возможностей этой игрушки. Ребенок перезаряжал пистолет.

– Дай-ка посмотреть, – потребовал я.

Ребенок вручил мне свой пистолет с плоским молоточком вместо бойка. Выстрел был результатом удара молоточка по тонкому слою пороха, заложенному между двумя кусочками бумаги. Внезапно ко мне пришло решение: огнестрельное устройство – заряд и ядро вместе взятые – заряжать и приводить в действие с казенной части. Я наклонился, мальчик вспрыгнул мне на спину, и, покуда он палил в воздух из своего пистолета, я нес его в ружейную лавку.

Над этим изобретением мы работаем дни и ночи напролет. На полу разложены циновки, мы спим по очереди. Мы создаем двуствольные ружья, как в форме винтовки, так и в форме пистолета, с увеличенной скорострельностью.

Через неделю у нас готовы две винтовки и два пистолета, и еще набор патронов, годных к испытаниям. Испытания проходят в ружейной лавке, поскольку надо соблюдать секретность. За сто футов устанавливается мишень в человеческий рост. «Бац, бац» – две пули в мишени.

После испытаний я дарю рыжему мальчику по имени Чан винтовку, а Строубу – пистолет. Строуб слегка задет этим. Оставшиеся два ствола я оставляю для себя. Курьеры немедленно доставляют чертежи во все здешние поселения: на тихоокеанской стороне Панамского перешейка напротив Жемчужных островов; в два поселения в глубь от Гуаякиля в непроходимо лесистом и гористом районе; и еще в поселения выше Панама-Сити на атлантическом и тихоокеанском берегах и в горных отрогах.

Изготовление оружия теперь поставлено на поток, и под началом наставников у нас работает пятьдесят индейцев. Как только они научатся собирать ружья, их отошлют в деревни и в джунгли, поскольку рассредоточение – один из ключевых моментов нашей стратегии. Вместо одной большой фабрики – большое количество маленьких мастерских, которые могут производить по несколько ружей в день. Мы раздаем ружья в лавке в Порт-Роджере. Вооружить туземцев – еще одна важная задача. Пушки, защищающие Порт-Роджер, переделывают под снаряды, заряжаемые с казенной части.

 

Necesita automovil [

12

]

Я не был в Мехико-Сити пятнадцать лет. Въехав в город на машине из аэропорта, я с трудом его узнал. Как говорил Димитри, выборочный мор – это, быть может, единственное спасение. Иначе они размножатся, пока не утонем в море их заразных задниц.

Кики, Джим и я зарегистрировались в маленьком отеле за Инсургентесом, что в нескольких кварталах от адреса, по которому проживал Джона Эверсона в Мехико-Сити. Затем мы разделились. Джим и Кики пошли по адресу Джона Эверсона, чтобы посмотреть, что можно узнать от хозяйки и vecinos []. Я же пошел в американское посольство, нашел там отдел защиты граждан и вручил мою визитную карточку. Я видел, как девушка передала ее человеку, сидевшему за столом. Он посмотрел на карточку, затем посмотрел на меня. Потом стал заниматься чем-то своим. Я прождал двадцать минут.

– Мистер Хилл готов с вами поговорить.

Мистер Хилл не встал со своего места и не предложил руки для пожатия.

– Да-да, мистер, э-э… – Он бросил взгляд на карточку. – …Снайд. Чем могу быть вам полезен?

Есть такая порода чиновников Госдепа, которые начинают прикидывать, как бы им от вас избавиться, как только вы входите в их кабинет, не сделав ничего из того, о чем вы их просили. Было яснее ясного, что мистер Хилл принадлежит именно к этой породе.

– Я по поводу Джона Эверсона. Он исчез в Мехико-Сити около двух месяцев назад. Его отец нанял меня, чтобы его найти.

– Ну, мы ведь не служба поиска пропавших без вести. Насколько нам известно, дело сейчас передано мексиканским властям. Предлагаю вам связаться с ним. С полковником, э-э…

– Полковником Фигересом.

– Да, так его зовут, кажется.

– Забирал ли Джон Эверсон свою почту в посольстве?

– Я, э-э, я не думаю… в любом случае, мы не поощряем…

– Да-да, знаю. Вы также и не почтовая служба. Не трудно ли вам позвонить в почтовый отдел и спросить, нет ли писем на адрес Джона Эверсона?

– В самом деле, мистер Снайд…

– В самом деле, мистер Хилл. Я нанят гражданином Америки – добавлю, с хорошими связями, работающим над правительственным проектом США, – нанят, чтобы найти гражданина Америки, пропавшего в вашем районе. До сих пор не было никаких признаков того, что дело нечисто, но очень много неясностей…

А еще он принадлежал к типу людей, которые под давлением уступают. Он потянулся к телефону.

– Скажите, пожалуйста, есть ли в отделе письма для Джона Эверсона… Одно письмо?

Я послал ему через стол нотариальную доверенность, которая позволяла мне, помимо всего прочего, забирать почту, присланную Джону Эверсону. Он посмотрел на нее.

– Мистер, э-э, Снайд заберет письмо. У него есть полномочия.

Он повесил трубку.

Я встал.

– Спасибо, мистер Хилл.

Его кивок был едва различим.

Выходя из офиса, я столкнулся с тем самым цеэрушным панком из Афин. Он притворился, что рад меня видеть, пожал мне руку и спросил, где я остановился. Я сказал, что на Реформе. Мне было ясно, что он мне не поверил, и это, скорее всего, означало, что он знал, где я остановился. Я почувствовал недоброе – на дело Эверсона явно слетались стервятники.

Почти целый час прождал я полковника Фигереса, но я знал, что он действительно очень занят. Когда я виделся с ним в последний раз, он был еще майор. Он не сильно изменился. Чуть обрюзг, но холодные серые глаза все те же. И пристальное внимание. Когда вы с ним встречаетесь, он целиком сосредотачивается на вас. Фигерес без улыбки пожал мне руку. Не могу припомнить, чтобы он когда-нибудь улыбался. Он просто себе такого не позволяет. Я сказал ему, что приехал по поводу исчезновения мальчика Эверсона.

Он кивнул.

– Я так и думал, я рад, что вы здесь. Мы не могли посвятить этому делу достаточно времени.

– Вы думаете, что-то могло с ним случиться?

Фигерес не пожимает плечами. Он не жестикулирует. Он просто сидит, сфокусировав свой взгляд на вас и на предмете обсуждения.

– Я не знаю. Мы проверили Прогресо и все окрестные городки. Мы проверили аэропорты и автобусы. Если бы он отправился на другие раскопки, его было бы намного проще найти. Белокурый иностранец вдали от туристических маршрутов быстро привлекает внимание. Мы проверили и все туристские достопримечательности и курорты. Очевидно, это был обыкновенный серьезный молодой человек… никаких признаков наркомании или запойного пьянства. Может быть, с ним случались приступы амнезии? Он психически здоров?

– Вроде бы да, насколько мне известно.

Тупик.

По возвращении в отель Джим и Кики выложили то немногое, что им удалось разузнать у квартирной хозяйки и соседей. Хозяйка описала Эверсона как серьезного, вежливого молодого человека… un caballero []. Он развлекал нескольких гостей, и это тоже были серьезные студенты. Не было ни шума, ни пьянства, ни девушек.

Я сел и вскрыл письмо. Оно было от его двоюродной сестры из Миннеаполиса. Там было написано:

Querido Juanito [ 15 ],

Он снова приходил ко мне. Он говорит, что до того, как ты получишь это письмо, Он с тобой свяжется. Он говорит, что тогда ты поймешь, что надо делать.

Твоя вечно любящая сестра

Джейн

В три часа я позвонил в Нью-Йорк инспектору Грэйвуду.

– Клем Снайд на проводе.

– А, да-да, мистер Снайд, в Лиме кое-что пошло на лад. Какой-то парень пришел-таки, и его засекли, когда он терся о дубликат контейнера головой. За ним проследили до лавки на Меркадо Майориста, где ремонтируют и выдают напрокат велосипеды. Полиция обыскала лавку и обнаружила поддельные документы на имя Хуана Матеоса. Хозяин лавки был арестован по обвинению в хранении фальшивых документов и укрывательстве убийства. Он помещен в изолятор. Он утверждает, что не знал ничего о содержимом контейнера. Ему предложили крупную сумму за то, чтобы забрать контейнер после таможенного досмотра. Контейнер нужно было доставить в его лавку. Кто-то забрал бы его оттуда и заплатил бы дополнительную, более крупную, сумму. Таможенник, досматривавший контейнер, также арестован. Он признался в получении взятки.

– А что с парнем?

– Не было никаких причин задерживать его в связи с этим делом. Однако, поскольку в его досье значится мелкое воровство и эпилепсия, его поместили в реабилитационный центр в Лиме.

– Хотелось бы мне оказаться там.

– Мне тоже. Иначе вряд ли хоть одну важную птицу арестуют. В стране вроде Перу люди с достатком фактически неприкосновенны. Такие, например, как графиня де Гульпа…

– Так вы о ней знаете?

– Конечно. Описание человека, который связывался с таможней, хорошо совпадает с вашим фотороботом Марти Блюма. Я послал копию в полицию Лимы и информировал их, что он также разыскивается здесь в связи с убийством. Бенсон, кажется, был банчилой, времени от времени… много следов, но пока ни одного ареста. Вы нашли мальчика Эверсона?

– Пока еще нет, и дело мне начинает не нравиться.

– Вы думаете, с ним что-то случилось?

– Возможно.

– Сдается мне, у вас есть связи, которые вам дал Димитри. – Я ничего не говорил об этом, когда рассказывал свою историю в офисе О’Брайена. – Возможно, пришло время их использовать.

– Использую.

– Ваше присутствие в Южной Америке было бы в высшей степени ценным. Так случилось, что один клиент, пожелавший остаться инкогнито, собирается нанять вас в связи с этим. На ваш банковский счет в Лиме переведены тридцать тысяч долларов.

– Но ведь я еще не завершил это дело.

– Возможно, вам удастся стремительно завершить дело Эверсона. – Он повесил трубку.

Казалось бы, меня призывали к действиям. Я вытащил карту и не смог найти Каллехон де ля Эсперанса. В Мехико-Сити есть маленькие улочки, которые не найдешь на карте. В целом я представлял, где она находится, и хотел прогуляться по окрестностям. Я щелкал такие дела, как орешки, безо всяких последствий, просто выходя прогуляться и блуждая наобум. Это срабатывает лучше всего в незнакомом городе или в городе, в котором ты давно не был.

Мы доехали на такси до Аламеды, а затем отправились в сторону от нее в северо-западном направлении. Как только мы удалились от центральных улиц, я увидел, что место не так уж сильно изменилось: те же узкие немощеные улицы и площади с будками, в которых торгуют тако, жареными кузнечиками и мятными сладостями, облепленными мухами; запахи пульки, мочи, бензина, чили, горелого масла и помоев; и лица – зверские, порочные, прекрасные.

Мальчик в белых хлопчатых рубашке и штанах, волосы прямые, кожа иссиня-черная, слабо пахнущая ванилью и озоном. Мальчик с яркой медно-красной кожей, девственный и прекрасный, как какое-то экзотическое животное, прислонившись к стене, ест апельсин, измазанный красным перцем… мимо скользит maricon [] с длинными руками и крупными зубами, глаза его блестят… мужчина со зверским лицом Пана вываливается из pulqueria… горбатый гном стреляет в нас ядовитым взглядом.

Я позволил ногам самим вести меня. Калле де лос Десампарадос, Улица Потерявшихся Людей… farmacia [], где старый джанки ожидал своего прихода. Я почуял запах призрачного опиума. Открытки в пыльной витрине лавки. Панчо Вилья позирует вместе с хмурыми мужчинами… ремни и ружья. Трое юношей болтаются над наскоро сколоченным эшафотом, у двоих штаны спущены до щиколоток, третий голый. Снимок сделан сзади – а перед ними стоят солдаты, смотрят и ухмыляются. Фотографии года так 1914-ого. Голый мальчик походил на американца – блондина различишь даже на черно-белом снимке.

Ноги занесли меня внутрь, Джим и Кики последовали за мной. Когда я открыл дверь, колокольчик разнес эхо по всей лавке. Внутри в лавке было прохладно и сумрачно, пахло благовониями. Из-за занавески вышел человек и встал за прилавком. Он был невелик ростом, легок телом и абсолютно лыс, словно никогда и не имел волос на голове; кожа желтовато-коричневая, гладкая, словно терракотовая, губы очень полные, глаза черные, как угли, лоб высокий и словно срезанный. В нем было какое-то ощущение древности, он не то чтобы выглядел старым, но казался выходцем из некоей древней расы – восточной, негроидной или майя – или всех сразу, но при этом в его лице еще виделось что-то такое, чего я никогда раньше не видел ни в одном человеческом лице. Он показался мне странно знакомым; потом я вспомнил, где я встречал это лицо. Это было в зале майя Британского Музея – терракотовая голова дюйма в три высотой. Его губы задвигались в медлительной улыбке, и он заговорил на чистейшем английском без акцента и без интонации, жутко и отстранено, словно откуда-то издалека.

– Добрый день, джентльмены.

– Можно мне взглянуть на открытку в витрине?

– Конечно. За этим вы и пришли.

Мне пришло в голову, что это и были те самые связи Димитри, но адрес был не тот, что он мне дал.

– Каллехон де ля Эсперанса? Слепая Аллея Надежд была разрушена во время землетрясения. Ее не отстроили заново. Сюда, джентльмены.

Он провел нас через тяжелую дверь за занавеской. Дверь закрылась, умолк шум улицы. Мы очутились в пустой чисто вымытой комнате с дубовой мебелью, освещенной светом из окошка, выходившего в патио. Он указал нам на стулья, затем достал из картотеки какой-то конверт и вручил мне открытку. Это оказалась копия 8Х10 той открытки, что была в витрине. Притронувшись к картинке, я тут же ощутил легкий запах лихорадки.

Трое юношей болтались на столбе, подпертом треножниками, руки прикручены к бокам кожаными ремнями. Под ними на земле валялись два перевернутых верстака и доска. Мальчик-блондин висел посередине, а темнокожие юноши – по обе его стороны, их штаны были спущены до щиколоток. Мальчик-блондин был абсолютно голый. Пятеро солдат стояли перед каким-то амбаром, глядя на повешенных. Один из солдат был очень молод, лет шестнадцати или семнадцати, с пушком на подбородке и верхней губе. Он смотрел вверх, разинув рот, а его штаны оттопыривались в промежности.

Хозяин лавки дал мне увеличительное стекло. Повешенные мальчики затрепетали и закорчились, шеи затерлись о веревки, ягодицы напряглись. Тот, кто стоял в стороне от них, лицом в тени, был офицер. Я изучал его фигуру в увеличительное стекло. Что-то знакомое… Ах, да – Леди-Дракон из «Терри и пиратов» []. Это была женщина. И она имела легкое сходство с юным Эверсоном.

Я указал на мальчика-блондина.

– У вас есть его портрет?

Он положил фотографию на стол. На фотографии можно было рассмотреть лицо мальчика и его торс, руки его были прикручены к бокам. Он невыразительно глядел на куда-то вперед, словно только что получил некий оглушающий удар и до него, наконец, дошло, что это было. Джон Эверсон, или его двойник, похожий на него, как брат-близнец.

Я показал ему фотокарточку Эверсона из своего кармана. Он посмотрел на нее и кивнул.

– Да, кажется, это тот же самый молодой человек.

– Вы знаете, кто эти люди?

– Да. Эти три мальчика были революционерами. Мальчик – сын американского шахтера и матери-испанки. Его отец вернулся в Америку вскоре после его рождения. Он был рожден и воспитан в Дюранго и вообще не знал английского. Его повесили на его двадцать третий день рождения: 24 сентября 1914 года. Женщина-офицер – это его сводная сестра, на три года старше. Ее, в конце концов, окружили и убили люди Панчо Вильи. Могу уверить вас, что молодой Эверсон жив и здоров. Он просто забыл, кто он такой. Но его память можно восстановить. В отличие от Джерри Грина он попал в сравнительно хорошие руки. Вы встретитесь с ними нынче ночью: Лола Ла Чата дает свою ежегодную вечеринку.

– Лола? Она еще жива?

– У нее своя маленькая межвременная концессия. Вернетесь в эпоху Альенде. Там будут близнецы Игуана. Они отведут вас к Эверсону. А теперь: – Он вывел нас на улицу черным ходом. – Думаю, до Лолы вас подвезут.

Пешком до Лолы от того места, где мы находились, было далековато, а для такси это был неподходящий район. К тому же я слегка заблудился. Из-за поворота выскочил «кадиллак» и с визгом затормозил в облаке пыли. Мужчина в твидовом костюме высунулся с переднего сиденья.

– На вечеринку? Садись, cabrones []!

Мы влезли на заднее сиденье. Двое machos сидели спереди и двое сзади. Когда мы на бешеной скорости помчались по грязным улицам, они палили в котов и кур из своих пушек 45-го калибра, каждый раз промахиваясь, а vecinos бросались на землю, чтобы спастись от пуль.

 

Por convencion zapata [

20

]

Машина генерала останавливается перед домом Лупиты в трущобах, среди немощеных улиц; дом походил на заброшенный склад. Дверь открывает старый pistolero с лицом мертвеца, его черный пиджак расстегнут, опереточный «Смит и Вессон» 44 калибра пристегнут к его поджарой ляжке.

Pistolero отступает вовнутрь, и мы входим в обширный зал с высокими потолочными балками. Мебель из черного дуба обтянута красной парчой, напоминающей о мексиканских провинциальных усадьбах. В центре зала – стол с блюдами тамале и тако, бобов, риса и гуакамоле, пиво в кадках со льдом, бутыли с текилой, вазы с марихуаной и папиросная бумага. Вечеринка только еще начинается, и несколько гостей стоят у стола, попыхивают марихуану и пьют пиво. На столике поменьше разложены шприцы и расставлены стаканы с водой и спиртом. Вдоль одной из стен – занавешенные кабинки.

Лола Ла Чата сидит в массивном дубовом кресле лицом к двери, триста фунтов, вырезанных из скальной породы Мексики, ее грациозность подчеркивает ее властность. Она протягивает мощную руку:

– А, миистер Снайд… El Puerco Particular… Частная Свинья… – Она трясется от смеха. – И твои красивые молодые помощники…

Она жмет руки Джиму и Кики.

– Ты хорошо выглядишь, миистер Снайд.

– А ты, Лола… Ты, если уж на то пошло, помолодела.

Она машет рукой в сторону стола.

– Пожалуйста, угощайтесь… Мне кажется, один твой старый друг уже здесь.

Я двигаюсь к столу и узнаю Бернабе Абогадо.

– Клем!

– Бернабе!

Мы заключаем друг друга в объятья, и я чувствую перламутровую рукоятку 45-го калибра под его твидовым пиджаком. Он пьет шотландский виски «Олд Парр», на столе перед ним четыре бутылки. Он разливает скотч по стаканам, и я представляю ему Джима и Кики.

– В Мексике практически все пьют скотч.

Затем он смеется и хлопает меня по спине.

– Клем, встречай Игуан… это мой очень хороший друг.

Я пожимаю руки двум самым красивым молодым людям из всех, кого я когда-либо видел. У них обоих гладкая зеленоватая кожа, черные глаза, грация рептилий. В ладони парня я чувствую силу. Они невообразимо уравновешены и отстранены, их лица отмечены той же древней печатью, что у хозяина лавки. Это близнецы Игуана.

Торчки прибывают и подходят засвидетельствовать почтение Лупите. Она награждает их пакетиками с героином, выуженными из щели между ее могучих сосцов. Они вмазываются за столиком со шприцами.

– Сегодня ночью все бесплатно, – говорит сестра Игуана. – Мanana es otra cosa [].

Зал быстро наполняется шлюхами и ворами, сутенерами и головорезами. Копы, одетые в униформы, выстраиваются в очередь, и Лупита награждает каждого из них конвертом. Шпики в штатском входят и пристраиваются в начало очереди. Их конверты потолще.

Бернабе подает знаки молодому полицейскому-индейцу, только что получившему тонкий конверт. Полицейский стыдливо подходит. Бернабе хлопает его по спине. – Этот cabron нанюхался, пока не стал совсем borracho [] и убил двоих… Я достал его из тюрьмы.

Прибывают другие гости: шикарные аристократы, элита с костюмированных балов. Некоторые одеты в костюмы майя и ацтеков. Они приносят с собой различных животных: обезьян, оцелотов, игуан; есть и попугай, выкрикивающий ругательства. Machos гоняют по залу визжащего от ужаса пекари.

По рядам гостей пробегает ропот возбуждения:

– Вот идет мистер Кока-Кола.

– Это мужик хоть куда.

Мистер Кока-Кола циркулирует среди гостей, продавая пакетики с кокаином. По мере того, как кокаин начинает действовать, вечеринка набирает темп. Генерал оборачивается к обезьяне-пауку, усевшейся на спинку его стула.

– Ну-ка, cabron, нюхни.

Он протягивает вперед большой палец с щепоткой кокаина на ногте. Обезьяна кусает его руку до крови. Кокаин просыпается на сюртук.

– ЧИНГОА, ТЫ, БЛЯЖИЙ СЫН!

Генерал вскакивает и выхватывает свой 45-й калибр, палит в обезьяну с расстояния нескольких футов, промахиваясь при каждом выстреле, а гости кидаются на пол, прячутся за стулья, катаются под столами.

Лупита поднимает один палец. На другом конце зала, за пятьдесят футов, старый pistolero поднимает длинный ствол своего 44-го калибра, прицеливается и стреляет одним плавным движением, убивая обезьяну. Это проявление власти устрашает даже machos: на то время, пока официант убирает труп обезьяны и вытирает кровь, воцаряется тишина. Множество пар и несколько трио удаляются в занавешенные кабинки.

Тем временем прибыл еще один контингент гостей, среди которых я узнаю американских наркоагентов. Один из них беседует с мексиканским юристом. – Мне так жаль этих американских мальчиков, которые здесь в тюрьме за cocaina, – говорит юрист. – А девочек – так даже еще жальче. Я делаю все, что могу, чтобы их вызволить, но это так трудно. У нас очень строгие законы. Гораздо строже, чем ваши.

В кабинке для обысков – одной из кабинок на вечеринке Лупиты – голая американская девочка с двумя одетыми в форму полицейскими. Генерал и юрист входят в кабинку через заднюю дверь. Один из копов указывает на пакетик с кокаином на полке.

– Она прятал это в свой писська, senores.

По мановению Генерала копы выходят, ухмыляясь, как обезьяны.

– Нам так жаль вашей писськи – замерзшей в снегу, – говорит генерал, снимая брюки. – Я – ба-альшой оттепель.

Хихикающий macho отдергивает занавеску спереди будки.

– Хороший писська, cabrones?

Двое чапультепекских блондинов толкают друг друга локтями и скандируют в унисон:

– Ну, разве он не прелесть? Никогда не повторяется.

Macho отдергивает занавеску у следующей будки.

– Он ебет ее в сухую дырку.

– Никогда не повторяется.

В самой последней будке Аг Пук, Бог Смерти майя, ебет юного Бога Зерна. Когда занавески раздвигаются, они достигают оргазма, и юный Бог Зерна покрывается черными пятнами тления. Ядовитое марево, словно плоть, превращенная в газ, исходит от их тел. Macho всхлипывает, задыхается, кашляет и замертво падает от сердечного приступа.

– Никогда не повторяется.

Лупита подает знак. Слуги-индейцы кладут труп на носилки и выносят. Вечеринка возобновляется в еще более лихорадочном темпе. Газ, произведенный совокуплением жизни и смерти, действует на молодых, как валерьянка на кошек. Они срывают с себя одежды, катаясь по матрасам, которые расстилают деревянноликие слуги. Одни меняются масками и исполняют стриптиз с шарфами в руках, а другие катаются на спинах, болтая ногами в воздухе и аплодируя ступнями.

Игуана тронула меня за руку.

– Не будете ли вы и двое ваших помощников так любезны последовать за мной? У нас есть тема для приватного обсуждения.

Она проводит нас в боковую дверь и вниз по длинному коридору к лифту. Лифт доставляет нас в небольшой зал, в конце которого – еще одна дверь. Игуана жестом указывает нам на просторные апартаменты, убранные в марокканском и мексиканском стилях, с коврами, низким столом, несколькими стульями и кушетками. Я отказался от выпивки, но согласился на косяк.

– Торговец открытками сказал, что вы сможете помочь нам найти Джона Эверсона, – начал я.

Она кивнула. Я вспомнил, что от ее брата ни разу не слышал ни слова. Когда нас представляли друг другу, он только кивнул и улыбнулся. Теперь он сидел рядом с ней на низкой кушетке, скорее безмятежный, чем скучающий. Джим, Кики и я сели напротив на кедровые стулья из Санта-Фе.

– У нас здесь много мест… – Взмах ее руки наполнил комнату бензойным ароматом Нью-Мехико. – Здесь было очень милое место, но они его испортили своими идиотскими бомбами. Ах да, Джон Эверсон… такой приятный мальчик, современный и сговорчивый. Тебе, конечно, он показался именно таким? – Она обернулась к своему брату, который улыбнулся и облизнул губы. – Что ж, он в Дюранго у родственников… в превосходном состоянии, учитывая перемещение личностей. Такие операции могут на многие месяцы уложить пациента в больницу. В общем, это означает, что операция была непрофессионально выполнена, или в одном теле застряли две несовместимые личности…

– В случае с Джоном Эверсоном не случилось никаких осложнений. Нам пришлось дать мексиканской личности некоторое время, чтобы перемещение состоялось. Теперь остается только совместить две личности – и он вспомнит свою прежнюю, к которой добавится беглое владение испанским языком и знание мексиканской провинции, что поможет ему в его карьере.

– В этом случае две личности настолько похожи, что никакой дисгармонии не возникнет. Дух Эль Гринго теперь обрел покой. Он не смог войти в цикл перерождений, потому что его карма предусматривала повторную смерть. Это было сделано с помощью электростимуляции мозга, которая создает у пациента ощущение абсолютной реальности. Как вы знаете, при пересадке тело отторгает чужеродные органы. Для подавления иммунитета вводят медикаменты. В нашем случае пережитое повешения уничтожает возникающее сопротивление, которое порождает феномен множественной личности, поскольку лишь одна личность может занимать одно тело в одной и то же время. Опыт повешения действует как растворитель. Две личности сливаются в одну. Джон Эверсон свяжется со своими родителями и скажет им, что пережил провал в памяти из-за легкого сотрясения мозга, но теперь полностью поправился.

Я откинулся на спинку стула.

– Что ж, это меняет дело.

– Вас наняли, чтобы бороться с графиней… тридцати тысяч долларов вам достаточно?

– Ну, принимая во внимание, чего от нас ждут: нет.

– Принимая во внимание то, что все вы неопытны и впечатлительны, – это фактически самоубийственная миссия. Я готова нанять вас за приличную цену и обеспечить контакты, которые дадут вам хоть какой-то шанс достичь успеха.

Она направилась в пустую комнату, вдоль одной из стен которой стояли стулья, длинный стол и книжные шкафы. Я увидел, что комната была точной копией комнаты в лавке торговца открытками. Она подошла к книжному шкафу и вручила мне небольшую брошюру, обернутую в тяжелый пергамент. С красными буквами на обложке:

 

Книга вторая

 

Города красной ночи

Городов Красной Ночи числом было шесть: Тамагис, Ба’дан, Йасс-Ваддах, Вагдас, Науфана и Гхадис. Эти города располагались в стране, примерно соответствовавшей пустыне Гоби, сотни тысяч лет назад. В те времена пустыня была усеяна большими оазисами, и ее пересекала река, которая впадала в Каспийское море.

В самом большом из этих оазисов находилось озеро, десяти миль в длину и пяти в ширину, и на его берегах был основан университетский город Вагдас. Паломники шли со всего населенного мира учиться в академиях Вагдаса, где искусства и науки достигли вершин знания, равных которым не бывало никогда. Почти все это древнее знание ныне утеряно.

Города Ба’дан и Йасс-Ваддах стояли друг напротив друга на реке. Тамагис, расположенный в отдаленной и безлюдной местности к северу от небольшого оазиса, мог с полным правом называться городом пустыни. Науфана и Гхадис находились в горах к западу и к югу, в стороне от основных торговых путей между другими городами.

Вдобавок к шести городам, вокруг было еще множество деревень и кочевых племен. Пищи хватало, и некоторое время население было постоянно: никто не рождался, пока кто-нибудь не умирал.

Жители делились на избранное меньшинство, именовавшееся трансмигрантами, и большинство, называвшееся рецептаклями. Внутри этих категории распадались на целый ряд каст – по родам занятий и так далее; эти два класса в действительности не были разобщены: трансмигранты вели себя так же, как рецептакли, а рецептакли со временем превращались в трансмигрантов.

Приводим пример этой системы в действии: вот старый трансмигрант на смертном одре. Он уже выбрал себе будущих родителей-рецептаклей, которые вызваны к месту смерти. Затем родители совокупляются, достигая оргазма как раз в тот момент, когда трансмигрант умирает, так что его дух входит в матку, чтобы после перевоплотиться. Каждый трансмигрант все время носит с собой список альтернативных родителей – и в случае несчастья, насилия или внезапной болезни на сцену спешно выводят ближайших родителей. Однако поначалу вероятность случайной или неожиданной смерти была ничтожно малой, поскольку Совет трансмигрантов в Вагдасе достиг такого мастерства в искусстве пророчества, что мог составить карту любой жизни от рождения до смерти и, в большинстве случаев, определить точное время и обстоятельства смерти.

Многие трансмигранты предпочитали не дожидаться старческой немощи и разрушительного действия болезней, когда дух их настолько ослабеет, что будет поглощен младенцем-рецептаклем. Эти безрассудные трансмигранты, находясь в полном расцвете сил, после суровых тренировок по сосредоточению и астральной проекции, могли выбрать двух гонцов смерти, чтобы те умертвили их перед совокупляющимися рецептаклями. Наиболее часто использовавшимися методами умерщвления были повешение и удушение; трансмигрант умирал, испытывая оргазм, что считалось самым верным путем к удачному перемещению. Были распространены также наркотики, большие дозы которых приводили к смерти в эротических конвульсиях, а малые использовались для усиления сексуальных удовольствий. Эти наркотики часто применяли наряду с прочими формами смерти.

Со временем смерть от естественных причин стала случаем редким и весьма позорным, поскольку возраст трансмиграции упал. Члены трансмигрантской секты «Вечные молодые» вешались в восемнадцать лет, дабы избавить себя от огрубляющего опыта среднего возраста и разложения старости, проживая свою юность снова и снова.

Стабильность этой системы подорвали два фактора. Первым было совершенствование средств искусственного оплодотворения. Если традиционная практика требовала одной смерти и одного рождения, то теперь сотни женщин могли забеременеть от одной порции спермы, и территориально ориентированные трансмигранты могли населить своим потомством целые страны. Среди рецептаклей, особенно среди женщин, поднялся глухой ропот недовольства. И в этот момент был явлен другой, абсолютно непредвиденный, фактор.

В малонаселенной пустынной местности к северу от Тамагиса произошло зловещее событие. Одни утверждали, что на землю упал метеор, оставив после себя кратер шириной в двадцать миль. Другие говорили, что кратер был порожден тем, что современные физики называют черной дырой.

После этого происшествия все северное небо зажглось в ночи красным светом, словно отражение гигантской топки. На тех, кто находился ближе к кратеру, это подействовало в первую очередь. Стали наблюдаться различные мутации, чаще всего – изменения цвета волос и кожи. Впервые появились рыжие и желтые волосы, белая, желтая и красная кожа. Понемногу вся местность подверглась такому же воздействию, и, в конце концов, мутанты превзошли числом коренных жителей, которые были такими же, как и все человеческие существа в те времена, – черными.

Женщины под водительством альбиноски-мутантки, называвшей себя Белой Тигрицей, захватили Йасс-Ваддах, превратив мужское население в рабов, сожителей и лизоблюдов, изначально приговоренных к смерти; приговор мог быть исполнен в любой момент по капризу Белой Тигрицы. Совет Вагдаса ответил на это изобретением метода выращивания младенцев в ампутированных матках, которые поставлялись бродячими Маткокрадами. Эта практика удесятерила разницу между численностью мужчин и женщин; война с Йасс-Ваддахом казалась неизбежной.

В Науфана был открыт метод пересадки души в уже взрослого рецептакля, во избавление от опасного и неудобного периода детства. Эта практика предусматривала суровый период подготовки и тренировки для достижения гармоничного совмещения двух душ в одном теле. Такие трансмигранты, сочетая свежесть и живость юности с мудростью и опытом многих жизней, должны были сформировать освободительную армию и освободить Йасс-Ваддах. Встречались и мастера, которые могли умирать по собственной воле, не нуждаясь в наркотиках и экзекуторах, направляя свою душу в избранного рецептакля.

Я упомянул повешение, удушение и оргазмогенные наркотики как самые распространенные средства для осуществления перемещений. Однако были задействованы и многие другие формы смерти. Огненные Мальчики сжигали себя заживо в присутствии рецептаклей, оберегая лишь гениталии, дабы практикующий мог достичь оргазма в момент смерти. Существует интересный отчет Огненного Мальчика, который так вспоминал свой опыт трансмиграции:

– Когда языки пламени сомкнулись вокруг меня, я сделал глубокий вдох, втягивая огонь в свои легкие, и выкрикнул из себя пламя; в это время ужаснейшая из болей переросла в острейшее из удовольствий, и я изверг семя во взрослого рецептакля, которого в это время содомировал другой.

Иных резали, обезглавливали, потрошили, убивали стрелами или ударом по голове. Некоторые сбрасывались со скал, приземляясь перед совокупляющимися рецептаклями.

Ученые в Вагдасе разработали машину, которая напрямую переносила электромагнитное поле одного тела на другое. В Гхадисе были мастера, которые могли покидать тело еще до смерти и занимать другие организмы. Как далеко могли зайти эти эксперименты, никто никогда не узнает. Это было время великого беспорядка и хаоса.

Красная Ночь оказала на рецептаклей и трансмигрантов самое разнообразное действие: возникло множество странных мутантов, череда эпидемий опустошала города. Именно этот период войны и мора описан в книгах. Совет намеревался вывести расу сверхлюдей для исследования космоса. Вместо этого была выведена раса ненасытных идиотов-вампиров.

В конце концов, города были покинуты, а уцелевшие жители разбежались во все стороны, распространяя эпидемии. Некоторые мигранты пересекли Берингов пролив и попали в Новый Свет, неся с собой книги. Они осели в местности, позднее занятой индейцами майя, и книги впоследствии попали в руки местных жрецов.

Внимательный исследователь этого благородного эксперимента поймет, что смерть расценивалась не как эквивалент рождения, но как эквивалент зачатия, – и придет к заключению, что основная травма есть травма зачатие. В момент смерти вся жизнь умирающего может промелькнуть перед его глазами задом наперед, к моменту зачатия. В момент зачатия его предстоящая жизнь промелькнет вплоть до предстоящей смерти. Заново проживать зачатие губительно.

В этом и была кардинальная ошибка трансмигрантов: ты не освободишься от смерти и зачатия путем проживания их заново, так же, как не освободишься от героина путем потребления все больших и больших доз. Трансмигранты буквально стали маньяками смерти: им требовалось все больше и больше смерти, чтобы заглушить боль зачатия. Они покупали паразитические существования за векселя смерти, по которым надо было платить в положенное время. Затем трансмигранты навязывали эти условия еще не родившемуся младенцу, чтобы удостоверить его будущую трансмиграцию. Существовал изначальный конфликт интересов между этим младенцем и трансмигрантом. Таким образом, трансмигранты превратили класс рецептаклей в подлинных идиотов. Иначе они бы сжульничали в игре, в которой они не выигрывали ничего, кроме смерти. Книги же – это вопиющая фальсификация. Но многое из той основной лжи до сих пор в ходу.

«Ничто не истинно. Всё дозволено», – таковы последние слова Хассана ибн Саббаха, Горного Старца.

– Тамагис… Ба’дан… Йасс-Ваддах… Вагдас… Науфана… Гхадис.

Говорят, что адепту, который хочет узнать ответ на любой вопрос, нужно только повторить эти слова, когда он засыпает, и ответ придет к нему во сне.

Тамагис: это открытый город враждующих идеологий, где превосходство переходит от одного к другому каждую минуту в отчаянной биологической войне. Здесь всё настолько истинно, насколько вам это кажется, и всё, что сойдет вам с рук, дозволено.

Ба’дан: этот город отдан на откуп конкуренции и коммерции. Ба’дан крайне напоминает современную Америку наличием элиты, поднявшейся на дурных деньгах, огромным, вечно недовольным «средним классом» и столь же огромным числом преступников и изгоев. Нестабильный, взрывоопасный, сотрясаемый ураганными мятежами. Всё истинно и всё дозволено.

Йасс-Ваддах: этот город – цитадель женщин, где графиня де Гульпа, графиня де Вайль и Совет Избранных планируют окончательное порабощение всех прочих городов. Здесь представлены все оттенки половых мутаций: мальчики с головами девочек, девочки с головами мальчиков. Здесь всё истинно и ничто не дозволено никому, кроме дозволяющих.

Вагдас: это университетский город, центр науки, где на все вопросы даются ответы в соответствии с тем, что может быть выражено и понято. Полная дозволенность проистекает из полного понимания.

Науфана и Гхадис – города иллюзий, где ничто не истинно и, следовательно, всё дозволено.

Путешественник должен начать с Тамагиса и проложить свой путь в названном порядке через все города. На это паломничество может потребоваться не одна жизнь.

 

Хватит обороняться, переходи в наступление!

Теперь у нас есть довольно большой склад нового оружия для того, чтобы начать нашу кампанию, медлить дольше кажется неразумным. Рано или поздно враг узнает о наших планах и о средствах, с помощью которых мы собираемся их осуществить. Против превосходящей силы противника мы применим классическую молниеносную тактику, завлекая их все глубже и глубже на нашу территорию, одновременно производя налеты и нарушая их снабжение. Именно такая тактика обеспечила победу над римскими легионами Красса во время гибельной Парфянской кампании. Обычно парфяне внезапно появлялись на уступах верхом на конях, выпускали дождь стрел и скакали прочь, заманивая римлян все глубже и глубже в пустыню, покуда жажда, голод и болезни собирали свою дань. Лишь горстка легионеров вернулась обратно к морю.

Как только эта тактика порядочно ослабит врага, мы перейдем к лобовым атакам на вражеские позиции. Отказ от преследования до конца после удачной атаки так же губителен, как попытка атаки при неблагоприятных условиях. Именно из-за этой ошибки Ганнибал проиграл войну с Римом. Он не понял, что уничтожил всю римскую армию, и вместо того, чтобы немедленно идти маршем на незащищенный город, начал окапываться, укрепляя свои позиции, в результате чего остался совсем без позиций.

Мы можем ожидать целой лавины предательств, но мы должны идти до конца, чтобы нанести последовательно ряд сокрушительных ударов. Мы не дадим также французам и англичанам времени распознать опасность и объединиться с Испанией против общего врага. Как только мы обеспечим скорую победу в южной части американского континента, мы ударим по северной. Затем перейдем в наступление на дипломатическом фронте, сосредоточив внимание на Англии, дабы заключить с ней договоры, торговые соглашения и вынудить к признанию нашего суверенитета.

Конечно, новое оружие за короткий срок станет всеобщим достоянием, но к тому времени мы вырвемся вперед настолько, что за нами трудно будет угнаться. Мы будем способны производить вооружение в любых количествах, а привлекая изобретателей, умелых рабочих и специалистов более высокой платой и лучшими условиями жизни, мы сможем делать оружие лучше, чем у наших противников. У нас также есть бесценное преимущество: наличие огромной территории, которую практически невозможно успешно оккупировать, тогда как европейские страны, за исключением России, уязвимы для оккупации, поскольку им некуда отступать. Мы предвидим, что Правила распространятся по Африке, Ближнему и Дальнему Востоку, а из Северной Африки мы сможем ударить по Испании.

В ближайшее время мы собираемся спровоцировать испанцев на массированную атаку путем взятия Панама-Сити и Гуаякиля. Это отвлечет большую часть тихоокеанского флота на эти два участка и приведет к передислокации сухопутных войск из Лимы в Гуаякиль и из Картахены в Панаму. При необходимости мы отойдем в болота южной Панамы и в горные, поросшие непроходимыми лесами районы к северо-западу от города. В случае решающих побед на суше мы немедленно атакуем на обескровленные гарнизоны Лимы и Картахены, нанесем ряд ударов по флоту и, одновременно, нападем на Мексику.

Близнецы Игуана вернулись в Мексику, чтобы организовывать там наше движение, Берт Хансен уехал с ними. Капитан Строуб уехал в Панаму оценивать силы испанского гарнизона и организовывать партизанское сопротивление к северу и югу от города. Район к югу уже в наших руках. Хуанито и Брэди с подкреплением в пятьдесят человек отправились на юг возводить укрепленные позиции к западу от Гуаякиля, из которых можно будет атаковать город и куда наши силы смогут впоследствии отойти, заманив испанские сухопутные войска в смертельную ловушку.

Морскими сражениями будут руководить Опиум Джонс, шкипер Норденхольц и капитан Строуб. Пятьдесят Разрушителей находятся в процессе изготовления.

* * *

Как-то утром бой сигнальных барабанов сообщил нам, что капитан Строуб схвачен в Панаме и приговорен к повешению.

По получении этих новостей мы выдвинулись к Панама-Сити с подкреплением в пятьдесят человек, вооруженных двуствольными винтовками и хорошим запасом мортир двух типов – тех, что взрываются от удара, и что приводятся в действие зажженным заблаговременно фитилем. Мы не особенно надеялись поспеть вовремя, так что послали местным партизанам призыв предпринять все для спасения капитана, пока экспедиционные войска находятся в пути.

Двигаясь сутки напролет без сна, на опиуме и йока, на рассвете третьего дня мы оказались в пяти милях к югу от города. Нас укутал теплый туман. Это напомнило мне о бане в моем родном городишке на озере Мичиган, и я вдруг обнаружил, что моя плоть восстала. Внезапно со стороны Панама-Сити до нас донесся звук страшного взрыва, и мы остановились, подняв лица к восходящему солнцу.

Вскоре после этого гонец известил нас, что капитан Строуб спасен, и его везут к югу в рыбачьей лодке по направлению к одной из наших тихоокеанских баз напротив Жемчужных островов. Мы подучили гонца передать испанцам: дескать, пираты, которые устроили взрыв военного склада и побег капитана Строуба, находятся к югу от города, что их очень мало и что у них почти уже кончился порох. Как мы и надеялись, испанцы попались в ловушку и немедленно отрядили целую колонну солдат в погоню, оставив лишь сотню защищать город.

Здешняя местность – низкие холмы с вкраплениями известняка – идеально подходит для засады. Мы выбираем узкую долину между склонов, усеянную известняковыми глыбами. Гористая местность лучше всего подходит для мортирной атаки. Мы размещаем по двадцать человек на каждом склоне, в двадцати ярдах от той тропы, по которой пойдет испанская колонна. Остальные десять человек послужат приманкой, разбегаясь при появлении солдат. Как только стрелки откроют огонь из укрытия по вражеским флангам, эти люди тоже спрячутся в заранее заготовленные укрытия и откроют огонь прямой наводкой по испанской колонне, которая к этому моменту окажется в тройном кольце. Укрытые камнями, мы садимся и ждем.

Проходит совсем немного времени, и появляются испанцы. В колонне около двухсот человек, да еще четыре верховых офицера. Как только они замечают наших подсадных, офицеры пускают лошадей в галоп, крича своим людям, чтобы те следовали за ними. Командир, майор, пригнулся в седле, подняв свою саблю, и оскалил зубы под щетиной черных усов. Используя винтовку с контактной мортирой, я аккуратно прицеливаюсь, давая лошади упреждение в четыре фута. Даже при этом я слегка ошибаюсь в расчетах, и мортира бьет лошади в холку, а не в плечо, как я целился. Взрыв вышвыривает майора из седла и бросает через голову лошади. Сабля вылетает из разодранной правой руки сияющей дугой. Лошадь встает на дыбы, визжа и лягаясь, кишки вываливаются из разверстой дыры.

Мой выстрел служит сигналом открыть огонь: за валунами прыгают мортиры, паля по пешим солдатам и по ногам лошадей. Один из офицеров разворачивается на месте и галопом мчится обратно в город. После двух обстрелов мортирами мы беремся за двуствольные винтовки. В течение нескольких минут все, за исключением горстки испанцев, мертвы или при смерти, а уцелевшие удирают по направлению к городу, не разбирая дороги. Я отдаю команду прекратить огонь, поскольку рассказы беглецов раздуют наше количество до пяти или восьми сотен. Слухи об огромном отряде хорошо вооруженных каперов, скорее всего, английских, посеет панику в городе, число защитников которого сократилось теперь до каких-то ста человек.

Мы подходим к окраинам города; группа офицеров выкидывает белый флаг и всем видом показывает, что хочет вести переговоры. Мы ставим наши условия: немедленная и безоговорочная сдача гарнизона, при этом мы говорим офицерам, что за нашими спинами – более восьмисот человек. Если они сдадут город, мы обещаем пощадить губернатора, офицеров, солдат и всех жителей. Если же нет, мы убьем всякого, кто окажет малейшее сопротивление, а затем разграбим и сожжем город. У них нет выбора; им остается лишь согласиться.

Тем временем собирается около трехсот местных партизан, вооруженных тем, что они сняли с мертвых, поскольку мы не хотим, чтобы офицеры увидели новое оружие, прежде чем мы сможем надежно отрезать город от остального мира. Затем мы требуем, чтобы все солдаты, офицеры и вооруженные горожане собрались и сложили свое оружие. Каждый, кого впоследствии обнаружат с оружием, будет немедленно казнен.

Солдатам, после того, как они сложили оружие, приказано снять форму, сапоги и носки. Одетых в одно нижнее белье, их маршем проводят в казарму и запирают там. Офицеров, губернатора, зажиточных горожан и служителей церкви, протестующих против такого унижения, запирают в тюрьме, предварительно освободив всех заключенных.

Мы расклеиваем повсюду воззвания к горожанам, в которых просим их заниматься своими повседневными делами и не бояться насилия. Во всех людных местах мы развешиваем Правила, конфискуем в гавани все суда и ставим стражников на всех выездах из города. Ни одна лодка не сможет покинуть гавань, и ни один человек не покинет город.

В течение двух следующих дней, покуда мы отсыпаемся, солдатам, офицерам и заложникам надлежит давать пристойную пищу, но партизанам, которые их стерегут и приносят им еду, дан приказ не разговаривать с пленниками и не отвечать ни на какие вопросы.

На третий день, полностью отдохнувшие, мы собираемся за столом в гостиной резиденции губернатора. Новости о нашей удаче распространились по всей округе, теперь в городе собралось более пятисот партизан, а этого более чем достаточно для несения службы. Мы сверяемся с картами и вырабатываем планы атак на испанские гарнизоны в восточной части перешейка. Эти гарнизоны по большей части невелики, наши мортиры легко с ними справятся. За месяц мы установим контроль над всеми укрепленными точками от Порт-Роджера до севера Панамы. Решено, что комманданте будет сменяться каждый день. Поскольку засада была, в основном, моей придумкой, первым комманданте назначают меня.

 

Язык – это мы

Пока я читал текст «Городов Красной Ночи», сестра Игуана принесла какие-то книги и разложила их на столе. Я отложил папку в сторону.

– Кто это написал?

– Исследователь, который предпочел остаться безымянным. Исследования в этой области не поощряются. Если, как он предполагает, зачатие есть основная травма, то тогда оно же и основное орудие контроля.

Она жестом указала на книги, разложенные на столе. С первого же взгляда я заметил, как тщательно они раскрашены разнообразными цветами. Они казались очень дорогими.

– Вот это – копии. Пожалуйста, изучите их повнимательнее. Я заплачу миллион долларов за то, чтобы разыскать оригиналы.

– Насколько точны эти копии?

– Практически безукоризненны.

– Тогда зачем же вам оригиналы? Тщеславие коллекционера?

– Изменения, мистер Снайд, могут быть достигнуты лишь путем искажения оригинала. Единственное, что предварительно не записано в предварительно записанной вселенной – это сама предварительная запись. Копии могут лишь повторять сами себя, слово за словом. Любой вирус – копия. Можно прихорашивать его, сокращать, перемешивать его части между собой – все равно он будет воспроизводиться в прежней форме. Не будучи идеалисткой, я, тем не менее, отдала бы все, лишь бы не увидеть оригиналы в руках графини де Гульпа, графини де Вайль и их фабрики консервов…

– Мне не нужно воодушевляющего трепа – мне нужен аванс.

Она выложила на стол чек на двести тысяч зеленых. Я стал изучать книги, просматривая их по диагонали, чтобы составить общее впечатление. Они явно составлялись на протяжении самых разных стилей и эпох. Некоторые явно отдавали 20-ми годами, стариной «Великим Гэтсби», другие же словно порождены эдвардианской эрой Саки [] и полны несносных мальчишеских проказ. В них ощущается подводное течение тайной фривольности, когда томные молодые аристократы читают эпиграммы на улицах посреди чумы, войны и смерти. А вот «Мальчики-разбойники» – сюжет в духе «Тома Свифта» [], где мальчики-герои сражаются с безнадежно превосходящими их врагами.

Книги представляют собой цветные комиксы. «Хохмочки», как называет их Джим. Для того, чтобы перевести трехмерные голограммы на странный полупрозрачный материал страниц, был использован какой-то забытый метод цветной печати. На цвета больно смотреть. Невозможные оттенки красного, синего, сепии. Цвета, которые можно нюхать, пробовать на вкус, ощущать всем телом. Книжки для детей с иллюстрациями Босха: легенды, сказки, типические персонажи, поверхностные мотивации, изложенные с невинной детской жестокостью. Какие факты могли породить такие легенды?

Форма радиации, неизвестная в настоящее время, активизировала некий вирус. Эта вирусная болезнь вызвала биологические мутации, в особенности изменения в цвете волос и кожи, которые затем стали передаваться по наследству. Вирус, должно быть, воздействовал на центры секса и страха в центральной и периферической нервных системах, так что страх вызывал сексуальную одержимость, которая, в свою очередь, вновь вызывала страх, – и эта петля обратной связи во многих случаях вела к летальному исходу. Вирусная информация передавалась генетически, путем оргазмов, зачастую смертельных. Представляется возможным, что сожжения, заклания, отравления, удушения и повешения были по большей части периодическими галлюцинациями, порожденными вирусом в той точке, где стирается линия между иллюзией и реальностью. В течение поколений вирус образовывал доброкачественный симбиоз с носителем. Это был постоянно мутирующий вирус, красочный вирус, словно сами эти краски происходили из некоей полной значения зловещей жизни. Эти книги, скорее всего, отражают жизнь своего времени не больше, чем обложка «Сатердэй Ивнинг Пост», нарисованная Норманом Рокуэллом [], отражает всю совокупность реальной американской жизни.

– Это полные копии оригиналов, которые я должен найти, или, лучше сказать, обнаружить?

– Нет, это фрагменты.

– Есть ли у вас хоть малейшее представление о том, что содержится в других книгах? – спросил я.

Она бросила взгляд на чек.

– А у вас?

Я кивнул.

– В них может оказаться та самая правда, которую эти книги представляют внешне столь ужасно и тошнотворно приукрашенной, что она остается непроницаемой, точно зеркало.

Я положил чек в свой кошелек.

– И столь же обманчивой, – добавил я и вновь обратился к книгам.

Чем дальше я читал, тем отчетливее усиливалось мое недомогание, близкое к обмороку. У меня разболелась голова от красок – глубокой электрической синевы южного неба, взрывов зеленого у прудов и каналов, обтягивающего красного бархата одежд, пурпурных, красных и розовых цветов больной кожи. Ядовитые миазмы красок поднимались над книгами, будто плотный осязаемый туман.

Я расстегнул воротник. Мысли расплывались и казались чужими, словно кто-то читал мне по этим книгам лекцию, из которой я порой улавливал случайную фразу… английские субтитры?

«Было время, когда существовал язык, немедленно понимаемый всяким, кто обладал представлением о языке». Санитарный фургон I Мировой войны?

Я попытался всмотреться в изображение более пристально; не уверен до конца, однако я и вправду видел это с фотографической точностью… старая порыжевшая фотография, датированная 1917 годом.

«Они устранили ограничения на передвижение во времени».

Вздрогнув, я вскинул голову, словно задремал. Игуаны и ее брата в комнате не было. Я не видел, как они ушли. По одну сторону от меня сидел Джим, по другую – Кики. Кажется, их все это тоже впечатлило.

– У-у-у-ухх… – сказал Джим. – Я бы как следует хряпнул бренди.

– Muy mareado, – сказал Кики. – No quiero ver mas []…

Джим и Кики идут к встроенному бару в углу комнаты. Я беру одну из книг, обернутую в рыжую кожу. Более темным оттенком красного выведено название: «Первый Рыжеволосый».

Мальчик-блондин с петлей на шее краснеет все гуще и гуще, красный цвет стекает по его телу, губы набухают, а красный потоп катится к его волосам и стекает по груди к паху, вниз по ногам, покрывая кожу рыжими волосами, мерцающими мягким огнем. Сердце его бьется о ребра, как птица о прутья клетки…

Я беру другую книгу в тяжелой синей обложке, похожей на гибкий металл. Золотыми буквами: «Синий Мутант». Открываю книгу и чувствую, как повеяло озоном.

Мальчик с синей сыпью вокруг гениталий, шеи и сосков, огонь сжигает его задницу и гениталии, медленный ледяной огонь у него за ухом, синие свечение в его глазах, бледная синева северных небес накатывает на белое, зрачки темно-пурпурные, синее дерьмо жжет ему задницу, как плавящийся под паяльником свинец… запах Лихорадки Синих Мутантов заполняет комнату, гнилостный металлический запах протухшего мяса исходит от него, покуда он извергает тлеющий синий фосфорический экскремент. Волосы на его лобке и заднице становятся ярко-синими и на них потрескивают искры…

Я смотрел на книги сверху, с космического корабля, заходящего на посадку.

Пурпурные сумерки ложатся на томный печальный город. Нас отвезли на виллу на окраине Лимы. Дом окружен обычной высокой стеной, увенчанной битым стеклом, словно кристаллами сахара на макушке пирога. Два этажа, балкон на втором, бугенвилия карабкается по фасаду.

Шофер поднес наш багаж и выдал ключи. Он также дал мне путеводитель, где были отмечены кое-какие магазины и деловые адреса.

Мы осмотрелись по сторонам. Мебель словно в витрине: крепкая, дорогая, заурядная. Застекленные книжные шкафы полны переплетенных в кожу энциклопедий, собраний Диккенса, Теккерея, Киплинга, книг по флоре и фауне Южной Америки, книг о птицах и о навигации. Нигде не видно никаких признаков того, что здесь кто-то когда-либо жил.

Сверяясь с картой Лимы на стеклянном кофейном столике, заваленном номерами «Нэйшнл Джиографик», я просмотрел адреса. Все – на Меркадо Майориста или рядом с ней. По одному из них располагался художественный салон… Гм… Я уже принял решение сфабриковать полные версии книг самостоятельно, если смогу найти подходящую бумагу. Сказать по правде, я все тверже был уверен, что именно за это мне и платили. Против одного из адресов на Меркадо было написано «Блюм & Круп Импорт-Экспорт». Это мои связные.

Лимская Меркадо Майориста занимает около четырех кварталов. Овощи, фрукты, свиньи, цыплята и другие продукты свозят сюда на грузовиках со всего Перу, чтобы здесь их разгрузили и продали. Лавки, киоски, бары и рестораны открыты двадцать четыре часа в сутки. Единственное, что можно сравнить с Меркадо Майориста – это Джемальфнаа в Марракеше. Джемальфнаа, однако, так долго служила аттракционом для туристов, что миллионы камер высосали из нее всю жизненную силу и заставили ее цвета потускнеть.

Меркадо редко посещают туристы, ее не считают этнографической достопримечательностью. У нее имеются определенные функции, и фольклор здесь присутствует чисто случайно. Уличные артисты собираются здесь потому, что всегда найдутся зрители с деньгами.

Мы шли и шли, минуя маленькие ресторанчики, торгующие горячим рыбным супом, мясом на вертеле, бурым хлебом… бары с музыкальными автоматами и танцующими парнями, китайские рестораны, заклинатели змей, акробат-велосипедист, дрессированные обезьянки. Очень смутно я расслышал флейту Пана.

Немного поодаль стоял небольшой кружок зрителей. Мальчик играл на бамбуковой флейте. Ему было около пятнадцати лет, у него были русые волосы, голубые глаза и запорошенное веснушками широкое лицо. Взглянув мальчику в глаза, я вдруг испытал шок узнавания. Его глаза были чисты и пусты, как синее небо над базаром, лишены всякого человеческого выражения: Пан, Козий Бог. Музыка продолжала играть у меня в голове, струилась вниз по склонам гор в синих сумерках, шелестела в траве лугов, мерцала на освещенных звездами ручьях, неслась вслед за осенними листьями по улицам, продуваемым ветром.

Я решил посетить художественный салон один. То, что мне нужно, будет под прилавком. Всякий, кто держит такого рода бумагу и чернила, наверняка занимается подделкой произведений искусства, а также, без сомнения, паспортов, и прочих документов. Двое посетителей запорют всю сделку. Все равно Кики хотел прогуляться по городу, а Джиму нужны были фотографические принадлежности.

Салон находился на грязной узенькой улочке рядом с базаром. В окне было выставлено несколько пыльных холстов, мольбертов и тюбиков с краской, что напомнило мне о резиновых бутербродах, которые подают в шведских барах, чтобы узаконить продажу спиртного. Толкнув дверь, я обнаружил, что она заперта. Я стал стучать. Наконец, дверь открыл мужчина средних лет в тяжелых очках без оправы и подозрительно взглянул на меня.

– Vous voulez?

– Du papier, monsieur!

– Entrez [].

Он отошел в сторону и запер за мной дверь. Полная женщина с завитыми волосами и крупными брильянтами на жирных пальцах села за древний кассовый аппарат. До того она читала «Ле Фигаро», который остался лежать на прилавке. Она казалась напуганной. Как и он. Военные преступники, решил я, не колеблясь. Французские коллаборационисты.

– J’ai besoin de papier pour une tache speciale… Des livres qui devraient paraitre anciens [].

Он кивнул, и что-то вроде улыбки тронуло его тонкие губы.

– Par ici, monsieur [].

Он повел меня в заднюю комнату, где стояли длинный дубовый стол и несколько стульев. Железные сейфы с цилиндровыми замками занимали одну из стен. Он испытующе посмотрел на меня.

– Ah oui. – Он жестом указал на сейфы. – L’histoire, monsieur, a votre disposition… quelle epoque? Vous cherchez peut-etre un codex mayan? Un papirus d’Egypte? Quelque chose du Moyen Age?

– Plus recent… Dix-huitieme… environ 1702. []

– Et l’auteur, monsieur? Gentilhomme, courtisane, voleur? А автор? Джентльмен, куртизанка, вор?

– Pirate americain.

– Parfaitment. []

Он открыл небольшую шкатулку, достав ключ из жилетного кармана, и выбрал из шкатулки еще один ключ. Им он открыл один из сейфов, в укромных углах которого я увидел свертки; он вытащил несколько пакетов, завязанных и запечатанных красным воском.

– De Boston.

– Parfaitment [].

Я внимательно осмотрел пергамент, подняв его к свету и изучив в лупу. Я кивнул и улыбнулся.

– Tres bien.

– De l’encre?

– Oui.

Он открыл другой сейф, полный бутылок, кувшинов и банок…

– Ca.

Я вытащил свою дорожную аптечку и произвел несколько тестов.

– Ca marche… ca marche… j’ai besoin aussi de couleurs… C’est un livre illustre.

– De couleurs parfumees, monsieur?

– Mais bien entendu… d’hachissh, d’opium, du sang, du rhum, encens d’eglise, de latrines, du pourriture []…

Пакет потянул на десять тысяч долларов, плюс на триста долларов обычных художественных принадлежностей.

– Alors, monsieur, vous avez le temps pour un cognac?

– J’ai toujour le temps pour ca [].

Мы приступаем к изготовлению книг. Я пишу сценарий. Джим делает рисунки. У нас есть адрес одного модельного агентства, которое связано с кинематографическим андеграундом. Мы находимся в нужном месте.

Лима – всемирная киностудия самой передовой порнографии и психоделики; фильмы, в основном, снимаются по заказам коллекционеров и правительственных агентствами. Только третьеразрядный материал находит дорогу на открытый рынок. Здесь за определенную цену можно найти лучших операторов, технологов, мастеров спецэффектов и актеров всех национальностей.

Джим начерно набрасывает ту или иную сцену. Мы ставим ее с живыми актерами, а затем фотографируем. Потом Джим проецирует цветные снимки на нашу бумагу, которая представляет собой нечто среднее между фотографией и живописью и весьма напоминает «хохмочки» Игуан.

Мсье Латур торгует качественным товаром. Книгам можно с лихвой дать не менее двухсот лет. Я в основном работаю над сюжетом моей пиратской истории, но, поскольку я уверен в качестве товара, я вложу еще немного денег в египетские бумаги и краски и бумаги и краски майя и сделаю два психоделических фильма: фильм майя будет называться «Дитя Икс Таб», а египетский – «Проклятие Фараонов».

Икс Таб была покровительницей висельников-самоубийц, коих она транспортировала прямехонько в Рай. В этом фильме Икс Таб вешает молодого аристократа и затем порождает обладающее сверхъестественными способностями Дитя Смерти. У парня, играющего молодого аристократа, классический профиль майя, а Икс Таб, всю в пятнах тления, играет очень способная профессиональная актриса, которая также играет и в моем египетском фильме в роли злобной сестры Тутанхамона – она его душит и порождает на свет Богиню-Скорпиониху.

Тем временем от миллиона долларов остаются только карманные деньги. Я растратил уже сто тысяч долларов из тех двухсот. Полагаю, пора заглянуть к Блюму и Крупу, прежде чем они примутся сами меня искать. Городишко здесь маленький, и слухи распространяются стремительно

 

Ковбой, дерущийся семь дней в неделю.

Тамагис – город, окруженный стенами из красного необожженного кирпича. Город начинает шевелиться на закате, ведь днем в это время года невыносимо жарко, и люди живут по ночам. Когда садится солнце, северное небо зажигается гибельным красным жаром, купая город в оттенках света, которые меняются от розового, как у морских раковин, до темно-пурпурного в теневых омутах.

Стоит летняя ночь, воздух горяч и наэлектризован ароматами благовоний, озона и мускусным, сладким, гнилостным красным запахом лихорадки. Джерри, Одри, Дальфар, Йон, Джо и Джон Келли проходят через квартал массажных залов, турецких бань, комнат для секса, висельных студий, спален-ресторанов, лавок, торгующих благовониями, афродизиаками и ароматическими травами. Из ночных клубов льется музыка, иногда веет опиумным дымом – это курят Обезболенные, которые управляют здесь многими концессиями.

Парни приостанавливаются у одной из лавок, и Одри покупает у Обезболенного немного Красной Гари. Этот афродизиак вызывает эрогенную сыпь на гениталиях, в анусе и вокруг сосков. Принятый орально, он действует в течение нескольких секунд. Можно ввести его и внутривенно – но это опасно, поскольку удовольствие зачастую настолько сильно, что сердце останавливается. Подростки города играют в обжигающе-опасную игру, известные под названием «Гарь и Чпок».

Парни одеты в красные шелковые туники, распахнутые на их худых телах, красные шелковые штаны и магнитные сандалии. На поясах у них искрометы и длинные ножи, заточенные с обеих сторон, с слегка загнутыми остриями. Драки на ножах здесь не редкость, поскольку от Красной Гари часто развивается жгучая красная Убойная Лихорадка.

Вирус, подобно гигантскому осьминогу, полетает все тело города, мутируя и проявляясь в изменчивых формах: Смертельная Лихорадка, Летучая Лихорадка, Лихорадка Черной Ненависти. Во всех случаях вся энергия больного фокусируется на одном виде деятельности или на одном объекте. Есть Игорная Лихорадка и Денежная Лихорадка, они иногда поражают Обезболенных, и они с горящими глазами набрасываются на деньги, подобно голодным стервам, с ужасающей страстью. Еще есть Деятельная Лихорадка: жертвы ее носятся повсюду, отчаянно что-то организуя, берутся быть агентами чего угодно и кого угодно, рыщут по улицам, отчаянно ища контактов.

Красная Ночь в Тамагисе: Собаколовы, Спермеры, Сирены, а также Спецполиция, проникающая в Тамагис из Йасс-Ваддаха. Собаколовы схватят всякого юношу, замеченного в районах Честной Игры, и продадут висельным студиям и сперм-брокерам. Спермеры – это пираты, засевшие за городскими стенами; они нападают на караваны и обозы с продовольствием, роют туннели под стенами, чтобы рыскать по булыжным окраинам города. Они – вне закона, любой горожанин может убивать их, как скотокрадов.

Два мальчика – их лица горят тревогой – скользят из одного тенистого омута в другой. Проходит патруль Собаколовов. Мальчики ползут в темноте у разрушенной стены, их зубы обнажены, руки – на рукоятках ножей. Собаколовы – мускулистые юноши с тяжелыми бедрами и широкими грудями бегунов. Голые по пояс, они несут на плечах целую коллекцию сетей, и наручников, и лассо, которыми они могут заарканить кого хочешь с двадцати ярдов. На поводках – безволосые красные собаки-ищейки, дрожат, скулят, сопят и пытаются трахнуть ноги Собаколовов. Губы Одри расползаются в медленной улыбке. Это один из его диверсионных методов: собаки обучены обвиться вокруг ног Собаколова и подрезать его.

Одри и Купидон Везувий находятся в густонаселенном районе с широкими каменными улицами. Мимо проплывает цветочный плот Сирен. В раковинных скорлупах роз они выводят трели: «Я чпокну тебя голым, дорогой, и подою тебя, покуда ты подвешен…»

Идиоты-самцы спешат навстречу, прыгают в висельный поток, чтобы быть повешенными Сиренами, многие из которых – трансвеститы из Йасс-Ваддаха. Потоки струятся дальше, направляясь к Висельным Садам, где собирается золотая молодежь со справками о Висельной Непригодности. Как составные части шарады, они позируют и отплясывают в красном зареве, что освещает деревья, бассейны и больные лица, полыхающие жуткой похотью лихорадки.

Одри решает сделать крюк. На их пути встают четверо Спецполицейских из Совета Избранных. Это стриженные ежиком мужчины в синих костюмах, похожие на набожных эфбеэровцев с мускулистыми христианскими улыбками.

– Чем мы можем вам помочь?

– Сдохните на месте, – выкрикивает Одри. Он выхватывает свой искромет и выпускает в них всю обойму. Полицейские падают, дергаясь и дымясь. Официально СП не имеют права действовать в Тамагисе, но они подкупают местную полицию и похищают мальчиков для трансплантационных лабораторий Йасс-Ваддаха.

Мальчики перепрыгивают через трупы и сворачивают в аллею, полиция свистит им вслед спинами. Ношение искромета – уголовное преступление, оно карается смертной казнью. Кружа и петляя в лабиринте узких улочек, туннелей и сквозных проходов, они отрываются от патруля.

Вот они уже на окраине, возле стен, идут по крутой каменистой дорожке. Дорога – над ними, к ней ведет крутой травянистый склон. Внезапно на верхней дороге тормозит санитарный фургон времен I Мировой войны, и из него выпрыгивают шестеро мужчин в пиратских нарядах, с бородами и с кольцами в ушах. Они бегут вниз по склону, глаза их сияют алчностью.

– Спермеры!

Одри припадает на одно колено, обстреливая весь склон из искромета. Спермеры визжат, катясь вниз по склону, одежда на них горит, поджигая траву. Фургон пылает. Одри и Купидон бегут со всех ног, а за их спинами взрывается бензобак.

 

Бессознательное в представлении творожного пудинга

«Двойная Виселица» – самая поздняя забегаловка в Тамагисе. В 11:30 она еще почти пуста. Бармен проверяет бутылки и протирает стаканы. Некий тип буянит у стойки бара.

– Мы все – шайка грязных тухлых вампиров! – вопит он.

Вышибала вышвыривает его вон.

– Мы здесь этого не любим. В натуре.

Волнами вплывает сирена и трелями предлагает услуги.

– Видите эту табличку, леди? – Бармен указывает на картинку с изображением Сирены с петлей. – …:здесь не обслуживаются.

Вышибала выгоняет ее вон.

Это одно из тех псевдоэлитных местечек, куда ходят все. Чем занимаются люди в Тамагисе? Они смотрят Спектакль. Они все приходят сюда и смотрят большой Спектакль. Здесь каждую ночь дают висельное представление. Вот бар заполняется, ведь сегодня Ночь Фишек. Шикарные клиенты спускаются и поднимаются по веревочным лестницам через пол и потолок, и даже сейчас они продираются сквозь зелень пола, визжа, как побеги мандрагоры, проламываясь сквозь потолок на прозрачных парашютах или с петлями на шеях, выкатываясь из зеркал и киноэкранов. Иные раздеты догола, но большинство носит ковбойские пулеметные ленты, или шарфы, или накидки, или маски, или нательную краску, или саронги, или пояса из змеиной кожи, или меркуриевы сандалии с крылышками, или скифские сапоги, или этрусские шлемы, или космические скафандры, прозрачные на заднице и гениталиях.

Торговцы петлями крутятся среди клиентов, задерживаясь то тут, то там, ждут, пока застольная компания молодых аристократов примеряет петли разнообразных размеров из разных материалов: шелковые всех цветов, джутовые, вымоченные и размягченные в редких растворах, покалывающие петли, горящие мягким синим пламенем, кожаные петли, сделанные из шкур собак-ищеек.

Одри апатично роняет петлю и машет Джиму через весь зал. Джим подходит к Одри и садится за стол. Одри представляет его Пу Булыжной Крови, стройному элегантному юноше в дорогом костюме девятнадцатого века, с красным следом от веревки вокруг шеи, а также капитану Строубу, Спермеру-джентльмену – он в костюме восемнадцатого века, его русые волосы завязаны в поросячий хвостик. У Строуба тоже веревочные следы вокруг шеи. Купидон Везувий, с купидонски искривленным ртом, желтыми козлиными глазами и курчавой шевелюрой, абсолютно голый, за исключением сандалий в форме козлиных копыт. Подслеповатый Белый Англосакс – черные бачки, брови, полностью закрывающие глазницы, тонкие пурпурные губы – выглядит так, как и полагается белому англосаксу: тощая грудь колесом, талия такая тонкая, что Джим может обхватить ее ладонями, длинные тощие ноги. Его кожа мертвенно бледна и светится, его член заострен. Он голый, за исключением черной тюбетейки и ботинок из мягкой кожи с острыми носами. От него исходит острое благоухание.

Гости становятся все нетерпеливее. «Чпок Чпок Чпок», – вопят они.

В небольшом алькове зажигается свет, там установлена двойная виселица. Это голограмма; тошнотно смотреть на нее, колышущуюся в застоявшемся гнилом воздухе, похожем на осязаемый мираж, которого почти что можно пить. Звезда здесь – муляж по имени Бельмо, потому что он стоит столько же, сколько белая акула в фильме «Челюсти». Открывается дверь на виселицу, и красный демон вводит Бельмо, а клиенты тем временем скачут вокруг виселицы, вставая на цыпочки, поворачивая головы в одну сторону и прищелкивая языками.

Вот Бельмо стоит с петлей на шее, выпятив таз; член почти встал, зрачки сужены. Платформа проваливается, и вот он висит, извергая семя, а из его глаз вырывается вспышка света.

– Фишка! Фишка! – Клиенты выбрасывают вверх руки и в экстазе крутят бедрами, купаясь во вспышке, отпихивают друг друга, сваливаются в кучу и барахтаются.

Виселица исчезает. Как в старом немом фильме 20-х годов гости прыгают в плавательный бассейн.

– Заскакивай к нам в берлогу, старина, – говорит Пу Булыжная Кровь. – Это место становится всё вульгарней и вульгарней.

Пу ведет всех через заброшенные кварталы, булыжник и полуразрушенные здания, поросшие сорняками, кустами и дикой лозой.

– Вот мы и пришли.

Он останавливается перед трехэтажным зданием. От двух нижних этажей остались одни балки, а бетонная лестница ведет на третий этаж. Пу отпирает тяжелую дверь.

Третий этаж меблирован в марокканском стиле – с коврами, подушками и низкими столами. Пятеро малышей-фрицев, все голые, курят гашиш. Один поднимается и исполняет танец живота, тогда как другие, разлегшись на четыре стороны света, катаются на спинах, болтая ногами в воздухе, и поют:

Они не носят ни брюк, ни сорочки, Они танцуют, встав на носочки. Танец такой их веселый – да-да! Что убивает на месте жида.

Пу Булыжная Кровь и капитан Строуб оба очень стройны, с маленькими аристократическими гениталиями, и им удается выглядеть очень стильно и осанисто даже нагишом. Парень с длинными льняными волосами и ушами торчком, одетый только в шлем, приносит поднос с мятным чаем.

Пу показывает Джиму, как держать стакан за край и донышко, чтобы не обжечь руку:

– Пойдем, я покажу тебе наш дом.

Малыши-фрицы скачут гуськом, хохоча и подначивая друг друга.

– А вот виселичная комната: все современное и удобное, как видите: у нас носят висельные шлемы: покажи ему, Айгор.

Приближается ухмыляющийся Айгор. Шлем облегает шею и спускается вниз к ключицам, сверкает вокруг ушей и покрывает бритую голову.

– Видишь, здесь провода для записи мозговых волн, горловые микрофоны здесь в шлеме, а еще вот это. – Он показывает кольцо из прозрачной резины. – Все, конечно же, сделано по мерке, и магнитные покалывающие диски для сосков. И петля, пропитанная особыми личными запахами – ну, сам знаешь, грязное нижнее белье и обспусканные носовые платки. Мы всегда были вампирами, старик, это у нас семейное. – Он в последний раз оглядывается. – Лучшее, что можно купить за деньги, и все же это немного ограничивает, старина, если ты понимаешь, о чем я. Всё существует только в нашем сознании, ну ты в курсе.

Комната за его спиной превращается в уставленную книгами студию Гэтсби.

– Одно из твоих чокнутых заклинаний?

Ганс берет меня за руку. На данный момент мальчики насытились. Они сидят в кружок, плечом к плечу, передавая по кругу сигареты с марихуаной.

– Cuidado, hombre [].

Мальчик высекает искру из своего голого бедра: мягкие далекие голоса в теплых сумерках. Мы идем обратно сквозь спертый воздух Панамы, поднимая вихри, которые оседают у нас за спинами. Сюда не залетает свежий ветер. Город – как запертая комната, полная душных цветов и стоячей воды.

* * *

– А теперь, старик, я хочу, чтобы ты кое-кого здесь встретил: лучше протырься туда первым. – Он открывает дверь в шикарную ванную комнату. – Встретимся в гостиной.

Когда Джим добирается до гостиной, он видит рыжеволосую девушку, похожую на сестру-близнеца Джерри, одетую в красную шелковую пижаму. Малыши-фрицы раскорячились перед ней и спускают, словно она картинка из порножурнала.

Одри смотрит на свои ручные часы. Он в патруле с Купидоном Везувием. Пора двигать на улицы.

 

Мы начеку, у стражей много забот

Келли, Клинч Тодд, Ганс и я направляемся в гарнизон осматривать пленных солдат. Массивные стены с четырьмя стрелковыми башнями окружают внутренний двор, вдоль которого расположены жилые казармы. Мы с Гансом, в сопровождении десяти партизан с острыми, как бритва, мачете, входим во внутренний двор, покуда Келли, Тодд и Йон остаются в офицерской, по ту сторону решетки.

– Смир-р-рна!

Это они понимают на всех языках.

Солдаты, волоча ноги, строятся в оборванную шеренгу. Грязные, небритые, перепуганные, вид у них совсем не грозный. Я медленно прохаживаюсь взад-вперед, глядя по очереди в каждое из лиц. По большей части – жалкий сброд, тупой и зверский, многие выставляют напоказ разрушительные следы пьянства и болезней. Но два лица все-таки выделяются: тощий ястреболикий юноша с пронзительными серыми глазами, спокойно выдерживающий мой взгляд, и прыщавый рыжеволосый парень, который заискивающе улыбается мне.

– Кто из вас умеет читать?

Ястреболикий юноша и двое других поднимают руки. Четвертый поднимает наполовину.

– Так как же, умеешь ты читать или нет?

– Ну-у, да, сэр, но мне нужно немного времени.

– Чего-чего, а этого у тебя будет предостаточно. – Я указал на Правила. – Я хочу, чтобы те, кто умеет читать, прочли то, что здесь написано. Я хочу, чтобы вы прочли это внимательно. А затем я хочу, чтобы вы объяснили то, что здесь написано, тем, кто не умеет читать. Ясно?

Ястреболикий юноша кивает с едва заметной улыбкой.

– Я вернусь позже и проверю, прочтено ли и понято ли то, что здесь написано.

Затем мы идем к дому, где держат женщин; там нас встречает хор сварливых жалоб. Никто не заговорит с ними, никто не расскажет, что случилось с их сыновьями, мужьями и братьями. Им отказали в медицинской помощи, и к мессе их не пустили.

Я вкрадчиво извиняюсь за временные неудобства и уверяю их, что их мужья, сыновья и братья в безопасности, и о них хорошо заботятся. Я сообщаю им, что я – опытный врач, и что если кто-то страдает какими-нибудь болями или недугами, я буду рад принять их по одной в комнате, которую я определил под свой кабинет. Я также привел священника, который исповедует их, отпустит грехи и окажет любые другие церковные услуги, в которых они нуждаются. «Священник» – это никто иной, как Полуповешенный Келли, следы от веревки скрыты под поповским воротником.

Одна за другой они заходят в мой кабинет, жалуясь на боли в голове, в спине, в зубах, на малярию, опоясывающий лишай, скопление газов, колики, варикозные вены, приступы дурноты, невралгию и другие недомогания, которые трудно классифицировать. Каждой из них я выдаю склянку с четырьмя гранами опиума и велю повторить дозу, если симптомы возобновятся, что, конечно же, случится через восемь часов, когда опиум выветривается. Нет нужды говорить, что и Келли вовсю занят набожными сеньорами.

Вернувшись в казармы, я призываю солдат к вниманию. Велев трем чтецам и полу-чтецу выйти вперед, я иду вдоль шеренги. Затем выбираю еще шестерых, пытаясь найти лица и тела сравнительно ухоженные или выказывающие хоть какие-нибудь признаки приспосабливаемости, интеллекта и хорошего нрава. Приведя этих десятерых в офицерскую, я спрашиваю, прочли ли они Правила или услышали ли объяснение Правил от других.

– Правило первое: ни один человек не должен сидеть в тюрьме за долги. Как, по-вашему, что означает это правило?

Парень со свежим лицом, дерзкой улыбкой и рыжеватыми волосами подает голос:

– Например, я влетел на счет в кантине и не могу заплатить?

Я объясняю, что долги хозяину постоялого двора подпадают под особую категорию. Если бы никто не платил, не было бы ни кантин, ни вина.

Ястреболикий юноша спрашивает:

– Значит ли это, что вы собираетесь отпустить всех пеонов, даже если они задолжали патрону?

– Именно это и значит. Мы собираемся отменить систему пеонажа.

Парень-мулат смотрит на меня с подозрением. По ничего не выражающим лицам других я понимаю, что они не знают ничего ни о системе пеонажа, ни о том, она действует.

– Правило второе: ни один человек не может сделать другого рабом. Что, по-вашему, это значит?

– Значит ли это, что мы можем уйти из армии? – спрашивает прыщавый парень.

Я объясняю, что в контролируемых нами районах испанской армии не существует. Наша же армия состоит исключительно из добровольцев.

– А сколько вы платите?

– Мы платим свободой и равной долей от захваченной нами добычи. Золото, которое мы захватили здесь, в Панаме, будет поделено поровну между солдатами, принимавшими участие в операции.

– Я хочу доброволить. – Он улыбнулся и почесал в паху. Не совсем умный, но сообразительный, интуитивный и наглый. Бесстыдный субъект.

– Как тебя зовут?

– Пако.

– Да, Пако, можешь доброволить.

– Вы хотите сказать, что вы отмените рабство? – подозрительно спросил юноша-мулат.

– Именно это я и хочу сказать.

– Поверю, когда увижу.

– Ни один человек не может никоим образом вмешиваться в религиозные верования и практики другого. Что, по-вашему, это значит?

– Нам не надо будет ходить к мессе?

– Правильно. Так же, как нельзя помешать другому это делать.

– Это относится и к другим религиям? К маврам и евреям? – спрашивает ястреболицый юноша.

– Конечно… Правило четвертое: ни один человек не может быть подвержен пыткам ни по какой причине.

– Как же вы будете развязывать языки пленным?

– Вы вскоре увидите, что для этого существуют более простые способы. Правило пятое: ни один человек не может ни препятствовать сексуальным обычаям другого, ни навязывать другому любой сексуальный акт помимо его воли. Что, по-вашему, это значит?

– Вы имеете в виду, если я трахну другого парня в задницу, никто ничего не сможет сказать?

– Говорить могут все, что угодно, но вмешиваться не могут. Иначе у тебя будет право принять любые необходимые меры, чтобы защитить свою свободу и самого себя, и каждый, кто признает Правила, будет стремиться тебя поддержать.

Получтец впервые заговорил:

– Сержант Гонсалес и капрал Хассанавич забили двух солдат до смерти за содомию.

– Так-таки забили?

– Если сержант узнает, что я вам сказал, он пырнет меня ножом.

– Ножом?

– Да, сэр. У него нож пристегнут к ноге.

– Интересно… Правило шестое: ни один человек не может быть предан смерти, кроме как за нарушение Правил. Все служители инквизиции осуждаются по этому Правилу и подлежат немедленной казни. Кто-либо из вас знает о таких служителях в Панама-Сити?

– Отец Доминго и Отец Гомес – служители инквизиции, – сказал ястреболицый юноша. – Присланы сюда, чтобы расправляться с пиратами. Они хотели сжечь того английского пирата как еретика.

– Спасибо. Тебя вознаградят за эти сведения.

Ястреболицый юноша одарил меня надменным взглядом.

– Никакого вознаграждения мне не нужно.

– Хорошо. – Я повернулся к получтецу. – А о сержанте не беспокойся. Я удалю его из гарнизона.

Остальных просто разбили на группы по десять человек. Только пятнадцать оказались годны для обучения партизанской войне. Десятеро были явно неисправимыми бродягами и смутьянами, главные из них – сержант Гонсалес, увалень в двести фунтов, скалящий торчащие передние зубы, и капрал Хассанавич, цыган с крысиным лицом. Этих десятерых ублюдков мы отвели под конвоем в караулку, соседнюю с казармой, и заперли. Покидая их, я вручил сержанту Гонсалесу бутылку анисовой агвардиенте, содержащую достаточно опиума, чтобы убить пятерых, и радушно предложил ему разделить ее с коллегами. Он покосился на меня, показав свои желтые зубы.

– Сиии, сеньор капитан.

Зайдя в тюрьму, я собрал всех духовных лиц в маленькой комнате для допросов. Я уселся за стол, изучая бумаги, вооруженные партизаны выстроились за моей спиной. Келли, чтобы соответствовать своему костюму, оставил свое ружье в углу.

– Джентльмены, перед вами – отец Келли из Ирландии.

Келли улыбнулся и елейно кивнул.

Я просмотрел папку, лежавшую передо мной, и побарабанил пальцами по столу. Поднял глаза.

– Отец Гомес?

– Я отец Гомес.

Пухлое лицо, желтые близорукие глазки за стеклами очков, рассеянно-жестокое выражение.

– Отец Доминго?

– Я отец Доминго.

Тощее кислое лицо, пламя аутодафе тлеет в злобных серых глазках.

– Вы служители инквизиции? – осведомился я мягко.

– Мы духовные лица. Священники Господа, – ответил Доминго, свирепо сверкая на меня глазами. Он привык спрашивать, а не отвечать.

– Вы – псы инквизиции, присланные сюда из Лимы. Вы настаивали на том, чтобы наш коллега капитан Строуб был сожжен как еретик, а не повешен как пират. Вас отговорили епископ Гарденас и отец Эрера. Несомненно, вы ждете не дождетесь, чтобы отомстить этим честным людям за их гуманность.

Не разводя дальнейшего трепа, я выхватил свой двуствольный пистолет и выстрелил им обоим в животы. Положив дымящийся пистолет на стол перед собой, я хрустнул пальцами.

– Отец Келли! Срочное помазание!

Все прочие духовные лица задохнулись и побледнели. Однако они не смогли скрыть облегчения, когда я сказал, что как честным духовным лицам им нечего бояться. Покуда Келли производил свое шутовское помазание, я перезарядил свой пистолет.

– Ну что ж, джентльмены, думаю, вам не помешает выпить.

Я налил каждому анисовой водки в маленькие стаканчики, где было по четыре грана опиума.

На закате я сидел на балконе, обозревая залив и потягивая ромовый пунш. Я подметил, что обладание властью порождает причудливое ощущение легкости и свободы. (Интересно, многие ли из десятерых в караулке доживут до завтрашнего утра. Забавно думать, как они режут друг другу глотки за бутылку отравленного спирта.)

Безотлагательное устранение двоих инквизиторов основывалось на правиле, которым давно руководствовалась сама инквизиция. Это правило и было тем способом, с помощью которого им удавалось удерживать свою власть, невзирая на повсеместное противостояние и всеобщую ненависть. Жесткие санкции против меньшинства, из которого кто-то исключается по характерному признаку, неизбежно породят известное удовлетворение в тех, кто избавлен от такого обращения: «Как честным духовным лицам вам нечего бояться». Таким образом, сожжение на кострах евреев, мавров и содомитов приносит определенное чувство безопасности тем, кто не является евреями, маврами или содомитами: «Со мной такое не случится». Распространение этого механизма на самих инквизиторов дает мне такое ощущение, будто я взял на себя обязанности судьбы. Я стал дурной кармой инквизиции. Я также позволяю себе то удовольствие, которое получаешь от определенной дозы лицемерия – словно медленно перевариваешь вкусную пищу.

Смутьяны:

Любое скопление мужчин содержит в себе от десяти до пятнадцати процентов неизлечимых смутьянов. По правде говоря, большая часть бед на нашей планете происходит от этих десяти процентов. Бесполезно стараться их перевоспитать, поскольку единственное их предназначение – вредить другим и беспокоить их. Содержать их в тюрьме – бессмысленная трата сторожей и провизии. Чтобы пристрастить их к опиуму, потребуется слишком много времени, и, в любом случае, они непригодны для полезного труда. Есть лишь одно верное средство. В будущих операциях, как только подобные личности будут обнаружены – методом ли шпионажа или прямым наблюдением – они будут уничтожены под любым предлогом. Говоря словами Барда, «лишь дуракам жаль тех негодяев, что были наказаны, не успев натворить злодеяний».

Комманданте города сегодня Ганс: надраенный до блеска, чисто вымытый и гладко выбритый, в зеленом жакете с серебряным черепом и костями на плечах, штанах цвета хаки, в мягких коричневых сапогах, тщательно начищенных.

В сторожевом помещении пятеро заключенных мертвы. Нетрудно догадаться, что произошло. На сержанта Гонсалеса, вознамерившегося забрать весь спирт себе, напал капрал Хассанавич и еще один сообщник. Сержант убил обоих своим ножом, а затем влил в себя около половины всего спирта, спрятав оставшееся про запас. Сержанта вскоре забрало, оставшиеся схватили его нож и перерезали сержанту глотку. Затем победители допили то, что оставалось в бутылке, и это убило еще троих.

– Ну что ж, убирайте их отсюда.

Ганс указывает на трупы.

Партизаны возглавляют шествие, втыкают в землю лопаты. Мы оставляем заключенных копать могилы, подобно угрюмым Калибанам, и направляемся к казармам, где нас встречает запах конопли. Солдаты смеются и болтают, ставшие после удаления десяти негодяев сразу более расслабленными.

– Ахтунг!

К тому, как это говорит Ганс, прислушается всякий.

Теперь всех мужчин собрали вместе в кордегардии. Ястреболикий юноша по имени Родригес работает писцом, записывая ответы после того, как Ганс выстреливает вопросами.

– Имя? Возраст? Место рождения? Расположение и срок прежней службы? Какую подготовку прошел как солдат?

– Подготовку? – Мужик тупо смотрит.

– Чем вы занимались в течение дня?

– Ну, нам надо было драить казармы, готовить и мыть посуду, работать в саду у капитана…

– А как же ваши ружья? Вас учили ими пользоваться? Ежедневно тренировались в стрельбе по мишеням?

– Мы стреляли из них только на фиестах и парадах.

– Тренировались во владении саблей и ножом? В технике рукопашного боя?

– Нет, ничего такого. За драку нас могли внести в список.

– Полевые упражнения?

– Que es eso? []

– Это значит, вы отправляетесь в джунгли или в горы, изучаете местность и понарошку воюете.

– Мы никогда не покидали город.

– Значит, вы понятия не имеете об условиях и местности за десять миль от Панама-Сити?

– Нет, сэр.

– За время службы здесь вам случалось болеть?

– Много раз, сеньор.

– А какие болезни у вас были?

– Ну-у, сэр, малярия была, колики, расстройство желудка…

– Сифак?

– Да, сэр. Здешние шлюхи от него все прогнили.

– А как вас лечили?

– Не очень-то нас лечили. Доктор дал какие-то пилюли от сифака, от них мне еще хуже стало. Был еще чай от лихорадки, он немного помогал…

– До этого вы были расквартированы в Картахене. Какая там была ситуация с болезнями?

– Куда хуже, сэр. Тысяча солдат умерла от желтой болезни. Как раз тогда меня перевели.

– Работа там была такая же?

– Более-менее, только еще нам надо было сторожить караван мулов.

– Так значит, ты иногда покидал город?

– Да, сэр. Иногда на неделю.

– А что вез караван мулов? Можешь не говорить. Золото. Что еще интересует испанцев? Да, чтобы все это золото охранять… тамошний гарнизон, должно быть, был побольше здешнего… быть может, тысяча людей?

– Десять тысяч, сэр, – говорит солдат с гордостью.

Ганс делает вид, что это произвело на него впечатление, и тихо присвистывает.

– И, без сомнения, галеоны, чтобы увезти золото? Когда все моряки сошли на берег, в Картахене, надо думать, был недурственный бедлам, verdad? []

– Verdad, сеньор.

 

Большая картина оказалась с подвохом

Мы возвращаемся в штаб, который мы устроили в просторной спальне губернатора на первом этаже. Это самая прохладная комната в доме, но даже здесь давит жара; и мы должны закрывать окна москитными сетками, которые перекрывают доступ любому шевелению воздуха, хоть отдаленно напоминающему ветерок. Здесь есть огромная богато украшенная кровать, на которой могут отдохнуть изможденные партизаны, прибывающие с депешами, а штабные офицеры – урвать час-другой сна или удовлетворить внезапные приступы сексуального голода, которые случаются в долгие бессонные часы интенсивного умственного напряжения.

Мы часто работаем в губернаторской спальне голыми, рассматриваем карты всем телом, производя ритуальные совокупления перед картами, оживляя карты своей спермой. Основная карта называется Большая Картина, на ней показан все захваченные нами земли от Картахены на Атлантическом побережье до Жемчужных островов в Тихом океане и дальше на север, к пункту, находящемуся в ста милях к северу от Панама-Сити. Зеленые булавки, воткнутые в карту, обозначают города, занятые партизанами. Черные – это районы, которые занимают испанцы.

Ключ к Большой Картине – канцелярские книги… Мы записываем в канцелярские книги все сведения, что получаем от пленных.

Картахена. Расположение на карте. Черная булавка. Оценка мощности гарнизона: десять тысяч солдат. Сильные укрепления. Отражала многие нападения пиратов. Вывоз золота. Вооруженные до зубов конвоиры забирают отсюда золото. Санитарные условия хуже, чем в Панаме. Недавняя эпидемия желтой лихорадки.

В канцелярских книгах рассказывается не только о силе гарнизонов и перемещении кораблей, но и обо всей жизни врага: чем занимаются солдаты, чем занимаются офицеры, какую пищу едят, чем болеют, как они думают и каких действий можно от них ожидать. Похоже на изучение условий пари на скачках, чтобы найти фаворита. Но испанцы гораздо более предсказуемы, чем лошади, их содержание – пари с заранее известным результатом. Запертые в своей монументальной колониальной архитектуре, в своих фортах и галеонах, мундирах, золоте, портретах и религиозных процессиях, они, как громоздкие тяжело вооруженные рыцари, движутся к тому концу, который мы им предопределим.

Вдобавок к Большой Картине у нас есть более подробные карты меньшего масштаба, где указаны тайные склады оружия, фермы, принадлежащие партизанам, ручьи, колодцы и сведения о животных, водящихся в округе. По мере поступления сообщений зеленые булавки усеивают карту к северу, востоку и югу по Тихоокеанскому побережью. Весь юг Панамского перешейка уже в наших руках.

Мы изучаем карты, уделяя особое внимание Большой Картине. Что именно предпримут испанцы? Несомненно, будут отвечать в присущем им духе – тяжело, массивно и медленно, на манер своих галеонов. Они отправят галеоны из Картахены, чтобы высадить на восточном побережье отряды, которые затем двинутся на запад, к Панама-Сити. Они отправят галеоны из Лимы в Панамский залив, чтобы высадить отряды к северу и к югу от Панама-Сити, совершая то, что они наивно считают сокрушительным двойным обхватом.

На восточном морском фронте у нас есть все шансы на решающую победу. Здесь у нас есть «Сирена» и «Великий Белый», оба теперь оборудованы маневренными пушками со взрывающимися ядрами. Нет сомнения, что все британские и французские пираты и каперы Вест-Индии соберутся, как акулы, на запах картахенского золота. Наши Разрушители будут действовать вдоль берега, а сухопутные отряды партизан сделают высадку десанта невероятно дорогостоящей. Со стороны Тихого океана наши военно-морские силы незначительны – лишь несколько Разрушителей по соседству с Жемчужными островами. А значит, при приближении испанских галеонов нам нужно провести в Панама-Сити эвакуацию и дать испанцам высадить столько отрядов, сколько им будет угодно. На самом деле, чем больше они высадят, тем больше нам это на руку. Испанцы, уверенные в победе, двинутся тогда на север и на юг, положась на мощное подкрепление с востока.

Вернувшись в казармы, мы выстроили в шеренгу те пятнадцать человек, что пройдут партизанскую подготовку. Я изучаю все лица по очереди: Родригес, ястреболикий парень с живыми серыми глазами, очень смышленый, материал для высококлассного штабного офицера… Хуанито, маленький филиппинец, все время улыбается, хочет угодить… чтец-мулат Хосе, крепкое спокойное лицо, крепкие нервы в бою… Кики, получтец с монголоидным лицом и черными прямыми волосами, по кличке Эль Чино… Пако со своей наглой заискивающей улыбкой… Немо, стройный желтокожий юноша с торчащими передними зубами и грацией танцора… Нимун, занятный юноша древних кровей, наполовину негр, с рыжими волосами, бурыми веснушками и ничего не выражающим лицом – он похож на одного из первых рыжих мутантов из доисторических времен… Педро, красивый широколицый парень с высокими скулами и гладким смуглым лицом. Остальные не столь заметны: деревенские лица, крестьяне, они пошли служить, чтобы избежать вопиющей нищеты.

– Вас отобрали, чтобы сделать из вас партизан. Ваша учеба начинается завтра. В течение десяти дней обучения вам будут платить в пять раз больше, чем платили до сих пор. Как только вы присоединитесь к партизанам, ведущим бои, плата станет в десять раз выше, плюс равная доля с любой добычи. С сегодняшнего дня вы будете носить мундиры курсантов. После занятий можете делать всё, что заблагорассудится.

Ганс ходит туда-сюда, измеряя парней и записывая данные в блокнот. Он вручает список партизанам, которые затем возвращаются и вываливают на стол ворох обмундирования и сапог.

Мы велим парням раздеться и выкупаться.

Мальчики набирают воду из бака и поливают друг друга с обычными для этого жеребячьим весельем и забавами. Пако прокрадывается сзади Немо и делает вид, словно трахает его, выкатывает глаза, скалит зубы и всхрапывает, как лошадь. «Cabron!» – визжит Немо, отскакивает в сторону и выливает на голову Пако ведро воды.

Я – вечный наблюдатель, отделенный непреодолимой пропастью знания; я чувствую, как семя вызревает в крепких яйцах, как пульсируют задние проходы, пахнущие железным запахом секса, пота и слизи, наблюдаю за гибкими коричневыми телами в лучах заходящего солнца, страдая от муки развоплощенной похоти и неотвязной боли увядания.

Серебряные точки вскипают перед моими глазами. Я стою посреди пустого разрушенного внутреннего двора за сто лет от сегодняшнего дня, печальный призрачный гость в мертвом городе, где не пахнет ничем и никем.

Парни – дрожащие тени памяти, воскрешающей тела, давным-давно обратившиеся в пыль. Я зову, зову беззвучно, безъязыко, зову через столетия: «Пако… Хозелито… Энрике…»

 

Сценарий/Часть первая

Это на втором этаже. Латунная дощечка: «Блюм & Круп». Железная дверь. Звонок. Я звоню. Молодой еврей с ледяными глазами мгновенно отворяет дверь.

– Да-да? Вы клиент или продавец?

– Ни то, ни другое.

Я вручаю ему мою карточку. Он закрывает дверь и уходит. Он возвращается.

– Мистер Блюм и мистер Круп ждут вас.

Он вводит меня в офис, оформленный в наихудшем немецком вкусе: картины, изображающие юношей и девушек, которые плавают с лебедями в северных озерах, ковры мне по щиколотку. А там, за необъятным столом – Блюм и Круп. Водевильная парочка. Блюм – австрийский еврей, а Круп – пруссак.

Круп окостенело кланяется, не вставая.

– Круп фон Норденхольц.

Блюм суетится за своим столом.

– Присаживайтесь, мистер Снайд. Хозяин здесь я. Угощайтесь сигарой.

– Нет, спасибо.

– Ну, что ж, тогда мы хотя бы немножко повеселимся. Мы устроим оргию.

Он возвращается в свое кресло с другой стороны стола и сидит, смотрит на меня сквозь сигарный дым.

– А почему вы не пришли сюда раньше, герр Снайд? – спрашивает Круп холодным сухим тоном.

– Ох, знаете, в нашем деле нужно много работать ногами… – неопределенно говорю я.

– Ja, und Assenwerke. []

– Мы бы хотели, чтобы вы прекратили валять дурака и занялись настоящим делом, мистер Снайд.

– Мы – не благотворительная организация.

– Мы не финансируем еблю в жопу.

– Погодите, погодите-ка, Блюм и Круп. Я не был в курсе, что вы – мои клиенты.

Круп холодно хмыкает.

Блюм вынимает сигару изо рта и нацеливается окурком через стол мне в грудь.

– А кто, вы думали, платит вам миллион долларов?

– Зеленая сука, синтезированная из капустного кочана?

– Что ж, если вы мои клиенты, то что же именно я должен сделать?

Круп ржет, как циничная лошадь.

– Вам надлежит разыскать кое-какие редкие книжки, находящиеся теперь в собственности одной графини, – говорит Блюм.

– Я даже не уверен, что узнаю эти книжки, если их увижу.

– Вы видели копии.

– Я не уверен, что копии хоть чем-то похожи книги, которые я должен найти.

– Вы думаете, что вас обманули?

– Не «думаю». Знаю.

В комнате стоит такая тишина, что слышно, как длинный серый конус пепла с сигары Блюма падает в пепельницу. Наконец он говорит:

– А предположим, что мы точно скажем вам, где находятся книги?

– Следовательно, они в чьем-то частном банке, в подвале, в сейфе, окруженном охраной и снабженном компьютерной сигнализацией? Я должен прокрасться туда и вынести коробку с книгами на плече, завернув в старинный гобелен, карманы забиты гравюрам и первоизданиями, в заднице – набитый промышленными алмазами напальчник, а во рту – сапфир величиной с куриное яйцо? Вы ждете от меня этого?

Блюм громко и долго смеется, а Круп тем временем кисло изучает свои ногти.

– Нет, мистер Снайд. От вас ждут не этого. Есть группа хорошо вооруженных партизан, которые захватят цитадель графини. Вам надо будет только проникнуть туда следом за ними и спасти книги. Поднимется волна протеста против партизан, которые так безжалостно обошлись с богатой заморской сукой… Потом просочатся слухи о графине и ее лабораторий, и каждый найдет в них что-то для себя. ЦРУ, партизаны, русские, китайцы… а мы хотя бы немножко повеселимся. По меньшей мере, можем устроить что-то вроде небольшого Вьетнама.

– Ну, что ж, – говорю я. – Кому как не вам иметь широкий взгляд на вещи.

– Мы предпочитаем иметь очень специфический взгляд, мистер Снайд, – говорит Круп, глядя на тяжелые золотые карманные часы. – Будьте здесь в то же время во вторник, и мы продолжим нашу беседу. До того времени я бы очень порекомендовал вам избегать прочих обязательств.

– И прихватите с собой ваших помощников, и книги, которые у вас есть, – добавляет Блюм.

Во вторник, отправляясь к Блюму и Крупу, мы берем с собой книги, которые дали нам Игуаны. Круп просматривает книги, время от времени фыркая. Когда он заканчивает листать одну из них, он посылает ее через стол Блюму.

– Мистер Снайд, а где же те книги, которые вы сейчас делаете? – спрашивает Круп.

– Книги? Я? Я – всего лишь частное око, а не писатель.

– Вы пришли нас надувать, – рявкает Блюм, – мы сломаем вам хребет. Ганс! Вилли! Руди! Хайнрих! Herein []!

Входят четыре типа, держа в руках П-38 с глушителями, как в старом фильме о гестапо.

– А теперь ваш помощник принесет книги, а Вы и Ваш Lustknabe [] останетесь здесь. Ганс и Хайнрих пойдут с ним, чтобы он уж наверняка не потерялся.

Ганс и Хайнрих становятся за спиной у Джима.

– Держитесь все время в шести футах от нас.

Они уходят прочь.

Через полчаса Джим возвращается с книгами. Б & К раскладывают их на столе, и оба они встают и смотрят на них, как генералы, изучающие план боя.

Наконец, Круп кивает.

– Аch, ja. С этими, кажется, все ясно.

Блюм оборачивается ко мне, вид у него теперь почти игривый, потирает руки.

– Ну, что ж, вы и ваш помощник, и этот парень, вы готовы ехать, hein?

– Ехать? Куда?

– Сами увидите.

Ганс, Руди, Вилли и Хайнрих ведут нас под конвоем по какой-то лестнице на крышу; там нас ждет вертолет. У пилота пустое холодное лицо наемного убийцы, в кобуре под мышкой – 45-й калибр. Он похож на американца. Охранники пристегивают нас к сиденьям, завязывают нам глаза, и мы взлетаем.

Полет продолжается около часа.

Затем нас перегоняют из одного вертолета в другой. Театральщина. Вероятно, Дакота. На этот раз летим около трех часов, а затем садимся на воду. Нам снимают повязки с глаз, и теперь у нас уже другой пилот. Внешне он похож на англичанина, и у него борода.

Пилот оборачивается и улыбается:

– Ну, ребятки, приехали.

Нас развязывают, и мы высаживаемся на пристань. Она находится на маленьком озере, как раз такой величины, чтобы можно было посадить гидроплан. Вокруг озера я вижу сборные домики, и дальше на открытом месте – что-то вроде нефтяной вышки. Вся местность окружена оградой из колючей проволоки с вышками для стрелков. Вооруженной охраны кругом столько, что хватило бы на небольшую армию.

Перед одной из хибар беседуют несколько мужчин. Один из них подходит поприветствовать нас; этот тот самый цеэрушный панк Пирсон.

– Ну, Снайд, – говорит он. – Добро пожаловать на борт.

– Ну, Пирсон, – говорю я, – не можешь одолеть врага – вступай в его ряды.

– Вот это верно. Как насчет перекусить?

– В самый раз.

Он направляется к домику, который служит столовой. Там длинные столы, жестяные тарелки и множество едящих мужчин. Одни из них похожи на монтажников, другие на специалистов.

Мое внимание привлекает стол, за которым сидят около тридцати юношей. Это красивейшие парни из всех, что я встречал в таком количестве сразу; каждый из них – идеальный образец англосаксонского юноши.

– Наш генофонд, – объясняет Пирсон.

Толстый дежурный по столовой плюхает нам на тарелки немного рыбы, риса и тушеных абрикосов и наполняет жестяные кружки холодным чаем.

– У нас как в армии, – говорит Пирсон.

После того, как мы заканчиваем есть, он закуривает сигарету и ухмыляется мне сквозь клубы дыма.

– Ну, что ж, полагаю, вы недоумеваете, что все это значит.

– Ага.

– Заходите в мою берлогу, и я объясню. По крайней мере, хоть частично.

Я уже и так немало знаю. Гораздо больше, чем ему положено предполагать. И я знаю, что чем меньше он мне расскажет, тем больший у меня шанс выбраться отсюда живым. Я уже разглядел, что нефтяная вышка – это ракетная пусковая установка. Все встает на свои места.

Он направляется к маленькому сборному домику. Оборачивается к Джиму и Кики:

– Почему бы вам не прогуляться по окрестностям? Порыбачьте немного. Снаряжение можете взять в гарнизонной лавке. Озеро кишит большеротым окунем. Вам здесь понравится:

Я киваю Джиму, и он уходит вместе с Кики. Пирсон отпирает дверь, и мы заходим вовнутрь. Раскладушка, карточный столик, несколько стульев, какие-то книги. Он указывает мне на стул, садится и смотрит на меня.

– Вы видели пусковую установку?

– Да.

– А для чего, по-вашему, она будет использована?

– Очевидно, для того, чтобы что-то запустить.

– Очевидно. Космическую капсулу, которая одновременно будет спутником связи.

Я начинаю понимать, какую связь они планируют установить.

– Итак, представьте себе: на Нью-Йорк падает атомная бомба. Кого в этом будут винить?

– Комуняк.

– Правильно. А теперь представьте: разражается таинственная эпидемия, поражающая белую расу, в то время как желтые, черные и коричневые имеют к ней столь же таинственный иммунитет. Кого в этом будут винить?

– Желтых-черных-коричневых. В особенности желтых.

– Правильно. И значит, тогда у нас будет право в отместку применить любое биологическое и/или химическое оружие, разве нет?

– Вы его все равно примените, будет у вас право или не будет. Но эта эпидемия вполне может выкосить всю белую расу: уничтожить ее как генетическую единицу.

– У нас есть запасы спермы на случай эпидемии. Мы можем восстановить белую расу по своим образцам после того, как мы:

Перед моими глазами промелькнул стол с тридцатью парнями.

–Изящно. И вы хотите, чтобы я написал сценарий.

– Именно. Вы и так уже написали достаточно для того, чтобы дело завертелось.

– Как насчет графини де Гульпа? Какое отношение она имеет ко всему этому?

– А, графиня! Она не при чем. Ее роль совсем не так велика, как вы думаете. Она вряд ли пойдет на истребление черной и коричневой рас, потому что делает на них деньги. Она все еще мыслит денежными интересами.

– А ее лаборатории?

– Не так уж много от них пользы. Определенные виды специальных экспериментов представляют, возможно, некоторый интерес. Она, например, добилась успеха в реанимации обезглавленных мужчин. Их она дарит своим друзьям в качестве рабов-любовников. Их кормят через прямую кишку. Не вижу для них никакого практического применения. Мы думали о том, чтобы использовать ее в скандалах для дискредитации рядовых цеэрушников, но сейчас это уже не так важно.

– Осмелюсь предположить, вы можете прямо отсюда стереть ее с лица земли ракетами.

– Запросто. А можем использовать биологическое оружие.

– Черная Лихорадка?

– Да. – Он указал на рацию. – Вообще-то, я могу отдать приказ прямо сейчас.

– Так чего же вы хотите от меня?

– Вы закончите сценарий. Ваш помощник сделает иллюстрации.

– А потом?

– Вам пообещали миллион долларов за то, чтобы вы нашли книги. Вы их нашли. Конечно, деньги ничего не будут значить, когда мы запустим эту штуку, но мы позаботимся, чтобы вы жили комфортабельно. В конце концов, у нас нет никаких причин вас убирать: ваши услуги могут нам понадобиться в будущем. Мы, по правде говоря, неплохие парни:

Насколько неплохими будут эти неплохие парни, когда они получат от меня все, что им нужно? Если мне вообще будет позволено жить, это, конечно же, будет жизнь заключенного.

Я пытаюсь всучить Блюма дешевую идейку под названием «Голый Ньюгейт», про молодого красивого разбойника с большой дороги и дочь шерифа. Блюм это не покупает.

– Любой голливудский поденщик, получающий тысячу долларов в неделю, мог бы накатать такое дерьмо.

Затем Пирсон приглашает меня выпить и «поболтать». Это звучит зловеще.

– Ммм, э-э, кстати: Блюм что-то не очень доволен сценарием.

– Симпампотная малышка, сжувала весь сценарий.

Он смотрит на меня в упор.

– Что это вы, Снайд?

– Это шутка. Фицджеральд в Голливуде.

– А-а, – говорит он, слегка напуганный упоминанием Фицджеральда: может быть, по штату ему полагалось об этом самому знать. Он прочищает горло.

– Блюм говорит, что ему нужно что-то такое, что он называет искусством. Он узнает это, когда увидит, а сейчас он этого не видит.

– Что мне нравится, это таки культура! Что мне нравится, это таки искусство! – визгливо кричу я на манер чокнутой еврейской мамаши.

Он смотрит на меня долго, невыразительно и кисло.

– Пошутим еще, Снайд?

– Я дам ему то, что он хочет. Завтра я ставлю один маленький спектаклик: очень артистично.

– Желательно, чтобы он оказался хорош, Снайд.

Стройный юноша-блондин в элегантном костюме девятнадцатого века стоит на эшафоте. Ему на голову надевают черный капюшон, прошитый золотыми нитями.

ПУ БУЛЫЖНАЯ КРОВЬ

(КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ)

Вклеенный в мертвые оспяные ночи прошлого века. Эта шелковистая задница в желтом свете.

(Расцвеченные желтым волны шторма: пальмы… широкая полоса песка… бревенчатая мостовая… не помню приземления… я так вообще-то не думаю… тень телеги… пахнущий деревьями цемент: темно-зеленая вода.)

– Славный английский солдат удачи, сэр. Поработаю на вас, да, нет?

Зачарованные годы прошепчи озеро красный тяжелый свитер, консервные банки в желтом свете. Вздох сложенных гармошкой флагов в грустной золотой волне заката поющая рыба мерцающее небо свежий запах сырых фиалок. Мужской запах грязной одежды красные лица дыхание густое на потускневших зеркалах.

Закат, гудки поездов. Я еду на поезде с Уорингом. Дороги из красной глины и осколки кремня блестят в лучах заходящего солнца.

Пилотирует самолет через время в ждущее такси, крутая каменная улица, мальчик с эрекцией желтые прыщики губы конца века раскрыты: рыжие волосы веснушки стремянка.

Молодое лицо проплывает перед его глазами. Губы, расплывшиеся в двусмысленной зовущей похотливой улыбке шевелятся молчаливыми словами, ворочаются и царапаются у него в горле с привкусом крови и металлической сладости. Он чувствует головокружительную смертельную слабость, дыша сквозь зубы, его дыхание холодно, как лед.

Мальчик перед ним зажигается изнутри, сноп света вспышкой вырывается из его глаз, и Одри чувствует, как под ним проваливается пол. Он падает, лицо мальчика плывет за ним, затем ослепительная вспышка вымарывает комнату и лица, полные ожидания.

 

Приветствуйте немрущих

Какой-то голос пел тенором в моей голове:

Ужасный зной, ужасный зной, Ему в ответ капрал…

Я проснулся от холодного прикосновения к груди. У моей постели сидел доктор со стетоскопом.

– Привет, парнишка, – сказал он, когда я открыл глаза.

Рядом с доктором стоял морской офицер и глядел на меня сверху вниз. Я почувствовал на шее гипсовую повязку. Доктор обернулся к другому офицеру:

– Сердце чистое, как золотой доллар. Через неделю можно снимать гипс.

Офицер взглянул на меня сверху, как какой-нибудь засранец из фильма про военный флот:

– Если когда-нибудь снова почувствуешь себя так, сынок, повидайся с психиатром или с капелланом.

– Кто-нибудь, покажите мне мое лицо в зеркале!

Доктор подносит ручное зеркальце. Шок узнавания. Знакомое молодое лицо. Рыжие волосы.

– Просто хотел убедиться, что я еще существую.

Доктор и офицер засмеялись, и я услышал, как закрылась дверь. Лицо продолжало глядеть на меня из-за спинки кровати.

– Привет. Я Джимми Ли. Ты Джерри. Мы – близнецы. Я занимаюсь медициной, ты – коммуникациями. Военно-морской флот США, шесть лет службы. Расстроенный смертью своей ручной обезьянки, ты пытался повеситься. Я вовремя тебя срезал. Вот наша история. Ты хотел ее вспомнить.

Во флоте с сексом надо было быть осторожней, и вот Джимми и Джерри достали книжку об астральной проекции и решили научиться делать это во «втором состоянии», как это называлось в книжке. В конце концов, они добились успеха, хоть и никогда не знали наверняка, когда это произойдет, и кто будет навещать кого перед тем, как это произойдет, – а происходило это иногда при ошеломляющих обстоятельствах, например, в душевой или на медосмотре. Один из близнецов испускает жуткий высокочастотный волчий вой и становится весь ярко-красным, а волосы на его голове и теле встают дыбом и искрятся. Затем он валится на пол в эротическом припадке, словно в него ударила молния, прямо перед перепуганными похотливыми морячками. Прыщавый парень из восточного Техаса с отвисшей челюстью косится звериным глазом.

– Поглядите на его петушка!

– Доктора!

Джимми описывает характерный припадок нервничающему флотскому психиатру:

– Сначала запах, доктор. Как течный скунс, извините за выражение, сэр. Душит тебя и заводит. Прямо как поппер [], сэр.

Он делает движение, словно ломает у себя под носом поппер, стонет и скалит зубы. Доктор кашляет, открывает окно и поднимает штору. В комнату потоком льется солнечный свет.

– А затем лицо Джерри типа становится таким отчетливым. Хе-хе-хе, – хихикает он. – Это напоминает мне один анекдот, сэр. Старый еврей, сэр, усадил в свою машину жену и миссис Либерман, соседку, и повез за город; вот они уже отъехали далеко от города, и ему надо протереть фары, он достает для этого простыню, а миссис Либерман, сэр, видит это и говорит: – «Што это он таки делает?» – «Сейчас будет протирать». – «Што? Нас обеих продирать?» – Очень смешно, сэр, разве нет? Глядит на меня с этакой улыбочкой, сэр.

Он косится на доктора и ерзает в кресле.

– А его тело, сэр, как транслюцентное красное марево. Я это слово вычитал в флотской брошюре о ядовитых рыбах. Некоторые из них – транслюцентные. То есть, можно разглядеть все их кишки, сэр. – Он многозначительно смотрит на живот доктора. – Джерри словно весь испаряется. Он переливается прямо в меня, будто пар, и я чувствую, как он вьется в каждом светящемся волоске на моей ноге, сэр. – Джимми подтягивает штаны, чтобы показать белые лодыжки с рыжими волосками, что шевелятся и светятся в лучах солнца.

– С легонькими электрическими колючками, сэр, и так далее, и все такое в этом роде. А потом я словно еду очень быстро вниз на лифте, представляете ощущение, сэр, вот тут. – Он накрывает обеими ладонями срам. – А Джерри летит следом за мной. А потом серебряные огоньки как чпокнут у меня в глазах, сэр. – Он громко делает ртом: «Чпок!» Доктор вздрагивает. – И я спускаю, и всё становится красным. Мы это называем красный приход, сэр.

Доктор поставил диагноз: острый гомосексуальный психоз. Его коллега сказал, что это психомоторная эпилепсия. Старик сказал, что ему плевать, что это такое, на флоте он этого не потерпит. Так что Сладкой парочке, как он их назвал, светило увольнение. Поскольку у них не было справки об эпилептических припадках или психозах (ведь их взяли на флот), встал вопрос о пособии по полной инвалидности, и это замедлило ход дела. Затем возник проект «Симуляция космических условий», и увольнение отложили в долгий ящик.

– Что здесь такое происходит? – спросил я у Джимми Ли.

– В общем, мы находимся на космическом корабле Крупа, если он только не прикидывается. По любому, он там, наверху, с картами и чертежами, а команда, кажется, ему подчиняется, по крайней мере, большинство из них.

– На кого они похожи?

– В основном немцы. Юные панки.

– А еще кто там есть?

– Все парни из твоих сценариев: Одри, Джерри, все эти Джимы, Джоны, Али и Кики, и Строуб, Келли и Дальфар. Одной ногой во флотской бодяге, а другой – на каком-то сраном космическом корабле. Понимаешь, тут все притворяются, что это всего лишь военно-морская база, и хрен с два разберешь, в что прикрытие, а что правда: космический корабль или база. В одну минуту тебя чпокают в Тамагисе, а в следующую ты уже кавалер Святого Патрика или драишь палубу. У них в Тамагисе имеется береговая охрана. Но досюда им не добраться. А служба крутая. Мне кое-что известно о Крупе. Он знаменитый на всю Галактику межпланетный мошенник. Отправляешься на Большую Медведицу, а попадаешь на мель во Владивостоке. А еще он перевозит хеви-металлический джанк, и все барыги знают его под кликухой Опиум Джонс.

Я встречал тех, кто подсел на металлический джанк. Ломка – как лучевая болезнь в последней стадии. Мы попали в хорошие руки, это уж точно.

– Кто этот шутник рядом с доктором?

– О, это один из старой флотской гвардии… Доктор может вернуться в любую минуту. Мне приходится брать анализы спермы. Они с ней эксперименты проводят…

У меня начинает вставать от предвкушения того, что я могу кончить в другое тело. Доктор смотрит на меня свысока.

– Как себя чувствуешь, парнишка?

– Трахаться хочу, Док.

– Такое случается при переломе позвоночника, как в твоем случае.

Он стягивает простыню с меня до колен. Я чувствую, как она колышется и пульсирует. Пульсация в моей шее посылает электрические разряды вниз, к промежности. Джимми садится, держа в руках пробирку, и мягко водит пальцами вверх-вниз по моему новому члену, и я спускаю во вспышке серебряного света. Лицо Джимми чернеет по краям, и я отключаюсь на несколько секунд. Когда я прихожу в себя, доктор уже ушел.

– Он – урод, я его терпеть не могу, – говорит Джимми. – В свое время он служил доктором при борделе Сирен.

Я знаю, что это значит. Деньги от Мадам за освидетельствование девочек, находящихся в развитой стадии одной из пятидесяти семи венерических болезней, распространенных в Городах Красной Ночи.

– Иногда мне хочется, чтобы было уж либо одно, либо другое. Либо Тамагис, либо флот, – жалуюсь я. – Шесть лет на флоте, и что мы с этого имеем? Мне подавай Тамагис. Это круче, чем драить палубы да трахать трипперных сухопёздых шлюх.

– Во-во, круче, – соглашается Джимми.

– А что Блюм?

– Между Крупом и Голливудом теперь открытая война.

– Звучит прямо как рай для сценариста.

– Так оно и есть, потому-то они и забрали тебя на флот, где им не придется тебе платить ничего, кроме суточных. Поимели тебя за чпок. Так же, как и всех нас.

– То есть кораблем управляют висельники.

– Именно. Вот так нас всех и завербовали.

– И немцев тоже?

– Второе поколение. Они все – продукт искусственного оплодотворения, сыновья одного повешенного отца.

Я закрыл глаза, чувствуя себя весьма расслабленно и удобно в теле Джимми, и стал вспоминать маленький городок на озере Мичиган. Рыбалка там была будь здоров, карп и озерная форель. В четырнадцать лет я убежал из дома с поддельным свидетельством о рождении, чтобы пойти на флот. Двумя годами позже это обнаружили, и сам президент простил меня – это было во всех газетах. Я отчетливо помнил мой повторявшийся сон о странном городе с красным светом на улицах, и я был в какой-то комнате, голый, и мог разглядеть других людей, тоже голых, и вдруг они все смотрели на меня, у меня вставал, и я спускал, и иногда одно из лиц загоралось светом, как раз когда я начинал спускать. И тогда-то я впервые и увидел Джимми Ли, задолго до того, как встретил его на флоте, уже после того, как меня простили. Я учился на радиста; я шел в радиорубку, и тут этот парень-новичок со спецнашивками смотрит на меня и улыбается точь-в-точь так, как он делал это во сне.

– Мы встречались – в смысле, это… это не ты заходил на днях в «Двойную В»?

Мне припомнилось, как я забрел в какое-то место, где все смотрели на что-то, чего я не видел. То, как они смотрели, и запах, пропитавший это место, – все это начало меня возбуждать, а Джимми так на меня смотрел, что у меня, наконец, встал, так что я сел куда-то, чтобы не было заметно, и закурил сигарету.

Джимми начинает грузить меня рассказами об офицерах. Он всегда знал, кто есть кто на корабле.

– Старик – полная жопа, его хоть с ног до головы оближи – ему все мало: ему, как минимум, надо, чтобы ты мечтал быть зарытым с ним в одном гробу с ним, когда помрешь. По любому, думаю, мы заполучим нового КО. Понимаешь, это сраный такой проект с симулированными космическими условиями, и старый КО уже не подходит. Вот они и вызвали одного типа по имени Круп фон Норденхольц, я слыхал, он нацистский военный преступник, но зато спец по космосу. Так что о старом КО забудь. Никогда не подмасливай человека, который скоро вылетит вон, а то вылетишь вместе с ним. Хочешь спать на моей койке? В каюте еще один парень, Джим Льюис. Он тебе понравится, и ты ему тоже…

Введение нового КО прошло не без сопротивления, и настал период безвластия.

Зайдя в кают-компанию, я увидел троих голых парней, которые драили коридор, вертя задницами и подкалывая друг друга. Из-за угла возник старый КО вместе с мастером-оружейником.

– Какой позор! Арестовать этих людей!

– Нас что, чпокнут, командир?

– С голой жопой перед всеми товарищами?

– Эти люди явно спятили. Позовите доктора. Ганджевый психоз, судя по всему. Если дело в траве, их надлежит переправить в тюремный отсек.

Присеменил доктор.

– Привет, парни. Пошли со мной на обследование.

– А это еще кто?

– Это новый доктор.

– Что-то мне он с первого взгляда не понравился.

– Он, кажется, эксперт по космической медицине.

– Ну и что?

– Покуда я еще КО, это – Военно-морская база 123, коммуникации.

Вернувшись в свою каюту, КО обнаружил там куклу – копию его самого в голом виде со вставшим членом в натуральную величину, болтавшуюся на фонарном крюке под потолком. Затем в яйцах у куклы взорвался пороховой заряд, а член выстрелил какой-то свернутой бумажкой в облачке дыма. Эта бумага приземлилась на его столе и развернулась: прошение об увольнении, ждущее лишь его подписи.

Увольнение старого КО после нервного срыва не положило конец конфликту. Старый флот все еще держал свои позиции. Но Круп одерживал верх. Он незаметно ввел в команду своих парней из «Гитлер Югенда», похожих как две капли воды, розовощеких и русоволосых. Парни были опрятные, работящие, примерные матросы, и старый флот никак не мог к ним придраться. А еще Круп снял ограничения на увольнительные в Тамагисе. Это сделало его популярным среди мужчин. Все пидоры в камуфляже открыто носили крупповские нашивки: Билли Бадд с петлей на шее и подпись «Боже, храни капитана Крупа».

А тот коновал оказался одним из людей Крупа. Он служил у него на судне по перевозке металлического джанка, и когда команда взломала грузовой отсек и вся подсела на М. Дж., Круп обнаружил это и всех обломал. «Здесь вам не благотворительная организация, – сообщил он полной палате „металлистов“, которые срали, визжали, блевали и брызгали фосфорической спермой. – Я оставляю вас в хороших руках.

Каждый, кто докладывал этому коновалу о недомогании, выходил от него крупповцем, или же его выносили вперед ногами. А зеваки, видя, куда катятся флотские, начали переходить к Крупу, а поскольку многие из них были спецсержантами, то все заведение, в конце концов, превратилось в лавочку Крупа.

Затем в одну прекрасную ночь крупповцы в каждом кубрике встали до зари и сняли со стен все порнографические картинки с девочками. О скажи, видишь ли ты в ранних солнца лучах сорок восемь парней раздетых, что ебутся сосут и болтаясь в петле на белых и красных и синих виселицах и какая-то срань нордическая на коленях у Крупа как кошка, мальчик песню поет лебединую в горном озере полном лебедей что благоговейно конвоируют его к виселице. Не обязательно быть космическим экспертом, можно и спецсержантом, чтобы обнаружить здесь старую флотскую забаву в действии –одна клика выживает другую, чтобы пристроить своих парней.

Утреннее солнце на утренних стояках; морячки выползают из коек и пялятся на стены.

– А где же моя писюлечка? – флегматично стонет один.

– Я этих пареньков на своих стенах не потерплю.

– Эти стены больше не твои.

– Ганс, Руди, Генрих, Вилли – herein!

Будь заодно с Крупом, а не то. Захват Крупом корабля и команды, или так это выглядело. Он переименовал корабль, назвав его вместо «Дерзновения» «Билли Целестой» в честь одного английского военного судна девятнадцатого века. И теперь Крупу не нужно было беспокоиться ни о чем, кроме собственных людей, использовавших его, чтобы избавиться от старого КО, да старого флота с его отвратительными порнодевочками и профстанциями.

Но почти никто из нас не был уверен в Крупе. Мы видели этого типа в действии, видели, как ловко он заманил нас в свою висельную вселенную… Тамагис… «Двойная В». Но вот увольнительные на берег были хоть куда. Так здорово нам никогда не бывало. Мы могли пойти в лицензированный бордель Сирен с обезвреженными Сиренами, которые могли заставить тебя с ума сойти от похоти.

Парни одеваются, чтобы отправиться на берег, примеряют галстуки в виде виселичных петель.

– Сегодня, кажись, проболтаю месячную зарплату.

– Скорее всего, сам будешь болтаться.

Эти тяжеловесные шуточки – все это в духе Флотской Молодежи. Вон тот прыщавый девственник, пытающийся корчить из себя умника – он из Виргинии, так что мы его зовем Виргинец. И вот мы все скидываемся на Сирену и смотрим на Виргинца в зеркало двойного обзора…

– Поглядите, какой у паренька болт, – говорит парень из Восточного Техаса.

Малыши-фрицы никогда не сходят на берег, потому что им нравится копить деньги. Когда они не при исполнении, они валяются на своих койках и дрочат, жужжа, как аэропланы.

 

Небо здесь – тонкое как бумага

Дом Уоринга еще стоит. Только дверные петли на морском воздухе съела ржавчина, так что все двери открыты. В углу студии я нахожу свиток шириной футов в пять, завернутый в плотную оберточную бумагу, на которой написано: «Для Ноя». К одному концу свитка прикреплен деревянный штырь, а на стене – две медные розетки, чтобы его воткнуть. Стоя на цыпочках, я вставляю штырь в розетки, и появляется картина. Щелк. Я помню то, что Уоринг рассказывал мне о Горном Старце и о волшебном саде, что ждал его ассассинов после выполнения самоубийственных миссий. Изучая картину, я вижу в небе остров, зеленый, как сердце изумруда, сверкающий росой, водопады полощут по бокам драными радужными флагами. Берега скрыты рядами стройных тополей и кипарисов; и вот я вижу и другие острова, простирающиеся вдали, подобно облачным городам Пожирателей Запахов, что исчезают за стеной дождя… сад растворяется в воздухе… ржавые баржи и подъемные краны и бетономешалки… голубая река… здания из красного кирпича… обед на берегу. На краю рынка под порывами холодного весеннего ветра клацает жестянка. Когда я нашел дом, крыша провалилась вовнутрь, камни и песок упали на пол, сорняки и дикий виноград проросли сквозь них… прошли, должно быть, столетия: Только лестница осталась, уходящая в синее небо: Резко и ясно, словно сквозь телескоп, мальчик в белых рабочих штанах, черной куртке и черной кепке идет вверх по разбитой улице, впереди разрушенные дома. На спине его куртки – слово ДИНК, вышитое белыми нитками. Он останавливается, присаживается на каменную стену съесть бутерброд из коробки с завтраком и попить какой-то оранжевой жидкости из бумажного стаканчика. Он болтает ногами над высохшим руслом. Он встает и мочится в русло, освещенный тусклым солнцем, стряхивает несколько капель со своего пениса, словно капли дождя, на какое-то пурпурное растение. Он застегивает штаны и идет дальше.

Мертвые листья падают, пока мы едем в сторону фермы на телеге… крыша старого амбара, рваные раны синего неба, края которого, разойдясь, завернулись… рваные знамена дождя… фиолетовые сумерки, бурые по краям, ветер уносит их прочь.

Он сидит там со мной, тени облаков движутся по его лицу, призрачный запах цветов и сырой земли… цветочная лавка у опустевшей автостоянки… глупенький мертвый мальчик… Небо здесь тонкое, как бумага.

 

Etranger qui passait [

42

]

Фарнсворт, Али и Ной Блейк движутся к югу через Красную Пустыню, через бескрайнюю череду плато, каньонов и кратеров, где из красного песка вздымаются песчаниковые валуны. Температура умеренная даже днем, и они путешествуют голыми, если не считать пустынных сапог, ранцев и ремней с охотничьими ножами с восемнадцатидюймовыми лезвиями и десятизарядных скорострельных револьверов 22 калибра. В их ранцах – автоматические карабины того же калибра и магазины с тридцатью патронами каждый. Все это оружие может понадобиться, если межвременная война вдруг выкинет на их пути какую-нибудь банду с Дикого Запада.

Из провизии они несут с собой только белки, минеральные вещества и витамины в порошках-концентратах. На дне каньонов текут ручьи, кишащие рыбой, берега ручьев изобилуют фруктовыми и ореховыми деревьями.

В своих рюкзаках они несут также складные дельтапланы.

Они сделали привал на вершине утеса в тысячу футов высотой, над равниной, усеянной красными валунами. То тут, то там блестит вода. Песчаник, лежащий в основании пустыни, удерживает воду; даже на обычно засушливых участках в озерцах водятся рыбы и ракообразные.

Парни распаковывают и собирают свои дельтапланы. Как всегда, они взлетают по очереди, так что по переднему дельтаплану остальные определяют воздушные течения, скорость ветра и вероятные восходящие потоки.

Они кидают жребий. Ной полетит первым. Он стоит у обрыва, изучая равнину, по которой катятся облака пыли и кусты перекати-поля. Он глядит вверх на облака и на кружащих стервятников. Он разбегается, прыгает с обрыва и парит над пустыней. На секунду дельтаплан теряет управление, попав в воздушную яму, резко ныряет, затем выравнивается и мягко идет на посадку у озерца. Ной машет рукой, подавая сигнал остальным – крохотная фигурка у пятнышка воды. Они спускаются на сто футов по утесу и летят за ним.

У озерца они едят сушеные фрукты, запивая их водой. Али встает и указывает рукой.

– Смотрите.

Остальные ничего не видят.

– Вон… вон там…

В пятидесяти футах от себя они видят ящера высотой в четыре фута, стоящего на задних лапах. Ящер покрыт красно-рыжими и желтыми пятнами, которые так хорошо его маскируют, что разглядеть его не легче, чем разглядеть человеческое лицо в мозаичной головоломке. Ящер понимает, что его увидели, и издает высокочастотный свист. Он бежит к ним на задних лапах с невероятной скоростью, поднимая столб красной пыли. Останавливается перед ними и стоит неподвижно, словно камень, покуда за его спиной медленно оседает пыль. При ближайшем рассмотрении становится очевидно, что это – гуманоид с гладким желтым лицом и широким красным ртом, черными глазами с красными зрачками, внизу живота – пучок рыжих лобковых волос. Сухой звериный запах расходится от его туловища.

Вот мальчик-ящер ведет их – такой быстрой рысью, что остальные едва поспевают. При движении его тело меняет окраску в соответствии с цветами ландшафта. На закате они уже спускаются по крутой тропинке в каньон. Листья проявляются на теле ящера зелеными кляксами. Они выходят в широкую долину, к реке с глубокими омутами. Парни снимают свои ранцы и плавают в прохладной воде. Ящер ныряет до самого дна и выныривает с форелью-пеструшкой в зубах, бросает ее на траву. Али и Фарнсворт собирают землянику.

На следующий день они отправляются исследовать каньон. Река петляет между красных утесов. Повсюду попадаются ниши, выбитые в камне древними жителями скал.

Мы направляемся к речным поселениям рыбофруктового народа. Его основная пища – питающаяся фруктами рыба, которая достигает веса в тридцать фунтов. Чтобы выращивать эту рыбу, они сажают по берегам разнообразные фруктовые деревья и виноград. Запах цветов и фруктов пронизывает воздух, нагретый до тридцати благоуханных градусов.

Наша лодка высоко стоит на воде на двух поплавках, двух тонких выдолбленных каноэ, она похожа на сани, на которых мы скользим, подталкиваемые нежным течением, мимо юношей, спрятавшихся в ветвях деревьев; они мастурбируют и при этом стряхивают перезрелые фрукты в воду, их сперма падает вместе с сочными плодами, и ее пожирают огромные сине-зеленые рыбины. Именно эта диета из фруктов и спермы придает рыбе ее несравненный вкус.

Маленькие голые мальчики гуляют вдоль берегов, бросая в воду плоды и мастурбируя, издавая птичьи крики и животные вопли, выпевая, выхихикивая, выхныкивая и выхрюкивая струи спермы, сверкающие в солнечных бликах. Когда мы проплываем мимо, мальчики нагибаются, просовывают головы между ног и оттуда машут руками нам и хохочут; они похожи на снопы пшеницы, колышущиеся под ласковым ветерком, что несет нас к пристани.

Кто мы? Мы кочевники, движущиеся от поселения к поселению по бескрайней местности, которую теперь населяют Правильные. Наши путешествия часто длятся долгие годы. Одни кочевники могут отколоться от других, а особо отважные поселенцы могут примкнуть к кочевникам. Мы несем с собой семена и растения, карты, книги и ремесленные изделия из тех коммун, которые мы посетили.

На пристани нас встречает высокий, похожий на статую, юноша с негроидными чертами лица и светлыми курчавыми волосами. Время близится к закату, и парни возвращаются с берегов реки, из садов и от рыбных запруд. Многие из них совершенно голые. Я поражен смешением рас: чернокожие, китайские, португальские, ирландские, малайские, японские, нордические парни с курчавыми рыжими, белыми и каштановыми волосами и угольно-черными глазами, черные с прямыми волосами, серыми, синими и зелеными глазами, метисы китайских и индейских кровей с нежно-розовой кожей, темно-медные индейцы с одним голубым и одним карим глазом, с пурпурно-черной кожей и рыжими лобковыми волосами.

Прибыв в портовый город после долгого и неприятного путешествия на поезде из столицы, Фарнсворт снял номер в отеле «Выживание». Отель представлял собой ветхое деревянное четырехэтажное здание с видом на залив, с широкими балконами и галереями, поросшими бугенвилией, на которых в плетеных креслах с высокими спинками сидели гости, потягивая джин-слинг. Утес из красного и желтого песчаника высотой в тысячу футов отделял город от моря, которое образовывало узкий пролив между скалой и материком. Глядя вниз с балкона своей комнаты на четвертом этаже, Фарнсворт мог разглядеть пляжи по берегам лагуны, где растянулись на солнце голые томные юноши. Изможденный путешествием, он решил вздремнуть перед обедом.

Кто-то трогает его за плечо. Али вглядывается в тусклый свет раннего утра.

– Что там такое?

– Патруль, кажется.

Мы вышли за пределы резервации, а наказание за нахождение здесь без разрешения властей – добела раскаленная петля. Живыми нас не возьмут. У нас ботинки с цианидом, подушки спрессованного газа в двойных подошвах. Определенное движение пальцами ног – и нас окутает тучей цианида, Зеленая Гвардия хватается за посиневшие глотки, а мы взмываем в небеса, покинув свои тела. Еще у нас есть огнеметы на ракетном топливе, очень эффективные в ближнем бою.

Это не патруль. Это шайка голых мальчишек, покрытых эрогенными язвами. Проходя мимо, они хихикают, поглаживая и царапая друг друга. Время от времени они трахают друг друга, вертя хула-хупы под звуки идиотского мамбо.

– Это всего лишь прокаженные детишки, – ворчит Али. – Давайте приготовим кофейку.

Мы пьем черный кофе из жестяных кружек, запивая им свои сухие пайки.

 

Бунты призывников

Вот так я и очутился в компании учпоканного шкипера на старом задрипанном протекающем космическом сухогрузе с виселичным управлением, и всю самую тяжелую артиллерию планеты испытывали на нас: Графиня де Гульпа (совсем не такая важная особа, как хотел меня уверить Пирсон), ЦРУ и Совет, Блюм и Киностудия. Я считал, что нам еще повезет, если доберемся до Хобокена. Случилось так, что мы очутились всего лишь в нескольких милях от того, что сейчас является Нижним Манхэттеном.

Четверо ребятишек настояли на том, чтобы сводить нас в «Двойную В» в Нью-Йорке. Когда мы вошли внутрь, я увидел, что место в целом сильно переменилось. Виселицы пропали, но на стене над барной стойкой прибиты две петли с медными табличками: «Веревка, на которой повесили Бабуина О’Тула – 3 июня 1852 года» и «Веревка, на которой повесили Вшивого Луи – 3 июня 1852 года». И фотография Бабуина и Вшивого, стоящих бок о бок у двойной виселицы.

Интерьер теперь выполнен под Нью-Йорк образца 1860 года: хрустальные канделябры в виде виноградных лоз и огромная голая женщина в золоченой раме над баром. Я замечаю Марти, сидящего за шампанским с четырьмя головорезами с деревянными лицами, он машет мне.

– Вы, парни, давайте к нам, выпейте шампусика.

Мы садимся; головорезы окидывают нас холодными рыбьими взглядами, которые надо понимать типа «что это за пидоры?». Вместе с лихорадкой все-таки обретешь определенные преимущества. У нас у всех вирусное ощущение слабых мест любого противника, а Круп преподал нам кое-какие основы психической рукопашной. Техника в целом основывается на частой смене сигналов – люблю тебя / ненавижу тебя – но это действует только после того, как обнаружены слабые места противника.

Вскоре мы приводим этих олухов в чувство при помощи правильно выбранных манер. Из налетчиков можно сварить чудный супчик. Всякий, кто внешне крут, внутри слаб. Но не пытайтесь заниматься переключаловом не с теми, с кем следует. Попробуете это с бухариком – а он возьми и ответь вам броском тесака. И не связывайтесь с мафиозным доном, сидящим перед собственной продуктовой лавкой.

Когда мы входим в «Двойную В» в Тамагисе, мы видим на механизме виселицы тяжелый висячий замок со свинцовой печатью и надпись на медной табличке: «Все публичные повешения запрещены указом Полиции ДНК».

– Во-во, – говорит нам бармен. – Все правильно. Нет больше публички. Таков закон.

Смерти, чтобы быть правдивой, требуется случайный свидетель, и публичное повешение правдиво именно благодаря случайным свидетелям. В Саду Эдема Господь Бог оставил Адама и Еву одних есть плоды с Висельного Дерева, а потом зачпокнул обратно, как случайный коридорный, который просто проходил мимо по коридору и услышал звуки любовной игры.

– Что здесь происходит?

– Видели на улице хоть одного Собаколова или хоть одну Сирену?

– Вообще-то нет, если разобраться.

– И не увидите.

Бармен – маленький тощий ирландец средних лет с горящими глазами. Он одет в узкий зеленый костюм. Он подхватывает каждой рукой по десять стаканов, расставляет их по стойке и начинает протирать.

– У нас тут был бунт. Ребятишки перебили в Тамагисе всех Собаколовов и большую часть Сирен… – Он смотрит стакан на свет. – Теперь все детишки хотят добраться до Вагдаса и получить ответы. Я им говорю, что каждый раз, как находишь ответ, под ним находишь еще шесть вопросов, как эльфов под поганкой.

Нью-Йорк – «Двойная В» – 1860 год:

Маленький тощий ирландец средних лет, одетый в мерзкий зеленый костюм, бабахает по барной стойке пивной кружкой, и наступает благоговейная тишина. Он вспрыгивает на стойку, и его лицо искажено, как у злобного эльфа, когда он выплевывает слова:

– Банкиры на Уолл-Стрите и жидки выкупают своих сыночков за триста долларов.

Его глаза горят, а волосы стоят дыбом.

– А как быть вам и мне, которые не видят трехсот долларов зараз даже в год? Нас загребают в их занюханную армию сражаться за занюханных ниггеров.

Поднимается звериный рев. Посетители сбиваются вокруг стойки, размахивая дубинами и железными ломами. Зеленый человечек сигает вниз.

– Чего мы ждем? Приглашения от Городского Совета? Пошли!

Около пятидесяти разъяренных мужчин и парней, жаждущих крови, и несколько визжащих гарпий маршируют за ним, вопя: «Смерть! Смерть! Смерть!»

– С чего начался бунт?

– Ну, сами знаете, как оно бывает с бунтами. Одно накладывается на другое, выше и выше – а потом происходит взрыв.

Он швыряет треснувший стакан в мусорный бак с двадцати футов. «Собаколовы начали проводить рейды за пределами районов честной игры, а в Городском Совете движение Висельных Отцов ратует за расширение этих районов. Потом две иностранные графини, как они себя называют, – ну да, графиня де Давайль – покупают виллы на горе и устраивают там нечто под названием „Институт Генетики“, и ходят слухи о пересадках органов, которые делают эти костоправы, доставленные из Йасс-Ваддаха.

– Ну, это уже просто кранты… – вставляю я.

– Кранты и есть. Дальше эти питающиеся мальчиками суки вводят свою собственную Спецполицию с правом ношения огнестрельного оружия и заставляют Совет ввести паспортный режим, так что каждого, у кого паспорт не проштампован и не переоформлен, можно арестовать и повесить в Институте. И всем мальчикам пришлось или выписывать себе эти паспорта, или рисковать, что их схватят где угодно.

Однажды ночью сюда входят пятеро СП, проверяют паспорта и начинают выволакивать какого-то парнишку. У них, конечно, пушки при себе. Но не очень-то им это помогло. Ребятки бросились на них с «розочками», ножами, стульями, молотили их ногами, коленями и локтями. Четверых детишек убили, но эспешников просто разорвали на куски. Видите, вон там кровавые пятна? Потом какой-то маленький ирландский мальчишка, которого я никогда не видел раньше, вспрыгивает на барную стойку и визжит: «Чего мы ждем? Ждем, пока нас выдоят эти иностранные бляди, как оттраханных коров? Смерть! Смерть! Смерть!»

СП и Собаколовы забаррикадировались в Садах Таинственных Наслаждений, готовые защищать богатеньких до последней капли крови, и до этого очень скоро дошло. Они открывают пулеметный огонь, но мальчики рассыпаются и продолжают наступать, швыряя булыжники и бутылки с «коктейлем Молотова».

Не меньше сотни убиты в течение каких-то секунд, а другие тем временем перелезли через баррикады и порубили охрану на гамбургеры. Потом они штурмуют гору и вопят:

– Смерть заморским сукам!

Ну, графини и их костоправы унесли свои задницы на автогиростате. Их виллы разграбили и спалили дотла, а заодно уж и другие виллы. Висельных Отцов пошвыряли в костер вместе со всеми Сиренами, которых смогли найти. Некоторые дети богачей перешли на сторону толпы, поэтому несколько больших вилл не тронули. Но с тех пор, конечно, богачи оставили свои прежние замашки.

Я быстро понимаю, что здесь произошло нечто большее, чем спонтанный взрыв перенаселенных, измученных нищетой трущоб. Весь этот спектакль был срежиссирован наверху, чтобы доказать необходимость усиления полицейского режима, и кое-кто из предводителей толпы наверняка был агентом денежных мешков.

«Молодой человек в грязном рабочем комбинезоне, доблестно сражавшийся вместе с толпой, был убит полицией, и тогда обнаружились его аристократические черты, ухоженные руки и нежная белая кожа. Хоть и одет он был, как рабочий, в грязную одежду и несвежую рубаху, под ними были прекрасные кашемировые штаны, красивая дорогая жилетка и хорошая парусиновая рубашка. Его личность так и не была установлена».

Герберт Эсбьюри, «Нью-йоркские банды», стр. 154.

* * *

Среди смятения и разрухи, в горящем разграбленном городе, на улицах, заваленныех мертвыми и умирающими, уличные мальчишки танцуют и скачут, как веселые беззаботные эльфы. На многих – маски Хэллоуина. Мальчик в костюме с нарисованным скелетом плюхается наземь рядом с окоченевшим трупом, глумливо передразнивая его.

– Ты мертвый, и ты воняешь. – Он вскакивает и несется прочь.

Они пляшут вокруг умирающего полицейского и передразнивают его предсмертную агонию.

– А чего б тебе не встать и не прекратить драку?

Они хватают его шапку и кокарду, гоняются друг за другом.

– Остановитесь, именем закона, – издеваются они.

Мальчик хватает пальто и жилетку в разграбленном магазине. Выскакивает другой мальчик с фальшивой бородой и в маске в виде черепа.

– Стреляйте ему по яйцам! Стреляйте ему по яйцам! Пальто и жилетка – мои!

* * *

– Призвали нового комманданте, который принял условия бунтовщиков. Сирен, уцелевших благодаря тому, что они где-то скрывались, заперли в лицензионных борделях или депортировали в Йасс-Ваддах. Им пришлось идти туда в чем мать родила. Двести миль по пустыне, дикие собаки, гиены и леопарды ждут их там не дождутся. Ребятишки выстроились в ряд и выгнали их за ворота виселичными петлями.

Бармен пускается в пляс и поет, стуча ложками по стаканам:

Она для меня жирновата Она для меня жирновата Я не хочу ее Ты можешь взять ее Ии-эх – для меня жирновата.

Он протирает стойку бара с одного конца до другого.

– И семенные барыги тоже ушли, большинство. Не могут работать при новых условиях. И скатертью дорожка людям Ростовщика.

У Марти дела идут неплохо. Действуя через приятеля в Департаменте Записей Городского Совета, он проворачивает делишки по отказу от собственности в выгоревших районах. Когда рассеется дым, он станет владельцем большого ломтя Нижнего Манхэттена. «Сначала компенсация, а потом – контракты на строительство. На всем этом можно наварить немеряно».

У него есть отряды уличных мальчишек, чтобы поддерживать огонь в очагах. Мальчишек-бунтовщиков можно впоследствии использовать для устрашения любых чересчур бойких граждан, которые попытаются потребовать назад свою собственность. Мальчишки выкрикивают оскорбления в адрес гостей. «Я словил сифак, когда трахнул тебя в жопу». Лазают по домам, словно обезьяны, злобно заглядывают в окна, швыряют с крыш камнями в прохожих, мочатся и дрочат с балконов.

Множество таких мальчишек спит в турецких банях, где мы расквартировались. Они расхаживают вокруг нагишом, передразнивая всё и вся. От предсмертных конвульсий они особенно тащатся, катаются по полу тут и там, визжа, стеная и спуская, а остальные описываются от смеха.

Наконец, Круп собирается с мыслями. В дверях – двое эспешников-фрицев.

– Все увольнительные отменены. Немедленно возвращайтесь на борт.

Следующая остановка: будущее.

 

И снова в Тамагис

Когда нас впервые расквартировали в Тамагисе, это было такое странное и опасное место, что нам не представилось шанса даже расслабиться и осмотреться. В то время Тамагис находился в руках женщин, их Собаколовов и Сирен, которые управляли городом при поддержке слабого и зависимого Городского Совета.

После бунтов, резни Сирен и Собаколовов, бегства графинь и их свиты, назначения нового Комманданте из Вагдаса, власть перешла к мужчинам. Новый Комманданте распустил Городской Совет и взял всю власть в свои руки.

Бунтовщики сделались городской элитой – они задают здесь тон и диктуют правила. Стало модно искать ответы или вопросы, лежащие за гранью секса и смерти. Посему молодежь Тамагиса направилась в академии Вагдаса. Я имею в виду приблизительно десятую часть населения. Как всегда, самыми упорными оказались бюргеры: лавочники, хозяева ресторанов и баров, торговцы, ремесленники и фермеры.

По форме Тамагис похож на окружность, он обнесен стеной с воротами с четырех сторон света. Населяет его около двадцати тысяч человек, но размеры города позволяют вместить намного больше.

Поскольку для эмансипированной молодежи уединенность не имеет особого значения, живут они по выбору – или в общих спальнях, или в отдельных хижинах с общими удобствами. Подобная концентрация населения дает возможность размещать пруды, фермы, птичьи дворы и сады внутри защитного периметра, так что город практически живет на самообеспечении.

Богачи, пожелавшие откреститься от мрачной связи с Собаколовами, Сиренами, хищными графинями и печально известными Отцами-Висельниками из старого Городского Совета, были вынуждены вернуть свои имения в оборот. Некоторые открыли свои дома для молодежных коммун. Так как новый Комманданте изгнал всех коров за пределы города, молоко приходилось завозить извне.

Главная площадь города представляет собой нечто среднее между марракешской Джелфнаа и лимской Меркадо Майориста, она со всех сторон окружена парками и деревьями. Я сижу в кафе «Красная Ночь» с Далфаром, Блуи и Джимми Ли, попивая чай. По приказу нового Комманданте в Тамагисе запрещены табак и алкоголь.

От стола к столу бродит парень, в котором я узнаю прежнего беглеца, изгнанного из «Двойной В». Теперь он – герой-бунтовщик.

Он тащит корзину, полную ксиукутлей. Эта такая змейка, вся в красно-оранжевых пятнышках, ее яд вызывает эротические конвульсии и сильный понос – здесь ее часто применяют в качестве прикола для «прописки» в коммунах. Конечно, тот же эффект можно получить от продуктов в ампулах или шприцах, но для богачей фольклорные мелочи по-прежнему имеют значение. Какие-то ребята, явно при деньгах, как раз покупали у мальчика его змеек.

Глянув на площадь, я замечаю человека, толкающего тележку, нагруженную какими-то ящиками. Рядом с ним идет молодой фриц.

– Похоже, Круп загружает корабль.

– Ну да, – отвечает Джимми. Сразу после бунтов он скупил все удавки на рынке и подмял под себя все источники сырья. Петли он собирается продавать туристам в Ба’адане. Всех старых торговцев удавками он заставил перейти на тканье ковров… завозит Красную Гарь, Белых Ангелов, Синие Ожоги и Черный Свет – и завозит много. Смешивает со шпанской мушкой и продает в ба’аданские бордели.

– Да, он теперь воротила.

– Цены взвинчивает, сукин сын.

– Тогда нам стоит затариться впрок.

Мы прогуливаемся по базару, прицениваясь к цветным ампулам и афродизиакам. Цены почти что удвоились, но мы знаем, что в Ба’адане то же самое стоит раз в двадцать дороже.

От Красной Гари у тебя появляются прыщи и красная сыпь, которая осыпает всю твою ярко-красную задницу, чешется и зудит. Сверху Гарь можно заполировать Красным Чпоком. Это опасно: иногда случаются внутренние кровотечения и даже самопроизвольный разрыв позвонков.

Белые Ангелы превращают твою малафью в чистый свет. Снежный Чпок – вспышка холодного белого света с горячими искрами секса. Синий Ожог, который обычно смешивают с яхе, одновременно горячий и холодный. Ты кончаешь синим с холодным ментоловым жаром, а Синий Чпок похож на цианид и озон.

Черный Свет делает тебя черным, как обсидиан, и вышибает у тебя из мозгов все белые слова, так что ты только там, где происходит секс, а Черный Чпок выбивает тебя из синхрона. Зеленка – что-то среднее между животным и растением. Ты кончаешь зеленым, и твои яйца лопаются от Зеленого Чпока, как гороховые стручки.

Цвета можно и смешивать – скажем, Красную Гарь со Снежным Чпоком… получаются колокольчики розового огня, звенящие в небе, пока ты нанизываешь на член целый хор ангелов. А твой партнер созерцает голубые сумерки в чердачной комнате под звуки далеких паровозных гудков. Или, скажем, берешь Красную Гарь, смазываешь Черным Чпоком и извергаешь из себя темно-пурпурное семя. А можно сделать триколор: красный, блядь, синий, который, блядь, белый, и красный чпокает синий, синий чпокает белый, белый чпокает красный.

Рекомендую Особый Радужный – все цвета сразу. Ты извергаешь и Ниагарский Водопад, и пик Пайкса, открытки с видами, радугу и даже северное сияние. Шаг вперед и ввысь – радуются стар и млад. Молодежи это особенно необходимо. Иногда они забывают героев лихорадки, которые сделали все эти удовольствия доступными для маленьких мальчиков.

Да, да, я – герой лихорадки… Одри думал, когда делал выбор. Но легче мне от этого не стало. Да, я герой лихорадки и, зная, чего стоили эти продукты, я не люблю смотреть на то, как их отмеривают и продают пьяным лбам из Американского Легиона. Да, это правда – Отцы Города проводят слет Американского Легиона. Толпы поп-звезд наполняют ба’аданские «Хилтон» и «Американ Экспресс».

Хозяин, сухой седоватый старик в серой джеллабе, следует за нами, показывая всевозможные редкости и извиняясь за высокие цены.

– Ой, Кусачая Чесотка! – восклицает Одри. – То, что нужно для моего рождественского спектакля в школе. Давай сюда ящик!

– Да, тут еще и Первички. Беру все!

Первый Чпок имеет гиацинтовый запах тугих молодых членов, аромат школьных туалетов, раздевалок, ректальной слизи и летнего пота, клопомора и карболки – запахи, уводящие в прошлое, к первой дрочьбе, – и заставляет надолго засесть на толчок – если не сможешь подстроиться под скорость полета. На Первичке не засидишься.

Хозяин все упаковал. Мы расплачиваемся и просим доставить товар в почтовую каюту «Билли Селесты».

Я останавливаюсь у книжной лавки рядом с каналом, чтобы взять себе какого-нибудь легкого чтива на дорогу в Ба’адан. У старого француза, курящего «Житан», я покупаю «Островного изгнанника» Конрада, «Путешествие девушки» Дентона Уэлча и «Брака-Варвара» Джона Джейкса.

Мы проходим цветочные рынки, лавки флористов и оранжереи. Орхидеи, растущие прямо в теле, усики, возбуждающие растительные страсти. Тут есть даже человекообразная мандрагора высотой в шесть футов.

– А она визжит? – интересуется Одри.

– Еще как, сынок. Когда он визжит, все живое в радиусе двадцати ярдов отправляется прямиком на тот свет. Вся ее прелесть в том, что он питается твоим дерьмом… даже толчка в доме не надо.

– А от чего она визжит?

– Когда ты ее ебешь. Или дрочишь ему, или лижешь – визжит, что твоя сирена.

– А что будет, если мы подвесим его зеленую задницу, корни и все остальное? – спрашивает Джонни.

– Сынок, если ты это сделаешь, ты сделаешь то, что человечество никогда не решалось сотворить. Ты нарушишь баланс между животным и растительным мирами. Визг мандрагоры погубит всю планету. Это будет последний вопль.

– Да, опасное оружие, – улыбается Одри. – Взял бы, не будь она такой здоровой.

Тамагис – как мозаика, сложенная из фрагментов множества городов. Мы идем по улице, вымощенной стертым синим булыжником, словно по пригороду Эдинбурга, и тут рядом с нами появляется маленький мальчик. Сначала мне показалось, что ему года четыре. У него развалистая моряцкая походка. На нем шорты, белая морская курточка и белые теннисные туфли. Я кладу руку ему на плечо, и он чуть ли не вцепляется в нее своими острыми зубками.

– Убери руки, ублюдок.

Теперь я вижу, что это миниатюрный юноша лет восемнадцати.

Потом мы возвращаемся на корабль. Этот парнишка, вытянувший из кармана бескозырку, тоже идет с нами. Мы забираемся в свою каюту, в которой уже сидят два фрица – Круп расчищает место для груза. Надеюсь, он сможет оторваться от земли. Смог. Следующая остановка: Ба’адан.

 

Где голые трубадуры стреляют в сопливых бабуинов

В контору «Американ Экспресс» врываются мальчики в лосинах с гульфиками и кожаных камзолах, со средневековыми инструментами в руках. Клерк ищет глазами охрану. К окошку подходит молодой длинноволосый блондин.

– Чем я могу вам помочь?

– Мы хотим уехать.

– Уехать? Куда конкретно?

Мальчики сбрасывают одежду.

– Туда, где голые трубадуры стреляют в сопливых бабуинов.

Они открывают огонь из пулеметов «Венус» 22-ого калибра, звук такой, словно пердит раскаленный металла. Персонал и посетители падают замертво.

Закадровый голос из динамиков: Это простые милые люди / На ней традиционный Атрумп / Много лун назад они сказали / Он предложил мне чашу Шмууна, смеси черного рома и менструальной кровью тюленя / Теперь они покажут мне церемонию Священного Дядьки / Мискта демонстрирует, как готовится poi mansu / Мы останавливаемся для осмотра традиционного Ульдерьма, который обязательно следует осмотреть перед тем, как этот молодой крестьянин сделает Булункмаш со своей невестой / Старый Англинг болен / И ничего нельзя сделать? / Консультировались с волшебником Санфразом / Бесценна каждая пядь пахотной земли / Все отходы должно сбрасывать в Юнгерн, либо в компостные ямы / Трава Френ – хорошо, от нее очень весело / Юноши кричали муку муку факи факи / Как долго это старичье сможет выдерживать напор современной технологии? / Он сказал – давным-давно, много тысяч лун тому назад на северном небе появился красный свет / Этот свет довел людей до безумия и множество погибло от ужасной чумы / Все, что осталось от древнего города Ба’адан: глиняные стены посреди песка / Умей они говорить, что за истории они бы поведали/

Да, истории длинные и удивительные. Тацит упоминал, что скифы, воинственный кочевой народ, вешали пленников, как шерифы Дикого Запада. Геродот дает впечатляющий отчет об их обычаях.

Когда умер скифский царь, пятьдесят чистокровных арабских скакунов и пятьдесят прекрасных юношей были задушены, выпотрошены и превращены в чучела. Лошадей расположили полукругом вокруг могилы, юношей посадили на лошадей, удерживаемые на месте шестом, проходящим одним концом сквозь тело лошади в землю, а другим, для лучшей осанки – через анальное отверстие юноши до верхушки его черепа…

Губительное красное зарево заливает северную половину неба, купает город Тамагис в мерцающем алом свете, свет мерцает и переливается от светло-розового до темно-пурпурного, течет, как вода, по древним извилистым улочкам, выбитым в пустынном камне, который припудрен песком – стараниями поколений шаркающих ног.

Первое, что бросается здесь в глаза – мертвая, глухая тишина запорошенных песком улиц. Но потом мы услышали звуки музыки и пение – в поле зрения появилась странная процессия. Колонну возглавляли нагие мальчики в сапогах из сгнивших шкур, кишевших червями. За ними шли кони, на которых сидели обнаженные привязанные юноши. Мальчики-падальщики скачут, ржут, встают на дыбы и пускают газы, скалясь, как лошади.

Процессия останавливается перед могилой Царя, и коней душат особыми петлями, которые нельзя расслабить. Конь встает на дыбы, выкатывает глаза, и кровь брызжет из его ноздрей… лошади невыносимо превращаются в юношей… сжимающиеся лица выплевывают лошадиные зубы, словно пули. Конь заваливается набок, судорожно бьется, отшвыривая копыта, сухожилия и шкуру, из-под которых пробивается человеческая кожа. Другой перекатывается на спину, задрав ноги кверху. Его хвост бьется меж человеческих ног, болтающихся человеческих гениталий, сверкающих шпор. Внутренности брызжут из сжимающегося живота, и мозг сочится из глазниц.

Когда они восстают из раздавленных лошадиных тел, рыжеволосые мальчики в сапогах из шкур, снятых с падали хватают их со злорадными идиотскими ухмылками. Задушены все кони и все юноши.

Настало время резни, к которой они с великой радостью приступают. Один мальчик подбадривает своих компаньонов при помощи комичного стриптиза: он обвивает свое тело лошадиными потрохами, которые спадают с него, обнажив торчащий член. Он высовывает язык и извергает семя под громогласный хохот своих друзей. Они – простые и веселые люди.

Пора за работу. Надо набить лошадей ароматическими травами и наколоть юношей на шесты, чтобы они прочно держались в седле до тех пор, пока лошади и их наездники не рассыплются в красную пыль. Юные Падальщики уносятся вдаль и исчезают в маленьких песчаных вихрях под красным небом, расцвеченным метеорами и северным сиянием.

– Йиппиайи! Йппииайоу! Призраки-всадники на небесах.

В пустынных землях прохлада каменных уборных / Увиты розами сортиры в сонный полдень летний / Мертвые листья в писсуаре / J’aime ces types vicieux qui se montrent la bite [] / Найди себя во флоте / Ладно, бездельники, кыш на палубу / Голые мальчики болтаются повсюду в воздухе, брыкая ногами и дергаясь в воздухе в такт со сменой цветов ан их коже / Один извергает семя цвета густой сепии с запахом флотской прачечной и черной рвоты на выцветшей фиолетовой фотографии и он поражает нежным розовым цветом ракушек с гиацинтовым запахом юных эрекций 1910 молодой моряк во время эпидемии желтой лихорадки в Панаме нанялся работать в больнице он знал что рано или поздно подхватит заразу и когда началась чесотка и на лобке и на анусе появилась красная сыпь он копается в своих штанах принюхивается к запаху рвоты и дрожи лихорадки в желтой оливковой зелени темного красного дерева и черных спазмах смерти. Вспыхивают и сверкают на небе радуги в поблекших календарях… заходим на неоновую посадку в портлендский клуб «Радуга».

Когда Уилсон, глава портлендской службы безопасности, пришел в свой кабинет, помощник вручил ему бумагу:

– «Билли Селест», Военный Флот США, из 1980 года, совершил посадку и просит разрешения сойти на берег.

Уилсон посмотрел на ассистента и поднял бровь.

– Лихорадка?

– Еще какая. Даже у тараканов.

Уилсон вытянул бланк «Карантин и Репатриация».

– Это же корабль Норденхольца, так?

– Точно.

– Жалкий старикашка. Однажды он точно почувствует мой ботинок на своей тощей заднице. – Он подписал форму и швырнул ее в лоток «Исходящие».

 

Книга третья

 

Раздевалка

Канун Рождества, и Тоби один в раздевалке. Старое здание МХС [] кто-то купил, и ребят в нем осталось совсем мало. Все они перебрались в раздевалку, потому, что там теплее и душевые рядом.

Сейчас все остальные мальчики разъехались кто куда праздновать Рождество, и Тоби знает, что большинство уже не вернется назад, потому что здание надо освободить к 18 января 1924 года. Тоби читает «Машину Времени» Г. Уэллса.

В последний раз я осмотрел все, испробовал винты и, снова смазав кварцевую ось, сел в седло. Думаю, что самоубийца, который подносит револьвер к виску, испытывает такое же странное чувство, какое охватило меня, когда…

Мне показалось, что я покачнулся, испытав, будто в кошмаре, ощущение падения…

Боюсь, что не сумею передать вам своеобразных ощущений путешествия по Времени. Чтобы понять меня, их надо испытать самому. Они очень неприятны. Как будто мчишься куда-то, беспомощный, с головокружительной быстротой. Предчувствие ужасного, неизбежного падения не покидает тебя. Пока я мчался таким образом, ночи сменялись днями, подобно взмахам крыльев…

Мгновенная смена темноты и света была нестерпима для глаз… Небо окрасилось в ту удивительную синеву, приобрело тот чудесный оттенок, который появляется в ранние сумерки; метавшееся солнце превратилось в огненную полосу, дугой сверкавшую от востока до запада, а луна – в такую же полосу слабо струившегося света… Каждую минуту снег покрывал землю и сменялся яркой весенней зеленью… []

На газовой плите медленно тушится мясо, и Тоби время от времени помешивает его, слушая, как куранты на резиденции Армии Спасения вызванивают «Тихую ночь». Он вспоминает прошлые рождественские праздники, запах елки, сливового пудинга и маслянистый запах своей паровой машины.

Он вырос в трехэтажном кирпичном доме в тихом маленьком городке на Среднем Западе. Его родители умерли во время эпидемии гриппа 1918 года, когда ему было шесть лет. Заботу о нем приняла на себя нескончаемая череда дядьев и приемных родителей.

Тоби ни у кого не оставался надолго, хотя он был красивым ребенком с соломенными волосами и глазами огромными голубыми, как бездонные озера. Но почему-то в его присутствии людям всегда было не по себе. В нем было что-то сродни спокойствию сонного зверя. Он заговаривал, только когда отвечал на вопросы или о чем-то просил. В его молчании как будто таилась угроза или неодобрение, а этого люди не любят.

И было еще кое-что: от Тоби пахло. Странный сернисто-животный запах пропитывал его комнату и исходил от его одежды. Его мать и отец пахли так же, а они держали много животных: кошек, енотов, хорьков и скунсов. «Маленький народец», – называла их мать. Тоби повсюду таскал с собой какую-нибудь зверюшку из маленького народца, а его дядя Джон, преуспевающий управленец, озабоченный своей карьерой, предпочитал больших людей.

– Джон, нам надо избавиться от него. От этого мальчика пахнет, как от хорька, – говорила тетя.

– Марта, ну, может, у него проблемы с желёзками, – дядя покраснел, понимая, что слово желёзки – не очень приличное. Наверное, лучше было бы сказать метаболизм…

– Да ничего подобного. У него что-то в комнате. Что он носит с собой постоянно. Какое-то животное.

– Ну, Марта…

– Говорю тебе, Джон, будет от него несчастье… Ты заметил, как он смотрел на мистера Нортона? Словно ужасный маленький гном…

Мистер Нортон был начальником Джона. И действительно было заметно, что под молчаливым оценивающим взглядом Тоби он себя чувствует неуютно.

Теперь, вспоминая о прошлом, Тоби почти воочию видит, как искрятся игрушки на елке. Отец показывает ему Бетельгейзе, далеко-далеко в ночном небе. Раздевалка полна тишиной от отсутствующих мужских голосов, как опустевший спортзал или казарма.

Мальчики соорудили фанерную перегородку и расставили свои койки в этой импровизированной спальне. В общей комнате, где стоит плита, есть еще длинный стол с выцарапанными на столешнице инициалами, складные стулья и несколько старых журналов. В углу торчит высохшая новогодняя елка, которую Тоби вытащил из мусорного контейнера. Это часть декорации. Он кого-то ждет.

Он пробует мясо. Бульон получается пустой, мясо жилистое и жесткое. Он добавляет пару бульонных кубиков. Пусть еще покипит минут пятнадцать-двадцать. А он пока примет душ. Стоя голышом в ожидании теплой воды, он изучает рисунки на стенах кабинки, водя руками по фаллическим фрескам с отстраненным, безличным интересом антиквара. Он – растение, и он – чужак в этом мире. Он никогда не видел других мальчиков, аромата распаренной розовой плоти, шлепков полотенцами и сиреневых синяков. Он прислоняется к стене туалета, и у него перед глазами медленно набухают серебристые пятна.

Канун Рождества, 1923 год: Перед вами старое здание МХС. Кто-то, кто был вместе с ним: – Привет/…

– Привет. Это я, Тоби.

Отец показывает ему на немногих оставшихся ребят… безмолвие душевой. Все остальные разъехались. Свободное время в этой импровизированной комнате. Здание надо освободить складные машины времени где стоит часом еще не остывшая плита. Тоби вытащил из резиденции обломки декораций прошлых рождественских праздников. Его часть шесть лет в эпидемии. Туалетная кабинка, его старое лицо, родители далеко-далеко. Аромат распаренной розовой плоти сонного зверя рождественских гусей в небе. Тихую ночь для тех, кто умерли, ожидая рисунки на стенах в 1918 году. Если ты пожелаешь чего-то прочного, как брюки или рубашка, тогда иди дальнозоркость… ты читал «Обезьянью лапу»? Годы над фаллическими фресками шлепков полотенцами и сиреневых синяков…

Тоби одевается и идет обратно в «гостиную», как они ее называют. За столом сидит человек. Он худой, седой и голубоглазый. На нем штаны и рубашка в красно-белую полоску, как мятные конфеты. На стуле рядом с ним сложено длинное лоскутное пальто, от лацканов пальто струится туман.

– Ну-с, Тоби, чего ты хочешь на Рождество?

– Не знаю, сэр, я так думаю, люди часто просят на Рождество всякую ерунду, поэтому прежде, чем я решу, я сначала хочу попросить у вас совета.

– Да, Тоби, люди действительно просят всякую ерунду. Они хотят жить вечно, не осознавая или забывая, что вечность – это время, а время имеет свой предел. Они хотят власти и денег, не желая принимать условий, на которых даются власть и богатство. Вообще-то, мне не положено давать советы, но иной раз я думаю вслух. Если просишь чего-то серьезного, вроде денег, власти или долгой жизни, ты идешь на сделку со многими неизвестными… Но если ты пожелаешь получить какую-нибудь способность…

– Я хочу научиться путешествовать во времени.

– Что ж, могло быть и хуже. При помощи этого можно даже ненароком разбогатеть. Но в этом деле имеются и опасные стороны…

– Путешествовать обязательно, а жить – нет. []

У Тоби такое чувство, что его затягивает в черную воронку вихрящегося тоннеля, у него кружится голова. Далеко-далеко, словно через телескоп, он видит человека, сидящего за столом, тонкого хрупкого мальчика лет двадцати с соломенными волосами и карими глазами.

Всплеск какой-то жидкости – и он внутри этого мальчика, смотрит его глазами. Он сидит где-то в ресторане, ощущая во рту вкус тонкой, как бумага, отбивной, холодного спагетти и кислого красного вина. Официанты выглядят усталыми и раздраженными. Теперь он замечает, что за соседним столиком сидят люди, которые так откровенно его рассматривают, как будто они здесь одни, в ресторане. Женщина лет примерно двадцати шести, одетая не хорошо и не плохо, и двое людей постарше, мужчина и женщина, очевидно, ее родители. Тоби приходит в голову, что у нее, наверное, самое неприятное из всех неприятно навязчивых лиц, которые он видел в жизни. Масляная улыбочка, или, скорее, всезнающая и в то же время заискивающая ухмылочка, обволакивающая все его существо с удушающей фамильярностью, подобно хищный моллюск, обволакивающий добычу.

Тоби почувствовал дурноту. Внезапно он заговорил, не раскрывая губ:

– В любом приличном гойском клубе вас с таким выражением на ваших жидовских мордах не пустят даже на порог… Нам нравятся правильные евреи, которые придумывают атомные бомбы и смешные еврейские шуточки…

Мертвая тишина, выпученные глаза, ошалелые взгляды по сторонам в поисках источника оскорбления.

– Ach Gott! – еврей-официант хлопнулся в обморок.

Тоби переключил внимание на столик, за которым сидели черные:

– Да, и правильные черные тоже, которые сладко поют, и знают свое место, и не позволяют себе обжираться в одних ресторанах с белыми, отъедая свои черномазые рожи и набираясь сил, чтобы потом насиловать собственных бабушек.

За следующим столиком – латиноамериканские дипломаты.

– Эй, вы, жирножопые мексиканские педрилы! Катитесь назад, в свои сифоидные притоны, где вам самое место!

– Правильно, так их! – говорит кто-то с акцентом выходца из южных штатов.

– Ебите своих аксолотлей и не лезьте к приличным людям… Хуже вас может быть только Пэдди-террорист с бомбой в портфеле.

Портфель у столика ирландцев вдруг начинает тикать. Тоби кладет деньги на стол, поверх счета. Он поднимает бокал с вином и салютует в сторону еврейского стола:

– Вы, евреи, такие теплые и человечные. Я посвящаю вам самый прекрасный из всех тостов: Лехаим! За жизнь!…

Он встает и идет к выходу.

– У вас, у черных, есть душа.

Проходя мимо латиноамериканцев, он виляет бедрами.

– Que rica mamba []… Когда смеются глаза ирландца…

Стоя на пороге, Тоби захлестывает шарф вокруг шеи и произносит, не шевеля губами, так что звук отражается эхом изо всех углов…

– Ебать королеву!

Он открыл дверь, и тяжелая, вязкая тьма нахлынула на него вместе с запахом паленой серы. Он кинулся к перекрестку сквозь черное облако, его красный шарф оставлял в воздухе след, словно горящий бикфордов шнур. Крики за спиной. Звон бьющегося стекла.

А вот и Эгертон-Гарденс, 44. Он открыл дверь своим ключом, проскользнул внутрь, закрыл дверь за собой и привалился к ней спиной. Взрыв снаружи, сирены, слова у него в голове:

– Воздушный налет… Бомбежка.

Он поднялся по лестнице к себе в комнату. Открыл дверь и сразу – по звуку дыхания и запаху сна, – понял, что в комнате кто-то есть. Он дотронулся до плеча спящего.

– Здравствуйте, я Джон Эверсон. Надеюсь, вы не возражаете, что нас теперь двое?

– Да нет, все нормально.

Тоби разделся до нижнего белья и скользнул в постель рядом с постояльцем.

Они лежали, прислушиваясь к взрывам. Бомбы будто совершали неспешную прогулку туда-сюда по Бромптон-роуд. В комнате пахло. Но не только юной и теплой плотью. Это был едкий и пряный, чуть мускусный запах озона, запах путешествия во времени.

Тоби проснулся в темном коттедже. Мать еще не вернулась. Он был один, и ему было страшно. Коттедж в Гибралтаре – он узнал его даже в темноте.

Он вышел из своей комнаты, прошел через гостиную и заглянул в спальню матери. Кровать пуста. Он знал, что так и будет. Свет не включится. Он ложится на ее кровать, но страх не отступает.

Он возвращается в свою комнату и пробует включить свет. Ни одна лампа не зажигается. Теперь и в его комнате тоже нет света.

Он открыл дверь и вышел наружу. На улице уже занимался рассвет, но густая тяжелая темнота колыхалась в доме, как черный туман. Он решил, что больше он там ночевать не будет.

Но кто не будет там ночевать? Сейчас он был не одним человеком, а сразу двумя людьми – мальчиком, жившим в коттедже, и кем-то еще.

Он видит корабль. Дурбан-Гибралтар. Тонкий юноша с соломенными волосами и карими глазами в синем форменном кителе и морской бескозырке – первый помощник. На бригантине – два офицера и восемь человек команды.

Мать мальчика вернулась из паба, где она работает барменшей. Она лежит на кровати, полностью одетая, разметав руки и ноги в пьяном сне. Он рассматривает комнатные растения, гобелен на стене с изображением минарета, слоника из слоновой кости, стеклянную мышь на полке. В другой комнате – плитка, желтая квадратная жестянка из-под чая с китайскими мандаринами, кран протекает, вода капает в ржавую раковину. В комнате двое: худой мужчина лет тридцати со срезанным подбородком и серым лицом и рыжеволосый священник с налитыми кровью глазами.

Мальчик мысленно составляет опись нищенской обстановки: бронзовая ваза с рогозом на полке неработающего камина, окаймленная бахромой лампа на расшатанном столике, три стула, диван и армейское одеяло.

Он мальчик, но при этом он еще и встревоженный гость, дядя или крестный. Он собирается уходить. Сразу за коттеджем начинается крутой, заросший сорняками склон, усыпанный рождественской мишурой и искусственным снегом. Гостю ужасно не хочется оставлять мальчика в этом доме.

На склоне под вялыми порывами ветра медленно вращается бумажное гребное колесо. На нем надпись:

Пропавшие без вести и мертвые

Священник беседует с матерью и с тем, другим.

– Будьте осторожны. И если что-то пойдет не так, сразу свяжитесь со мной.

Мертвые пальцы в дыму указывают на Гибралтар.

– Капитан Кларк приветствует вас на борту корабля. Не забудьте перевести часы на час вперед.

Британцами мы были, британцами и помрем. Чай и мармелад в магазинах, слоники из слоновой кости, резные шары один внутри другого, нефритовые деревья, индийские гобелены с тиграми и минаретами, часы, камеры, открытки, музыкальные шкатулки, ржавая колючая проволока, сигнальные башни.

Готовясь к посадке, он слышит усталый голос седого священника:

– И надолго вы здесь думаете задержаться, мистер Тайлер?

 

Все непросто на поезде «А».

На поезде вместе с Уорингом. Пахнет паром, копотью и железом. Туалеты забиты дерьмом. За окном – красная глина, ручьи, пруды и фермы.

У меня с собой маленькая круглая коробка, в коробке – рисунки, сделанные на бумаге, похожей на пергамент, и они оживают, когда я перелистываю страницы. Стадо коров у реки увязло в бетоне по самые уши. Или вот четыре фигуры, двое мальчиков и две девочки, одетые по моде восемнадцатого века, выходят из золоченой кареты. Они сбрасывают одежды, кружась под позвякивание музыкальной шкатулки.

В коридоре поезда я сталкиваюсь с французским таможенником – грузным приземистым человеком с багровым лицом и налитыми кровью зелеными глазами, – и его помощником, длинным костлявым типом с землисто-серым лицом. Видимо, мы проезжаем по территории Французской Канады, и будет проверка паспортов.

Дверь, у которой стоит таможенник, приоткрывается в его сторону, но он налегает на нее плечом, мешая двум кондукторам открыть ее с той стороны. Он говорит своему помощнику, чтобы тот взломал дверь пожарным топориком. Я ненавязчиво встреваю в их разговор и объясняю ему, что дверь открывается в другую сторону – надо просто потянуть на себя. В итоге он так и делает, а потом упрекает меня, а заодно и двух кондукторов, что мы мешаем ему исполнять свои обязанности.

– Mais je sui passager, – протестую я.

– Quand meme! []– рычит он.

Теперь все пассажиры выходят из поезда и с паспортами в руках выстраиваются в очередь перед открытой будкой. Таможенник сидит за столом за деревянной перегородкой. Каждый раз, как кто-нибудь закуривает сигарету, появляется табличка DEFENCE DE FUMER, а сам таможенник поднимает голову и орет:

– Defence de fumer.

В очереди я первый. Таможенник глядит на мой паспорт и ухмыляется.

– Сами состряпали или как?

Я говорю, что этот документ выдан правительством Соединенных Штатов.

Он подозрительно на меня смотрит и говорит:

– Тут написано, что вы живете в Лондоне.

– И что?

Следом за мной стоит девушка с американским паспортом. Я обращаю его внимание, что у нее точно такой же паспорт. Он хватает ее паспорт и рассматривает его. Потом швыряет оба паспорта на стол и обращается к своему ассистенту:

– Уничтожьте эти бумаги.

– Но вы не имеете права уничтожать чужие паспорта. Вы что, совсем ненормальный? – говорю я.

– Ненормальный? – скалится он и обращается к девушке. – Он ваш сообщник? Вы вместе?

– Ничего подобного! Я вообще его в первый раз вижу!

– Но вы путешествуете на одном поезде?

– Ну… да, но…

– И сидите за одним столиком?

– Ну… да, так получилось…

– То есть, вы признаете, что сидите за одним столиком с человеком, которого раньше в глаза не видели? Возможно, вы едите в одном купе? И, без сомнения, делите с ним постель?

– Это неправда! – кричит она.

Солдаты разжигают дровяную печь. Помощник подает голос:

– Прошу прощения, сэр, но мой сын собирает коллекцию. Можно, я заберу одну из этих фальшивок?

– Да, одну – можно. Какую из двух?

– Которая этой девушки, сэр, если можно. Она симпатичнее. Не побоюсь вам признаться, сынишка мой на нее весь издрочится.

– Ну и ладненько. А второй уничтожьте.

Мой паспорт летит в печь. Таможенник поворачивается к другим пассажирам-американцам.

– Вы, все, подходите сюда и сдавайте свои бумажки. Документы, якобы выданные правительством, которое прекратило свое существование двести лет назад…

Среди пассажиров слышен гневный ропот, но солдаты отбирают у всех паспорта и швыряют их в печь.

– Мы с мамой, к вашему сведенью, обо всем сообщим в американское консульство, – воет какой-то турист.

Офицер поднимается из-за стола.

– Ваша валюта представляет ценность и интерес только для коллекционеров. Сомневаюсь, что такие водятся у нас в городе. – Он запрыгивает в поезд, который уже отходит от перрона.

– А наш багаж?

– Багаж пока конфискован. Получите его в столице по предъявлении действительных паспортов.

Состав набирает скорость. Мы стоим на вокзале маленького городка на Диком Западе начала века: водонапорная башня, немощеные улицы, покрытые красной грязью, привокзальная гостиница и ресторан. Я ухожу, оставляя своих соотечественников размахивать кредитками и дорожными чеками перед любезным китайцем за стойкой, который достает изо рта зубочистку, разглядывает ее кончик и качает головой.

Я иду вдоль по улице, мимо салуна, мимо цирюльни, и сворачиваю на заросшую сорняками улочку: Улицу Без Вести Пропавших. Дома и с той, и с другой стороны выглядят заброшенными. Но чуть дальше здания меняются и улица резко идет под уклон.

БАНИ РАБОТАЮТ КРУГЛОСУТОЧНО. Я захожу в парную с мраморными скамьями. Мальчик, гладкий и белый, как алебастр, манит меня рукой, и я иду следом за ним через лабиринт душевых и парных в вестибюль и дальше – на улицу, на каменную площадку над зеленым откосом, переходящую в каменные же ступеньки, ведущие вниз. Мы ищем такси.

Вместе с ним – его брат-близнец, хромой, одна нога в лубке. Алебастровый мальчик сидит рядом со мной на каменной скамье. У него нет белков, его глаза сплошь нежно-голубые и блестят, как стекло. Он сидит, обнимая меня за плечи, и говорит на странном языке, который представляет из себя последовательность кинокадров и эпизодов из комиксов… мелькают вялые бледные ноги… серебристые ягодицы в темной комнате…

 

Мой дом повсюду

Я снял домик у реки у человека по имени Кэмел. Река неспешная и глубокая, в этом месте ее ширина – полмили. Вдоль гниющих пирсов бежит немощеная улица. Складские сараи в развалинах, крыши обвалились. Я стою посреди улицы и смотрю на дома. Дома обиты узкой вагонкой, краска облезла, жестяные крыши разделены водосточными желобами, забитыми сорной травой и заросшими ежевикой, ржавые консервные банки, разбитые печи, бассейны со стоячей водой, стоки забиты всяким дерьмом. Я поднимаюсь по крутым деревянным ступеням туда, где раньше было крыльцом с навесом. Навес насквозь проржавел, а внешняя дверь с проволочной сеткой сорвана с петель. Я открываю замок и толкаю входную дверь. Затхлый запах заброшенного жилья и внезапный озноб. Теплый воздух сочится в комнату у меня из-за спины, внутри смешивается с холодным, и там, где тепло соприкасается с холодом, я вижу почти ощутимую дымку, словно горячее марево. Дом размером двадцать на восемь футов.

Слева от двери, на привинченной к стене полке, стоит закопченная керосинка. На ржавой конфорке – синий дырявый кофейник. Над керосинкой есть еще полки с помятыми жестянками бобов и томатов, плюс две банки заплесневелых консервированных фруктов. В дальнем конце – два стула и деревянная койка, у стены – стремянка. Справа от кровати – дверь в туалет с двумя стоящими рядом дубовыми стульчаками, черным от ржавчины ведром и бронзовым вентилем, зеленым от патины.

Я выхожу обратно на улицу и осматриваюсь. С одного конца улица упирается в речку-приток. Я иду в другую сторону, прочь от воды. На углу – хибара с вывеской «САЛУН». Я захожу внутрь. Человек с глазами цвета серой фланелевой рубахи смотрит на меня и говорит:

– Чем могу служить?

– Не подскажете, где тут можно купить инструменты и все такое? Я только приехал, снял хижину Кэмела.

– Да, я знаю. Подремонтировать не помешает, я думаю… Дальний Переезд… в миле отсюда.

Я благодарю его и отправляюсь в путь. Грунтовая дорога, там и сям куски гравия, по обе стороны от дороги – пруды. Дальний Переезд – несколько зданий и жилых домов, водонапорная башня и железнодорожная станция. Ржавые рельсы заросли сорняками. По улице разгуливают куры и гуси. Захожу в магазин. За прилавком – мужчина с выцветшими серыми глазами, одетый в черную шерстяную куртку.

– Чем могу служить, молодой человек?

– Так, по мелочам. Я снял домик Кэмела.

Он кивнул.

– Надо чуток подремонтировать, я так думаю?

– Еще бы. Столько всего нужно, за раз просто не унесу.

– Вам повезло. Доставка два раза в неделю. Завтра.

Я обошел весь магазин, перечисляя: медная сетка на дверь, инструменты, гвозди, петли, двухконфорочная керосинка, пять галлонов керосина, десятигаллонная канистра для воды с краном и подставкой, бочка для воды, кухонная утварь, мука, бекон, сало, патока, соль, перец, сахар, кофе, чай, по ящику консервированных бобов и томатов, метла, швабра, ведро, деревянное корыто, матрац, простыни, подушки, рюкзак, спальный мешок, плащ, мачете, охотничий нож, шесть складных ножей. Хозяин ходит со мной и записывает все в блокнот. Сумка «Аллигатор Глэдстоун»? Пятнадцать долларов. Почему нет? Беру. Джинсы, рубашки, носки, банданы, нижнее белье, шорты, пара запасных походных ботинок, набор для бритья, зубная щетка.

Я укладываю в сумку одежду и туалетные принадлежности… рыболовные крючки, наживки, грузила, лесу, поплавки, сеть с блеснами.

Теперь – оружие. «Кольт Фронтир» калибра 32-20 с шестидюймовым стволом, курносый 38-ой в кобуре на пояс (их я кладу в сумку), двустволка двенадцатого калибра. Я рассматриваю карабины.

– Возьму, пожалуй, 32-20, так будет удобнее. Одни и те же патроны для пистолета и для винтовки. Или тут есть что-то такое, для чего нужен калибр посерьезнее?

– Ага. Медведи. Медведь нападает редко … но если уж нападет, то это, – он похлопал по коробке с патронами 32-20, – его только разозлит.

Он запнулся и вдруг посуровел.

– Есть и еще кое-кто, для кого нужно оружие потяжелее и с дальним боем…

– И кто же это?

– Народ с того берега.

Я взял кольт 32-20 с кобурой.

– В этом городе есть закон, запрещающий носить оружие?

– В этом городе вообще нет законов, сынок. Ближайший шериф в двадцати милях отсюда и старается ближе не подходить.

Я зарядил ружье и повесил его на плечо. Поднял сумку.

– Сколько я вам должен?

Он быстренько посчитал.

– Двести долларов сорок центов плюс два доллара за доставку. Вы уж простите. Все дорожает.

Я заплатил ему.

– Премного благодарен. Развозная телега выходит завтра в восемь утра. Лучше подходите пораньше. Может, еще что присмотрите.

– Тут где-то можно остановиться?

– Ага. Отель при салуне – через три дома отсюда.

Аптека по соседству. За прилавком – старый китаец. Я покупаю йодную настойку, лосьон для бритья, перманганат калия от змеиных укусов, жгут, скальпель, пятиунцевую бутыль опиумной настойки и такую же – конопляной настойки.

Отель при салуне. Бармен с медными волосами и такого же цвета лицом. Он спокоен и несуетлив. У барной стойки два коммивояжера пьют виски и рассуждают о растущих оптовых ценах на оградную сетку. Один из них толстый и гладко выбритый, второй – худой, с аккуратно подстриженной бородкой. Оба словно сошли со страниц старого фотоальбома. В углу играют в покер. Я заказываю полпинты виски, кружку пива и отношу их на столик. Потом отмеряю чуть-чуть конопляной настойки и запиваю ее в виски. Наливаю еще и оглядываюсь по сторонам. На меня смотрит мальчик, стоящий у барной стойки. Ему лет двадцать, круглое лицо, широко расставленные глаза, темные волосы и горящие уши. На бедре – пистолет. Он улыбается мне лучезарной солнечной улыбкой, и я выдвигаю одной ногой стул. Он забирает свое пиво и подсаживается ко мне. Мы жмем друг другу руки.

– Меня зовут Ной.

– А меня Гай.

Я поднимаю бутылочку с конопляной настойкой.

– Не желаешь?

Он читает этикетку и кивает. Я отмеряю ему крышечку, и он осушает ее, запивая пивом. Я разливаю виски в два стакана.

– Я слышал, вы сняли дом у реки, хибарку Кэмела? – говорит он, теребя уши.

– Так точно.

– Лишняя пара рук при ремонте не помешает?

– Еще бы.

Мы молча пьем. На улице гомонят лягушки. Когда бутылка опустела, на улице уже темно. Я подзываю бармена.

– Поесть тут у вас найдется?

– Запеченный голубь с маисовым хлебом, мамалыга и печеные яблоки.

– Две порции.

Он уходит в глубину бара и стучит по зеленой панели. В панели открывается окошко, и оттуда выглядывает китаец-аптекарь. Бармен передает ему заказ. И вот, все готово, и мы жадно набрасываемся на еду. Путешествие во времени разжигает аппетит. После ужина мы сидим, якобы беспристрастно разглядывая друг друга. Я чувствую холодок притихшего пространства, а через секунду мы уже видим пар от собственного дыхания. Одного из коммивояжеров пробивает озноб, он оглядывается на нас и поспешно отворачивается обратно к своему виски.

– Может быть, снимем номер? – спрашиваю я.

– Я уже снял.

Я поднимаю с пола свою сумку. Бармен вручает ему тяжелый латунный ключ. Комната №6, второй этаж. Он входит первым и зажигает керосиновую лампу на столике у кровати. В комнате – двуспальная кровать с бронзовой спинкой, выцветшие розовые обои, платяной шкаф, два стула, умывальный таз из полированной бронзы и кувшин. Я замечаю дорожную сумку, такую же, как у меня, но изрядно потертую. Вся обагренная путешествиями, но эти следы мне незнакомы. Мы снимаем оружейные пояса и вешаем их на спинку кровати.

– Какой калибр? – интересуюсь я.

– 32-20.

– У меня тоже.

Я указываю на ружье в углу.

– 30-30?

Он кивает.

Мы садимся на кровать и снимаем сапоги и носки. Пахнет ногами, кожей и болотной водой.

– Устал я, – говорю. – Посплю, наверное.

– Я тоже. День был долгий, а путь неблизкий.

Он задувает лампу. Лунный свет льется в комнату через боковое окно. Квакают лягушки. Ухает сова. Где-то вдалеке лает собака. Мы снимаем рубашки и штаны и вешаем их на деревянные вешалки. Он оборачивается ко мне. В районе ширинки его шорты изрядно выпячиваются.

– Эта штука меня возбудила, – говорит он. – Пошалим?

Когда я просыпаюсь, солнце уже взошло.

Мы встаем, умываемся, одеваемся и спускаемся в бар позавтракать – яичница с ветчиной, кукурузные оладьи и кофе. Подходим к магазину, где юнец лет пятнадцати-шестнадцати уже загружает телегу. Он протягивает нам руку.

– Я Стив Эллизор.

– Ной Блейк.

– Гай Стар.

У мальчика на бедре – «Кольт Фронтир».

– 32-20?

Он кивает. У него медные волосы и кожа того же цвета. Я так понимаю, что он, скорее всего, сын хозяина салуна. Я захожу в магазин и покупаю плащ, походную посуду и скатку для Гая, палатку на двоих, банку белой краски, три малярные кисти, бушель яблок, кукурузу в початках и три табурета. Мы помогаем Эллизору загрузить повозку и усаживаемся в нее сами. Мальчик берет в руки поводья, и мы отъезжаем. Доехав до поворота, мальчик кивает в сторону салуна.

– Тут иногда бывают плохие hombres []. Не то, чтобы им здесь рады. Но они все равно приходят – ищут себе приключений.

Я вспомнил бледно серые глаза хозяина салуна и подумал, не родственник ли он хозяину магазина в Дальнем Переезде.

– Ну да, – говорит мальчик, читая мои мысли, – они братья. Тут всего два семейства, Бредфорды и Эллизоры… кроме тех, кто приходит со стороны…

– А кто еще тут живет, на этом берегу?

– Двое ирландцев и девушка, если можно ее так назвать… последний дом у стрелки… через пару недель ожидаем еще гостей…

– А эти плохие hombres, о которых ты говорил. Они откуда?

– С того берега, – он машет рукой. Сквозь утренний туман, клубящийся над рекой, видны смутные силуэты города. – Когда туман сходит, видна их мудацкая церковь. – Мальчик сплевывает на землю. Он останавливает повозку перед входом в мою резиденцию.

– Я могу вам помочь с ремонтом… Только сначала надо еще в одно место доставить… тут недалеко, на этой же улице…

– Конечно. Помощь нам не помешает…

– Доллар вам не лишний будет?

– Да нет, конечно.

– Вот и отлично. Сейчас быстренько все отвезу и вернусь.

Мы с Гаем берем метлу, швабру, ведро, карболку и тряпки. Он сразу идет с ведром к реке. Я поднимаюсь на крыльцо с новыми петлями для внешней двери и новой противомоскитной сеткой. Отпираю дубовую дверь. На свалку летит старая керосинка, за ней – кофейник, банки бобов и томатов, консервы. Гай возвращается с водой, наливает в ведро карболку. Пока я подметаю, он драит туалет и унитазы. Пол, отмытый от грязи, оказался вполне неплохой сосной. Сосной же обшиты стены и потолок. В потолке – люк на чердак.

Гай чистит стол и полки, когда возвращается мальчик с телегой. Он распрягает чалую лошадь и стреноживает ее.

Теперь – разгрузить и расставить все по порядку. Работаем молча, все знают, что делать. Водяной бак – к плите. Наполнить его из двух пятигалонных канистр. В бойлер залить речную воду. Новую керосинку – на стол. Заправить ее керосином. Залить керосин в горелку под бойлером. Поставить новый фитиль. Напитки и кухонные принадлежности – на полки и крючки. Матрасы и простыни – на кровать. Сундуки – вдоль стены, постельное белье – в сундуки, дорожные сумки – на чердак, с глаз долой. Снимаем рубашки. Тело у Стива – красно-коричневого оттенка, как и его лицо. Гай тоже загорелый, но его загар лежит пятнами внахлест, словно брызги краски.

– Звездный загар, – объясняет он.

Стив и Гай отправляются набивать сетку на дверь. Я выношу наружу лестницу и принимаюсь за стены. Старая краска сходит легко. Одну сторону уже закончил. Внешняя дверь закреплена на петлях, половина крыльца затянута сеткой. Пора поесть. Лимонад, яблоки, лепешки. Закончили крыльцо. Скребем. Красим. Ни одного лишнего движения, никакой сутолоки, никаких разговоров. Все время уходит на обивку, покраску, уборку вещей в сундуки, укладку ящиков с едой и патронами на чердак. К четырем пополудни мы созерцаем вполне милый домик – белый, сверкающий, как корабль под полуденным солнцем. Я смешиваю лимонад в начищенном до блеска медном кувшине. Мы выходим наружу и усаживаемся на ступенях крыльца. А вот и она – под солнцем сияет белая церковная колокольня с золоченым крестом на макушке. Мне представляются злые, пропитанные ненавистью лица достойных церковно-воскресных дам и законников с зарубками на ружьях – по числу пристреленных ниггеров.

Стив выуживает из мусорной кучи банки с томатами и бобами, которые я выкинул на помойку, и расставляет их на балке полуразрушенного складского сарая, в тридцати пяти футах от ступеней крыльца. Он возвращается к нам, приседает, целится и стреляет, держа пистолет обеими руками на уровне глаз.

ЧПОК

Банка томатов взрывается, заливая балку томатным соком. Гай встает, достает пистолет, целится и стреляет.

ЧПОК

Взрывается банка с бобами.

Я встаю, руки расслаблены, оба глаза открыты. Смотрю на цель. Вижу траекторию. Даю сигнал мускулам. Револьвер сам прыгает мне в руку.

ЧПОК

Каждый делает по шесть выстрелов, и мы перезаряжаем оружие.

Пахнет порохом, дымом, томатами и бобами. Стив берет лопату, она стоит в уголке на крыльце, и уходит за угол дома, периодически топая по земле ногой. Он останавливается и копает. Наполняет банку землей с жирными, красными червями. Мы сооружаем три закидушки с крючком, наживкой и поплавком. Мы с Гаем берем свои 30-30. Идем по дороге к притоку, ширина которого в устье – около сорока футов. Мы огибаем последний дом, и я вижу троих. Они сидят на заросшем плющом крыльце. Темноволосый мальчик-ирландец машет нам рукой и улыбается. По обе стороны от него сидят мальчик и девочка, явно близнецы. У обоих – густая шапка ярко-оранжевых волос и пустое нечеловеческое выражение на лице. Они одеты в зеленые штаны и рубашки. На ногах – желтые ботинки. Они смотрят на нас, их лица кривятся. Дорога с той стороны притока заросла травой. Я начинаю разматывать свою леску. Мальчик качает головой.

– Тут сомы есть!

Он ведет нас по заросшей тропинке вдоль устья. Змея, водяной щитомордник, толщиной с мою руку соскальзывает в воду.

– Здесь.

Мы останавливаемся у глубокой синей заводи, наживляем червей и закидываем удочки. Через пару секунд поплавки начинают плясать, и мы вытягиваем окуня и небольшого лосося. Мы чистим рыбу, и тут я слышу низкий рык. Мы оборачиваемся, хватаясь за 30-30. В двадцати футах – громадный гризли. Стоит на задних лапах, оскалив зубы. Взводим курки.

Щелк

Щелк

Стив достает свой кольт. Мы замираем и ждем. Медведь падает на четыре лапы, рявкает и косолапо уходит. Проходя мимо крайнего домика, я вижу, что на крыльце уже никого нет, но дверь открыта. Я кричу с улицы.

– Рыбы хотите?

Темноволосый юнец появляется в дверях голый, и у него стоит.

– Конечно.

Я швыряю ему трехфунтового окуня. Он ловит рыбину налету и уходит в дом. Я слышу шлепок рыбы о плоть и еще один звук – не животный и не человеческий.

– Странный народец. Откуда они?

Гай указывает на вечернюю звезду в чистом бледно-зеленом небе.

– С Венеры, – говорит он будничным тоном. – Близнецы не говорят по-английски.

– А ты говоришь по-венериански?

– Достаточно для того, чтобы общаться. Они говорят не ртом. Они говорят всем телом. Очень странное ощущение.

Мы зажигаем лампу, нарезаем филе из двух лососей. Пока рыба готовится, мы с Гаем пьем виски с лимонадом.

Напротив печки стоит откидной стол со складными ножками. Мы усаживаемся, едим молодого лосося, наверное, самую лучшую в мире рыбу для жарки, если вам больше по вкусу тонкий аромат пресноводной рыбы. Мы сидим на крыльце, залитом лунным светом, и смотрим на другой берег.

– Все было бы ничего, если б они оставались там и не лезли в чужие дела, – говорит Стив. – Были бы сами по себе.

– А ты когда-нибудь слышал про оспу, которая была бы сама по себе? – отвечает Гай.

Мальчик спал между нами, легкий, как тень. На рассвете прогремел гром.

– Пора мне двигаться. А то дорогу размоет.

Запах дождя на лошадиной шкуре. Мальчик в желтом дождевике и черной стетсоновской шляпе машет нам рукой и хлещет лошадь, пуская ее рысью. Струи дождя сливаются в серую стену.

Мы делаем кофе и садимся к столу. Сидим так целый час, молчим. Я смотрю на два пустых стула. Это у нас называется: обнулиться. Порыв ветра стучится в дверь. Я открываю. На крыльце стоит мальчик с оранжевыми волосами, тот, из крайнего дома. На нем – дождевик. В руках – маленькая канистра. Он показывает на пятигаллонный бак с керосином в углу на крыльце. Я беру воронку и наполняю его канистру.

– В дом зайдешь? Кофе?

Он входит в дом настороженно, словно какая-то странная, чужеродная кошка, и я ощущаю шок инопланетного контакта. Он кривит губы в улыбке и тычет большим пальцем себе в грудь.

– Пат! – имя вырывается у него откуда-то из живота.

Он рывком распахивает свой плащ. Он совсем голый, за исключением сапог и черной стетсоновской шляпы. У него стоит, член чуть ли не прижимается к животу. Он вдруг становится ярко красным, весь – даже зубы и ногти, демон-олигофрен из какого-то инопланетного ада, кровоточащий, с содранной кожей, беззащитный, покинутый, и все же безрадостный и исполненный боли, как узник, демонстрирующий кандалы, или прокаженный, выставляющий напоказ свои язвы. Мускусный гнилостный запах исходит от его тела и заполняет комнату. Я знаю, он хочет нам что-то сказать и это – единственный доступный ему способ общения.

Мне вспоминаются слова капитана Миссьона.

– Мы даем убежище всем, кто страдает от тирании правительств.

Что за тирания вынудила его оставить родную планету и искать убежища под защитой Правил?

Ближе к вечеру дождь прекратился, и в серых сумерках мы прогулялись к притоку и подстрелили двух лесных голубей на промокшем дереве.

Резкий, тошнотворный запах. Посреди красной, застеленной коврами, комнаты – кусочек земли площадью в шесть квадратных футов, на нем растут странные раздутые растения. Между кусками известняка шныряют сороконожки, и из-под камня высовывается голова совсем уже громадного экземпляра. Я вооружаюсь саблей, и кто-то, кого я не могу разглядеть, подбирает дубинку. Я отбрасываю камень ногой, но сороконожка зарывается глубже в землю, теперь я вижу, какая она огромная, больше трех футов в длину. Она уже у меня под кроватью, и я просыпаюсь с криком. Я понимаю: нужно готовиться к войне, которая, как я думал, давно закончилась.

 

Пожалуйста, пользуйтесь предоставленным вам кабинетом

В Ба’адан мы прибыли около полуночи по местному времени. Освещенный синими дуговыми лампами космопорт забит мусором. Мусорщики бастуют. В Ба’адане всегда кто-то бастует.

Ба’адан кишит разного рода контрабандистами. Шкиперы собираются здесь на ежегодную Капитанскую Вечеринку и вручают золотой кубок «Самому гнусному шкиперу года». Капитан Круп фон Норденхольц возьмет этот приз одной левой. Тут же – копы всех мастей; сговариваются со шкиперами и арестовывают тех, с кем не договорятся о взятке.

Мы подзываем такси.

– Папаша, где тут можно повеселиться?

– Ребята, это вам надо в Фан-Сити. Но сначала не помешало бы запастись пушками.

Он останавливает у светящегося неоном круглосуточного оружейного магазина. Хозяин показывает нам все западные модели: несколько новых, с двойным действием. Эти ружья стреляют зарядом афродизиака, который либо просто вырубает, либо убивает. Попадание в шею или сердце вызывает смерть; в живот, солнечное сплетение и гениталии – отправляет в нокаут.

Одри выбирает тупорылый пистолет 38-го калибра в быстро расстегивающейся кобуре. Пу запихивает за пояс «Дерринджер» 41-го калибра и надевает ремень со «Смитом энд Вессоном» 44-го калибра.

– У этого заряд даже лучше, чем у 45-го.

Фан-Сити расположен на плато, круто обрывающемся к реке, которая разделяет Ба’адан и Йасс-Ваддах. На склоне как бы висит громадная касба [] – дома соединены мостками, люками и тоннелями – с наибольшей плотностью криминального населения в обитаемой вселенной. Ба’адан вообще побил много рекордов.

Мы заходим в садо-мазо бар «Тугое очко». От посетителей нет отбоя: толпа у стойки – в четыре ряда, все ждут, когда освободятся игральные столы, или поднимаются по широкой лестнице, выстланной красным ковром, в изолированные вешательные. За ними спешат официанты, нагруженные подносами с напитками и ведерками с охлажденным шампанским.

Носить тут принято сапоги и конные краги, зад и лобок – напоказ. На некоторых посетителях – обтягивающие замшевые штаны до середины бедра и рубашки до пупка. Другие полностью обнажены, за исключением сапог, ремня с кобурой и шарфа-удавки. На средней потолочной балке через каждые 10 футов развешаны петли.

Начинается драка, вокруг собираются зрители. Двое парней мутузят друг друга, бьют по лицу – губы разбиты, глаза заплыли, носы сломаны. Один падает, пытается встать и валится на бок.

Победитель нагибается и связывает ему руки шарфом-удавкой. Затем парню цепляют на шею петлю и вздергивают. Он кончает, забрызгав семенем весь бар. Бармен вытирает все тряпкой для стаканов.

К нам приближается старый петушок, затянутый в корсет. Он решил настрелять ребят для повешения на выпускном балу своей дочери. Его выбор останавливается на Пу, который, заметив, как тот подошел, кладет руку на свой «Дерринджер».

– Хочешь в ручку взять, молокосос, – тянет старый петух. Пу стреляет ему в шею, и старик падет на пол, извергая из себя дерьмо и газы. Корсет разлетается в лохмотья.

– Хорошо еще, что он был одет.

В бар заглядывает нагой пятнадцатилетний парнишка.

– В «Коррале» стреляются Клэнтоны и Эрпы! []

По бару проносится озверелый гул. Клиенты срываются с места и наперегонки несутся к выходу, поскальзываясь в лужах спермы. Они бегут в «Коррал»… это как раз рядом с эшафотом на 13 человек.

Клэнтоны и Эрпы уже сходятся: на них нет никакой одежды, кроме патронташей и сапог. Они сходятся лицом к лицу.

– Ребятки, вы нарывались на неприятности… – тянет Уайатт. – Так я вам их обеспечу. – Он выхватывает револьвер и стреляет Билли Клэнтону в пах. Билли складывается пополам, но уже с земли умудряется послать пулю Уайатту в солнечное сплетение. Док Холлидей разворачивается, но Айк Клэнтон обходит его и всаживает пулю в его тощий зад. Вирджил и Гай Эрпы ранены. Клэнтоны победили.

Эрпов и Дока Холлидея вешают, не мешкая. Толпу охватывает висельное безумие. По всей улице начинаются перестрелки, люди целятся из окон и дверных проемов, спускают с крыши петли и рыболовные тралы, стараясь выцепить кого-нибудь с улицы.

Все выстраиваются перед эшафотом. Тела вынуты из петель и брошены куда попало. Некоторые еще живы, их приканчивают уличные мальчишки или подбирают бродячие банды Стервятников.

Люди висят на перилах балконов, на деревьях и столбах. Даже лошадей вздергивают в воздух, оставляя биться в судорогах. Дети пляшут вокруг и скалят зубы, подражая агонии животных.

Кульминация этой безобразной сцены уже близка – пьяные ковбои выволакивают из борделя голосящих шлюх.

– Все, в последний раз ты мне дала, блядь гонорейная.

– Боже, они уже вешают женщин! – сипит Одри.

– Пакость какая, – произносит Капитан Строуб. – Пойдемте отсюда.

Но дорогу преграждают шестеро юнцов в кожаных крагах.

– Эй, чужаки, спешите куда-то?

– Да, – говорит Одри и убивает задавшего вопрос выстрелом в горло. Затем толкает другого парня, сбивая ему прицел. Одри и Пу – замечательные стрелки. Все нападавшие убиты или ранены.

Мы уходим прочь. Так и следует поступать с бродячими шайками ополченцев. Прежде, чем мы завернули за угол, их схватили Отцы-Висельники, вся одежда которых состояла из пасторских воротничков. Отцы-Висельники – это секта, которую контролирует Совет Избранных, одна из самых влиятельных в Ба’адане организаций.

Мы идем через луна-парк. Тут есть лифтовые, парашютные виселицы и виселицы, похожие по устройству на американские горки – все разновидности висельной рулетки. «Из России с любовью», например, похожа на русскую рулетку. Ты стоишь над люком с веревкой вокруг шеи. Тебе дают револьвер с одним патроном. Ты крутишь барабан, но, вместо того, чтобы приставить его к виску, ты целишься в кого-нибудь из зрителей – если вокруг есть зрители, – и если под бойком оказывается боевой патрон, то выстрел спускает пружину. А то еще какой-нибудь остолоп швырнет под эшафот хлопушку – а эффект как от ядерной бомбы.

Вдруг стена рядом с нами поднимается вверх, и за ней обнаруживаются тринадцать коммуняк. Мы припускаем к противоположному концу парка, пули свистят у нас над головой. Мы прячемся за зданием с лифтами-виселицами – десять этажей, триста футов в длину.

Вот как все происходит: ты суешь голову в петлю и несешься с десятого этажа, набирая скорость, а когда лифт останавливается, открывается панель, и тебе вгоняют дозу. И, конечно, ты можешь сыграть на лифтах в рулетку, на любых условиях.

У Одри сосет под ложечкой – это голубая мечта его юности: нестись вниз в лифте, который внезапно останавливается. Он просто не знал тогда, что это такое. А теперь хочет попробовать.

Ну, что ж, вперед, на десятый этаж. Коридор, устланный красным ковром, проходит через все здание. По одну сторону коридора устроены турецкие бани, по другую – лифты. Если лифт свободен, горит зеленая лампочка. Юноши, голые или завернутые в полотенца, выходят из душевых и парных.

Одри повелительно обращается к служителю:

– У вас тут есть комната, оборудованная для размышлений?

– Да, конечно, сэр. Сюда пожалуйте. Как это тонко с вашей стороны, сэр, если вы спросите мое мнение.

Юнцы в коридоре злобно перешептываются.

– Иди сюда – будут тебе бесплатные ощущения.

– Hombre conejo… Проклятый человек-кролик.

В комнате для размышлений мальчики надевают шлемы. Повсюду – экраны и кнопки. Можно выбрать укол. А лифт будет открытый? Полная луна. На той стороне залива поблескивают огни Йасс-Ваддаха.

Одри может наложить мощное проклятье. Или что-нибудь с зеркалами и видеокамерами – домашние съемки для показа друзьям, когда у него будет свое маленькое бунгало в тихом районе Ба’адана.

В комнате для размышлений дозволено все, и Одри дает себе волю. Лифт – открытый или зеркальный? А почему не оба, один за другим?

ЧПОК ЧПОК ЧПОК

Он расплескивает смерть над Йасс-Ваддахом на другой стороне залива. Вот он дотягивается до гермафродитов и трансплантантов этого города.

Двое подобных существ подплывают к нему, вереща:

– Ты же знаешь, что сейчас произойдет, Одри?

Голова Джерри покоится на теле рыжеволосой девушки, а ее голова – на его теле, распущенные рыжие волосы достают до сосков. Одри принимает Объятья Горгоны.

– Мы тебя чпокнем, Одри.

Для этого случая – открытый лифт.

– Пааааашеоооол… – волосы развеваются вокруг ее головы, как адское пламя.

ЧПОК

Одри учится расслабляться и принимать чпоки. Склад на противоположном берегу залива вдруг загорается.

Теперь черед Большой Медведицы, возвышающейся на восемьсот футов в ночном небе, залитом светом мерцающих звезд. Самые большие и быстрые американские горки во всей вселенной. Как я уже упоминал, Ба’адан побил много рекордов.

Одри останавливается в маленьком кафе, которое ему запомнилось – вверх по этой улочке, затем направо… они садятся под деревом, заказывают мятный чай и принимают внушительную дозу Кусачей Чесотки.

– Ребята, вы только меня поддержите. Когда я чпокну, перешлите мне всю прану от вашей Кусачей Чесотки.

– Будь спок, старина.

Одри вспоминает про один эксклюзивный магазинчик. Никто их тех, кто не понравился хозяину, не сможет туда войти – если вообще найдет дверь. Одри познакомился с ним в Мехико, еще в его предыдущей реинкарнации, когда тот был частным детективом.

Он покупает крылатые сандалии Меркурия и шлем с крыльями цапли. Довершает наряд серебряный жезл.

Они решают прокатиться в частном экипаже по Большой Медведице. Одри встает, на шее у него – шелковая серебристая удавка, ноги расставлены, колени согнуты, он проносится по виражам, выставив перед собой жезл. Они мчатся вверх – вверх вверх вверх вверх вверх – у Одри встает… головокружительная пауза, и… Большая Медведица летит вниз вниз вниз вниз вниз вниз и выравнивается. Одри протягивает руку, жезл в ней направлен на электростанции Йасс-Ваддаха, он вибрирует.

ЧПОК

Все огни в Йасс-Ваддахе гаснут.

 

Идет лекция

Джимми Ли всматривается в циферблаты.

– Лучше нам побыстрее свалить отсюда, пока они не разобрались, что к чему.

Мы переходим к тирам и копеечным аттракционам, установленным у края плато. Высокий проволочный забор под напряжением отделяет Фан-Сити от обширных трущоб Ба’адана, простирающихся до самой реки и вдоль ее берегов.

Сейчас три часа, теплая электрическая ночь, в воздухе витает фиолетовая дымка, запах гнили и газовых фонарей. Лоточники носят розовые рубахи, полосатые штаны и нарукавные повязки. У них серые ночные лица, холодные глаза и мягкая речь.

Один из зазывал с лондонским акцентом и худым лицом в оспинах, стоящий перед занавешенной будкой, делает однозначно развратный и в тоже время непостижимый жест. Одри вспоминает случай из ранней юности; это было на Маркет-Стрит – бронзовые кубики, паленые кости в витрине ломбарда и пухлый рыжий зазывала, пытавшийся затащить его в так называемый «музей».

– Тут выставлены всякие приспособления для самоудовлетворения и самоистязания. Мальчикам обязательно надо знать, что это такое.

Одри не совсем понял, о чем говорил тот человек. Он развернулся и поспешно ушел, преследуемый насмешливым голосом крикуна.

– Hasta luego, amigo [].

Мы идем дальше и заходим в ночной ресторанчик, где старый китаец приносит нам чили и кофе. Он вешает на входную дверь табличку «ЗАКРЫТО» и поворачивает ключ в замке.

– Выход тут…

Он указывает нам на заднюю дверь, выходящую в переулок вдоль проволочного забора. Заливаются лягушки, и первые лучи рассвета разбавляют красный цвет неба. Мальчик вдруг вырастает рядом с нами, бесшумно, как кошка.

– Идемте со мной, мистер. С вами хотят поговорить.

У мальчика желтая кожа, усыпанная оранжевыми веснушками, курчавые рыжие волосы и блестящие карие глаза. Он бос и одет в шорты и рубашку цвета хаки. Мы идем вдоль ограды.

– Сюда.

Мальчик отодвигает кусок толя. Из-под него выползает маленькая зеленая змейка. Под толем оказывается вделанный в бетон ржавый железный люк. Мы спускаемся по лестнице и идем по петляющему проходу, сквозь запахи канализации и шахтного газа. Потом выходим на узкую улочку, словно перенесенную сюда из Алжира или Марокко.

Внезапно мальчик замирает и принюхивается, как собака.

– Сюда, быстро.

Он заводит нас в проход, вверх по лестнице и дальше на крышу. Глянув вниз, мы замечаем патруль – шесть человек с автоматами. Они проверяют все двери, выходящие на улицу. Одри рассматривает серые лица и рыбьи глаза солдат.

– Торчки.

– Герувимы, мать их… – сплевывает мальчик.

Потом мальчик долго ведет их сквозь лабиринт крыш и переходов, и, в конце концов, останавливается перед металлической дверью. Он вынимает из кармана маленький диск. Диск издает едва слышный писк, и дверь открывается.

За ней стоит юный китаец с пистолетом в поясной кобуре. В комнате почти пусто: стол, стулья, стойка для ружей и большая карта на стене. Человек, стоящий у карты, поворачивается к нам. Это Димитри.

– А, мистер Снайд, или мне вас называть Одри Карсоном? Рад вас видеть. – Мы жмем друг другу руки. – И вашего молодого помощника тоже. – Он пожимает руку Джимми Ли. – Вы оба немного изменились, но одеты по-прежнему безупречно.

Мы представляем остальных.

– Приветствую вас, джентльмены… настала пора кое-что вам объяснить. – Он встает перед картой с длинной ореховой указкой в руках. – Мы находимся тут … – он указывает на район чуть ниже плато Фан-Сити, тянущееся вдоль реки. – Это место называется Казба. Тут собираются преступники и криминальные элементы всех времен и народов. Всю территорию плотно патрулируют солдаты-героинисты, как вы могли заметить. Их пристрастие обеспечивает им иммунитет к лихорадке и обеспечивает полную лояльность командованию, которые, разумеется, снабжают их зельем… добавки за произведенные аресты… паек урезается за любое упущение по службе.

– Понятно, – вставляю я. – А что, они не могут купить героин на стороне?

– Нет, не могут. Мы контролируем черный рынок. Ни один торговец не продаст им ни грамма, если ему только не надоело жить.

– Но почему же? Если они смогут доставать наркоту на стороне, монополия нарушится.

– У нас другие планы. В свое время вы все узнаете.

Димитри прочел нам целую лекцию, иллюстрируя ее слайдами и кинороликами:

– Ба’адан – самый старый космопорт на планете Земля, и, как и многие портовые города, за долгие века он совместил в себе худшие черты многих стран и эпох. Сброд и бездельники из всех подворотен галактики слетелись сюда, чтобы заняться всевозможными вредными и паразитическими ремеслами, пополнить ряды владельцев борделей, шлюх, сутенеров, жуликов, спекулянтов черного рынка, посредников и сводников. Социальные и профессиональные группировки распределены по отдельным кварталам, как в арабском городе.

Синие сумерки залили узкие извилистые аллеи города. Чужеземец вздрогнул и плотнее укутался в оборванный плащ. В зарешеченных окнах уже загорались огни.

Вспыхивали под колпаками голубые уличные фонари. На улицу ползком выбрался попрошайка, держа перед собой чашу для подаяний, словно ковш. Его кривые ноги ослаблены и лишены костей, его бритая голова походит на череп зародыша, сквозь щель между его губами вырывается желтое зловонное дыхание. Чужеземец прошел мимо, и нищий осыпал его проклятьями на клокочущем жидком языке, который, казалось, выплескивался из каких-то тошнотворных глубин. Чужеземец почувствовал, что его словно облили бранью, и слова прилипли к его спине подобно какой-то вонючей мерзости. Прямо по курсу возвышалась каменная лестница в половину высоты дома, заваленная отбросами и заляпанная светящимися экскрементами. За ней виднелась туманная, залитая синим площадь. Выйдя на площадь, покрытую мусором пополам с песком, он обнаружил, что окружен бандой грязных юнцов ростом по четыре-пять футов, которые мяукали, чирикали и стрекотали между собой. Они преградили дорогу, а часть из них зашла ему за спину. С первого взгляда, сквозь голубое свечение и клочья тумана, ребята казались обыкновенными голодными оборванными беспризорниками, собравшимися отобрать деньги у чужеземца. Но, приглядевшись, как следует, он заметил, что все они были в той или иной мере непохожи на людей.

У одних были рыжие волосы, сверкающие зеленые глаза, а вместо пальцев – острые челюсти, с которых капала какая-то жидкость. На них были кожаные подтяжки и короткие меховые плащи, пропахшие застарелым потом и прокисшими, плохо выделанными шкурами, шуршащие при ходьбе. Он заметил, что изнутри их плащи слегка светились, и догадался, что выделка этих мехов производилась при помощи втирания в мездру флуоресцентных экскрементов, заполнявших все улицы. Мальчишки что-то шипели сквозь острые зубы, обнаженные в полуулыбке-полуоскале, и волосы на их головах и ногах топорщились, словно звериный мех. Другие, совершенно голые, несмотря на холод, были покрыты змеиной кожей, имели прозрачные кошачью глаза и длинные гибкие хвосты, оканчивающиеся полупрозрачным розовым кристаллом. Они просовывали хвосты между ног, нацеливая их на чужеземца, и покачивали бедрами, шипя в притворном экстазе. У других мальчиков кристаллы были на кончиках пальцев, они звенели ими, как камертонами, отбивая ритм, от которого у чужеземца зуб на зуб не попадал.

Кольцо смыкалось.

– Почему вы преграждаете мне путь? Я чужеземец, идущий с миром.

Один из мальчиков выступил вперед и наклонился так низко, что его рыжие волосы коснулись сапог чужеземца в жесте издевательского подобострастия.

– Тысяча извинений, о благородный дон, но проходящие тут обязаны платить дорожный налог. Разве мы многого просим?

И в то же мгновение мальчик выпрямился, схватил подол плаща странника и с пронзительным животным визгом задрал плащ тому на голову.

Другие мальчики повторили его визг и замахали руками. Чужеземец под плащом почти голый, если не читать кожаных шорт и кожаных сапог до колен, мягко обтягивающих его икры и расширяющихся на бедрах. Он кинулся вбок, стараясь помешать мальчикам зайти ему за спину, и потянулся за искровым ружьем. Мальчик, как кошка, падает на все четыре конечности, выгнув хвост над спиной. Сноп красных искр с заостренного кристалла покрывает тело чужеземца жгучими эрогенными язвами, которые тут же превращаются в воспаленные губы, шепчущие сладкие слова чумного тлена. Искры сыплются со всех сторон, возбуждая его соски, расширяя его пупок, с мяуканьем и щебетанием рассыпаясь по его лобку и промежности.

Одри в испуге очнулся, ощущая напрягшийся под терморакушкой фаллос.

Димитри продолжает бубнить, гипнотизируя и убаюкивая:

– Территория, прилегающая к космопорту – международная и межгалактическая зона, известная, как Портленд. Портленд имеет самоуправление, свою полицию и таможню. Биологическая инспекция и карантин подкреплены силами генной полиции. Это высококлассные офицеры, хорошо разбирающиеся в разных областях медицины, специалисты по всем болезням и наркотикам, какие только существуют в галактике.

– Они вооружены современнейшим оружием: инфразвуковые ружья, зонды страха, винтовки смерти, которые можно настроить на испарение, смерть и парализацию, аппараты, стреляющие ампулами нервного газа или токсинов.

– Все они – искусные дознаватели, обученные телепатии, имеющие в своем арсенале самые совершенные детекторы лжи, показания которых считываются при помощи чувствительных реакций живых существ: этот цветок вянет от лжи, а этот осьминог меняет свой цвет на ярко-синий.

– В некоторых случаях, когда допрашиваемый натаскан на сопротивление телепатическим воздействиям и детекторам лжи, или когда время не ждет (скажем, нужно обнаружить и обезвредить ядерное взрывное устройство), генные следователи имеют разрешение на применение яда каменной рыбы, вызывающего наиболее сильную боль из всех известных человечеству на данный момент. Это как огонь, горящий в жилах. Допрашиваемые катаются по полу, крича от боли.

– А здесь, в этом шприце, противоядие, приносящее немедленное облегчение.

Бесстрастный следователь на экране показывает крошечный шприц, наполненный синей жидкостью.

Над ним склонился мужчина с морщинистым старушечьим лицом и беззубым лицом. Голову старика окружал синий нимб.

– Вам повезло, молодой человек, что я оказался рядом. – Он подобрал искровое ружье и взвесил его в руках. – Эта игрушка в правильном месте уйдет за хорошую цену…

Странник попытался встать и упал на спину, ушибив локти.

– Осторожнее, юноша. – Мужчина помог ему подняться на ноги. – Идите за мной.

Каждый шаг отзывался мучительной болью во всем теле. Горло болело, во рту стоял привкус крови. Ноги задубели и плохо слушались. Чтобы не упасть, ему пришлось опереться на предплечье спасителя.

– Пришли. – Мужчина пнул странное животное, лежавшее у порога – помесь дикобраза с опоссумом.

– Лулау, тварь ты такая!

Лулау оскалился и затрусил прочь. Мужчина вставил в прорезь замка пластинку с отверстиями. Дверь открылась в обшарпанный коридор, упиравшийся в лестницу.

Старик провел странника в комнату направо от двери. Выходящее на улицу окно располагалось под самым потолком и было зарешечено. Оштукатуренные стены выкрашены в синий цвет. Человек зажег газовый рожок на стене: синий свет, грязная кровать, раковина, стол, стулья.

– Хорошо все-таки дома, а?

Он натянул на свалявшееся белье протертое бархатное покрывало, и гость рухнул на кровать. Онемение ног потихонечку проходило, и он чувствовал в них нестерпимое жжение и покалывание, как после обморожения. Чужеземец закрыл лицо руками и застонал.

Человек показал ему крошечный шприц, наполненный синей жидкостью.

– Укол, дарующий свободу, парень.

Чужеземец вытянул трясущиеся руки.

– Закатай рукав. Я сам вколю.

Холодное голубое утро у ручья, мягкие далекие звуки флейты, печальные и ласковые посланцы умирающей звезды. Фосфоресцирующие пни светятся в синих сумерках, висящих туманом над полуденной улицей.

У голубых каналов, где, словно дельфины, резвятся крокодилы, выстроились дома из красного кирпича. Печальные заблудшие звезды наблюдают, как искромальчики чирикают и мяучат у его плеча; глядят на морозное свечение спин, на тихий далекий сад, на свинцовые кишки канализации, на каменный мост, где стоит мальчуган с грустной синей мартышкой на плече.

– Фан-Сити – отгороженная территория разврата, занимающая плато в северной части города. Здесь бордели и игорные дома всех времен и народов обещают угодить любому вкусу, но эти заведения по большей части являются ловушками для туристов, в них больше сутенеров и шпиков, чем шлюх.

Одри моргает, глядя на экран. Наверное, он видит Фан-Сити сквозь завесу лихорадки. Перед ним предстает многообразие ночных клубов, весталки, ждущих того, кто их распечатает, ацтекские и египетские декораций, похожие на кинотеатры времен немого кино, девочки, танцующие хула вокруг бассейнов и бумажных пальм, банные забавы с гейшами под увешанными бахромой лампами, новоорлеанские бордели с искусственным испанским мхом, плавучие дома на загаженных озерах и каналах, массажные салоны, Дантов Ад,. населенный трансвеститами…. на всем этом словно стоит клеймо «Снято в Голливуде».

– Настоящая жизнь бурлит в Касбе, но туристы не отваживаются туда заходить, напуганные ужасными слухами, которые подогревают торговцы и зазывалы Фан-Сити. Наркоманов же в Фан-Сити обычно закладывают или обсчитывают, поэтому они идут в Касбу, где все продается по доступным ценам.

– Касба вырыта в холмах и скалах, отвесно обрывающихся к реке. Это громадное гетто, которое служит приютом для беженцев и перемещенных лиц. Правонарушители во всех смыслах, они не платят налогов и не подчиняются городским уложениям. Тут можно встретить преступников и изгнанников из разных времен и стран: венецианские браво из семнадцатого века, стрелки с Дикого Запада, индийские туги, ассасины из Аламута, самураи, римские гладиаторы, боевики триад, пираты и пистолерос, наемные убийцы-мафози, агенты, выгнанные из разведки и тайной полиции.

Камера пробегает по декорациям старых вестернов, фильмов про Древний Рим, Китай, Индию, Японию, Персию и средневековую Англию.

– За прошедшие века эта местность была изрыта тоннелями, и теперь все дома соединяются между собой. Тоннели также открывают доступ к лабиринту естественных пещер и расщелин.

– Из одного здания в другое ходят вагонетки, либо проведены тросы с подвесными люльками и откидными сиденьями. Белки-летяги, – маленький народ вроде нашего Игоря, – спрыгивают с самих высоких скал на дельтапланах, перелетают с крыши на крышу, передавая сообщения, наркотики и оружие. Касба кончается у реки мешаниной пирсов, причалов, лодок и плотов. Тоннели у реки, наполовину залитые водой, образуют подземную Венецию с гондолами и мраморными сталактитовыми дворцами. В Касбе оказываются любые услуги – от наемных убийств до находящегося под строжайшим запретом О.Л. – Обмена Личностями. Тут есть и шлюхи, от утонченных куртизанок и ремий, которые способны вызывать эротические сны на заказ, до совершенно безмозглых существ типа Плаща Счастья или Паутинных Сирен. В Касбе доступны любые наркотики и лекарства. Эликсиры долголетия, требующие все увеличивающихся доз, иначе человек, попавший от них в зависимость, рассыпается на глазах в труху. Соки Счастья: мгновенная потеря сознания в эротических конвульсиях, но каждый укол вычеркивает из жизни несколько лет. Подсевший на Соки Счастья протянет, в лучшем случае, года два – потом он превращается в безмозглого идиота. А Дерм – Боже мой, какой кайф! – он делает твою кожу похожей на гибкий мрамор… но если вовремя не уколотьс