Танковый десант

Бессонов Евгений

ЛЬВОВСКО-САНДОМИРСКАЯ ОПЕРАЦИЯ

 

 

Заканчивался наш «отдых» и подготовка личного состава к новым боям. В начале июля 1944-го наш батальон, как и другие батальоны 49-й Каменец-Подольской механизированной бригады, пешим порядком направился ближе к фронту, в район сосредоточения, откуда должны были перейти в наступление. Впереди были напряженные бои.

Передвигались мы лишь с наступлением темноты и до рассвета, а днем располагались в лесистой местности с соблюдением режима маскировки. Ночью дорога к фронту превращалась в мощный поток, в котором двигались все рода войск: пехота, артиллерия всех калибров, бронетранспортеры. Танки шли по другим дорогам – в целях введения противника в заблуждение. Маскировка соблюдалась твердо, все солдаты понимали ее необходимость, иначе не миновать налета авиации противника. Как ни тяжело было найти хорошее место для дневки, командир батальона Козиенко старался расположить батальон около воды, у какой-нибудь речушки. Это имело большое значение в жаркие летние дни на Украине, после изнурительного ночного марша в сплошной пыли – можно было умыться, а то и искупаться, постирать портянки, охладить натруженные ноги в воде. На это время все замирало – боялись налета авиации противника.

В район сосредоточения мы прибыли через несколько дней. Расположились в перелеске, где, ожидая дальнейших указаний, пробыли дней пять. Потом, вечером, к нам подошли «Студебекеры», весь личный состав батальона был посажен на эти машины, и мы ускоренным маршем двинулись ближе к фронту. Беда была в том, что шоферы не имели достаточной практики вождения автомашин, поэтому порой допускали оплошности при движении колонной, но все обошлось более-менее благополучно. Утром мы спешились в лесу и рассредоточились на случай артиллерийского обстрела.

На рассвете 14 июля 1944 года, после длительной авиационной и артиллерийской подготовки, началось наступление общевойсковых частей, которые стремились прорвать сильно укрепленную оборону противника. 17 июля, после прорыва оборонительных сооружений немцев, в образовавшуюся в обороне брешь вступила наша 4-я танковая армия с задачей выйти глубоко в тыл противника в направлении г. Львова. Из подразделений 49-й мехбригады в прорыв был брошен только наш 1-й мотострелковый батальон десантом на танках корпусного 56-го танкового полка. Второй и третий батальоны с танковым полком бригады в это время атаковали немцев, которые стремились ликвидировать брешь в своей обороне, замкнув ее с севера и юга. В ходе ожесточенного боя батальоны понесли значительные потери в личном составе и танках, танковый полк бригады был почти полностью уничтожен. Но и противник понес потери и вынужден был отказаться от намерения закрыть брешь в своей обороне. В результате этого боя нашему батальону, бригаде и в целом нашему 6-му механизированному корпусу были созданы условия для движения вперед, в тыл противника. Впоследствии вся тяжесть боев легла именно на наш батальон, единственный, не понесший потерь в первые дни боев.

При движении на г. Львов нам тяжело досталось, особенно от немецкой авиации, которая беспрерывно совершала налеты на нашу колонну, пытаясь задержать ее продвижение. Мы старались двигаться ночью, но летом ночь короткая, поэтому приходилось двигаться и днем. Противник любыми средствами старался задержать нас, устраивал засады, заслоны, но это ему мало помогало, и мы продолжали двигаться вперед. Страдали мы и от жары, особенно когда спешивались и двигались пешком из-за непрерывных налетов авиации. Что такое налет авиации противника? Обычно налетало 20–25 самолетов-бомбардировщиков – «Юнкерсы» в сопровождении, как правило, истребителей «Мессершмитт-109» или «110». Бомбардировщики выстраивались в боевой порядок до подлета к нашей колонне и начинали штурмовать колонну по ходу нашего движения или же заходили для штурмовки сбоку, перпендикулярно движению колонны, обычно со стороны солнца. Сначала они сбрасывали бомбы, целясь по танкам, и одновременно вели по танкам огонь из крупнокалиберных пулеметов, стараясь поджечь их. Самолеты делали два или три захода. При налете авиации десант как горох сыпался с танков, стараясь убежать дальше от дороги, залечь в какое-либо естественное укрытие, если оно имелось, или просто залечь и ждать окончания налета; танки тоже покидали дорогу. В один из солнечных жарких дней, уже за г. Золочевом, немецкая авиация бомбила батальонную колонну без перерыва, как мы говорили, «на обед»: одна группа улетает и тут же появляется другая. Поэтому танки остановились, и командование бригады, не без участия комбата, приказало десанту двигаться пешим порядком, соблюдая меры маскировки. Днем жара изматывала бойцов, были проблемы с водой, люди теряли силы, ноги наливались свинцом. Некоторые бойцы натерли ноги до крови. Я тоже натер ноги – это случилось в первый и последний раз в моей жизни. В то же время танки до наступления вечерних сумерек стояли в укрытиях, а затем догнали нас, и ночью батальон опять двигался на танках. Эта мера помогла в какой-то степени не нести потерь в людях и технике, и за ночь мы смогли достичь заданного рубежа. Противник временно потерял нас, его авиация прочесывала опушку леса, овраги, но безрезультатно. Таким порядком мы продвигались ко Львову еще несколько дней.

Мне нравилось сидеть на лобовой броне танка, на выступе от пулемета (с правой стороны по движению танка), держась левой рукой за ствол орудия. Но это можно было позволить себе только в светлую ночь, при хорошей погоде и на укатанной дороге, обычно же десант располагался позади танковой башни. Внутри танка мне пришлось побывать один раз – я в нем часок вздремнул. Удовольствия от этого я не получил – трясет здорово, жарко и непривычно. Главным образом я следовал на переднем танке – пыли нет и обзор широкий. Но опасность была в том, что первый снаряд предназначался тебе – это головная машина. Так однажды и случилось.

Мы двигались десантом на танках почти всю ночь с зажженными фарами. Перед рассветом, когда стало сереть, видимость улучшилась, и колонна остановилась перед небольшой возвышенностью на короткий привал. Это было перед небольшим городком Бобрка, южнее Львова. Я решил уйти с головного танка и перешел на третий от головного танк, где разместился на корме, позади танковой башни – обычное мое и солдатское место, решив, если удастся, немного вздремнуть. Видимо, интуиция сработала, у меня так было не первый раз. Только колонна двинулась вперед и головной танк поднялся на пригорок, как фрицы открыли огонь, головной танк был подбит и загорелся, а затем и взорвался. Два или три бойца из десанта погибли, остальные, человек восемь, остались живы. Повезло ребятам, вовремя сообразили покинуть танк, отбежать от него и залечь в придорожном кювете. Рота тоже покинула танки и рассыпалась в цепь. Мы залегли и стали окапываться на всякий случай. От пулеметного огня немцев головы нельзя было поднять, иногда по нам велся и артиллерийский огонь (потом было установлено, что это били танки противника – «пантеры»).

Поступила команда от командира роты: «Вперед». Я поднял свой взвод в атаку, другие взводы роты тоже поднялись. Мы достигли гребня холма, где стоял наш подбитый танк, и дальше не смогли продвинуться из-за шквального огня фрицев. Взвод понес потери убитыми и ранеными. Бойцы залегли, не выдержав пулеметного и орудийного огня противника, а также огня снайперов. С помощью командиров отделений мне удалось обнаружить две-три огневые точки немцев, окопавшихся в 150–200 метрах от нашей цепи. Показав связному, где находятся пулеметчики, я послал его к артиллерийскому наблюдателю и в батальонную минометную роту, да они и сами уже разобрались в обстановке. Бригадная артиллерия и наши 82-мм минометы открыли огонь, однако он не смог подавить огневые точки немцев. Только мы отрывались от земли, как фрицы нас опять к ней прижимали, а танки командование бригады в помощь батальону не бросило, видимо сберегая их для будущих боев. Мы, десант, без танков тоже в атаку не шли, залегли и пытались дождаться поддержки танков.

Поступила еще одна команда: «Вперед» с добавлением: «не то расстреляют». Мне кажется, это добавление придумал сам командир роты Николай Чернышов. У меня большие сомнения, что такая команда могла последовать от командира батальона или от командира бригады, от них я до этого боя и в последующих боях ничего подобного не слышал, и меня расстрелом никогда не пугали, да и причин к этому не было, приказы я выполнял безоговорочно. Мы же шли на смерть против фрицев ради жизни других. Правда, долго собирались атаковать противника, на это ушел почти весь день. Да, мы боялись идти на танки, боялись, и все. Противотанковых средств в роте не было (противотанковые гранаты, бутылки с горючей смесью уже отживали свое). Боялся не только я, боялись и другие командиры взводов и рот. Огонь противника был плотный, смертельный, а умирать никому не хочется, каким бы ты ни был храбрым и смелым. Самое же страшное – остаться калекой, лучше, что б уж сразу насмерть. Когда идешь в атаку и видишь, чувствуешь, как рядом падают твои товарищи, то человека охватывает ужас – «сейчас и меня». Но, с другой стороны, такая злость вскипает против немцев: «подожди, доберусь до тебя», что готов крушить все направо и налево и о смерти уже не думаешь.

Вот и я разозлился после предупреждения о моем расстреле. Скомандовал командирам отделений взвода поднять бойцов в атаку – я тоже находился в цепи. Бойцы в атаку не поднялись – лежат на матушке-земле, умирать никто не хочет. Я тоже не хочу, мне только 21 год, но приказ надо выполнять, не будешь ждать, когда враг сам уйдет с позиций. Я вскочил под ураганным пулеметным огнем противника с командой: «Встать! За Родину, за Сталина! За мной в атаку, вперед!» Поднялись несколько человек, в основном командиры отделений, остальные же остались лежать, страх их приковал к земле. Пробежав несколько метров вперед, я заметил, что нас в атаке лишь несколько человек. Пришлось мне вернуться назад, бежать вдоль цепи солдат и силой поднимать их в атаку, буквально за поясной ремень отрывая их от земли. И все это под пулеметным огнем противника. Ординарец бежал позади меня и кричал мне: «Товарищ лейтенант, ложитесь! Ложитесь, товарищ лейтенант, а то убьют!» Я же продолжал бежать, поднимая солдат. Вдруг я обратил внимание, что впереди меня колосья пшеницы отскакивают от стеблей, как будто их стригут ножницами. Это они отлетали от пулеметного огня, который вели немцы по мне. Такой плотный огонь я раньше не встречал. В конце концов для меня и для солдат все обошлось благополучно – я даже не был ранен, поднял солдат в атаку, и взвод с бугра скатился в низину, на окраину Бобрки. Одновременно и взводы Петра Шакуло и Гаврилова, а также другие роты батальона атаковали противника. Немцы бежали, оставив танк «пантера», видимо без горючего. Когда мы подбежали к нему, он был еще теплым от работы мотора. Другие танки вместе с пехотой оставили место боя, не выдержав нашей атаки. Я еще долго приходил в себя после атаки, сел за хату и ни о чем не думал. Меня звали, а я не отвечал. Чудо, что немцы не смогли изрешетить ни меня, ни ординарца, когда мы бежали вдоль цепи, поднимая солдат в атаку.

Когда все успокоились и мы пришли в себя, послышался смех, подначки, стали вспоминать прошедший бой. В целях разрядки приняли по «стопарю». Шутники и на фронте были, мы их звали «хохмачи». Надо мной начали шутить: «Бессонов, ты чего это бежал в атаку не вперед, а вдоль фронта?» Другой «хохмач» подает голос: «А он, ребята, с перепугу забыл, куда надо идти в атаку». Третий: «Нет, он отвлекал огонь немцев на себя, чтобы славянам (на фронте солдат называли „славяне“) легче было совершить бросок на фрицев». И все это под хохот товарищей. «Да он хохмач, ребята, знает, как обмануть фрицев!» Им, здоровым ребятам, смешно, они ржут, как жеребцы, и невдомек им, почему я бежал вдоль цепи фронта, а не вперед. Мне же до сих пор страшно вспомнить тот случай, но повезло на этот раз, крупно повезло, что я остался жив и невредим. На всю жизнь запомнил я этот город Бобрка.

Солдаты не были на меня в обиде за то, что я силой поднимал их в атаку. Наоборот, они все превратили в шутку, да и рады были, что остались живыми. Видимо, этот случай запомнился мне как раз своей нехарактерностью. Больше в моей боевой практике такого никогда не было. В подавляющем своем большинстве солдаты были смелыми, приказы выполняли беспрекословно, как ни трудно им было в бою. В их боеспособность я верил и знал, что поставленную задачу я с ними выполню. Они видели, что я нахожусь в цепи и вместе с ними иду на смертный бой, не прячусь за их спины, поэтому доверяли мне. Я никогда не сомневался в их стойкости, не унижал их человеческое достоинство, относился ко всем одинаково. Некоторые солдаты проявляли исключительную смелость, как, например, Поддубный, Савкин, Чулкин и ряд других. В них была моя опора, в этих отважных ребятах. Я прислушивался к их дельным советам в бою, как правило, старался выполнять их просьбы, делился с ними всем, как и они со мной, в основном, конечно, едой, консервами. Сам я раненых на поле боя никогда не бросал и знал, что и при моем ранении они меня не бросят. Наша беда была в том, что при быстром передвижении на танках десантом мы не всегда успевали предавать убитых земле, а при захоронении порой не отмечали это место. Только после проведения операции, когда выходили на формировку, уточняли, кто и где погиб, но в основном лишь приблизительно. В этом была беда танкового десанта и экипажей танков при действиях в глубоком тылу противника. Легко раненных мы иногда возили с собой на танках, а перевязку делали санинструкторы или фельдшеры, а тяжело раненных после перевязки оставляли в населенных пунктах, на попечение жителей. А вообще вести учет раненых и погибших возлагалось на писарей рот и батальона.

Недолго мы наслаждались отдыхом, последовала команда: «Вперед», так как подошли наши танки. Заканчивался этот ужасный день – день, который запомнился мне на всю жизнь, 18 июля 1944 года. Надо признать, что немцы удачно в этом месте выстроили заслон, чтобы задержать наше движение на Львов, умело использовали местность и грамотно вели бой. Дорога, как я уже писал, поднималась вверх на пригорок, а затем резко спускалась вниз с поворотом направо. Справа и слева от дороги были крутые склоны, с одного из которых нам пришлось прыгать во время атаки вниз. В то же время, по-моему, немецкий заслон был малочисленный: два-три танка «пантера» и «тигр» и до роты пехотинцев. Но зато было много пулеметов МГ-34, снайперы, а также минометная батарея 81-мм калибра. Немцы заранее подготовились к обороне, умело расположили свои огневые точки и расставили танки в засаде. Мы же, колонна танков, летели «на всех парах», без головного дозора, без разведки. Встречный бой вообще очень сложный, и им надо умело руководить. Счастье еще, что и рота, и взвод понесли лишь незначительные потери. Мы не смогли найти одного солдата – Бабаева, уроженца г. Баку. Облазили весь склон, проверили хаты, но найти так и не смогли. Жалко – вояка он был хороший.

Всю ночь мы продолжали двигаться на Львов. Встречались мелкие группы противника, но такого заслона, как фрицы организовали у Бобрки, больше не было. С наступлением утра, 19 июля, остановились на отдых – он был необходим, особенно механикам-водителям: после напряженной ночи они засыпали прямо в танке, на своем месте. Мы, десант, могли еще на броне подремать на ходу, хотя танк – это не легковой автомобиль, и рессор в буквальном смысле у него нет, а функции рессор выполняют лишь специальные стержни (стаканы), которые несколько смягчают движение танка по неровностям местности.

Расположились в хлебах, танки замаскировали в балках. Перекусили чем бог послал, умылись, стали приводить себя в порядок, офицеры постарше меня принялись бриться. Тишина, спокойно, солнце светит, небо голубое, ни облачка. Сколько красоты кругом, и какое это счастье – жить!

На этом привале произошел несчастный случай, который я очень хорошо помню. Лейтенант Александр Гущенков, командир пулеметного взвода нашей роты, брился. К нему подошел лейтенант Петр Малютин, чтобы побриться, когда он закончит. У Гущенкова был трофейный пистолет «парабеллум». Пистолет этой системы у нас в армии редко у кого встретишь, не любили его, сложный он был, хотя в руке лежал хорошо.

Подойдя, лейтенант Малютин взял пистолет, которого, видимо, никогда не видел, и стал изучать. Незаметно для себя он загнал патрон в патронник, нажал на спусковой крючок, и произошел выстрел. Пуля попала Гущенкову в левое плечо и прошла навылет через мягкие ткани. Петр сначала не понял, что произошло, пока Александр ему не сказал: «Петька, ты меня ранил». Малютин смертельно испугался, но все обошлось относительно благополучно – не убил, а только ранил в левое плечо. Гущенкова быстро перевязали и отправили в госпиталь, однако его мытарства не кончились, и ему пришлось избежать еще одной смертельной опасности. Как он нам потом рассказывал, в село, куда были помещены раненые под наблюдением медиков, ворвались немцы, какая-то отступающая группа. Они сразу же бросились к дому, где находились раненые, врывались в комнаты и расстреливали всех, кто там находился. Александр Гущенков спрыгнул со второго этажа и, отстреливаясь из «парабеллума», скрылся в хлебах, хорошо, что быстро стемнело. В армейский госпиталь он попал только через несколько дней. К сожалению, это был не единственный случай, когда немцы расстреливали раненых и медицинский персонал. Я считаю, что оправдания подобным зверствам нет.

У меня тоже был случай, когда я ранил своего офицера, командира пулеметного взвода. А получилось так. Батальон атаковал фрицев и почти отбросил их с дороги, они уже убегали под нашим натиском, когда мои бойцы говорят: «Товарищ лейтенант, слева нас атакуют немцы!» Бинокль я не носил – в бою, в атаке, он только мешал, но, присмотревшись повнимательней, я действительно увидел, что на левый фланг нашей роты на самом деле бегут фрицы в своих касках с рожками по бокам. Особенно настырным был один – то спрячется, то появится опять, выглядывая из пшеницы. Почему-то у меня оказалась винтовка, вернее, немецкий карабин. Недолго думая, я прицелился и, как только он выглянул, выстрелил. И вдруг оттуда раздался мат-перемат. Оказывается, это был свой, в бою он нашел немецкую каску и надел ее на голову, для безопасности. Я его не убил, а только прострелил ему нос. Он немедленно отбросил немецкую каску, его перевязали и отправили в тыл, как раненного от немецкой пули. А как еще? Пуля-то действительно была немецкая. Разве можно при наступлении нахлобучивать немецкие атрибуты? В обороне дело другое, да и то осторожно.

В тот день, когда был ранен Гущенков, наша колонна, наверное, полдня спокойно продвигалась вперед, не встречая противника. Авиации тоже не было. Но радости нашей не суждено было сбыться – во второй половине дня противник опять бросил против нас авиацию. В отсутствие наших истребителей (зенитные орудия тоже не всегда были в колонне) немцы, не побоюсь этого слова, без помех издевались над нами. На малой высоте они штурмовали все живое, и мы несли потери и в танках, и в личном составе. Почему не было наших истребителей? Мне кажется, только оттого, что наша бригада далеко ушла от аэродромов базирования истребительной авиации, дальность действия которых ограничена. Имея задачу освободить город Львов, наша танковая армия, в том числе и наша 49-я мехбригада, ушли в тыл противника, почти на 100 километров оторвались от общевойсковых армий, которые в основном двигались пешим порядком и вели непрерывные бои с немцами.

 

Бои за город Львов

 

19 июля перед одним из сел мы заметили позиции немцев. Батальон рассыпался в цепь, наша рота развернулась и стала продвигаться в направлении этого села, левее дороги, а 3-я рота под командованием старшего лейтенанта Костенко – правее дороги. Мы учли бои под Бобркой, 2-я рота осталась в резерве комбата. В одном из оврагов мы встретили двух человек в нашем обмундировании. Они заявили, что являются летчиками штурмовика Ил-2, который сбили немецкие истребители при штурмовке противника на окраине Львова, и пробираются на восток к своим. Они попросили поесть, мы дали им хлеба и консервов, а сами стали цепью продвигаться вперед. Летчики сообщили, что немцев в селе нет и немецкие окопы немцами не заняты, и все так и оказалось. Перед траншеей было, однако, натянуто проволочное заграждение – «спираль Бруно». Это колючий моток метр в высоту и столько же в ширину. Мы пытались перепрыгнуть его, но ничего не получилось. Я приказал набросить плащ-палатки в несколько слоев, и по ним мы переползли на другую сторону. Хорошо, что противника не было, а то бы мы застряли перед этим заграждением.

Мы вступили в село. Попрятавшиеся жители постепенно стали выходить из своих укрытий. Кое-кто из солдат заходил в хаты, и там их угощали молоком и белым хлебом. Мне тоже принесли, но молоко я не стал пить, а краюшку пшеничного хлеба съел. Почему-то опять кухня отстала, и мы с вечера не ели. Когда мы выходили из села, голодным из нас никто уже не был. После этого села мы двигались и на танках, и пешком. Немецкая авиация не оставляла нас в покое, поэтому мы продвигались вперед, на запад, челночным порядком.

Наступали сумерки, авиация наконец-то от нас отстала, и мы могли спокойно продолжать движение. Ближе к ночи я со взводом достиг какого-то населенного пункта, к сожалению, уже не помню его названия. Впереди, в одном или двух километрах, лежал Львов. Когда я пришел с докладом к командиру батальона, он разрешил солдатам отдыхать. Мне он поставил задачу на следующий день рано утром наступать на г. Львов. Это было, скорее всего, 20 июля 1944-го, в день моего рождения – мне исполнялся 21 год.

В связи с тем, что командир взвода Петр Шакуло был легко ранен, мне поручалось командовать и его взводом. Помкомвзвода у Петра был сержант Савкин – смелый парень, я его знал по каменец-подольским боям и очень уважал. Савкин был надежный парень, солдаты его слушались и уважали. В роте из командиров мы с ним оставались одни.

Надо сказать, что ко Львову подошел только наш 1-й мотострелковый батальон, даже скорее рота, а если конкретнее, то штаб батальона – комбат Козиенко, замполит Герштейн и начштаба батальона Григорьев, мой взвод и взвод Шакуло (без него самого). Третий взвод с командиром роты Чернышовым был оставлен на каком-то перекрестке (комвзвода лейтенант Гаврилов был ранен) на случай появления фрицев. Гущенков тоже был ранен. Вторая рота (комроты Штоколов) также осталась на какой-то высотке. Третья же рота (Костенко) ушла на помощь 16-й Гвардейской мехбригаде, которая «завязла» в уличных боях в городе Перемышляны, юго-восточнее Львова. Второй и третий батальоны нашей бригады вели бои где-то в стороне, а 56-й танковый полк покинул наш батальон, выполняя другие задачи. Таким образом, брать Львов было поручено комбатом мне с двумя взводами, насчитывающими 30–35 человек. Громадный город и кучка бойцов.

Во Львов мы подошли с юга, а не с востока, противник нас там не ожидал, и немецких войск в этом районе почти не было. Правду скажу – я боялся входить во Львов без поддержки танков. Не любил я наступать или ходить в ожесточенную атаку без танков. Танки всегда прибавляли нам смелости, а на противника нагоняли страху. В бою мы поддерживали друг друга, особенно в населенных пунктах и в лесу. Без танков тяжело воевать, так же как и им без пехоты, танкового десанта. К этому привыкли и мы, и танкисты. Без танков мы выглядели как голый на морозе, другого сравнения не нахожу. Плохо без них.

Короче говоря, 20 или 21 июля 1944 года я собрал командиров отделений и объяснил им задачу, поставленную командиром батальона капитаном Козиенко (через месяц ему будет присвоено воинское звание майора). На рассвете я с двумя взводами нашей роты, а также с пулеметным взводом 3-й роты нашего батальона (лейтенантом Цикановским) перешел в наступление на г. Львов. Город был построен по западному образцу, наряду с большими домами в нем имелись отдельные особняки, окруженные металлическими заборами – решетками или крупной сеткой. Кроме широких улиц в городе было изобилие узких, кривых улочек, иногда крутых.

Впереди, на окраине города, виднелись окопы. Вот на них мы стали наступать развернутой цепью. На всякий случай я послал одно отделение (7–8 человек) вперед в порядке разведки. Разведка достигла окопов и сообщила, что немцев нет. Я приказал этому отделению выйти на асфальтированное шоссе и продвигаться по нему в город. Роту я тоже повернул к дороге, и по ее обочинам мы стали двигаться за головным дозором. Так мы и входили в город – впереди, метрах в 150–200, двигался головной дозор, а позади остальная часть роты, которая передвигалась в колонну по одному по обочинам шоссе. Нас встречали двое мужчин – местные жители. Один из них держал поднос с рюмками, другой две бутылки водки, наливая ее в рюмки. Каждый из нас подходил к ним, выпивал рюмку и шел дальше. Я тоже это сделал с благодарностью, даже две выпил. Мы входили в город с южной окраины по улице Культпарковской. Слева от дороги были небольшие дома, одно– и двухэтажные, а справа шел деревянный забор. Противника не встретили, было тихо, как будто и нет войны, солнце жарило вовсю. Но ни в коем случае нельзя было терять бдительность, воевали мы не с дилетантами, а с хорошо обученными, хитрыми и умелыми солдатами, от них можно было ожидать любых действий. Я предупредил своих бойцов, что мы не имеем права расхолаживаться из-за малочисленности нашего отряда, вооруженного только двумя пулеметами «максим». Одним расчетом командовал сержант Чечин Иван Захарович – молодой, смелый, знающий себе цену боец, с которым мы провоевали до Дня Победы.

В глубь города мы не пошли, а закрепились в пустующих домах на его окраине, как приказал комбат. Во всяком случае, один городской квартал мы прошли. Командир батальона и его штаб остановились, не доходя до города, но провели ко мне телефонную связь. Кухни нашей опять не было – ее сожгла авиация, поэтому мне пришлось отрядить солдат к розыску еды по окрестным домам. Кое-чем удалось разжиться у жителей, во всяком случае, голодными мы не остались. К нам с лейтенантом Цикановским Израэлем Соломоновичем (которого мы звали Семеном) прибыл командир артиллерийской батареи нашего батальона старший лейтенант Кашинцев. С ним прибыло одно 45-мм орудие, расчет которого прикатил его на себе, к нему было лишь несколько снарядов. Другие орудия, автомашины со снарядами и тягачи немецкая авиация уничтожила на марше при движении ко Львову.

Мне нравился Кашинцев, иногда сильно заикающийся, но всегда неунывающий, остроумный и большой шутник. В ту пору ему было 27 лет. Он был интересный человек, да и воевал давно. Я обрадовался, что он пришел. Теперь нам с Цикановским было с кем посоветоваться – каким образом ротой брать громадный город? В глубь города мы не пошли, я побоялся входить в лабиринт улиц, где нет укрытий и нельзя окопаться. Идти задами мешали металлические заборы частных домов. В Скалате и Каменец-Подольском было свободнее и как-то просторнее – там такие заборы нам не встречались. Танков с нами не было, с ними было бы спокойнее. А какая помощь от «сорокапятки» с пятью снарядами? Смех один. Ничего не было известно о силе противника и его расположении, о том, имеются ли у него танки. Комбат так и не поставил нам задачу – в каком направлении двигаться по городу. Нас он не беспокоил, и мы его тоже, а зря.

Было тихо, спокойно, никто в нас не стрелял, авиации немцев тоже не было, еду доставали. Стояли летние теплые дни. После дней напряженного марша с боями до Львова это было блаженство. Мы подготовились к отпору противника: расположили пулеметы, даже поставили орудие на позицию. От налета авиации вырыли окопы около домов. Назначались наблюдатели и дежурное отделение. Мы с Толей Кашинцевым решили осмотреть прилегающие дома. Я послал в разведку два отделения с приказом проверить, что делается впереди и по бокам от нашей улицы, и, не входя глубоко в город, по возможности опросить жителей, если окажутся на улицах или в домах. Пока город выглядел мертвым – жителей не было видно, а ряд домов пустовал.

Обследуя окрестности, мы с Кашинцевым обнаружили немецкий госпиталь, занимающий 3–4 четырехэтажных дома. Как мы поняли, это был госпиталь для умалишенных солдат. Нашли кое-кого из немецкого обслуживающего персонала. Я кое-как по-немецки приказал им кормить больных и ухаживать за ними. Они меня поняли, и больше к этому психиатрическому госпиталю мы не подходили. Нам своих забот хватало, а немцы и без нашей помощи могли справиться со своими психически больными соотечественниками. Обойдя другие дома, в одном из них, кирпичном, мы нашли местных жителей, которые перебрались туда из других домов, менее устойчивых к обстрелу. Вернулась разведка, доложила, что в ближайших домах немцев нет. Вернулись и те бойцы, которые по собственной инициативе осмотрели окрестности. Недалеко от нас они, правда, обнаружили немецкий аэродром, но он был покинут противником. Бойцы принесли кое-что из продуктов – в основном разные консервы.

Ночь прошла благополучно, никаких указаний от командира батальона не поступало и на следующий день, а мы этому и рады были. Конечно, надо было входить в город, а не отдыхать, но на нас давила усталость, да и о противнике ничего не было известно. Все мы устали и от марша до Львова, и особенно от авиации противника. Немецкие летчики, пикируя почти до самой земли, строчили из пулеметов, сбрасывая бомбы. Они делали все, чтобы не допустить нашего продвижения вперед, а отбиваться от самолетов нам приходилось лишь ружейно-пулеметным огнем, эффект от которого был как мертвому припарки. А тут наступило затишье: не стреляют, не бомбят, да и голодными мы не были. Лето, тепло. Санаторий – не меньше, в крайнем случае – дом отдыха.

На следующий день нас стал обстреливать снайпер. Чуть выйдешь на открытое место – выстрел. Долго мы не могли определить его позицию. Наконец с помощью бинокля установили, что снайпер ведет огонь с чердака пятиэтажного дома. Под вечер добровольцы скрытно подобрались к этому дому и поднялись на чердак, но его уже след простыл, а ни у меня, ни у бойцов не хватило сообразительности оставить там засаду. Скорее всего, это был даже не немец, а бандеровец-самостийник или поляк – националист-одиночка. Больше он не появлялся.

Так прошло два или три дня, а мы все еще продолжали околачиваться на окраине города. У меня, Цикановского и Кашинцева не хватило мужества и решительности брать Львов с полуротой бойцов – 30–35 человек. Комбат и не тревожил нас, а мы его, но вдруг появился командир роты старший лейтенант Чернышов. Лучше бы он не появлялся. Все, что он сделал, это навел смуту, неразбериху и смотался от нас. Чернышов принял решение наступать к центру города, и мы стали продвигаться по одной из улиц. В это время появился человек в гражданском, который показал советский паспорт и стал уговаривать Чернышова быстрее продвигаться в глубь города. Несмотря на то, что я уговаривал Чернышова не верить ему, он не согласился и дал команду двигаться вперед. Приказ есть приказ, его надо выполнять, и мы осторожно продолжили движение дальше по улице.

Не успели мы пройти несколько перекрестков, как у нас в тылу появилась немецкая пехота с двумя бронетранспортерами. Они как будто ждали, пока мы углубимся в город, и теперь отрезали нас от штаба батальона. Пехоты было не очень много, но немцы были вооружены пулеметами, а страшнее всего были бронетранспортеры с пулеметными установками, средств против них у нас не было. Гражданский тип смотался, солдаты позднее говорили мне, что он сбежал к немцам. Немцы открыли ураганный огонь из всех видов оружия, в основном пулеметный. Мы были не готовы к отпору, но многие бойцы не растерялись и ответили немцам огнем. Я не помню, откуда у меня в руках взялся автомат, и я тоже открыл огонь из-за забора по пулеметному расчету.

Однако единого удара не получилось, поскольку мы были разделены улицей. Одни солдаты вели огонь самостоятельно, другие отбежали назад за дом, почти на прежние позиции. Чернышов убежал к тому взводу, который занял оборонительные позиции в тылу штаба батальона. Мне он сказал: «Управляйся здесь сам, а я пошел к командиру батальона» – и исчез. Кое-как я организовал оборону и успокоил солдат, ликвидировал растерянность. Удивительно, но мы не понесли потерь, хотя укрытий, кроме домов, двери в которые, как правило, были заперты, не было.

В этом бою стойкость и смелость проявил сержант Савкин. Этот парень не терялся в любой обстановке и всегда оставался за командира взвода лейтенанта Шакуло, когда тот выбывал по ранению, и ему доверяли, как офицеру. В этом бою Савкину с частью бойцов пришлось отбиваться от фрицев весь день. Хорошо, что они укрылись за высоким металлическим забором из сетки, и под огнем наших бойцов немцы преодолеть его не смогли. Были беспомощны и немецкие бронетранспортеры.

Николай Савкин на меня обиделся, что я не оказал ему помощь другой частью бойцов в этом бою. Только когда стемнело и мы с бойцами пробрались к нему, немцев уже не было, они покинули поле боя. Видимо, немцы хотели всего лишь нас задержать на некоторое время, не давая продвинуться к центру города. В этом бою пропал один солдат в возрасте примерно 40 лет, и его поиски никаких результатов не дали. Бойцы сержанта Савкина сообщили, что он по национальности поляк, уроженец чуть ли не Львова или его окрестностей. Возможно, что этот солдат сбежал домой, дезертировал. Трудно сказать. На войне всякое может быть, на то она и война.

Следует сказать, что при бое во Львове к нам прибыл лейтенант (фамилию его я не запомнил) с батареей 120-мм минометов. Свою часть он не нашел и решил остаться воевать со мной. Конечно, мы приняли его с радостью. В батарее было четыре миномета с боекомплектом мин, и каждая мина весила, наверное, 16 килограммов. Бравый был лейтенант. Мы с ним не раз забирались на чердак высокого здания, и он оттуда корректировал стрельбу по противнику. Все-таки это было нам помощью. Чтобы его не обвинили в дезертирстве, лейтенант попросил дать ему справку, что он участвовал в боях по освобождению г. Львова. Такую справку я ему написал, подписал ее, и на нее поставили печать батальона.

В один из июльских дней (24 или 25 июля) в 500–700 метрах от нас появился наш танк Т-34. Видимо, он нас не заметил, а мы тоже не смогли с ним связаться. Танк скрылся в лабиринте улиц города, и больше мы его не видели. Только через много лет я узнал историю этого танка и его экипажа. Танк был подбит, экипаж, за исключением механика-водителя, погиб. Всем им было присвоено звание Героев Советского Союза. Экипаж этого танка и считают первым вошедшим в город Львов, хотя первыми вошли в город мы с Цикановским со своими бойцами. Видимо, командир батальона Козиенко своевременно не доложил командиру бригады, что мы ворвались в г. Львов. Одно утешает, мы воевали не для истории и выполняли свой ратный долг, не обращая внимания, кто был первым, а кто вторым. В ходе этих боев лейтенант Оплеснин, командир взвода автоматчиков нашего батальона, по ночам несколько раз, переодевшись в гражданское, вместе с местным жителем – поляком, знающим немецкий язык, проникал в центр Львова. Несколько раз они натыкались на патрули, но все обходилось благополучно, помогало знание немецкого языка.

В конце июля, 25-го или 26-го числа, появились танки из 10-го Гвардейского танкового корпуса нашей танковой армии, они, правда, вошли в город на некотором расстоянии от нас. Их действия придали нам смелости, и мы тоже стали продвигаться в глубь города с задачей перерезать дорогу, по которой бежали отступающие немцы, захватить железнодорожный разъезд и станцию. Поставленную задачу мы выполнили, закрепившись в двух небольших домах, в которых не было жителей, а в комнатах даже мебели. Город не был разрушен, ни авиация немцев, ни наша Львов не бомбили, а наземные бои, мне кажется, вели только мы, наша полурота, когда же вошли наши танки, немцы оставили город почти без боя. Приблудившийся к нам лейтенант со своими 120-мм минометами действовал все время со мной. Он обрушил огонь своих минометов на шоссе, по которому немцы бежали из Львова, другое шоссе перерезали мы, и немцам осталась для отступления только одна дорога. Однако и по ней немцы вскоре прекратили движение, избрав менее благоустроенный, но более безопасный путь отступления.

Я решил послать несколько бойцов разведать, что впереди, остались ли еще перед нами немцы или бросили свои позиции. Возвратившиеся бойцы сообщили, что немцев нет, и принесли несколько молодых поросят из обнаруженного ими огромного холодильника, содержимое которого немцы не успели вывезти. Кроме поросят были там также различные консервы и другие продукты, но в основном туши поросят. Пришлось посылать и других бойцов на холодильник, мы запаслись впрок едой и устроили грандиозный ужин. Давно мы не имели такого изобилия продуктов. Вообще, я солдатам не запрещал доставать еду, тем более что батальонной кухни долго не видели. Но солдаты строго были мною предупреждены и никогда не позволяли себе мародерствовать среди населения, зная мою строгость и жесткость в этом отношении.

Двадцать седьмого июля 1944 года Львов был полностью освобожден от противника. Бои за город закончились. Надо сказать, что город был под немцами три года (1941–1944 гг.), но мы встретили пять или шесть евреев, которых все это время знакомые укрывали от немцев в схроне. В один из вечеров, когда Львов окончательно был наш, Семен Цикановский сообщил мне, что по случаю освобождения города несколько местных жителей-евреев приглашают нас в гости. Три года эти люди терпели, но выжили и были рады этому. Встретили нас исключительно хорошо. Стол был накрыт как до войны: московская водка, колбаса, ветчина, рыбные и мясные консервы. Как они смогли все это сохранить? Все было вкусно, и мы хорошо посидели, как дома.

Во Львове мы простояли несколько дней. За это время в батальон прибыли 2-я и 3-я роты, которые выполняли задачи отдельно от батальона. Да и бригада, подтянув тылы, собралась со всеми своими подразделениями.

Двадцать девятого июля батальон получил новую задачу – наступать в направлении польского города Перемышль. Однако несколько километров не доходя до этого города, командующий нашей танковой армией генерал Лелюшенко направил батальон на юг, в сторону г. Самбора и далее в предгорье Карпат, к нефтяному району. Крупных боев не было, противник отступал и не пытался нас задержать. Лишь в одном месте, у крупного села, батальон наткнулся на сопротивление. Мы спешились с танков и ворвались в это село. За селом местность была сильно заболочена и изрыта большими канавами, видимо осушительными. На этой местности танки не смогли нам оказать существенной поддержки. Пришлось нам без танков и артиллерийско-минометного огня прямо из этого села атаковать противника. Мой взвод наступал на какую-то фабрику, как потом оказалось – спиртовой завод. Противник сильным ружейно-пулеметным огнем остановил нас, и нам пришлось залечь на этом болоте. Потерь мы, правда, не понесли, но огонь не давал нам продвигаться вперед, тем более впереди виднелся каменный забор – ограда завода. Мы противника не видели, а сами оказались на открытом месте, и как только фрицы замечали у нас движение, то стреляли, заставляя солдат и меня лежать на месте. С большим трудом я выбрался на сухое место, со мной выбрались еще человек семь-восемь. Мы забежали за дом и стали осматриваться, как лучше выбить фрицев из кирпичных зданий завода.

Я перебежал по сухому месту вперед, чтобы продумать, как лучше атаковать противника и подсказать лежащим в болоте солдатам направление отхода на сухое место. Фрицы заметили меня и открыли по мне не ружейный огонь, как обычно, а минометный из малокалиберного миномета, видимо из ротного, такие минометы иногда встречались, хотя быстро сошли. Мины стали разрываться недалеко от меня. Я бежал, не обращая внимания на огонь, открытый по мне. Бежал что есть мочи, а позади рвались мины, и все время с недолетом. Таким образом я преодолел дистанцию не менее 50 метров, пока не забежал за дом. Я даже не был ранен, но охота за мной отвлекла фрицев от бойцов на болоте, и они смогли перебежать и переползти на сухое место и укрыться от обстрела. Если бы немцы удлинили прицел, то мне было бы несдобровать от минометного огня. Я бегу – мина рвется позади меня, я прибавляю скорость, и опять недолет. Благодаря моим «спринтерским» качествам все обошлось. Редко я так быстро бегал.

Когда наступили сумерки, мы покинули эту болотную местность, соединились со взводом лейтенанта Шакуло, который еще во Львов прибыл из госпиталя после легкого ранения, полученного в начале этой операции. Командира роты Чернышова не было, и где он, было неизвестно. Мы с Шакуло еще днем получили задание овладеть селом за болотной топью. Вот мы и решили с ним наступать на это село по хорошей дороге, но уже когда окончательно стемнеет. Вначале успех сопутствовал нам, но когда мы подошли уже к околице этого села, по нам был открыт шквальный пулеметный огонь. Мы залегли, и я стал советоваться с Петром Шакуло о том, что будем дальше делать. В итоге мы решили дождаться паузы в ведении немцами огня, броском достичь первых хат села, а там видно будет. Так мы и сделали, хотя немцы умело вели прицельный огонь – трассирующие пули низко и кучно летели над землей. Мы укрывались за складками местности и сумели избежать потерь.

Достигнув первых хат, мы обнаружили, что по нам вел огонь бронетранспортер. Дальше мы решили не идти – было темно, и ничего не было видно. Где находятся силы противника и что собой представляет село, расположение улиц в нем, мы не знали. Тихо снявшись и отойдя от села метров на 150–200, мы заняли оборону по берегам этих больших осушительных каналов. Наступил рассвет, мы осмотрелись и решили на этом месте обсушиться, высушить обмундирование. Как выяснилось, мы правильно сделали, что отошли, – с рассветом мы заметили в селе появление немецких танков, а «тигры» – это грозное оружие.

Усталость обрушилась на нас, и днем, под солнцем, мы крепко заснули. Охранение, видимо, тоже заснуло, и этим воспользовались немцы. По канавам они скрытно подобрались к нам, схватили спящим солдата из взвода Шакуло и потащили его в свое расположение как «языка». Этот солдат заорал благим матом, ведь фрицы хотели взять его в плен, да еще днем. Такого в моей практике не было даже ночью, а тут день, тепло, солнце в зените. Проснувшись от этого «животного» крика, солдаты пришли в себя и открыли огонь, некоторые побежали на помощь. Один или два немца упали убитыми, остальные бросили нашего солдата и убежали, и как ни старались наши «порешить» их, но они скрылись. Солдат, которого захватили немцы, был босиком, так как сушил на солнце и портянки, и сапоги. Многие солдаты намокли в этом болоте, поэтому и сушились на солнце. Все, в общем, обошлось благополучно для солдата, его даже на смех подняли. Мы долго не могли успокоиться в связи с этим случаем, а Петр Шакуло «продрал» охранение, солдаты в котором заснули. Вот к чему привела наша беспечность, забыли ребята, что мы находимся на войне. А на войне и спать надо умеючи. Да что там говорить, на войне все время спать хотелось, не есть, а именно поспать. Чуть-чуть спокойно, и уже кемаришь. И я всегда спать хотел и спал, как и где попало. Давила усталость – ведь все время в бою, и днем и ночью. Передышки бывали, как правило, кратковременными. Мы доложили командиру батальона, что в село вошли танки и бронетранспортеры, село мы не взяли и задачу не выполнили. В штабе батальона тоже заметили боевую технику фрицев и приказали мне со взводом оставаться на месте, где окопались, а Петра Шакуло с бойцами перевели – видимо, туда, где оказалась какая-то «прореха» и ее надо было заткнуть.

Днем 30 июля пришел солдат и доложил, что меня приглашает «в гости» командир роты 3-го батальона старший лейтенант Варенник. Я в сопровождении этого солдата и своего ординарца (один на фронте я нигде не появлялся) отправился «в гости». Встретил меня Варенник тепло. Закуска была отменная, и выпить было что. Посидели мы с ним за столом прилично. Я рад был пообщаться с однополчанином, ведь на фронте, в боях редко встречаешь товарища, особенно из другого батальона. Потом, я не предполагал, что меня знают офицеры из других батальонов, хотя сам я Варенника знал. Потом он стал замкомбата. В тот период его рота располагалась правее моего взвода. Других подразделений не было, начальство о нас забыло – ни у него, ни у меня не было телефонной связи со штабом батальонов. Поэтому мы с ним «отдохнули» за столом отменно – никто нам не мешал, даже немцы, редко такое бывает на фронте. На следующий день, 31 июля, мы вышли из боя и покинули этот «водный» участок. Почему-то опять я остался один из офицеров в роте. Комроты Чернышов не появлялся, а командиры взводов Гаврилов, Гущенков, Шакуло были ранены, Шакуло уже вторично.

После одного или двух дней отдыха мы получили задачу наступать в направлении г. Самбор, город в 80–90 километрах юго-западнее Львова, на реке Днестр. Это было 30–31 июля 1944 г. Командир батальона капитан Козиенко опять не назначил меня командиром роты вместо Чернышова, а назначил на эту должность командира взвода пулеметной роты лейтенанта Карпенко, ветерана батальона, воевавшего еще на Курской дуге летом 1943 года. Куда делся Чернышов, я не помню, вроде был легко ранен. Уже через несколько дней, 2 августа, Карпенко был убит под Самбором на своем командном пункте в окопе, одним-единственным осколком прямо в сердце. В других окопах находились телефонисты, ординарец и связные от взводов, но их не задело, хотя мина разорвалась ближе к окопу телефонистов...

На подходе к Самбору мы спешились с танков на опушке леса. Получив задачу и направление наступления, наша и другие роты развернулись в цепь и ускоренным шагом стали продвигаться вперед. Противника не было, и огонь по нам не велся – видимо, немцы не ожидали нашего наступления на этом участке. Достигли села. Далее было поле, засеянное пшеницей, река Днестр и виднелся город на другом берегу реки. С моей точки зрения, это наступление было плохо организовано. Даже сейчас, вспоминая эти бои, я не могу понять – почему? Никто не знал, где противник, разведка не проводилась ни от бригады, ни от батальонов. «Вперед» – и дело с концом, авось разберемся. Ох это авось! Чуть не уложили весь батальон, вернее, то, что от него осталось.

Рота достигла села, в котором была только одна улица, и его надо было прочесать на всякий случай. Стояла какая-то грозная тишина. Я привык полагаться на интуицию, и у меня было большое сомнение, что в селе нет фрицев, однако командир пулеметного взвода пулеметной роты лейтенант Петр Малютин со мной не согласился, заявив: «Немцев в селе нет, так как стоит тишина». Именно она, эта тишина, меня и пугала. Я уже собрался направить отделение солдат проверить, что делается в селе, когда Малютин вышел из-за дома, где мы укрывались, остановился на середине улицы и стал осматривать село в бинокль. Раздался выстрел, и пуля попала ему между глаз, а бинокль развалился на две части. Лейтенант Петр Николаевич Малютин был убит наповал. Он был старше нас, ему было приблизительно 36 лет от роду, и мы его звали «дедом» или «стариком».

Больше выстрелов не было, да и бойцы укрывались за хатами, не выходя на улицу. Село мы брать так и не стали. От командира батальона поступил приказ наступать к реке с целью захвата моста через Днестр и далее на город, а село оставить в покое. Черт, мол, с ними, с немцами, они сами убегут, когда захватим мост. Приказ есть приказ, я покинул с бойцами это село, и мы быстро стали передвигаться по полю к реке. И как только мы отошли от этого злополучного села метров на 100–150, как увидели цепь противника, которая наступала на нас с тыла. Немцы шли во весь рост и вели огонь из автоматов по нашей цепи. Откровенно говоря, мы растерялись, когда увидели сзади себя цепь противника. Несмотря на то что солдаты были обстрелянные и в каких только переплетах не были, но от неожиданности растерялись.

Но самообладания я не потерял и закричал своим бойцам: «Огонь по фрицам, огонь!» Пулеметчикам с «максимом» тоже кричу: «Поворачивай пулемет и бей по фрицам!» Не кричу, а ору во всю мощь. Многие солдаты открыли огонь, другие же побежали от неприятельской цепи, отступали и тем самым мешали вести огонь пулеметам Цикановского – по своим стрелять не будешь. Ни я, ни другие офицеры, как ни старались навести порядок, организовать отпор, ничего не могли сделать – солдаты разбежались, и хорошо еще, что многие вели огонь по фрицам. Когда впереди меня солдат не осталось, я тоже отбежал по склону к дороге и залег в кювете. Увидев ручной пулемет РПД, кто-то из солдат в панике его бросил, чтобы было легче бежать, я взял его и открыл огонь по немецкой цепи, благо в магазине оказались патроны.

Во время стрельбы у меня с головы соскочила пилотка, я ее опять надел и продолжал стрелять, пока в магазине не кончились патроны. Автомат я не носил, хотя в этот момент хорошо было бы его иметь. Когда кончились патроны, я где ползком, где перебежками отбежал в тыл, куда убежали бойцы, точнее, перепуганные солдаты, бойцами их не назовешь – испугались 40–50 немцев! Правда, потом говорили, что был и бронетранспортер, да врут, наверное, – у страха глаза велики.

Да и нас было не больше, но у нас были станковые пулеметы «максим», хотя они и быстро прекратили вести огонь. То ли от моего огня из пулемета, то ли от огня стойких бойцов, но немцы нас не преследовали, а быстро ушли в сторону моста, подобрав своих погибших и раненых – мы по ним стреляли, видимо, успешно. Немцы ушли, а мы собрались и с другими офицерами (включая командира 3-й роты Костенко) стали разбираться, что произошло, и собирать разбежавшихся солдат. К нам стали стекаться подчиненные. Я заметил, что пулеметчик Ишмухаметов сидит без оружия, понял, что это он бросил пулемет, и послал его за ним. Бросить оружие – это позор для воина. Солдаты возвращались, чувствуя свою вину, им было стыдно за свой страх и трусость, проявленные в бою. Гордые переживали ее вдвойне, да и себя мы не щадили.

Возвращавшихся воинов рассредоточили поротно и приказали окопаться на всякий случай. Если мне не изменяет память, то каким-то чудом потерь у нас не было. Правда, пропал пулеметный взвод 3-й роты во главе с лейтенантом Цикановским. Как потом выяснилось, некоторое время они отсиживались в тылу у немцев в береговых зарослях Днестра. Через несколько дней они догнали батальон на марше.

После пережитого захотелось есть, и мы организовали кое-какой «закусон». Во время еды кто-то из офицеров спрашивает меня: «Где это ты порвал пилотку?» Я снял ее и увидел, что в пилотке два рваных отверстия – спереди и сзади. Только тогда я вспомнил, что, когда вел огонь из пулемета, у меня соскочила пилотка, и рассказал про это. Ребята говорят: «Повезло тебе, Бессонов, еще бы на несколько миллиметров ниже взял снайпер, и тебе хана была бы». А ведь и верно, повезло мне, крупно повезло. Сколько же раз мне везло? Много. Везение на фронте – большое дело. Но оно, везение, не так уж часто бывает.

К вечеру наша рота, да и другие роты батальона окопались на господствующей над окружающей местностью возвышенности с крутым склоном к реке, до реки было метров 150. Левее нас какие-то части тоже пытались на следующий день атаковать г. Самбор. Канонада длилась минут тридцать, участвовали и «катюши», и более мощные реактивные снаряды с наземных установок, а не с автомашин. Иногда эти снаряды (М-31) пускали вместе с опалубкой, чтобы не терять время на подготовку. Однако и у этих частей тоже ничего не вышло, атаки были отбиты, и немцы продолжали удерживать мост через реку Днестр и сам город Самбор.

В ночь на 2 августа обрушился ливень, вода лилась с неба как из ведра. Ливень продолжался всю ночь и весь следующий день. Воду из окопов вычерпывали котелками и промокли с головы до пят, сухой нитки не было на нас. Земля настолько пропиталась водой, что превратилась в сплошное месиво. К вечеру немцы решили нас сбить с возвышенности. Из прибрежных кустов вышло 8-10 танков Т-VI – «тигры». Может быть, их было и больше, но всех не было видно. Я тогда не понимал, как «тигры» оказались против нашей обороны, да и сейчас не могу объяснить их появление. Как они появились, не имеет значения, главное – их атака на нашу оборону. «Тигр» – вещь серьезная. Наше 76-мм орудие не пробивало его броню.

Двигались «тигры» медленно, часто останавливались, иногда открывали огонь. Мы все притихли, боясь пошевелиться, затаились в окопах. Танк мог выстрелить и по одному человеку, но они стреляли куда-то через нас, в подлесок. Хорошо, что с танками не было пехоты. Решили, видимо, нас подавить только танками, без поддержки пехоты. Вот тут и сыграли свою положительную роль ливень и размытый грунт, а также крутой скат возвышенности. Танки подошли к нам не далее чем на 50 метров, и вдруг случилось чудо – «тигры» остановились и не могли двинуться с места, забуксовав на размытом грунте. Танк стоит, гусеницы крутятся, а он на месте. Нам повезло, что гусеницы «тигра» из-за его веса не имели хорошего сцепления с размытым грунтом. Танки не смогли дойти до нашей обороны и отошли на прежний рубеж, а затем вообще скрылись. Если бы не ливень, нас раздавили бы в окопах. Ведь до дождя стояла жаркая погода и земля была сухая. Все же мы понесли потери – именно тогда был убит лейтенант Карпенко, и роту опять принял я, хотя опять ненадолго.

 

Бои на Сандомирском плацдарме

 

Через день мы снялись с этого участка и быстрым маршем на танках направились на запад к Висле, на западном берегу которой советские войска захватили плацдарм. Начались наши действия на польской земле.

От Самбора и до Сандомирского плацдарма за Вислой в боях мы не участвовали, марш был спокойным. Даже авиация почти нас не беспокоила. Совершив 200-километровый переход, к 15 августа мы достигли Вислы и благополучно переправились по понтонному мосту. Немецкая авиация непрерывно бомбила этот мост, но именно когда мы переправлялись, авиации не было. Повезло.

Задачей нашей бригады, да и всей танковой армии, было оказать помощь войскам, удерживающим Сандомирский плацдарм. Но после ожесточенных боев роты всех батальонов бригады понесли значительные потери в людях, а танковый полк – в танках и другой технике. В нашей роте осталось не более 15–20 человек, и в других ротах батальона не больше, а то и меньше. После переправы через Вислу мы продвинулись в глубь плацдарма и остановились в мелколесье, натянув плащ-палатки. В бой идти нам было не с чем – ни танков, ни солдат.

Через несколько дней мы получили незначительное пополнение из госпиталей и тыловых частей. Пришедшие в роту люди были разных возрастов, большинство старшего возраста, значительная часть из них никогда не была на передовой, не участвовала непосредственно в боях, некоторые не умели обращаться с автоматом. Не подарок, как сейчас говорят. Но с ними нам предстояло идти в бой, и поэтому мы много с ними занимались. Появился Чернышов, 20 августа он принял роту, а я опять свой 2-й взвод. В батальоне было сформировано две роты. На третью роту личного состава не хватило. В целом на сколачивание подразделений нам было отведено не более недели.

Впервые на фронте нам показали кинофильм «Два бойца». Но досмотреть нам его не удалось. Прилетел «кукурузник» (так мы называли самолет У-2), и, выключив мотор, летчик через усилитель прокричал: «Славяне, кончай кино! Немцы скоро артналет устроят!» Все быстро разбежались. И правда, через некоторое время в то место немцы обрушили артиллерийский огонь. Досматривали этот фильм мы уже после войны, осенью 1945 г., в г. Веспреме, в Венгрии. Больше на фронте кино нам не показывали. Ни разу за все время пребывания на фронте не видел я ни артистов, ни корреспондентов любых газет, ни передвижных магазинов военторга. Только один раз, в июне 1944-го, когда мы стояли под Копычинцами, к нам приезжал армейский ансамбль – вот и вся культурная работа в нашей 49-й мехбригаде. И вдруг на Сандомирском плацдарме появился военторг. Как-то подходят ко мне мои командиры отделений во главе с сержантом Павлом Поддубным и спрашивают меня, есть ли у меня деньги. Денег я им дал, только не помню сколько. Много денег у меня и не было, я получал 900 рублей, из которых 700 высылал родителям по аттестату, уплачивал партвзносы и какие-то другие выплаты, оставляя не более 100 рублей для себя. Так вот, когда появился военторг, воины на эти деньги, оказывается, купили два-три бутылька тройного одеколона и еще какую-то мелочь. Они пригласили меня к себе в палатку и предложили выпить одеколон. Выпить не мешало бы, но моя душа одеколон не принимала, и ребята с ним разделались сами.

В конце августа, приблизительно 26-го числа, бригаду перебросили на участок, где немцы потеснили части общевойсковой армии. От нас требовалось остановить противника и отбросить его на исходные позиции. Наш батальон, да и бригада в целом, были сильно ослаблены, другие части нашей армии также понесли значительные потери, но танковая армия есть танковая армия – это не иголка в стоге сена, для немцев ее появление на плацдарме не стало секретом, а это само по себе сдерживало противника. Мы были рады, что немецкая авиация почти не действовала – то ли выдохлась, то ли ее перебросили с Сандомирского плацдарма на другой участок фронта. Но зато действовала артиллерия немцев, и, главное, она била более-менее прицельно и снарядами крупного калибра. Однако мы удачно замаскировали свои позиции, успели зарыться в землю и потерь от этого обстрела не несли.

В один из вечеров в последних числах августа 1944 года рота получила задачу выдвинуться на исходное положение, ближе к немецким позициям, и ждать сигнала к атаке на впередилежащую высоту. Как мне помнится, кроме меня командиром взвода в роте был лейтенант Гаврилов. Я командовал 1-м взводом, сержант Савкин – 2-м, а Гаврилов – 3-м. Всего в роте вместо 100 человек по штату было не более 40 бойцов.

Я выдвинул взвод и роту, приказал окопаться, организовал наблюдение, и на 2–3 часа мы получили возможность «послушать, как трава растет», как мы говорили, то есть вздремнуть. С рассветом ко мне прибежал связной от командира роты Чернышова с приказом «наступать на высоту». Ни танков, ни артиллерийской поддержки у нас не было. Бригада понесла тяжелые потери в танках, да и артиллерийский дивизион бригады наверняка тоже понес потери. Как часто бывало у нас на фронте, мы не имели понятия о противнике – сколько его, где его огневые точки, есть ли у него танки?

Солнце стало пригревать, было тихо, лишь слышны были голоса птиц из близлежащего леса, еще не занятого нашими войсками. Связному я ответил, что сейчас подниму в атаку людей, он ушел, а я опять задремал. Связной от командира роты прибежал вторично, с тем же приказом и с угрозами от командира роты. Я опять ответил ему, что сейчас пойдем в атаку, и опять задремал – со мной еще никогда такого не было. Связной меня разбудил и снова напомнил мне об атаке – теперь ротный приказал ему не уходить, пока я не подниму роту в атаку. А спал я под кустом, на мягкой травке (окоп я не вырыл), мне снился какой-то сон из мирной жизни, и так не хотелось умирать в этот тихий час... Я всегда старался меньше думать о смерти, но сейчас на меня просто давила усталость, тишина, и очень хотелось спать.

Я боялся, что немцы могут ударить слева, из леса, – мы занимали позиции на самом левом фланге батальона, но надо было выполнять приказ. Я поднял роту в атаку, и мы перебежками стали продвигаться вперед. Противник огня не открывал, и мы продвинулись вперед метров на 100–150. Пока все шло хорошо, и я уже подумал, что мы спокойно возьмем высотку, без выстрелов и гибели бойцов, но мечты мои не сбылись.

Противник открыл ураганный ружейно-пулеметный огонь. На высоте появилась немецкая самоходка, так называемое штурмовое орудие с 75-мм пушкой, и открыла огонь. Бойцы залегли, выбирая в складках местности любую выемку, бугорок, чтобы укрыться от пуль. Не найдя лучшего места, я тоже залег в тени кустарника, позади протекал небольшой ручей с обрывистым берегом. Бойцы открыли огонь по противнику, но у нас не было даже станковых пулеметов – пулеметный взвод давно не существовал, и у нас имелись только ручные пулеметы и автоматы. Немецкая самоходка стала вести огонь из орудия даже по каждому бойцу, и вскоре огонь с нашей стороны прекратился. Как я ни кричал, бойцы не стреляли – от огня самоходки умирать никому не хотелось. Видимо, немцы заметили, как я махал руками, кричал, требуя открыть огонь, и вообще «мельтешил». Рядом со мной, несколько впереди, лежал боец, и самоходка «шарахнула» прямо по нам. Снаряд разорвался около бойца, его подбросило в воздух, и он замертво упал на землю. Я быстро спрыгнул в ручей и затаился под его берегом, согнувшись пополам. Ручей был неглубоким, я даже в сапоги воды не набрал. Второй снаряд разорвался около берега ручья, но меня опять не задело, я быстро отбежал и залег за деревом. Обошлось, только сильно звенело в голове. Самоходка прекратила вести огонь и спокойно стояла на возвышенности.

Пока я раздумывал, что предпринять дальше, появились наши штурмовики Ил-2, примерно 12–15 самолетов, которые сначала сбросили бомбы, а затем начали поочередно обрабатывать оборону противника снарядами РС и пушечно-пулеметным огнем. Самоходка скрылась, противник прекратил вести огонь, и под прикрытием авиации я поднял солдат в атаку. Броском вперед, что есть мочи, пока есть силы и противник подавлен, мы стремились быстрее достигнуть гребня возвышенности. Только после того как мы поднялись на высоту, штурмовики прекратили свои атаки, построились, помахали нам крыльями и улетели. Мне было радостно на душе, впервые я видел такое успешное боевое взаимодействие пехоты с авиацией. Всегда бы так! Мы тоже махали штурмовикам руками, кричали «ура», благодарили за помощь. Видимо, авиационную поддержку организовал штаб бригады – высота имела большое значение.

На высоте оказались оборудованные окопы, колодец, несколько хат и сараев. На обратной стороне возвышенности был крутой спуск в глубокую лощину с населенным пунктом и виднелись с десяток хат и дворовых построек. Фрицы удрали с высоты не в лощину, а левее от нас, в рощу. Мы уже прошли немецкие окопы, и только я стал соображать, куда продолжать наступление – в лощину или в рощу, куда скрылись немцы, как на нас обрушился ураганный артиллерийский огонь крупнокалиберными снарядами.

В воздух полетели обломки сараев, хат, сруб колодца. Огонь был плотный, взрывы поднимались кругом, и на миг я растерялся, решив, что мне и моим солдатам пришел конец. Часть солдат залегла за разбитыми колодцем и хатами, другие бросились бежать в сторону рощи, где не было взрывов, некоторые – вниз по склону возвышенности. Я отбежал, остановился там, где не рвались снаряды, и стал останавливать и собирать вокруг себя солдат, командиры отделений помогали мне в этом. Мы пробежали по гребню этой возвышенности, остановились на опушке рощи, залегли и стали окапываться. Немцев видно не было. Заставший нас врасплох артиллерийский налет внезапно прекратился, наверное, фрицы берегли снаряды или посчитали свою задачу выполненной. У них часто так было – краткий налет по скоплению пехоты, и перерыв. Интересно, что больших потерь от этого налета мы не понесли, лишь несколько бойцов было ранено, но я обнаружил, что не хватает двух солдат, из новичков, видимо, они сбежали, когда мы брали высоту. Я замечал и раньше, что они вели себя обособленно, сторонились «старичков», вели разговоры только между собой. Обратил на них внимание командира отделения и помкомвзвода, но в бою было не до того, и они скрылись. Черт с ними, далеко не убегут – речной плацдарм не такой уж был большой. Поймают, если дезертировали.

Появился командир роты старший лейтенант Чернышов и поставил новую задачу – наступать лесом на другую его опушку, куда с высоты скрылись фрицы. Когда мы развернулись цепью и начали продвигаться через лес, подошла вторая рота батальона с задачей наступать правее нашей роты. Стало веселее, не одна наша рота будет продолжать наступление, а с подкреплением. Вообще, в лесу наступающий бой отличен от других боев, как, скажем, на открытой местности или в населенном пункте. В лесу ты противника не видишь – впереди деревья, чаща кустов, высокая трава, и какие дела у соседа, ты тоже не знаешь. Мне редко приходилось вести бой в таких условиях, немцы в лесу редко оборонялись и, как правило, не наступали.

По этому лесу мы некоторое время прошли без стрельбы. Командир роты Николай Чернышов был от меня недалеко, с ним это редко бывало – видимо, ему попало от комбата, и он решил непосредственно руководить ротой. Все знали, что немцы где-то окопались, но все равно открытый по нам плотный пулеметный огонь был внезапным. Из-за близости противника пули не свистели, а летели плотным роем и, попадая в дерево, производили звук, как от удара обухом топора по стволу, громко, смачно, так что чувствовался удар большой силы. Пришлось залечь. Кое-как окопавшись, мы осмотрелись, но из-за частого малолесья ничего не было видно, хотя мы определили, что фрицы где-то рядом с нами. Командир роты Чернышов кричит: «Бессонов, вперед! Поднимай солдат в атаку!»

Команду надо выполнять, и я закричал (из-за огня, противника и нашего, слышно было плохо) своему помкомвзвода и сержанту Савкину: «Поднимайте людей в атаку!» Они лежат и смотрят на меня – вроде как говорят: «А ты что не встаешь в атаку? Поднимай, мол, сам!» А ведь и правда – это моя обязанность.

Эх, была не была, в промежутке между очередями встал я во весь свой рост и кричу что есть мочи: «Встать, встать, так и эдак! За мной, вперед, в атаку!» Коротко и ясно – такова была обстановка. Одновременно со мной поднялись Савкин и мой помкомвзвода (я забыл его фамилию), а за ними вся рота. Броском мы преодолели расстояние до окопов немцев, но они не приняли рукопашный бой и сбежали со своих позиций. Мы их не стали преследовать – убежали, и черт с ними. Остановились в их же окопах передохнуть и решить, что дальше делать. В принципе задачу мы выполнили, а впереди слышны были звуки моторов танков. Звук мотора у немецких танков своеобразный – заунывный, не такой, как у наших. Сколько их, определить по звуку было сложно.

Подошел Чернышов, сел под дерево, я встал около него, и мы обсуждали обстановку и дальнейшие действия. По полевому телефону Чернышов доложил командиру батальона и получил указание ждать подхода танков. В это время фрицы открыли артиллерийский огонь, скорее всего из танковых орудий, снаряды рвались и впереди, и позади нас. Расположение роты они не знали и били наугад.

Один из снарядов попал в дерево, где расположились мы с Чернышовым, осколками были ранены несколько человек, в том числе и я. Чернышова они не задели. Все это произошло в какой-то миг, я даже не успел сообразить, что ранен, и не успел лечь на землю, но меня почему-то согнуло пополам. Я быстро отбежал от дерева и крикнул Чернышову, что ранен, и быстро – где бегом, где шагом, отправился на батальонный медицинский пункт. Там меня на скорую руку перевязали, и я отправился в медсанвзвод бригады. Оказывается, осколками я был ранен в правую часть груди, в оба плеча и в левую ногу. В медсанвзводе раны обработали и перевязали. Я думал, что из медсанвзвода меня направят в госпиталь, но мечты мои не сбылись, а в медсанвзводе я остаться не захотел и ушел в батальон. Доложил командиру батальона и получил от него разрешение остаться на медпункте. Раза два я ходил на перевязку в медсанвзвод, раны затянулись, но правой рукой действия были еще ограничены, рану саднило, боль отдавалась в грудную клетку (эти осколки до настоящего времени находятся у меня и в плечах, и в груди).

С неделю я прокантовался при кухне (она наконец-то появилась и кормила людей), пока батальон не сняли с этого участка фронта и не перевели на другой, где обстановка обострилась. Во время моего отсутствия взводом командовал старший сержант помкомвзвода, еврей по национальности, фамилию которого я начисто забыл. Прибыл он ко мне во взвод в июне 1944 года из части армейского подчинения. Смелый, быстрый, он был моим достойным помощником. Во Львове он себя показал с хорошей стороны. Солдаты, бойцы моего взвода, да и роты, особенно «старички», приняли его как равного за его спокойный характер, храбрость и находчивость в бою. Он заслуживал того, чтобы с ним считались. Жалко, что вскоре после моего ранения он погиб, получив смертельное осколочное ранение в грудь. Было ему всего 22 года.

После моего ранения на помощь ротам подошли танки. Прибыло всего три танка Т-34-85, но и они укрепили моральный дух бойцов роты. Уже тогда, в середине 1944 года, танкисты боялись фаустников, и мы, танковый десант, в лесу шли в наступление впереди танков. В этом случае танк не должен вести огонь из орудия фугасными снарядами, а лишь «болванками» по танкам противника. Вроде все было ясно, и танкисты этот порядок должны были соблюдать и выполнять, но, как говорит пословица, «в семье не без урода». Один из танков произвел один-единственный выстрел, снаряд попал в дерево и скосил тех, кто был рядом. Был убит санинструктор нашей роты старший сержант Сафронов, ветеран батальона. Было ему 43–45 лет, и все мы его уважали, веселый, смелый «дядька», он всегда оказывал помощь раненым воинам в бою и пользовался большим уважением в роте. Я с ним находился в хороших, товарищеских отношениях, и когда рядом не было бойцов, он редко обращался ко мне по воинскому званию, обычно по имени. Зачем он пошел вместе с передовой цепью? Видимо, оказывать помощь непосредственно на поле боя.

Как мне потом рассказали очевидцы, обе роты прошли лес и окопались в поле перед ним, среди брошенных хозяевами хат. Место для обороны было удачное. Фрицы – и пехота, и танки – скрылись и роту не беспокоили, наши танки тоже ушли.

На следующий день под вечер разразилась гроза, дождь лил как из ведра. Рота выставила наблюдателей, и солдаты укрылись в своих окопчиках, прикрыв их плащ-накидками. Ночь была темная-темная, ничего не было видно даже вблизи. И в эту погоду, ночью, немцы молча атаковали батальон. Для немцев это было несвойственно, ночные атаки, да еще в непогоду, они предпринимали редко. Судя по всему, занимаемая батальоном позиция имела значение и для фрицев. Во вспышках молний наши наблюдатели заметили немцев и открыли огонь, но слишком поздно, немцы уже подошли к окопам и ворвались на позиции батальона. Бойцы не могли оказать должного сопротивления – выскакивали из окопов и бежали в тыл, вместе с ними бежали и немцы. Все перемешалось, в темноте «кто есть кто» было видно, только когда сверкала молния. Бойцы батальона (две роты по 20–30 человек каждая) в этом «кроссе» достигли прежних рубежей, откуда началось наше наступление, и там остановились. Немцы дальше не пошли, окопавшись почти на опушке леса. С наступлением рассвета и прекращением грозы наша рота привела себя в порядок, подсчитала потери. Они были, но, к удивлению, незначительные.

От командира бригады пришло распоряжение восстановить положение и выйти на тот рубеж, с которого убежали. В помощь батальону подошла батарея «катюш» (четыре установки). После страшного ливня бойцы днем смогли обсушиться и подготовиться к наступлению. Комбат приказал направить на передовую, в роты, всех из тылов батальона. Как он выразился, «всех направить, кроме Бессонова». Для проверки выполнения приказа прибыл заместитель комбата старший лейтенант Бурков. Тем из тыловиков, у кого не было оружия, его выдали, и человек 25–30 отправили на пополнение рот батальона.

Я имел возможность осмотреть установки «катюш», их снаряжение для пуска и наводку. Как я уже писал, с наводкой у них было слабовато, два раза я видел, как они «шарахнули» по своим, а не по противнику. Один раз, у села Доброполье, «катюши» обрушили свой удар и на мой взвод. Это было страшное оружие. Если я не ошибаюсь, то на каждой машине (установке) было 16 снарядов (1,8 метра длиной), в батарее 48, и все они вылетают в одно мгновение. Звук от их пуска громкий.

Во второй половине дня «катюши» произвели пуск по немцам, и после разрыва снарядов батальон перешел в атаку и быстро овладел теми окопами, которые оставил вечером, во время грозы. Как мне говорили участники этого боя, залп «катюш» уничтожил почти всех немцев. Сопротивления с их стороны уже не было – сопротивляться было просто некому. Положение было восстановлено. Вот так.

После нескольких дней боев немцы успокоились и перешли к обороне. В середине сентября (15-17-го числа) мы передали участок боевых действий частям общевойсковой армии. Нас вывели с передовой, и бригада заняла рубеж во втором эшелоне 1-го Украинского фронта для укомплектования личным составом и боевой техникой, вооружением и снаряжением. За время боевых действий, которые продолжались около двух месяцев, мы прошли с боями около 600 км, освободили много населенных пунктов, в том числе города Львов, Бобрка, Золочев, Перемышляны и другие. За Львовско-Сандомирскую операцию, главным образом за освобождение Львова, нашему 6-му Гвардейскому мехкорпусу было присвоено почетное наименование Львовского, а наша 49-я мехбригада была награждена орденом Богдана Хмельницкого. Так закончилась для нас Львовско-Сандомирская операция.

За Львовско-Сандомирскую операцию я и Цикановский были награждены орденами Красной Звезды. Если бы Козиенко проявил инициативу и доложил своевременно о боях батальона, пусть даже только полуроты, во Львове, не исключено, что мы все получили бы более высокие награды, но что было, то было. Я и сам виноват, что не проявил настойчивости и не прошел в центр города.

 

Формирование

 

Батальон, точнее, то, что от него осталось, разместился в хатах села Венгерце Паненске, покинутого местными жителями. У окраины села мы похоронили погибших на Сандомирском плацдарме командира взвода лейтенанта Савина и рядового бойца, на их могилах были поставлены памятники, изготовленные умельцами батальона. Пользуясь затишьем, мы подстриглись у ротных умельцев, помылись в походной бане (и летом, и зимой ею служила брезентовая палатка), заменили белье, прожарили в бочках обмундирование, написали письма родным. Пока устраивались, в роту из госпиталей вернулись лейтенанты Петр Шакуло и Александр Гущенков, а вместо убывшего в госпиталь Гаврилова на должность комвзвода прибыл старший лейтенант Григорий Вьюнов. Насколько я помню, он был из политработников и строевыми подразделениями никогда не командовал. Мы особого любопытства не проявляли, и он тоже старался этого вопроса не касаться. Главное, он был хорошим товарищем, спокойным, веселым, с мягким характером. По возрасту ему было лет 30, и он был полноват для командира взвода, хотя у нас, со временем, похудел. В роту также прибыл новый санинструктор, сержант по званию. Фамилию его я не помню, да, видимо, я ее и не знал – все звали его Братское Сердце, из-за присказки, с которой он ко многим обращался. Лет ему было около сорока, может, несколько больше. Веселый, душевный человек, он как-то незаметно вписался в коллектив нашей роты.

Личный состав роты располагался по хатам, спали на нарах, на соломе, покрытой плащ-накидками. Главное, была крыша над головой, печка, и хотя было тесновато, но это не беда. Командир роты Чернышов жил отдельно от нас, командиров взводов, а мы располагались все вместе, и с нами жил старшина роты Братченко. Спали мы на кроватях по два человека, тоже на соломе. В хате было тепло, и на ночь, как правило, мы раздевались до белья. Днем занимались с личным составом, а вечером коротали время каждый по-своему. Лампа у нас была из гильзы от снаряда 45-мм пушки, заправленная бензином с солью. Иногда мы играли в карты, читали газеты, писали письма или ходили «в гости» в другую роту. Часто по вечерам мы беседовали с бойцами взвода. Обычно рассказывали о себе, о своих родных, иногда солдаты обращались с какими-то просьбами или пожеланиями. Если что-то зависело от старшины роты (в роте он главный хозяйственник), мы ставили его в известность. Ох и не любил Братченко такое в свой адрес, но все исправлялось быстро. Солдатам такие посиделки нравились, они чувствовали заботу о них и знали, что я не дам их в обиду.

Седьмого ноября 1944 года в честь 27-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции командир батальона организовал застолье в одной из хат села для всех офицеров батальона. Солдатам тоже был приготовлен праздничный обед, но без спиртного. Нам почему-то не выдавали «наркомовские» 100 граммов водки, но мы нашли выход из этого положения – стали гнать самогон. У нас в роте этим заведовал санинструктор Братское Сердце. Самогоноварение командованием преследовалось, но оно процветало повсеместно. Самогон из свеклы хотя был крепким (даже горел), но очень вонючим. Наша технология по производству самогона, видимо, была несовершенна.

Командир батальона майор Козиенко периодически обходил роты и уничтожал найденные аппараты, но их снова собирали и продолжали варить. С занятий придешь, «дернешь» полкружки самогона, и становится хорошо, пшенная каша лучше проходит. Почему-то нас кормили одним пшеном, суп пшенный, каша пшенная... На полях лежала в буртах картошка польских хозяев, но ее запрещалось брать – население было из фронтовой зоны выселено, но некоторые семьи умудрились остаться, а другие наведывались каждую неделю, а то и каждый день. Втихаря, правда, мы эту картошку ели, хотя и не каждый день. Боялись, что если нас поймают, то могут наказать за мародерство, но все обошлось.

Самогоном мы не увлекались, пили, но держали себя в норме, не перебарщивали. У меня организм с трудом выдерживал этот напиток, и мои товарищи даже смеялись надо мной по этому поводу. А вот Александр Гущенков очень любил выпить, хлебом его не корми, но выпить дай. За это ему попадало иногда от комбата.

У Козиенко ординарцем был старый хрыч, который все разнюхивал, рассматривал и потом докладывал командиру батальона. Мы обычно гнали его от нашей хаты, но каким-то образом он все равно все знал. Сам он тоже гнал самогон – для комбата и его заместителей. Кто-то хитрый узнал, где он его гонит, и когда он отлучился, весь «товар» сперли – вот было ему и начальству огорчение! Заместитель комбата Бурков решил, что это могли сделать только офицеры нашей роты, и сразу пришел к нам в хату. Но у нас самогона не оказалось, а на столе у нас он появился только через дня два. Кто это сделал, так и осталось тайной. Надо сказать, что в октябре Буркову было присвоено звание капитана и вручен орден Красного Знамени. Он обходил все роты и с офицерами «обмывал» это звание и орден. Он был очень рад, поскольку долго проходил старшим лейтенантом. Это было одной из отрицательных черт штаба бригады – не только орденами не разбрасывались, но и звания проходили с трудом.

Мы занимались с личным составом только в поле – «сколачивали» взвод, реже роту, а вот по мишеням стреляли редко. Боялись, что это демаскирует наше расположение, – передовая была совсем рядом. Вот так проходили наши будни. Раза два-три Александр Гущенков ездил в Сандомир обменять кое-какие трофеи на сало, водку, колбасу, белый хлеб, но трофеи быстро исчезли, и мы снова перешли на пшенную кашу и самогон. С наступлением холодов нас всех переодели в зимнее обмундирование. Родина своих воинов не забывала, одели нас тепло и хорошо, выдали шапки-ушанки, рукавицы, ватные брюки, теплое байковое или шерстяное белье, портянки простые и байковые или шерстяные, офицерам – суконное обмундирование и меховую безрукавку. Полушубки и валенки не выдавали.

Осенью 1944 года в батальоне появилась вторая после военврача Прасковьи Панковой женщина – повариха. Я как-то не заметил ее сначала, но мне сказали, что появился новый повар. Это была рыжая деваха лет не более 25, тяжелого телосложения и небольшого роста. Обычно поварами были мужчины, а тут женщина. Я пошел как-то раз посмотреть на нее. Я пришел к кухне и говорю: «Пожрать нечего?» – а она мне грубо отвечает: «Нет, иди, не мешай готовить». Я ей в ответ: «Вот, пришел посмотреть на тебя, познакомиться, моя фамилия Бессонов». «Так это ты Бессонов? Почти всех знаю, а тебя впервые вижу, – сказала она. – Твои дружки говорят, что ты все время где-то впереди, а Петро Шакуло, Гущенков и Михеев о тебе тут столько наговорили, что придется тебе отвалить кое-что из моего НЗ». Выделила мне банку американской тушенки, колбасы и хлеба. Мне осталось только сказать ей спасибо и с едой уйти в роту. Вот так познакомился я с Лелькой. Ее так все звали, а как ее фамилия – не знаю.

Фрицы часто обстреливали село из орудий большого калибра, но потерь от этого обстрела не было. Налет авиации был только один раз, но на этот раз наши истребители отогнали немецкие самолеты и даже сбили один или два. Мы все же соблюдали маскировку, хотя от лампы-светильника свет был слабый, но вечером мы занавешивали окна, а печи топили с наступлением темного времени, днем не топили из-за дыма.

Штаб бригады организовал сборы командиров взводов, от роты туда был направлен я. Занимался с нами заместитель комбрига подполковник Григорий Старовойт. Мне он поручил сделать сообщение на тему «Действие роты во встречном бою, на марше». Сейчас я уже не помню, что говорил и какие были замечания по моему сообщению, но в январе 1945 года по предложению подполковника Старовойта я со взводом был выделен от бригады в передовой дозор на трех танках и прошел впереди бригады около 600 км от Вислы до Одера.

К западу от села, где располагался батальон, находилась высота, господствующая над окружающей местностью. Периодически, согласно графику, мне со взводом приходилось ее занимать, на случай, если немцы вдруг предпримут наступление, хотя от переднего края нашей обороны высота находилась на значительном расстоянии (5–7 км). Для поддержки передового дозора на высоту от бригады выделялись, также на всякий случай, один-два танка Т-34, иногда выделялись орудия из артиллерийского дивизиона, обычно взвод 76-мм пушек (два орудия). Мы не любили туда ходить, на высоте приходилось жить в необорудованных землянках, и пищу нам доставляли в термосах с батальонной кухни. Немцы изредка предпринимали по этой высоте артиллерийские налеты, но у меня во взводе потерь не было.

В ноябре мы имели возможность сфотографироваться у поляка. На одной карточке – я с Петром Шакуло и солдатом из пулеметной роты, вторая подарена мне Сашей Гущенковым. Кроме Гущенкова на ней стоят командир взвода автоматчиков Оплеснин, ординарец Чернышова, командир 1-й роты Николай Чернышов, командир 2-й роты Штоколов и его ординарец. Александр Гущенков – командир пулеметного взвода нашей 1-й роты написал: «На долгую добрую память Жене от Сашки. Вспоминай, как вместе сражались, как вместе пили и гуляли в Польше – 28.11.44 г.».

Она такой вдавила след
К.Симонов

И столько наземь положила,

Что двадцать лет и тридцать лет

Живым не верится, что живы.