© Перевод М. Пчслинцева

Я пошел на ферму взглянуть на животных.
Старинная детская песенка [132]

Звери там есть, и птицы там есть.

При свете луны

Большой бабуин

Там расчесывал рыжую шерсть.

Лемур в лоскуты усосался,

Слону на хобот забрался.

Слон громко чихнул,

Распугав всех вокруг,

Но как там, лемур, его пьяный друг?

В графстве Бакс, штат Пенсильвания, есть высокий холм, называемый Красной горкой, потому что он сложен из красного сланца. На самой вершине холма есть заброшенная ферма, которую все называют фермой «Красная горка». Ее забросили очень-очень-очень давно, когда фермерские дети решили, что городская жизнь гораздо интереснее.

Главная часть фермы «Красная горка» это каменный дом с черепичной крышей, толстенными стенами, тесанными из дуба полами и огромными очагами, в которых готовили пищу лет двести тому назад. За домом стоит коптильня, в которой когда-то развешивали окорока. Еще есть маленький красный сарай, битком набитый всякой ерундой вроде детских санок и частей лошадиной упряжи, а также большой красный сарай, который знающие называют Большой красной школой.

Именно здесь леди и джентльмены, владеющие фермой фактически, если не номинально, собираются днями и ночами, чтобы обсуждать серьезные вопросы и обучать своих детей. Только вам нужно понять, что все они говорят на языке птиц и зверей, который слышат, а тем более понимают очень немногие из людей. Едва ли не все мы знали его в самом раннем детстве, но затем забыли, сменив на человеческую речь. И лишь немногие сохранили способность говорить на обоих языках, и об этом будет наш рассказ.

На собраниях, происходящих в Большой красной школе, неизменно председательствует Председатель — золотистый Фазан с величественными манерами и царственной походкой. За глаза его называют «наш сексуальный маньяк», причина тому — гарем из пяти простенького вида курочек. Здешний Профессор, он же Белый Крыс, сбежал после пяти лет интенсивного обучения в лаборатории университета Раттерс. Он считает, что подготовлен на уровне доктора философии, и подумывает о написании диссертации «Горячая вода и проблемы точных наук».

Джордж Вашингтон Сурок является непревзойденным изыскателем и историком фермы «Красная горка». Он знает каждый дюйм из ее сорока акров и выступает арбитром во всех территориальных спорах.

Сеньор Кролик, называемый порой скаутмастером, ревностно стоит на страже морали, его очень беспокоит распущенность красногорковской молодежи.

«Я не допущу, — говорит он, — чтобы «Красная горка» превратилась в еще один Вудсток».

Соответственно, он ненавидит современную музыку.

В собраниях Большой красной школы участвуют и другие, в частности — оленихи, которые при всей очаровательности своих манер потрясающе глупы. Здешние интеллектуалы называют их «дебютантками».

Кроуфут Крот, который, как и все кроты, практически слеп, все время пристает к Профессору, чтобы тот обучил его астрономии.

— Но как же я буду учить тебя астрономии, если ты даже не видишь звезды?

— Я не хочу заниматься наблюдательной астрономией. Я хочу быть теоретиком вроде Эйнштейна.

Похоже, Профессору придется все-таки ввести в рамках курса математического анализа коллоквиум по новой математике.

Ярко-красный хохлатый Кардинал и Браун Каменный Дрозд оба чрезвычайно вспыльчивы и непрерывно ссорятся. Кардинала называют, как и положено, «ваше преосвященство», а Браун Дрозд получил у окружающих кличку Джек Джонсон. У Джека Джонсона мерзейший характер, но он прекрасно поет и дает поэтому уроки вокального искусства, а вот голос его преосвященства вызывает чувство, похожее на зубную боль.

Халдейская Курочка сбежала из большого инкубатора, расположенного у подножия холма, и у этой девицы все в голове перепутано. По породе она белый леггорн и имела несчастье узнать однажды, что Леггорн это город в Италии, называющийся у итальянцев Ливорно. И вот теперь она разговаривает на абракадабре, которую искренне считает хорошим итальянским.

— А, каро мио, коме эст? Бснни, надеюсь. Грацие. А что касается мийо, все тоже бенни.

Ее называют «Халдейская» за увлечение астрологией, которое доводит Профессора до тихого бешенства.

— Ах, но вы с ним никогда не будете симпатетико. Ведь вы же Гариториус, а он — Заприкорн.

Самыми сообразительными членами Большой красной школы следует признать ворон, которые обладают едким остроумием и непрерывно галдят, как ночная компания в ресторане. Только их не очень уважает здешний истеблишмент, относящийся к ним как к «пустым балаболкам, которые очень способны что-нибудь у вас позаимствовать (без возврата) и которые превращают обсуждение серьезных вопросов в какой-то балаган». Следует признать, что, как только две вороны сходятся вместе, они начинают вести себя как люди, ищущие собеседника и между делом доводящие друг друга до колик бородатыми шутками.

— Кто тебе больше нравится в колористическом смысле, старые мастера с их приглушенной палитрой или новые с их кричащими красками?

— Мы с братом знали одного мужика, который был докой по этой части.

— По какой части?

— Оприходовать поллитру.

— Крра! Крра! Крра!

— Сколько у тебя детей?

— Спасибо, пятеро.

— Не надо благодарить меня, дружище. Я тут ровно ни при чем.

— Крра! Крра! Крра!

И вот однажды в мае, когда вечера длинные, а вечерние тени еще длиннее, в Большую красную школу вошел Председатель, сопровождаемый всем своим гаремом. Собравшиеся увлеченно обсуждали предложение Профессора организовать в помощь бежавшим из заточения «подземную железную дорогу» — по примеру аболиционистов, помогавших беглым рабам перебраться в северные штаты. Крот Кро, воспринимавший все несколько буквально, возражал, что будет крайне затруднительно прорыть туннели, достаточно просторные, чтобы в них поместились железнодорожные вагоны.

— Я видел такой однажды. Они же огромные, как дома.

Джек Джонсон призывал его преосвященство обучить всех беглецов летать — всех, вне зависимости от их расы, вероисповедания и видовой принадлежности. Две черные вороны обкаркивали эту идею. Короче говоря, это было типичное собрание в большом красном сарае.

— Я собрал здесь вас всех, — сказал Председатель, — чтобы сообщить вам важное известие. Я бы даже сказал, кхе-кхе, жизненно важное. Да сядь же ты, Флора. Ох, извини меня, Френсис, сядь, пожалуйста… Фелисия? Ох, это Филлис. Да. Конечно. Кхе-кхе. Так садись же ты, Филлис. Этим утром по дороге, ведущей к «Красной горке», проехал «крайслер»…

— Двести тридцать пять точка девять ярдов отсюда, — вставил Джордж В. Сурок, — в направлении восток-юго-восток. Широта…

— Совершенно верно, дорогой Джордж, совершенно верно. За ним следовал «вольво», в котором находились…

— Крра! Крра! Крра! А что тебе нравится больше — «крайслер» или «вольво»?

— Странный вопрос. Как истинный патриот, я на «вольво» и гадить бы не стал.

— А что, если нагадить на «крайслер», это ему огромный почет?

— Крра! Крра! Крра!

— Джентльмены! Пожалуйста! Все это очень серьезно. В «кадиллаке» находился агент по торговле недвижимостью. В иностранной машине находились мужчина, женщина и очень маленький ребенок, пол пока не установлен. По моему мнению, кхе-кхе, я бы сказал, очень взвешенному мнению, наша ферма выставляется на продажу.

— Май скверный месяц для покупок, — встряла Халдейская Курочка. — Импортанто решения должны быть резервато до знака Жемими.

— Джемини, — заорал Профессор, — Джемини! Ты хотя бы в своих суевериях толком разобралась.

— А ты мужской шовинистический крыс, — парировала мисс Леггорн. — Я создам организацию «Свободу курочкам».

— Да, да, дорогая. И я первым сделаю взнос на такое благое дело.

— Ты как-то странно на меня поглядываешь, Френсис… О, Фифи? И нет никакой нужды организовывать «Свободу фазанихам». Вы и так вполне свободны. Кхе-кхе. Так вот, леди и джентльмены, мы поневоле вовлекаемся… Я бы сказал, мы вынуждены вступить в борьбу за сохранение нашей собственности. Мы не должны допустить, чтобы на нашу территорию вторглись какие-то чужаки (я почти готов назвать их скваттерами). Мы должны представить нашу землю в максимально непривлекательном виде, и это потребует жертв.

— Назови для начала, чем пожертвуешь лично ты, — предложил Профессор.

— Перечислять было бы долго. Леди, — обратился Председатель к оленихам, — пожалуйста, не позволяйте, чтобы они вас здесь увидели. Ваша красота и великолепие неизменно очаровывают всех человеческих животных.

Дебютантки прелестно захихикали.

— Тоже самое относится и к вам, дорогой скаутмастер, — повернулся Председатель к сеньору Кролику. — К вам и ко всем вашим воспитанникам. Пожалуйста, исчезните из виду до особого оповещения. Никаких больше слетов на зеленых лужайках. Я, конечно же, принесу аналогичную жертву. Я скрою свое сияющее великолепие ото всех нежелательных глаз.

— А вот я всегда в укрытии, — заметил Крот Кроу.

— Конечно же, дорогой Краг, конечно же. Но не мог бы ты перекопать своими туннелями всю территорию, вываливая везде эти неприглядные кучи земли? Тебе придется для этого удвоить свои усилия, но это было бы весьма полезно.

— Я призову на помощь братьев из «Анонимных кротов».

— Прекрасно, прекрасно. А тебя, Джордж В., я хотел бы попросить об особом одолжении. Не мог бы ты отложить на время свои неоценимые исследования, а вместо этого погрызть нарциссы?

— Ненавижу их вкус.

— И я ничуть его не осуждаю, — поддержал Сурка Сеньор Кролик, — Тошнотворное растение.

— Но крайне привлекательно визуально для человеческого глаза. Тебе, Джордж, даже не нужно их есть, только скуси и немножко пожуй. Я буду делать то же самое с сиренью — под покровом темноты, разумеется, а мои дорогие леди мне посильно помогут.

— А как насчет меня и его преосвященства? — поинтересовался Джек Джонсон.

— Его преосвященство будет петь и скрываться от посторонних глаз. Ты останешься на виду, но не проронишь ни звука.

— Я такой же красивый, как этот иезуит.

— Да? Ну-ка выйди тогда вперед, чтобы на тебя посмотрели.

— Джентльмены. Джентльмены. Пожалуйста! Нам нужно организовать полномасштабную атаку. Чернопернатые члены артистической гильдии продолжат свои опустошительные набеги на яблони, груши и персиковые деревья.

— Но нам все-таки нужно есть и зерно.

— В тебе, дружок, нет ни зерна здравого смысла, так что за себя можешь не беспокоиться.

— Крра! Крра! Крра!

— Мисс Леггорн тоже не должна появляться. Нет ничего привлекательней для глаз человеческого животного, чем юная курочка, греющаяся на солнце в погожий день. И — да, дорогой Джек, — не попробуешь ли ты изгнать отсюда Пересмешника? Нет ничего более привлекательного, чем его серенады в теплую летнюю ночь.

— Но почему он к нам не вступает?

— Я много раз его уговаривал, но всегда получал отказ. Боюсь, то же самое будет и теперь.

— Я шугану его до канадской границы.

— Я буду наблюдать за ходом кампании из своего командною пункта у Фреды… у Френси… из моего командного пункта под кустом сирени. Уверяю вас, леди и джентльмены, наши усилия не могут завершиться провалом. Объявляю собрание закрытым.

Но у них, конечно же, ничего не вышло. Эти несчастные из большого города едва взглянули на ферму, как влюбились в нее без ума. Им понравились даже кучки земли, накопанные Кротом Кроу.

«У кротов тоже есть свои права», — сказал мужчина.

Они увидели, как Джордж В. истребляет нарциссы.

«И у сурков есть свои права, — сказала женщина. — В том году мы посадим их побольше, чтобы хватило и нам, и ему».

«Кхе-кхе» Председателя, старательно уродовавшего сирень, привело их обоих в полный восторг. Они пару раз мельком заметили олених с оленятами, прятавшихся в рощице, и были ими очарованы.

— Как ты думаешь, — спросила жена, — они позволят нам жить здесь вместе с ними?

Они купили ферму по высокой цене (1000 долларов за акр) с помощью ипотеки и сразу же переселились вместе со всеми своими вещами. Почти сразу из дома начали доноситься звуки пилы и молотка, на веревке, натянутой между двух дубов, весело захлопали постирушки.

Семья состояла из четверых. Главою дома была бурмесская кошка, золотисто-коричневая, с золотыми глазами, которая правила властной лапой. За ней следовали муж, жена и двухлетний мальчик, который командовал кошкой. Известие о кошке переполошило Большую красную школу, члены которой терпеть не могли хищников. Все они были вегетарианцами, а Халдейская Курочка организовала ассоциацию под названием ОПДФ, что означало «Органическое питание для фсех». По мнению Профессора, мисс Леггорн совершенно не воспринимала никакого образования.

— Да нет, тут не о чем беспокоиться, — заверил собравшихся Джорж В, — Она же царственная особа.

— Царственная?

— Мы долго разговаривали с ней через дверь. Она вроде как бурмесская принцесса, и если бурмессы и были когда-то охотниками, то это пристрастие давно у них исчезло.

— Это она так говорит. Когда дверь закрыта.

— Нет. Я помог ей выйти наружу, и мы с ней очень дружески пообщались, пока прибежавшая Мэри не ухватила ее и не утащила обратно в дом. Она была вне себя.

— Почему?

— Да похоже, эти бурмессы очень высокородные, и люди никуда их не отпускают. Боятся, что она заразится гемофилией или чем-нибудь в этом роде. Принцессе очень одиноко. Мы обязаны что-нибудь для нее сделать.

— Гемофилия не заразна, — заметил Профессор — Это врожденное заболевание, передающееся через женскую хромосому.

— Ну не знаю. Или лейкемией, или чем-то еще.

— А что насчет остального семейства?

— Принцесса говорит, они малость разболтанные. Фамилия их Дюпре. Он Константин, а она Констанс, так что называют друг друга Конни, и принцесса вечно путается.

— А ребенок?

— Это мальчик, и у него шесть имен.

— Шесть?

— Они назвали его по какому-то там вроде стихотворению, что лично я считаю совершенно дурацким делом. Джеймс Джеймс Моррисон Моррисон Уэдерби Джордж.

— Это четыре имени, — возразил Профессор.

— Но строго математически говоря, — начал Крот Кроу, — нужно считать…

— Хорошо-хорошо. Шесть. Сколько ему лет?

— Два года.

— Что он делает?

— Да ничего такого особенного. Просто ползает по полу.

— В два года? Задержка в развитии. Чем занимается его отец?

— Он издатель.

— Это еще что такое?

— Знаете листочки бумаги с напечатанными на них буквами, вроде «Томатный кетчуп, вес 32 унц.» или «Знаменитые сигареты «Пэлл Мэлл»»?

— Да, что бы это ни значило. Ну и что?

— Принцесса говорит, кто-то должен управлять их печатаньем. Вот это и есть издатель.

— А она чем занимается?

— Кто?

— Другая Конни.

— Она размазывает соус по бумаге.

— Что-что?

— Принцесса именно так и сказала.

— Размазывает соус по бумаге?

— Принцесса говорит, что получается невкусно.

— Она не размазывает соус по бумаге, — объяснил Профессор, — Она пишет картины. Я думаю, — повернулся он к Джорджу Сурку, — что эта твоя подружка бурмесская принцесса — непроходимая дура.

— Она хочет с тобой познакомиться. Ее Конни, которая мужчина, он тоже был в Раттерсе.

— Действительно? Он не был, случаем, Фи Бета Каппа? Впрочем, неважно. Возможно, нам удастся что-нибудь организовать.

— Он не знает нашего языка.

— Плохо. А выучить никак не может? Сколько ему лет?

— Около тридцати.

— Старшее поколение, — покачал головою Профессор. — Слишком поздно.

В этот момент кто-то из пернатых забавников сказал:

— Странная вещь появилась во дворе и движется к нашему сараю.

Все замолкли.

— Что-то приближается, — пояснил он.

Все начали заглядывать в шелку двери. Через зеленую лужайку прямо в их направлении ползло странное розовое голое существо.

— Где? Где? — забеспокоился Крот Кроу.

— В направлении юг-юго-запад, — сообщил ему Джорж В. Сурок.

— Что это такое?

— Это чудовище! — взвизгнула мисс Леггорн.

Чудовище проползло через шелку в сарай и немного полежало, переводя дыхание. Затем оно окинуло собравшихся взглядом. Собравшиеся на него смотрели.

— Это Джеймс Джеймс Моррисон Моррисон Уэдерби Джордж, — сказал Сурок. — Я видел, как он тискал принцессу.

— Да-да, — изрекло чудовище приятным голосом.

— Ничего от него не добьешься, — раздраженно заметил Профессор, — Говорить и то не умеет. Давайте расходиться.

— Но я же умею говорить, — сказал Джеймс на языке животных. — Чего ты на меня разозлился?

— Дражайшее, любезнейшее чудовище, — виновато смутился Профессор. — Я просто никак не мог подумать. Ты уж прости меня, пожалуйста.

— Да, — сказал Джеймс.

— В общем, все понятно, — объяснил собравшимся Белый Крыс. — Наука на все находит ответы. Он может общаться с нами, но зато не может говорить на языке своего племени.

— Да, — сказал Джеймс.

— Придется уж тебе, парнишка, говорить на нашем языке, — сказал Джек Джонсон.

— А мы думаем, он хорошенький на любом языке, — захихикали дебютантки.

— Дорогие леди, — сказало чудовище, — я от всей души благодарен вам за щедрый комплимент. Но я существо простое и непривычное к лести от таких очаровательных особ женского пола. В этом бурлящем мире конфликтов и конфронтаций одинокому существу вроде меня крайне успокоительно сознавать, что есть немногие, с кем можно беседовать и общаться.

— Его примитивное красноречие пробирает до самого сердца, — сказала одна из олених и состроила Джеймсу глазки.

— Где это ты раскопал всю эту возвышенную хрень? — спросил один из забавников.

— В колонке редактора, сочиняемой моим папашей, — ухмыльнулся Джеймс. — Он зачитывает свои статьи маме вслух.

— Честность и скромность, — сказал скаутмастер. — Весьма похвальные качества.

— Слышь, чудовище, а каково это жить в компании людей? Это сильно не как с нормальной публикой?

— Не знаю, сэр. Я никогда не жил ни с кем другим.

— А как насчет этой принцессы? Ну эта, которая бурмесска.

— О, это не более чем легкий флирт. Она висцеротоник, то есть руководствуется в своих поступках скорее инстинктом, чем доводами интеллекта.

— Мама родная! — воскликнул Джек Джонсон.

— Тоже какая-нибудь редакторская? — спросил какой-то забавник.

— Да, сэр. Я должен заметить, леди и джентльмены, что это первый в моей жизни случай поговорить с кем бы то ни было осмысленно.

— А разве родители с тобой не разговаривают?

— Да, конечно, но, когда я отвечаю, они не слушают.

— Это потому, что ты говоришь по-нашему, а они по-их-нему.

— А знаете, — сказал Профессор, — я вижу в этом простоватом чудовище определенные возможности. Пожалуй, я подключу его к слушанью курса искусств и естественных наук первой степени.

— Сюда направляется одна из этих Конни, — предупредил его преосвященство.

— И правда. Уходи поскорее, чудовище, увидимся завтра. Кто там ближе, помогите ему протолкнуться в дверь.

Джеймсова мама подхватила сына на руки и понесла домой.

— Ну как, милый, много ты сегодня увидел? Хорошо, что здесь не надо бояться машин. Ты сделал какое-нибудь серьезное открытие?

— Вообще-то да, — ответил Джеймс. — В большом красном сарае собирается прекрасное товарищество птиц и зверей. Они приняли меня с распростертыми объятиями и любезно предложили взяться за мое образование. Каждый из них со своим характером, и все они очень забавные. Они называют меня чудовищем.

Увы, Джеймс говорил на языке животных, который его мать не понимала и даже не слышала. Поэтому он просто сказал по-человечески «да», но был при этом очень раздражен неспособностью матери его услышать. В этом и состоит ужасный конфликт нашего правдивого рассказа.

А в Большой красной школе и вокруг нее началось обучение Джеймса Дюпре.

— Высочайший расцвет музыки приходится на эпоху барокко, — говорил Джек Джонсон. — Телеманн, Бах, Моцарт и, по моему мнению, величайший из них — Вивальди. У него была сила, у него был нерв. Вы меня понимаете? Хорошо. Теперь вы должны все время иметь в виду, что музыканты говорят, обмениваются высказываниями. И вы должны не просто слушать музыку, вы должны ее делать, то есть вести разговор с музыкантами. Понятно? Вы слышите их утверждение, и вы отвечаете. Вы соглашаетесь с ними либо спорите. Это, собственно, и есть то, из чего состоит музыка.

— Спасибо, сэр.

— Не за что, не за что. А теперь послушаем, как вы поете «ля».

— Копая глубже и глубже, — говорил Крот Кроу, — мы обнаруживаем, что температура фунта увеличивается в среднем на один градус по Фаренгейту на фут глубины. Однако братья с севера рассказывают, что они быстро натыкаются на слой вечной мерзлоты, оставшейся с ледниковой эпохи. Это весьма интересно. Это означает, что в математическом смысле последнее оледенение еще не закончилось. Вы видели когда-нибудь айсберг?

— Нет, сэр.

— Я хотел бы докопаться до основания айсберга и посмотреть, какая там температура.

— Но там же очень холодно!

— Холодно? Тьфу! Холод бодрит лучше любых таблеток.

— Спасибо, сэр.

— Дай мне взглянуть на твою ладонь, — сказала мисс Леггорн, — Бенни. Бенни. Очень отчетливая линия жизни. Увы, линия Венеры, линия амуризмо прерывается в мульто местах. Боюсь, кара мио, что у тебя будет не слишком счастливая любовная жизнь.

— Повторяй за мной, — сказал Сеньор Кролик, — Я даю честное слово.

— Я даю честное слово.

— Что буду преданно исполнять свой долг.

— Что буду преданно исполнять свой долг.

— Перед Богом и перед своей страной.

— Перед Богом и перед своей страной.

— А также исполнять все скаутские законы.

— А также исполнять все скаутские законы.

— Я буду всегда помогать другим.

— Я буду всегда помогать другим.

— И поддерживать себя крепким физически.

— И поддерживать себя крепким физически.

— Умственно бодрым.

— Умственно бодрым.

— И чистым морально.

— И чистым морально.

— Хорошо. Теперь ты стал настоящим новичком. Завтра мы займемся завязыванием узлов.

— Извините меня, сэр. А что такое чистый морально?

— А теперь смотри на меня, — сказала дебютантка. — Делай шаг. Еще шаг. Еще шаг. И еще шаг. Вот так и танцуется «гаспачо». А теперь попробуй сам.

— Мэм, я не умею даже ходить.

— Ну да, понятно, — догадалась дебютантка, — Как же ты сможешь тогда танцевать? Мы что же, просидим весь урок просто так? Расскажи мне, какие хорошие книжки прочитал ты за последнее время.

— Всему, что я знаю, — сказал Белый Крыс, — меня научил Раттерсовский профессор. Он был Фи Бета Капа. Он сказал, что в гуманитарных и естественных науках перед нами всегда встают проблемы и важнее всего сразу решить, дело тут в сложности вопроса или в его запутанности. Ты понимаешь различие?

— Нет, сэр. Боюсь, что нет.

— Хм! Задержка в развитии!

— Сэр, а что такое различие?

— Джордж Сурок хочет рассказать тебе о топографической съемке.

— Не понимаю, с чего это Профессору пришло такое в голову, — сказал Джордж В, — Топографическая съемка удивительно скучна. Я не пожелал бы заниматься съемкой и худшему своему врагу.

— Так почему же, сэр, вы тогда ею занимаетесь?

— Не знаю. Может быть, потому, что я сам удивительно скучный тип и мне это нравится. Но ты-то не скучный тип, ты весьма сообразительный мальчик.

— Благодарю вас, сэр. Но почему бы вам меня не попробовать и посмотреть, вдруг мне это понравится?

— Ну что ж, хорошо, если с самого начала будет иметься в виду, что я ни к чему тебя не принуждаю.

— А я ни на что еще и не согласился.

— Ну что ж, вполне честное отношение к делу. Так вот, эту работу невозможно толком выполнить, если не зафиксировать сперва широту и долготу. Широту дает нам высота солнца над горизонтом, а время дает долготу. Усвоил?

— Но я же не знаю время.

— Знаешь, мальчик, прекрасно знаешь. У тебя есть биологические часы.

— Сэр, я не знаю, что это такое.

— Такие часы есть у каждого из нас. Ну, отвечай быстро, не задумываясь. Сколько сейчас времени?

— Как раз перед ужином.

— Нет! Нет! Сколько времени назад солнце кульминировало, то есть поднялось на максимальную высоту, что происходит точно в полдень. Ну, быстро! В часах, минутах и секундах. Не задумывайся.

— Шесть часов семнадцать минут пять секунд.

— Точнее будет — три секунды. Ты ошибся бы на восемьсот ярдов. — Несравненный топограф поощрительно похлопал Джеймса по плечу. — Ты блестящий мальчик, у тебя прекрасные биологические часы. Завтра мы обследуем периметр фермы.

— Все леди, я бы сказал, кхе-кхе, переменчивы. Никогда не забывай об этом. Мы можем с ними жить, и мы не можем жить без них. Как писал великий поэт: «Вдыхая аромат ее шагов, я онемел, я умереть готов — весь в благорастворении шелков». Боюсь, ты еще слишком юн для второй строфы, являющейся несколько непристойной.

— Да, сэр.

— Теперь перейдем к главному, — сказал Председатель. — Надеюсь, ты не дальтоник?

— Я не знаю, сэр.

— Восприятие цветов крайне существенно для выживания. Хорошо, мы тебя проверим. Какого цвета этот цветок?

— Он цвета ириса.

— Понятно, но что это за цвет? Как он называется? Название, какое название у этого цвета?

— Синий? — попытался угадать Джеймс.

— Насыщенный синий с пурпурным оттенком. А этот тюльпан?

— Красный?

— Он светло-вишневый. Старайся, старайся, мой юный друг. Выживание, выживание и еще раз выживание! А сирень?

— Сиреневая, сэр.

— Вот это — верное восприятие. Очень хорошо. Завтра мы будем изучать, как однажды Жан-звонарь городской сломал фонарь.

— А что это такое, сэр?

— Эти слова начинаются с тех же самых букв, что и цвета спектра, — строго пояснил Председатель и отошел горделивой походкой.

— Эй, парнишка.

— Да, ваше преосвященство.

— Кто из них твой отец?

— Тот, что выше, сэр.

— А чем он занимается?

— Ну, он много разговаривает, и поэтому я много слушаю.

— А о чем он разговаривает?

— Практически обо всем. Наука, государственные институты. Общество. Экология. Книги. Идеи. Театр.

— А что это такое?

— Я не знаю, сэр. Кроме того, когда он сидит дома, то много готовит, в основном на иностранных языках.

— Действительно? Слушай, мальчонка, а не мог бы он, случаем, отложить как-нибудь для меня почечный жир? Я без ума от почечного жира.

Но не все время в Большой красной школе царили тишь да гладь да божья благодать, бывали и не слишком приятные моменты. Однажды Джеймс приполз весь в раздерганных чувствах. Он плохо спал, переев на ужин шоколадного пудинга со взбитыми сливками, и был в результате очень мрачным и капризным. Он начисто игнорировал заигрывания дебютанток. Он строил рожи во время лекции Профессора. Он был совершенно невозможен. Он говорил одно-единственное слово, и не на языке животных, а на человеческом, и это слово было отнюдь не «да», а «дануеговсе!». Под конец он начал хныкать. Животные, которые никогда не плачут, смотрели на него, не скрывая озабоченности.

— Что это он делает?

— Он плачет, — объяснил голос бурмесской принцессы, которая в эту секунду вошла в сарай. — Надеюсь, вы извините меня за вторжение, но я сумела выбраться наружу и пришла сюда за ним. Привет, Джордж. Сегодня ты особенно симпатичный. А это, по-видимому, Профессор. Джеймс никогда не говорил мне, что у вас такая благородная внешность. Председатель и его преосвященство великолепны, как и всегда. Я много раз восхищалась, глядя на вас из окна.

— Кхе-кхе. Благодарю вас, ваше высочество.

— А ты, крошка, тоже выглядишь совсем неплохо.

— Пошли, Джеймс, нам нужно вернуться домой.

— А что это с ним? Он болен? — спросил Профессор.

— Нет, просто слегка не в духе. У него упрямый нрав, унаследованный от матери, особы довольно богемной. Пошли, Джеймс. Пошли домой.

Принцесса начала завлекать Джеймса, щекоча его своей роскошной шерстью и отодвигаясь на пару шагов к двери всякий раз, когда он пытался ее обнять. Так потихоньку он выбрался из школы наружу и пополз по лужайке к дому.

— Завтра он будет в полном порядке, — крикнула, обернувшись, кошка, — Прелестное местечко устроили вы тут. Пока, ребята.

— Я же говорил, что она истинно царственная особа, — сказал Джордж Сурок.

И был другой случай, когда кто-то из вороньего племени ввалился в школу, громко распевая: «Ну разве удержишь их на ферме, если они повидали Пари». Затем он окинул собравшихся мутным взглядом, слегка задумался, покачиваясь, и авторитетно их проинформировал: «Вы все тут нажрались в хлам. В ме-е-лкий, ме-е-лкий лоскуток». Затем его стало тошнить.

— Что приключилось с нашим забавным и, я бы сказал, трагедийным другом?

— Ягоды на одном из кустов не только созрели, но и забродили, — объяснил другой забавник, — Я пробовал было удержать его, чтобы не ел, но где там. Он совершенно пьяный.

— Артисты! — презрительно бросил Сеньор Кролик. — А для тебя, Джеймс, это должно быть уроком. Да не стойте вы все просто так. Кто-нибудь там, выведите его наружу и прогуляйте на свежем воздухе.

— Сэр?

— Да?

— Там шланг опрыскивает розы. Если сунуть его головой под холодную воду…

— Вот что значит быть умственно бодрым. Суньте этого циркача под струю из шланга. И будем надеяться, что он сядет при этом на какую-нибудь колючку.

— Конни, — сказала Констанс Константину, — меня беспокоит Джемми.

— Чего это?

— Разве ему не следует ходить в подготовительную группу?

— Зачем?

— Мне кажется, у него задержка в развитии.

— Ему нет еще даже трех. Конни, ты хочешь получить вундеркинда, который поступит в Гарвард в десять лет и изуродует всю свою дальнейшую жизнь? А я хочу, чтобы Джеймс рос нормальным здоровым мальчиком и чтобы его мозг не испытывал преждевременных перегрузок.

— Извините, Профессор, — сказал Джеймс, — но я бы позволил себе не согласиться с уважаемым коллегой Кротом Кроу по вопросу теории Большого взрыва в космологии.

— Космогонии, — коротко поправил Белый Крыс.

— Спасибо, сэр. Известная идея гигантского протоатома, создающего своим взрывом расширяющуюся вселенную, в высшей степени привлекательна, однако, по-моему, это чистейшей воды романтика. Я больше доверяю теории стационарного состояния — наша Вселенная постоянно обновляется, создавая из первородного водорода все новые и новые звезды и галактики.

— Но где ваши доказательства? — спросил Кроуфут Крот.

— То же, что и всегда, уравнение, — ответил Джеймс. — Энергия равна массе, умноженной на квадрат скорости света.

— Джеймс? — окликнул снаружи человеческий голос, — Джемми? Куда ты подевался?

— Извините, Профессор, — смутился Джеймс, — но меня срочно вызывают.

Он подполз к приоткрытой двери сарая, кое-как протиснулся в щель и крикнул по-человечески:

— Да.

— Нам бы следовало приоткрыть дверь пошире, — раздраженно заметил Профессор — Джеймс сильно вырос.

— Ну и поче му же он не ходит? Лет ему более чем достаточно. Когда я был в его возрасте, у меня уже были внуки.

Кролики и оленихи захихикали.

— Урок закончен, — сказал Профессор и яростно взглянул па Кроуфута Крота, — Ты и твоя теория Большого взрыва! Почему бы тебе лучше не раздобыть микроскопы для семинара по биологии?

— Под землей они как-то не попадаются, — рассудительно заметил Кроу. — Честно говоря, я даже не знаю, как они выглядят. Вы можете описать мне микроскоп в математических терминах?

— Е равно эм-цэ квадрат, — отрезал Профессор и вышел, кипя негодованием.

При таком его настроении ученикам еще сильно повезло, что он их распустил, а не устроил экзамен и не повыносил всех до единого.

Профессора беспокоил Джеймс Джеймс Моррисон Моррисон, которому было уже больше двух лет, а он все еще не умел говорить на человеческом языке и даже ходить. Не в силах отделаться от смутного чувства вины и желая разобраться в своих чувствах, Белый Крыс пошел на берег утиного пруда.

— Вот я и один, — сказал он себе.

Подплывших из любопытства диких уток он начисто игнорировал. Любому известно, что эти несчастные кряквы абсолютно неспособны воспринимать драматические монологи.

— Мудрость не скована жесткими рамками, она ласковым дождем падает на нас с небес, и кто мы такие, сосуды скудельные, чтобы противиться ангелам? Я только и хочу, Джеймс, чтобы ты меня помнил. Этот день называется День отца. Тот, кто проживет его, будет ежегодно давать пир своим соседям. Старики забывают, но не лучше ли безропотно сносить пращи и стрелы безжалостной судьбы?

И он завел нечто среднее между ворчанием и песней:

Там, где катит свои воды старый Раритен, Будет вечно стоять наш Раттерс. Ведь он стоял там до потопа и стоит теперь — Там, где катит свои воды старый Раритен.

Заметно воспрянув духом, Профессор вернулся в Большую красную школу и начал готовиться к первой лекции по новой математике.

— Ноль, — сказал он себе — Один. Десять. Одиннадцать. Сто. Сто один.

Это он считал в двоичной арифметике.

Тем временем Джеймс Джеймс Моррисон Моррисон закончил свой ланч (салат из курицы, ломтик хлеба с маслом, апельсиновый сок и молоко) и находился на втором этаже у себя в постели, вроде бы погруженный в дремоту, но в действительности беседуя с принцессой, удобно пристроившейся у него на груди.

— Я люблю тебя, — сказал Джеймс, — но ты считаешь это само собой разумеющимся. Все вы, женщины, одинаковы.

— Это потому, Джеймс, что ты любишь все подряд.

— А разве не так следует поступать?

— Конечно же нет. Разумеется, каждый должен любить меня, но уж никак не все подряд. Это меня унижает.

— Принцесса, а ты действительно бурмесская принцесса?

— Ты вроде бы говорил, что любишь меня.

— Но я случайно узнал, что ты родилась в Бруклине.

— Политика, Джеймс, политика. Папа, который служил адмиралом, был вынужден бежать. Он едва успел закинуть в сумку несколько рубинов и через какие-то часы оказался в Бруклине.

— Но почему же именно Бруклин?

— Самолет был захвачен террористами.

— А что такое рубин?

— Спроси у своего Профессора, — отрезала принцесса.

— Ага! Ревнуешь. Ревнуешь. Я знал, что поймаю тебя.

— Так кто же кого считает само собой разумеющимся?

— Я. Сдвинься с горла, принцесса, я совсем не могу дышать.

— Ты мужская шовинистическая свинья, — сказала принцесса, неохотно подвигаясь, — Я для тебя не более чем сексуальный символ.

— Слушай, а почему бы тебе не вступить в мисслеггорновское движение «Свободу курицам»?

— Мне, сэр? Да что у меня общего с курицами?

— Я заметил, что ты прекрасно расправилась с моим куриным салатом. И не притворяйся, пожалуйста, что не понимаешь, о чем я. Я видел тебя на столе, когда мама загружала посудомойку. Мне показалось, что майонез совершенно кошмарный.

— Ну что ты хочешь, магазинный.

— А ты не могла бы научить маму готовить домашний майонез?

— Я, сэр? Да что у меня общего с этими кухнями? Я оставляю их прислуге.

— Ага! Еще раз поймал.

— Я ненавижу тебя, — сказала принцесса. — Ты мне отвратителен.

— Ты любишь меня, — убежденно сказал Джеймс Джеймс, — Ты любишь меня, и никуда тебе от этого не деться. Ты вся в моей власти.

— А есть в этом красном сарае другие кошки?

— Нет, — рассмеялся Джеймс. — Ты единственная и неповторимая принцесса Красной горки.

И тут снаружи донеслись непонятный шум, визги и рявканье.

— Что там такое? — воскликнул Джеймс.

Принцесса в два прыжка вскочила на подоконник и тут же вернулась.

— Да просто две бродячие собаки играют с Джорджем Сурком, — доложила она безразличным голосом. — Так что ты там говорил насчет меня…

— Играют? Судя по звуку, это не очень похоже на игру. Я лучше схожу взгляну сам.

— Джеймс, ты же не можешь ходить.

— А вот сейчас пойду всем чертям назло.

Джеймс Джеймс завис над краем постели и шлепнулся на пол. Он ухватился за край кровати и кое-как встал. Затем, неуверенно пошатываясь, Джеймс подошел к окну.

— Они не играют. Джордж попал в серьезную переделку.

Цепляясь за стены и косяки, Джеймс выбрался из комнаты.

Лестницу он преодолел, садясь поочередно на каждую ступеньку, открыл дверь ударом головы и вот уже был на зеленой лужайке, шагая, качаясь, спотыкаясь, падая, снова вставая и тем не менее уверенно приближаясь к «несравненному изыскателю», которого рвали две большие тощие дворняги.

Они рычали и щелкали зубами, но Джеймс уже прикрыл Джорджа В. Сурка, готовый защищать его до последнего. Джеймс брыкался на собак и размахивал руками, он ругал их на языке животных такими словами, что привести их здесь не предоставляется удобным. Его решимость и отвага ошеломили дворняг, они повернулись и убежали прочь, делая вид, что, в общем-то, все это была игра. Джеймс встал на колени, поднял Сурка с земли, кое-как поднялся на ноги и пошел к большому красному сараю.

— Спасибо, — сказал Джордж.

— Да заткнись ты, — отмахнулся Джеймс.

Когда они добрались до школы, все уже были в сборе. Они видели все, что произошло. Джеймс сел, не выпуская Сурка из рук.

— Хищники! Бандюганы! — рычал Сеньор Кролик. — По соседству с такой публикой никто не может чувствовать себя в безопасности. В том-то и беда со всеми этими добренькими, любящими всех без разбора. Постарайся их понять. Будь с ними добр. Помоги им. Помочь? В чем им помочь? В убийствах?

— Есть треугольник земли на нашей ферме, — слабеющим голосом сказал Джорж В. Сурок, — площадью точно в один запятая шесть десятых акра. Он вдается в соседний участок, где живет свинья Пола. Скажи Поле, что она должна уважать наши… Она должна… наши гра…

— Я скажу ей, — обещал Джеймс и заплакал.

Они взяли тело Сурка из рук Джеймса, отнесли его в рощу и оставили на волю стихиям. Животные не хоронят своих мертвых. Джеймс так и сидел на том же самом месте, по его щекам катились слезы.

— А мальчонка-то крут, — сказал один из забавников.

— Да, у него есть все, что полагается иметь мужику. Ты видел, как он дрался с этими псами, а ведь их было двое, оба вооруженные до зубов, против одного безоружного. Двое на одного!

— Ага. Слышь, мальчонка, все уже кончилось. Ты когда-нибудь слышал историю про мужика, который приходит в мясную лавку, ты уж извини за такое выражение? — Забавник толкнул своего дружка крылом в бок. — «Дайте мне, пожалуйста, два фунта бобядины». — «Вы хотите сказать, говядины?» — «Да я так и боборю: бобядины». Ну, смех! Смех, да и только. А как тебе, мальчонка?

— Ему бы следовало упасть в пруд, кхе-кхе, я бы сказал, погрузиться в воду, — решил Председатель. — А то он весь в Джордженой крови, и эти двое Коми будут задавать вопросы.

— Конни.

— Да какая разница. Не соблаговолят ли наши очаровательные юные дебютантки отвести нашего героического воина к пруду и…

— Я теперь умею ходить, — сказал Джеймс.

— Разумеется. Разумеется. И столкните его в воду. Кхе-кхе. И передайте мои нижайшие извинения кряквам, которым может не понравиться наше вторжение. Я, мой дорогой мальчик, возьму на себя смелость сказать от имени всех здесь собравшихся, что мы будем рады приветствовать тебя как полноправного члена нашей общины. Это огромная честь иметь среди нас представителя вашего вица. Я ни на секунду не сомневаюсь, что мой неоценимый друг Профессор полностью со мной согласится.

— Он мой лучший ученик, — признался скупой на похвалу Белый Крыс. — Но чтобы быть уверенным, что он когда-нибудь поступит в Раттере, с ним еще надо работать и работать.

— Ох, Джемми, ты снова свалился в пруд.

— Да, — сказал скромный герой.

Эта ночь прошла для Джеймса беспокойно. Он не переставал скорбеть об убитом Джордже, и в мозгу у него никак не укладывалось полное отрицание скаутмастером собак. Ведь сам он их любил, как любил и всех живых существ.

— Есть хорошие собаки, и есть плохие собаки, — убеждал он сам себя. — И мы не должны судить о хороших по плохим. Сеньор Кролик мог, конечно же, ошибаться, но, с другой стороны, как может ошибаться скаутмастер?

Это все вопрос категорического императива. Хорошие поступки ведут к хорошим результатам. Плохие поступки ведут к плохим результатам. Но могут ли хорошие поступки вести к плохим результатам или плохие к хорошим? Мой отец смог бы ответить на этот вопрос, но черти бы меня драли, если я спрошу его на его языке. Он не желает говорить на нашем.

Тут его начали раздражать глухие вскрики летучих мышей. Голоса животных значительно выше потону, чем человеческие, и то, что кажется человеческому уху тонким писком летучей мыши, представляется уху, привыкшему к голосам животных, чем-то вроде гудения басовой струны. В этом одна из причин, почему люди не умеют общаться с животными.

Джеймс подошел к окну.

— Хорошо, хорошо! — крикнул он. — Вламывайся, если так уж приспичило.

Один из мышей притрепыхал к жалюзи и повис на них.

— Чего это ты, старик, вроде как не в себе? — пророкотал он, — Какая тебя муха укусила?

— Ты не мог бы хоть чуть-чуть потише? Хочешь весь дом разбудить?

— А они нас не слышат.

— Я-то тебя прекрасно слышу.

— Не понимаю, как это выходит? Редко кто из людей может нас слышать.

— Не знаю уж, но я могу, а вы развели тут такой тарарам, что мне и не уснуть.

— Прости, старик, но иначе мы просто не можем.

— Почему?

— Ну, во-первых, мы ночной народ, это ты знаешь?

— Да, а во-вторых?

— А во-вторых, мы плохо видим.

— Крот Кроу тоже ничего не видит, но он же не орет диким голосом.

— Да, но ты учти, старик, что Кроу работает под землей. Ему не надо беспокоиться о деревьях, сараях и всякой такой белиберде. А мы не можем себе позволить во что-нибудь врезаться. УГА тут же пришлет комиссию, и кто-нибудь непременно потеряет лицензию.

— Но шум-то здесь этот при чем?

— Это наш сонар.

— А что такое сонар?

— Радар-то ты знаешь?

— Да.

— Сонар это такой звуковой радар. Ты кричишь, слушаешь эхо и точно знаешь, где что находится.

— Просто при помощи эха?

— Ну наконец-то дошло. Может, хочешь и сам попробовать? Давай. Только подожди, чтобы без жульничества. Закрой глаза и не подсматривай. А теперь делай сонар.

— А что я должен кричать?

— Все, что угодно.

— Уихакен! — заорал Джеймс, мыш болезненно сморщился.

— Я слышал три эха, — доложил Джеймс.

— И какие же они были?

— Уихакен.

— Это большой сарай.

— Вихакен.

— Коптильня.

— Уихаке.

— А это толстый дуб. Ты быстро учишься, старина. Потренируйся, и все получится. Нам-то это не помешает. Никто из нас не использует названия городов, кроме одного тронутого с юга, который все время кричит «Карлсбад».

А потом Джеймс влюбился. Это была сумасшедшая, всепоглощающая страсть к наименее подходящему для любви объекту. Исполняя предсмертную волю Джорджа Сурка, он пошел на тот треугольник попросить свинью Полу уважать установленные границы — и влюбился в нее с первого взгляда. Пола была то ли белая с черными пятнами, то ли черная с белыми (польско-китайская порода) и очень толстая. И все же Джеймс обожал ее, что привело в отчаяние всю Большую красную школу.

— Щенячья любовь, — фыркнул Профессор.

— Прямо иллюстрация для старого анекдота: «У моей жены глаза задумчивые-задумчивые», — заметил один из забавников.

— О браке не может быть и речи, — сказал Сеньор Кролик. — Она в два раза его старше.

— И в три раза толще.

— Крра! Крра! Крра!

— Если он осмелится привести эту женщину сюда, — наперебой заговорили дебютантки, — мы вообще не будем с ним разговаривать.

В сарае появился мечтательно-задумчивый Джеймс.

— Я готов к биологическому семинару, — отрапортовал он, явно думая о чем-то другом.

— Сегодня математика, — сухо сообщил Профессор.

— Да, Пола.

— Я Профессор.

— Извините, сэр.

— Для начала мы освежим двоичную арифметику. Надеюсь, все вы еще помните, что десятичная система использует за основу десятку. Мы считаем от одного до десяти, от десяти до двадцати, от двадцати до тридцати и так далее. Двоичная система использует только ноль и единицу. Ноль это ноль. Один это один, а два уже десять. Три это одиннадцать. Четыре это сто. А сколько будет пять, Джеймс?

— Сто и Пола.

— Урок закончен, все вы свободны.

А затем Джеймс начал пропускать уроки.

— Мы собирались копать в одном месте, — доложил Крот Кроу, — но он так и не появился.

— Он пропустил занятие по ораторскому искусству, — пожаловался Джек Джонсон.

— Этот мальчишка метит прямиком во второгодники.

— Вы заметили, что он начал причесываться? — спросила одна из дебютанток.

— Да бросьте вы к нему цепляться! — воскликнул его преосвященство, — Если у мальчишки засвербило в паху, это еще не значит…

— Этот мальчик морально чист, — сурово прервал его скаут-мастер.

— Тут нельзя все упрощать, — заметил Профессор.

— Здесь дело в эмоциях, а мозг никогда не ладит с мозжечком.

Ситуация разрешилась самым неожиданным манером однажды вечером, когда тщательно причесанный Джеймс притащил своей любимой очередную охапку яблок. Пола их быстренько сожрала, а тем временем Джеймс сидел и любовно за ней наблюдал. Видимо, Пола была тем вечером как-то особенно голодна, потому что, когда Джеймс попытался ее обнять, она начала жрать уже его. Джеймс вырвал руку у нее изо рта и в ужасе отпрянул.

— Пола! — воскликнул он. — Ты любишь меня исключительно ради себя.

— Хонечна, — хрюкнула Пола на кириллице.

Джеймс вернулся в Большую красную школу мрачный как туча. Все, конечно же, видели печальное происшествие, однако старались быть тактичными.

— Сегодня физиология, — сказал Профессор. — Мы немного поговорим о водородно-ионном балансе крови.

— Да, сэр.

— Нам пора перейти к современным композиторам.

— Да, сэр.

— Как тебе уже известно, — сказал Крот Кроу, — сланцы это нефтеносные породы. Но почему же в красном сланце никогда не бывает нефти? Этому должна быть некая математическая причина.

— Мы попытаемся ее выяснить, сэр.

— Расправь грудь, сожми зубы и будь мужчиной, — сказал скаутмастер.

— Я пытаюсь, сэр.

— Лучше любить и утратить любимую, чем не любить никогда, — сказал Председатель.

Затем рядом с Джеймсом уютно пристроилась юная олениха и прошептала:

— Все нормально. Все мы жалеем, что ты выбрал недостойную девушку, но так бывает хотя бы раз с каждым мужчиной. Это просто путь найти правильную девушку.

Джеймс ударился в слезы и плакал, и плакал о своей утраченной любви, а олениха его ласково гладила, и в конце концов он ощутил странное облегчение.

— Джеймс, — сказал Профессор, — нам нужно серьезно поговорить.

— Хорошо, сэр. Здесь и сейчас?

— Нет. Пойдем в ивовую рощу.

Они пошли в ивовую рощу.

— Вот теперь нам никто не помешает, — сказал Профессор. — Джеймс, ты должен начать разговаривать с матерью и отцом. Я знаю, что ты можешь, так в чем же дело?

— Не хочу и не буду, сэр, вот и все. Они же не говорят по-нашему, так с чего же я обязан говорить по-ихнему?

— Джеймс, они просто не могут говорить по-нашему. Тебе не кажется, что это нечестно?

— Во всяком случае, могли хотя бы попробовать.

— Я совершенно уверен, что, имей твои родители хоть малейшую возможность, они именно так бы и поступили. А теперь слушай меня внимательно. Ты — единственная связь между ними и нами. Ты нам нужен, Джеймс, в качестве дипломата. Твои родители очень хорошие люди, на «Красной горке» нет ни охоты, ни убийств, они много чего здесь сажают. Мы все живем здесь в мире и согласии. Нуда, твоя мать иногда срывается на скаутмастера и его компанию, когда выходит вешать белье на просушку, а они как назло путаются под ногами, но это потому, что у нее богемный характер. Мы знаем, что такое художники, они совершенно непредсказуемы.

— Я не буду с ней говорить, — стоял на своем Джеймс.

— Твой отец настоящий интеллектуал, и он закончил Раттере. Ты принес в нашу школу массу его идей и рассуждений. Они весьма нас стимулируют, и мы это прекрасно осознаем. Ты должен бы как-нибудь поставить его в известность, насколько мы ему благодарны.

— Он мне не поверит.

— Но ты мог бы хотя бы поговорить с ним.

— Я не стану с ним говорить. Он зашоренный, упертый старик, закоренелый консерватор. Он намертво завяз в структурированном обществе.

— Откуда у тебя все это?

— От отца.

— Ну вот, видишь?

— Нет, — мотнул головой Джеймс, — ничего я не вижу. Я не буду говорить на их языке. Пусть они сперва заговорят со мной на нашем.

— Короче говоря, ты твердо выбрал нас?

— Да, сэр.

— Вплоть до полного исключения их?

— Да, сэр.

— Тогда мне нечего больше сказать.

— Конни, — сказала Констанс Константину, — нам нужно серьезно поговорить.

— Сейчас?

— Да.

— И о чем бы это?

— О Джемми.

— А что такое с Джемми?

— Он сложный ребенок.

— И в чем же таком его сложности?

— Он медленно развивается.

— Опять та же самая песня? Да брось ты, Конни, он же научился ходить. Чего ты еще от него хочешь?

— Но он не научился говорить.

— Говорить! Слова! Слова! Слова! — Константин выплевывал это слово словно ругательство, — Я прожил со словами всю свою жизнь, и я их ненавижу. Ты знаешь, чем являются по большей части слова? Это пули, которыми люди друг в друга стреляют. Слова это оружие убийц. Язык должен бы служить прекрасной поэзии и общению, но мы его испоганили, отравили, превратили в поле соревнования и вражды. И побеждает в этом соревновании совсем не тот, кому есть что сказать, а самый ловкий и проворный. Вот и все, что я могу сказать относительно слов.

— Все верно, милый, — сказала Констанс, — и нашему сыну давно бы пора стрелять словами, а он почему-то этого не делает.

— Надеюсь, что никогда и не будет.

— Однако он должен, и нам бы нужно отвести его к врачу. У него аутизм.

— Аутизм, — сказал Профессор, — это ненормальная поглощенность своими фантазиями, доходящая до полного исключения внешнего мира. Мне доводилось видеть лабораторных страдальцев, доведенных до этого прискорбного состояния изуверскими экспериментами.

— Ты не мог бы сформулировать это в математических терминах? — спросил Кроу, — Я как-то не улавливаю смысла этих слов.

— Да, совершенно верно. Кхе-кхе. У меня тоже возникают некоторые трудности с пониманием. Я уверен, что наш уважаемый друг будет добр изложить все это попроще.

— Попроще? — спросил Белый Крыс. — Он не желает говорить.

— Не желает говорить? Боже милостивый! Да этот фонтан просто не заткнуть. Вот только вчера он ввязал меня в двухчасовое обсуждение правил ведения парламентских дискуссий…

— Он не желает говорить по-человечески.

— А-а…

— Главный questo состоит в том, способен ли он? — сказала Халдейская Курочка. — Многим рожденным под знаком Торсоса весьма difficulto…

— Таурус! Таурус! И можешь успокоиться. Джеймс вполне способен говорить, он просто не хочет.

— А что такое фантазия? — спросил Кроу.

— Галлюцинация.

— Ну а это-то что такое?

— Нечто нереальное.

— Ты хочешь сказать, что он нереален? Но я видел его не далее чем вчера, и он вполне…

— Я не намерен обсуждать сейчас метафизику реальности. Те из вас, кого она интересует, могут обратиться к моему курсу по тезису, антитезису и синтезу. В ситуации с Джеймсом нет ровно ничего сложного: он говорит с нами на нашем языке, он не хочет говорить с родителями на их языке, они встревожены.

— А что их тревожит?

— Они подозревают у него аутизм.

— Они думают, что он нереален?

— Нет, Кроу, — терпеливо сказал Профессор, — они прекрасно знают, что он реален. Они подозревают у него дикий психологический выверт, мешающий ему говорить.

— А они знают, что он говорит по-нашему?

— Нет.

— Так чего бы нам им не сказать? Тогда все сразу встанет на свои места.

— Вот ты им сам и скажи.

— Я не умею говорить по-ихнему.

— А кто-нибудь другой из здесь присутствующих умеет? Хоть кто-нибудь?

Гробовое молчание.

— Так что это блестящее предложение никуда не годится, — констатировал Профессор. — Теперь мы подходим к ключевой проблеме. Они надумали послать его в школу коррекции.

— А чем им плоха наша школа?

— Да они вообще не знают про нашу школу, тупица ты несчастный! Они хотят отдать Джеймса в школу, где он сможет научиться говорить по-английски.

— А что это такое — по-английски?

— То, как говорят они.

— О!

— Ну что же, кхе-кхе, как наш наиболее уважаемый и крупный ученый, вы, дорогой Профессор, не должны бы иметь против этой программы никаких возражений.

— Но тут возникает некая проблема, — кисло заметил Белый Крыс.

— Назовите ее нам, уважаемый сэр, опишите ее, и мы вместе подумаем, как, кхе-кхе, с нею справиться.

— Джеймс настолько привык говорить по-нашему, что, боюсь, не захочет учиться говорить на их языке.

— Но почему, мой высокоученый друг, вы сами-то этого так хотите?

— Потому что перед ним стоит перспектива Раттерса.

— Ах да, конечно. Ваша любимая альма-матер. Но я все равно не вполне понимаю, в чем вам видится трудность.

— Мы будем вынуждены от него отгородиться.

— Извините?

— Мы должны перестать с ним разговаривать. Чтобы он научился говорить по-ихнему, мы должны поломать его привычку. Никто не может говорить и на том, и на другом языке.

— Неужели же вы, Профессор, имеете в виду полный бойкот?

— Именно что имею. Куда бы Джеймс ни поехал, в его окружении неизбежно будет кто-то из наших. Мы должны поломать его привычку. Сейчас же. Для его же собственной пользы. — Профессор начал нервно расхаживать из стороны в сторону. — Он разучится говорить по-нашему. Мы его потеряем, такова уж цена. Мой лучший ученик. Мой любимец. Иначе он никогда не станет Фи Бета Каппа.

Дебютантки выглядели предельно расстроенными.

— Мы любим Джеймса, — сказали они, — Он парень на уровне.

— Ничего подобного, — возмутился Сеньор Кролик, — Он честный, лояльный, дружелюбный, всегда готовый помочь, добрый, послушный, бережливый, смелый, морально чистый и уважительный.

— Он объяснил мне про Е равно эм-цэ квадрат, — сказал Крот Кроу. — Это навело меня на мысль, которая может изменить весь мир.

— Аквариум, — провозгласила мисс Леггорн, никто не стал ее поправлять.

— Он чума, моровая язва, зануда, самый настоящий… э-э… человек, — закричал Профессор. — Ему не место в нашей школе. Мы не хотим иметь с ним ничего общего, раньше или позже он всех нас продаст. Бойкот! Бойкот! — И тут он совсем сломался. — Я тоже люблю его, но нам нужно быть твердыми. Мы потеряем его, но сделаем это исключительно ради него. И кто-то должен сказать принцессе.

Джеймс Джеймс Моррисон Моррисон приоткрыл дверь сарая чуть пошире и вошел в школу. Его гордая поступь была явным отражением поступи Председателя.

— Добрый вечер, леди и джентльмены, — сказал он с обычной своей учтивостью.

Дебютантки фыркнули и вышли из сарая.

— Какая муха их вдруг укусила? — поразился Джеймс и повернулся к Кроту: — Дядюшка Кроу, я только что слышал дома разговор, который должен тебя заинтересовать. Похоже, что Ньютонова модель Вселенной трещит по всем швам. С математической точки зрения время необратимо, и…

Здесь Кроу зарылся в землю и исчез из виду.

— А с ним что такое? — спросил Джеймс и обвел присутствующих глазами.

Ответа не было. Все понемногу расходились. Повисла долгая тоскливая тишина. Фазан гордо удалился, сопровождаемый своим гаремом, Джеймса он словно не видел. Невестка покойного Джорджа Марта В. Сурок, на которую легли теперь все его обязанности, подчеркнуто игнорировала Джеймса. Ни Профессора, ни скаутмастера не было видно, Оленихи и их оленята скрылись в лесу. Крот Кроу решил залечь в спячку пораньше. Джеймс Джонсон улетел зимовать на юг, а его преосвященство с какой-то радости переселился на территорию Полы. Вороны узнали, что на одной из отдаленных ферм появилось чучело в стиле арнуво, и полетели ему отважно противостоять. О Джеймсе Джеймсе все словно позабыли.

— Ты не хотела бы посмотреть линию моей руки? — спросил он мисс Леггорн.

— Клак, — ответила та.

— Принцесса, — взмолился он, — ну почему со мной никто не разговаривает?

— Мяу, — ответила кошка.

О Джеймсе все словно позабыли.

— Ну что ж, — сказал доктор Рапп, — во всяком случае, холить он научился, и это дает основания для благоприятного прогноза. Чего я напрочь не понимаю, так это того, каким образом в такой интеллектуальной семье мог появиться аутист. Можно подумать, что… секундочку. Идея. Ане может ли быть, что дом его чрезмерно интеллектуален и аутизм это отказ соперничать с явно тебя превосходящими?

— В нашем доме нет никакого соперничества, — сказала меньшая Конни.

— Вы не вполне улавливаете потенциал этой мысли. В нашем обществе если ты не выиграл, то потерпел неудачу. Это — наше современное заблуждение. Возможно, Джеймс боится неудач.

— Но ему еще только три года.

— Дорогая миссис Дюпре, соперничество начинается уже в утробе матери.

— Только не в моей, — возмутилась Конни. — У меня быстрейшая утроба на всем Западном побережье.

— Понятно. А теперь, если вы позволите, мы начнем наш первый урок. Нет, наружу через эту дверь. Благодарю вас.

Когда дверь за Конни закрылась, доктор Рапп нажал кнопку интеркома.

— Мороженое, — сказал он.

Ему принесли вазочку апельсинового мороженого.

— Джеймс, — спросил доктор Рапп, — ты любишь апельсиновое мороженое? На, — Он зачерпнул ложку мороженого, и Джеймс жадно его заглотил. — Прекрасно. А хочешь еще? Тогда скажи мне, что это такое. — В руке доктора Раппа появился полосатый мячик. — Это мяч, Джеймс. Ну, повтори за мной: мяч.

— Да, — сказал Джеймс.

— Больше ни крошки мороженого, пока ты не скажешь, что это такое. Мяч. Мяч. Мяч. Сначала слою, а потом вознаграждение.

— Да.

— Возможно, он предпочитает лимонное, — предположил доктор Рапп через неделю и нажат кнопку интеркома. — Лимонное мороженое, пожалуйста, — Принесли мороженое. — Джеймс, ты хочешь лимонного мороженого? — Он набрал ложку мороженого, каковое и было тут же заглочено, — Прекрасно. А хочешь еще? Тогда скажи мне, что это такое. Это мяч, Джеймс. Ну, повторяй за мною. Мяч. Мяч. Мяч.

— Да, — сказал Джеймс.

— Надо снова попробовать мороженое, — сказал доктор Рапп через неделю, — Мы не можем позволить ему свалиться в структуру привычного социального поведения. Перед ним непрерывно должен быть вызов, — Он нажал кнопку интеркома. — Шоколадное мороженое, пожалуйста.

Джеймс с удовольствием съел ложку мороженого, однако напрочь отказался называть полосатый мячик каким бы то ни было названием.

— Да, — сказал он.

— Это проклятое слово мне уже снится, — пожаловался доктор Рапп, — Подходит римский центурион, обнажает меч и говорит: «Да». Подождите, подождите. Идея. Может, это фаллический символ? Сексуальность начинается с образов, с концепций. Может, этот ребенок отвергает реальности жизни?

Он нажал кнопку интеркома.

— Джеймс, вот тебе банан. Хочешь откусить? Чувствуй себя совершенно свободно. Хорошо. Хорошо. Хочешь еще один? Тогда скажи, что это такое. Мячик. Мяч. Мяч. Мяч.

— Да.

— Ничего не получается, — уныло констатировал доктор Рапп. — Возможно, мне стоит зайти к доктору Да и подкрепиться… Да что это я говорю? К доктору Дамону. Секундочку, секундочку. Идея. Дамон и Питий. Дружба. Не может ли быть, что я обращаюсь с Джеймсом чересчур клинически? Я должен установить с ним дружеские отношения.

— Доброе утро, Джеймс. Какой прекрасный октябрьский денек. Осенние листья выглядят просто сказочно. Ты хотел бы покататься на машине?

— Да, — сказал Джеймс.

— Прекрасно, прекрасно. И куда же ты хотел бы съездить?

— В Раттерс, — сказал Джеймс.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что хотел бы съездить в Раттерс.

— Но… Господи, да ты же говоришь.

— Да, сэр.

— Так почему же ты раньше не говорил?

— Не хотел, вот и не говорил.

— А почему ты говоришь сейчас?

— Потому что я хочу посмотреть, как катит свои воды старый Раритен.

— Да, да. Понимаю. Только что же это я понимаю? — Доктор Рапп нажал кнопку интеркома, — Дайте мне, пожалуйста, доктора Да… я имею в виду доктора Дамона… Тогда передайте ему, что мне кажется, я сделал важное открытие.

— Сделать открытие, — сказал Джеймс, — это значит взглянуть на то, что все много раз видели, но подумать при этом то, чего никто из них не думал. Вы со мною согласны? Может, обсудим это по дороге в Раттерс?

Подошло следующее лето. Джеймс с отцом гуляли по лужайке, горячо обсуждая махровые ирисы, только Джеймс, увы, называл их «ириши». Он вполне по-человечески шепелявил. Проблема с ирисами состояла в том, следует ли их рвать и ставить в вазу или лучше оставить в покое. Джеймс стоял на том, что таким утонченным дамам (он воспринимал ирисы как особи женского пола) ни в коем случае нельзя причинять никакого членовредительства. Отец же со всегдашним своим прагматизмом, наоборот, заявлял, что цветы должны оправдывать свое существование, украшая хозяйский дом. Отец и сын довели друг друга до полного изнеможения, после чего старший Дюпре отправился инспектировать персиковые деревья. Джеймс Джеймс Моррисон Моррисон сидел на лужайке и бездумно смотрел по сторонам. Через какое-то время он услышал знакомое кхе-кхе, и из-под большого куста сирени вылез Председатель.

— Да не мой ли это старый друг сексуальный маньяк? Как поживаете, сэр?

Фазан сверкнул на него негодующим глазом.

— А как там, мистер Председатель, Филлис, Френсис, Фелис и все остальные?

— Их поименный список и, кхе-кхе, я бы сказал, номенклатура выглядит следующим образом: Глория, Гленда, Гертруда, Годива и… — Председатель осекся и пристально взглянул на Джеймса. — Но ты же чудовище.

— Да, сэр.

— Как же ты вырос, просто глазам не верю.

— Благодарю вас, сэр.

— Ты научился говорить по-ихнему?

— Не слишком хорошо, сэр.

— А почему не слишком?

— Я шепелявлю. Они говорят, это потому, что у меня ленивый язык.

— Но ты все еще можешь говорить по-нашему.

— Да, сэр.

— Поразительно! Просто неслыханно!

— Вы думали, что я смогу когда-нибудь разучиться? Любимый ученик Профессора, готовый умереть за старый добрый Раттерс. Не могли бы вы, мистер Председатель, собрать в Большой красной школе экстренное собрание? Я могу вам многое порассказать про этих сумасбродных человеческих существ.

На собрание пришли большая часть завсегдатаев и несколько новичков, в частности курица мисс Плимутрок, близко сдружившаяся с мисс Леггорн, возможно потому, что всегда и во всем с ней соглашалась. Теперь, когда Джек Джонсон застрял во Флориде, и, похоже, надолго, к школе присоединился так долго упорствовавший Пересмешник, имя которого было Мильтон. Самым экстравагантным новичком был небольшой серебристый макак, очень дружелюбный и предельно застенчивый. Джеймс Джеймс поздоровался с макаком за руку и спросил, как его зовут.

— Они называли меня… ну, они называли меня Великий Зуня. Все знает. Все умеет.

— Зуня, а кто это такие «они»?

— Цирк «Резон и Тиксль».

— Ты выступал в цирке?

— Ну, в общем… да. Я делал всякие штуки и фокусы. Все знает. Все умеет. Я был у них тем, что они называют «ударный номер». Ну, ты знаешь. Ездил на мотоцикле с включенными фарами. Только я… я…

— Да?

— Я расшибся, когда мы… когда мы выступали в Принстоне. Мотоцикл вдребезги. Со мной, ну… со мной обошлось. Я смылся, пока они подбирали обломки.

— Зуня, а почему ты сбежал?

— Я… мне не хочется так говорить… я никогда не ругаю чужие поступки, но… ну… я ненавижу шоу-бизнес.

— Зуня, мы в восторге, что ты к нам пришел, мы более чем рады твоему присутствию, но возникает одна проблема.

— Ну… мне… только и нужно, что немного фруктов, яблоки и все такое…

— Не в пище дело. Погода. Зимой тут бывает очень холодно. Возможно, для тебя имело бы смысл перебраться куда-нибудь поюжнее.

— Ну… если сами-то вы не против… тогда я уж лучше остался бы здесь. Публика хорошая.

— Если ты действительно так решил, мы будем в полном восторге. Правда, если родители тебя увидят, с ними может случиться припадок, так что старайся прятаться.

— А я и так предпочитаю ночь.

— Вот и хорошо. А теперь поднимись, пожалуйста. Выпрямись, и мы встанем спиной к спине. Профессор, мы одинакового роста?

Молчание.

— Профессор?

— Профессор не в настроении, — неохотно сказал Крот Кроу.

— Что?

— Он не может прийти.

— Почему не может?

— Он чувствует себя не совсем хорошо.

— А где он сейчас?

— У себя в кабинете.

— Тогда я, пожалуй, схожу и… нет, подождите. Так как мы там с Зуней, одного роста?

Все единодушно согласились, что Джеймс и Зуня примерно одного роста, и Джеймс тут же пообещал слямзить кое-что из своих свитеров и шерстяного белья, чтобы Зуне было зимой не холодно.

— Если вам не будет слишком… ну, я совсем не настаиваю… но я бы очень хотел свитер с надписью «Бостон».

— Бостон! А почему именно Бостон?

— Потому что они там ненавидят шоу-бизнес.

Джеймс вскарабкался по одному из дубовых столбов, поддерживавших крышу сарая, с небрежностью канатоходца прошелся по тяжелой тесаной балке над пустым высоким коробом для сена (от такого зрелища его мать закричала бы и шлепнулась в обморок), привычно отыскал неширокую щель в чердачной перегородке и вежливо постучал.

— Кто там? — откликнулся слабый голос.

— Это чудовище, сэр. Я вернулся.

— Не может быть! Действительно? Да ты заходи, заходи.

Джеймс сунул голову в щель. Стены профессорского кабинета были покрыты мхом, пол был усыпан сухой травой и листиками мяты, на которых Профессор и лежал. Он выглядел очень больным и слабым, но его красные глаза альбиноса горели тем же, что и всегда, яростным огнем.

— Ну что ж, Джеймс, ты вернулся, — произнес он, заметно задыхаясь. — Вот уж никогда не думал… Ты говоришь теперь на их языке?

— Да, сэр.

— И по-прежнему говоришь по-нашему. Я думал, это невозможно… Ты будешь Фи Бета Капа cum laude, в этом нет никаких сомнений.

— Я ездил в Раттерс, сэр.

— Съездил, значит. И какое же впечатление?

— Там прекрасно, сэр, как вы мне и говорили, — соврал без зазрения совести Джеймс. — И они вас все еще помнят.

— Не может быть!

— Да, сэр, помнят. Они все еще не понимают, как вы сумели сбежать. Подозревают, что вы подкупили лабораторного служителя, а некоторые думают, что у вас на него что-то было. Шантаж.

Профессор хохотнул, но смех тут же превратился в натужный мучительный кашель.

— Что с вами, сэр? — спросил Джеймс, когда приступ кашля прошел.

— Ничего, ровно ничего. Подхватил, наверное, где-нибудь грипп. Ничего серьезного.

— Скажите мне, пожалуйста, не скрывайте.

Профессор взглянул на Джеймса долгим взглядом.

— Наука это преданность истине, — сказал он наконец, — Ну что ж, буду правдив. Я серьезно ранен.

— Ох, сэр! Каким образом?

— Пневматическая винтовка. Мальчишки с соседней фермы.

— С какой? Какие мальчишки? Наверно, с фермы Рича? Да я их…

— Джеймс! Джеймс! В науке нет места для мести. Разве Дарвин мстил, когда его поднимали на смех?

— Нет, сэр.

— А Пастер?

— Н-нет, сэр.

— Ты будешь верен тому, чему я тебя учил?

— Я постараюсь, сэр, н-но эти проклятые мальчишки…

— Никакого гнева. Всегда рассудок, никакого гнева. И никакого хныканья. Мне нужна вся твоя смелость.

— Если только она у меня есть.

— Она у тебя есть. Я помню Джорджа. Теперь я хочу, чтобы ты занял мое место и продолжил преподавание.

— Профессор, да вы же сами…

— Насколько я понимаю, теперь ты разговариваешь с отцом. Научись у него как можно большему и передай все знания нам. Это мой приказ, Джеймс.

— Да, сэр. Но это будет нелегко.

— А ничто и никогда не бывает легко. А теперь я хочу попросить тебя о поступке, который потребует всей твоей смелости.

— Да, сэр?

— Я не хочу больше влачить такое существование. Это очень мучительно, а к тому же не имеет теперь никакого смысла.

— Профессор, может быть, мы сможем…

— Нет, нет, все это безнадежно. Не пропускай ты мои уроки анатомии в пору своего увлечения Полой, ты бы… — Профессор снова закашлялся, на этот раз еще более мучительно, и, немного отдышавшись, сказал: — Джеймс, положи всему этому конец, и чем скорее, тем лучше. Ты понимаешь, о чем я говорю.

Джеймс был так потрясен, что только через какое-то время сумел пробормотать:

— С-сэр…

— Да. Я вижу, что ты понимаешь.

— Сэр, я н-не могу.

— Сможешь, сможешь.

— Но я даже не знаю, что нужно делать.

— Наука всегда находит решение.

— Вы хотя бы позвольте мне посоветоваться с…

— Ты ни с кем не будешь советоваться, ты никому ничего не скажешь.

— Вы оставляете меня с этой проблемой один на один.

— Да, именно так. Именно так мы и взрослеем.

— Сэр, я вынужден отказаться. Я не смогу себя заставить.

— Нет, тебе просто нужно время на размышление. Там внизу что, собрание?

— Да, сэр. Это я о нем попросил.

— Вот и иди туда. Перелай им мои лучшие пожелания. И поскорей возвращайся. Как можно скорее.

Профессор начал подергиваться и шелестеть сухой травой.

— А вы хоть ели что-нибудь, сэр? Я принесу вам поесть, и мы поговорим обо всем подробнее. Вы должны мне посоветовать.

— Любая зависимость пагубна, — сказал Белый Крыс. — Ты должен решиться самостоятельно.

Председатель буквально захлебывался потоками своего красноречия, но, когда Джеймс соскользнул по столбу с чердака и сел вместе со своими друзьями животными, ораторствующий быстренько свернул выступление и дал место мальчику.

Джеймс встал и обвел всех взглядом.

— Я хочу рассказать вам о них, — начал он спокойным и твердым голосом. — Я встречался с ними, я жил с ними и вроде бы начинаю их понимать. И всем нам нужно попытаться их понять. Среди них очень много убийц и разрушителей, все мы это знаем, но мы не знаем того, что новое племя их начинает восставать против убийств и разрушений. Они очень родственны нам. Они живут в полном мире и согласии с землей; то, что они у нее заимствуют, непременно возвращают, они не убивают и борются с теми, кто это делает. Но они молодые, слабые и очень немногочисленные, им нужна наша помощь. Мы должны им помочь. Мы должны! Но пока что мы не делаем ровно ничего. Мы прячемся от разрушителей и используем всю нашу сообразительность, чтобы их как-нибудь перехитрить. Мы просто пассивные жертвы. Теперь мы должны перейти к делу, стать активными борцами. Профессор будет далеко не в восторге, этот великий мыслитель все еще верит в разум и свет. Я, в общем-то, тоже, но я хотел бы приберечь разум и свет исключительно для тех, кто тоже руководствуется разумом и светом. Что же касается остальных — борьба, беспощадная борьба! Я слышал однажды, как отец рассказывал интересную историю про Конфуция, мудреца, который жил много веков назад. Хотя Конфуций был одним из них, он в чем-то походил на нашего Профессора и был, как мне кажется, почти таким же мудрым. Один из учеников подошел к нему и сказал: «Учитель, на Западе появился новый мудрец по имени Христос. Он учит, что мы должны воздавать за зло добром. Что вы об этом думаете?» Конфуций подумал и ответил: «Нет. Если мы будем воздавать за зло добром, чем же мы будем воздавать за добро? За добро воздавать добром, а за зло — правосудием». Они подстрелили Профессора. — Голос Джеймса начал дрожать. — Вы все это знали, не надо меня обманывать. Они его подстрелили. И какое там «не в настроении». Он там, наверху, и ему очень больно. Они… Мы должны научиться бороться со злом. Хватит нам сипеть в тиши этото сарая. Закончив обучение, мы должны его покинуть, бродить по дорогам и учить. Идет беспощадная битва за то немногое, что осталось от нашей Земли. Вы все обязаны влиться в ряды борцов.

— Но как? — попытался остудить его Кроу.

— Завтра это станет предметом моего первого урока, — не задумываясь, ответил Джеймс. — А пока что, с разрешения глубокоуважаемого Председателя, я предлагаю объявить наше заседание законченным. Мне нужно присмотреть за Профессором.

— Выдвинуто предложение, — сказал Фазан — Кто-нибудь его поддерживает? Спасибо, мисс Плимутрок. Выдвинуто и поддержано, возражений не поступало. Собрание объявляется закрытым.

— Зуня, — сказал Джеймс, — подожди меня, пожалуйста, здесь. Мне будет нужна твоя помощь. Я вернусь очень скоро.

Джеймс подошел к ближайшей яблоне, стал собирать с земли паданки и швыряться ими куда попало. Его мать посмотрела в кухонное окно, увидела маленького мальчика, беззаботно предающегося своим утехам, и улыбнулась этой мирной картине.

Если я сделаю то, о чем просит Профессор, думал тем временем Джеймс, это будет убийство. Люди называют такое убийство убийством из милосердия, но отец говорит, что убийство остается убийством. Он говорит, что некоторые врачи делают это, намеренно забывая давать пациенту необходимые лекарства, и что это все равно убийство, и что он решительно против. Он говорит, что против этого религия, и, если вы так сделаете, вы отправитесь в ад, что бы там ни понимать под этим словом. Он говорит, что жизнь священна.

Но Профессору больно. Он говорит, что ему очень больно и что надежды нет никакой. Я не хочу, чтобы он и дальше мучился. Я хотел бы, чтобы помучились мальчишки, которые его подстрелили, но уж никак не Профессор. Я могу принести Профессору немного молока и сделать так, чтобы он умер естественным образом, но это будет очень, очень долго. По отношению к нему это было бы нечестно. Поэтому… Хорошо, я отправлюсь в ад.

Джеймс Джеймс вернулся домой и, отчаянно шепелявя, попросил у матери маленькую чашечку теплого молока, чтобы продержаться до ужина. Получив молоко, он поднялся в свою комнату, поставил чашку на стол и осторожно пробрался в родительскую ванную. Там он вскарабкался на раковину, открыл аптечку, залезать в которую ему было строжайше запрещено, и взял с одной из полок маленький пузырек с наклейкой «Секонал», наполненный ярко-оранжевыми капсулами. Джеймс Джеймс вытряхнул из пузырька капсулу, спрятал ее в карман, вернул пузырек на место, закрыл аптечку и слез с раковины.

— Что это ты там воруешь? — лениво поинтересовалась бурмесская принцесса.

— Лекарство, — сухо ответил Джеймс и вернулся в свою комнату.

Здесь он вскрыл капсулу, высыпал ее содержимое в молоко и тщательно размешал все пальцем.

— Господи, Джеймс, — заметила пришедшая следом за ним принцесса, — тебе бы следовало посадить свой юмор на диету. Что-то он становится тяжеловесным.

— Прости, принцесса, но мне сейчас не до шуток. Мне сейчас очень паршиво.

— Но почему? Что такое случилось?

— Я не могу сказать тебе этого, и никому не могу. Извини, но мне нужно идти.

Он отнес чашку с молоком в большой красный сарай, где его терпеливо дожидался Великий Зуня.

— Спасибо, — сказал Джеймс, — а теперь послушай. Мне нужно залезть на столб с этой чашкой, но мне такого ни за что не суметь. А ты справишься без труда. Поднимись наверх и постарайся не разлить молоко. Я буду ждать тебя наверху.

Они встретились на толстой балке, и Джеймс взял у Зуни чашку.

— Странный какой-то вкус у этого молока, — заметил Зуня.

— Ты что, его пил?

— В общем-то, нет… только обмакнул кончик языка… ну, ты понимаешь. Любопытство. Оно, я бы сказал, обычно для нашего племени.

— Тогда ничего, прямо от сердца отлегло. Это лекарство для Профессора.

— Конечно. Скажи ему… скажи ему, чтобы скорее поправлялся.

— Скоро ему будет совсем хорошо, — обещал Джеймс.

Зуня сделал сальто и перепрыгнул на соседний пустой чердак, а Джеймс, осторожно пройдя по балке, постучал в кабинет Профессора.

— Сэр, это снова я.

— Войди, — прозвучало чуть слышно, и Джеймс сунул голову в щель.

Профессор мелко дрожал.

— Сэр, я принес вам немного подкрепиться. Теплое молоко. — Джеймс поставил чашку рядом с головой Профессора. — Выпейте, пожалуйста. Это придаст вам силы.

— Не могу.

— Ну сделайте это для меня, сэр. Все-таки я ваш лучший ученик. А потом обсудим то, о чем мы недавно говорили.

Джеймс подождал, когда Белый Крыс начнет пить, а затем чуть отодвинулся от щели, сел на балку и начал непринужденно тараторить, смахивая время от времени слезы с глаз.

— Ваше предложение, Профессор, поднимает интересную дилемму относительно отношений учителя и ученика. Позвольте мне рассказать вам о сумасшедшем учителе из нашей школы докторе Раппе и о моих с ним взаимоотношениях. Мне очень важно услышать ваше мнение. Как там молоко, сэр?

— Ужасное. Ты сказал «сумасшедший»?

— Но вы все равно его выпейте, для здоровья. Да, сумасшедший. Он психиатр, перегруженный излишним образованием и…

— Образование не бывает излишним.

— Для гениев вашего уровня, сэр, конечно же, не бывает, но у личностей помельче избыточное образование приводит к отчуждению от реальности. Вот это и случилось с доктором Раппом.

— Ты не мог бы быть поконкретнее? — спросил Белый Крыс сурово.

— Тогда, сэр, я попытаюсь объяснить на сравнении с вами лично. Вы всегда понимаете диапазон возможностей своих учеников и обращаетесь с ними соответственно. Доктор Рапп был настолько набит образованием, что никогда и не пытался понять нас, он просто втискивал нас в рамки классических примеров, приводимых в прочитанных им книгах.

— Хм. А что он кончал?

— Я боялся, что вы спросите об этом. Вам вряд ли понравится мой ответ, сэр. Абигайловский колледж.

— Как?

— Абигайловский колледж, сэр. Вы допили молоко?

— Да, и это было омерзительно.

— Но голос у вас звучит немного потверже.

— А где он, этот Абигайловский колледж?

— В штате, называемом Канзас.

— Хм. Пресноводный колледж. Мало удивительного.

Язык Профессора заметно заплетался. Джеймс схватился руками за голову и начал раскачиваться из стороны в сторону.

— А что бы ты сделал, если бы этот… этот Абигайл предложил тебе там учиться?

— О сэр, это нечестный вопрос. Доктор Рапп мне не нравится, и я его даже не уважаю. Я люблю вас.

— В науке… нет места для личных отношений.

— Конечно же нет, сэр. Надо всегда быть объективным. Вы нас этому всегда учили.

— Что’т в сон клонит… и еще… Джеймс… я про Зуню.

— Так что же про Зуню, сэр?

— Он тебе нравится?

— Очень нравится, сэр. Вам понравится его учить.

— Н-не… н-не дай ему… Ты же знаешь, он пришел к нам из Принстона… Не дай ему сманить тебя в Принстон. Обещаешь?

— Никогда и ни за что, сэр. Раттерс, и только Раттерс.

И долгое, долгое молчание. Сухая трава перестала шуршать. Джеймс сунул голову в кабинет. Рядом с Профессором стояла пустая чашка, а сам он мирно скончался. Джеймс взял его в руки, пронес по балке до столба и соскользнул вниз, держа маленькое тельце в одной руке. Найдя нужное место, он трижды громко топнул по полу и повторил этот сигнал три раза. В конце концов из подземных глубин показался Крот Кроу.

— Это ты, Джеймс?

— Дядюшка Кроу, пойдемте, пожалуйста, со мной. Мне нужна ваша помощь.

Кроу ковылял рядом с Джеймсом, близоруко моргая на закатные сумерки.

— В чем дело, Джеймс? Неприятности?

— Профессор умер. Нам нужно его похоронить.

— Ну до чего жалко! Мы с ним так и не начали изучать астрономию. А где его тело?

— Да прямо здесь, у меня. — Джеймс подвел Кроу к солнечным часам, стоявшим посреди южной лужайки, — Покопайте здесь, дядюшка Кроу. Я хочу похоронить Профессора под постаментом.

— Нет ничего проще, — откликнулся Кроу.

Он быстро закопался в землю и исчез из виду. Время от времени из отверстия норы вылетали маленькие фонтанчики земли и песка. Через какое-то время Кроу снова появился.

— Все устроено. Уютная маленькая ниша прямо под центром постамента. Так где он сейчас?

Джеймс положил тельце рядом с норой. Кроу стал толкать его перед собой и снова исчез из виду. В конце концов из норы вылетел новый фонтан песка, и Кроу показался опять.

— Я его только присыпал, — сказал он извиняющимся тоном, — Нужно набить земли поплотнее. Ведь мы же не хотим, чтобы вмешались какие-нибудь грабители могил, верно?

— Конечно, — кивнул Джеймс. — Похорони его как можно надежнее.

Кроу закончил свою работу, пробормотал несколько слов сожаления и уковылял прочь. Джеймс долго еще стоял и смотрел на солнечные часы.

— Борец, — наконец сказал он и тоже пошел домой.

На потускневшей бронзовой пластине солнечных часов была вырезана строчка из бессмертного Томаса Генри Гекели: «Великое завершение жизни это не знание, но действие».