Кристиан понимал, что ему надо заниматься другим, но его жена куда менее интересна, чем жена мистера Хантера. Он снова задумался о муже, готовом вмешаться в любой момент. Если так, это неутешительно, но тоже своего рода развлечение.

— Как далеко место отдыха вашего мужа? — спросил он.

— Сэр, вы говорите будто о могиле.

— Извините, но мы можем надеяться, что он отдыхает?

— Почему вы хотите знать? — спросила она.

У нее действительно есть тайны, и он надеялся узнать их.

— Тайны, — напомнил он ей. — Слой за слоем.

Она покраснела.

— Как я сказала, несчастный случай произошел рядом с Йорком, и муж, возможно, уже потихоньку возвращается домой.

— Но вы намерены остаться здесь на ночь. Как восхитительно.

Ее румянец стал гуще, вино в бокале чуть заплескалось.

— Я только хотел сказать, что позже мы можем провести время вместе, поиграть в карты, например. Милая леди, не оставляйте меня на растерзание Силкокам.

— Возможно, они возвратятся из поездки в лучшем настроении.

— Я чувствую в них непробиваемый мрак, но по натуре я оптимист. Как видите.

Вдруг в уголках ее губ появились ямочки, сопровождаемые игривым взглядом.

— Порой оптимизм неоправдан, — сказала она.

— И все же вы здесь.

— Чтобы задать вопросы.

— Ах да. Вы авантюристка?

— Я? — Она рассмеялась, казалось, искренне. — Я самая банальная из женщин.

— Я в этом сомневаюсь. В конце концов, вы здесь, — снова напомнил он.

Она потягивала вино.

— А вы злодей, сэр. Вы заманили меня сюда, чтобы украсть мои безделушки?

— Простите, если обидел, но ваши безделушки не стоят виселицы. В отличие от колец миссис Силкок. Возможно, я просто убиваю время, ожидая возможности завладеть ими.

— Ваши шансы заманить миссис Силкок в комнату весьма призрачны, мистер Грандистон, несмотря на все ваше обаяние.

Он усмехнулся:

— Ах, значит, вы заметили мое обаяние.

— Конечно. Вы его так откровенно демонстрируете.

Он рассмеялся. У леди есть зубки.

— Только вам, — заметил он.

— Это сейчас. Но если мои безделушки не стоят риска…

— Его стоите вы.

Ее глаза расширились.

Он редко так поступал в подобных случаях, но все же предупредил:

— Рискуете в значительной степени вы, миссис Хантер.

— Я?

— Ваша репутация.

— О, нет нужды об этом волноваться.

Грандистон отставил бокал и поднялся, чтобы закрыть дверь. Забрав из ее податливой руки вино, он не поставил бокал на стол, а поднес к своим губам и, глядя на нее, отпил.

Почему она от этого задрожала? Он бросил пустой бокал, и тот покатился по ковру. Ее взгляд с тревогой последовал за бокалом, и затем она оказалась в объятиях Грандистона.

Каро уставилась на плотный узор ткани его коричневого сюртука, ошеломленная незнакомыми ощущениями. Он поднял ее подбородок, и ей пришлось смотреть в его глаза. Он был так близко, что она видела яркие зеленые и золотые крапинки вокруг черного зрачка.

Потом Грандистон поцеловал ее.

Каро позволила это. Она не способна на большее, но и на меньшее не согласна. Она хотела почувствовать вкус того, о чем думала многие годы.

Ее первый настоящий поцелуй.

Эйам пока целовал только ее руку. Несколько других джентльменов украли поцелуи с ее губ, но в шутку, под ветвью омелы. Этот мужчина взял в плен ее губы. Именно так. Он взял их, требовал их, захватил их, и его захват был мастерским.

Он словно говорил с ней на жарком языке, который она едва могла понять. Дразнил, соблазнял, уговаривал. Его язык…

Ее пронзили воспоминания о Муре.

Грандистон отступил, настойчиво глядя на нее:

— Нет?

Нужно ответить «нет».

— Извините. Я не знаю… Мы незнакомы. Нам не следует…

Она шевельнулась в его руках. Он не отпустил ее, но и не притянул к себе.

— Не следует, — согласился Грандистон. Он повернул ее лицо к себе, его большая рука, нежная и теплая, легла на ее щеку. — Но вы хотите?

Нет. Нужно это сказать, но он ничем не напоминал Мура, его заботливость, его мягкость так отличаются, и все ощущения совсем другие. Ожидание вместо страха, восхищение вместо отвращения.

— Тогда расслабьтесь, дорогая, и позвольте доставить вам удовольствие.

Он прижал ее к себе. И снова поцеловал. Казалось, Грандистон мог делать с ней все, что пожелает. Когда они целовались, он сел и усадил ее к себе на колени. Прижавшись теснее, Каро положила руку ему на затылок и зарылась пальцами в его волосы.

Невероятно. Опьяняюще! Она могла делать это вечно и умереть счастливой.

Его рука легла на ее ногу. Под юбками! А она целовалась, целовалась, целовалась!

Каро напряглась, следя за вторжением: теплая рука скользнула вверх мимо подвязки к нагому бедру.

А он все еще целовал ее… скользя рукой там и тут и — о Боже! — между… Дрожь охватила Каро, пробираясь в душу. Она сейчас должна запротестовать, отпрянуть, бежать…

Она не могла…

По крайней мере, не сейчас.

Их рты все еще слиты, но теперь его губы лишь дразнили, будто в преднамеренном контрасте со смелостью его другого исследования, его прикосновения к столь чувствительному месту, что все ее тело дернулось.

Его пальцы скользнули глубже, и любые следы бунта рухнули. Каро прильнула к нему, словно чтобы удержать. Ее сердце галопировало, она задыхалась.

Это было шокирующе. Греховно.

— Вы хотите, чтобы я остановился?

Каро только сейчас сообразила, что Грандистон замер и озадаченно смотрит на нее. Но его рука все еще лежала между ее бедрами, его пальцы все еще обладали ею. Но так мягко, так нежно.

Так сладко, порождая и одновременно успокаивая интенсивную боль.

— Да или нет? — Пальцы закружились, и Каро вздохнула, теряя способность говорить.

Она хныкнула, но это был не протест, и он знал это. Он двинулся глубже. Ее внутренние мышцы сжались с голодным трепетом.

— О Боже! О Господи! — выдохнула она.

Он улыбнулся — улыбкой дьявола, улыбкой ангела, улыбкой уверенного в себе соблазнителя — и поцеловал ее шею — такую чувствительную! — и шрам под ухом.

Его губы скользнули к вырезу жакета, лаская кожу над грудью, а его пальцы все кружились и кружились между бедер, и Каро дрожала и таяла.

Потом он двинулся глубже, и ее бедра распахнулись шире, поощряя его. Его рука задвигалась решительнее и быстрее. Закрыв глаза, Каро с криками и безумно бьющимся сердцем погрузилась в темный жаркий водоворот. Волны наслаждения захлестывали ее все сильнее, а потом оборвались, разрывая ее на части.

Она обмякла, осознавая все еще пульсирующую дрожь наслаждения, жар и испарину. И его рука была все еще там, между ее бедрами.

— Если бы мы немного разделись, милая леди, то могли бы взлететь до еще больших высот.

Каро открыла глаза и заморгала, пытаясь постичь смысл его слов. Какая-то отдаленная, слабая часть ее сознания пыталась восстановить здравомыслие и благопристойность.

Его пальцы двинулись снова, заглушая подобные мысли. Теперь она была всецело во власти чувств.

— Я не думаю…

— Прекрасная идея, — сказал он, занявшись застежкой ее жакета.

Она сжала его руку.

— Доверьтесь мне, милая, вам понравится то, что я могу сделать с вашей грудью.

— С грудью? — Каро, как никогда прежде, вдруг ощутила свою грудь, ее полноту, жар, покалывающие соски. От желания испытать, что он может сделать?

— Ваш муж хороший любовник? — Грандистон расстегнул на ее жакете первый крючок снизу. — Позвольте мне показать вам блеск и восхищение.

Второй крючок расстегнут.

— Я по крайней мере должна знать ваше имя, — без задних мыслей выговорила она.

— Грандистон.

Еще крючок.

— Имя. — Она сжала его руку.

— Не понимаю, зачем это вам, но меня зовут Кристиан. — Он высвободил руку.

— Правда?

— Если оно слишком святое для этого момента, зовите меня Язычником.

Каро толкнула его.

— Я требую правду.

Он рассмеялся, великолепный, расхристанный, с голой шеей. Когда она успела распустить его галстук?

— Зачем? — спросил он.

— Что зачем? — сказала она в ответ, не представляя, о чем они говорят.

— К чему эта одержимость правдой? Но если вы так ее хотите, вы ее получите. Меня крестили именем Кристиан, но иногда я называюсь Язычником. А ваше имя действительно Кэтрин?

Каро была столь одурманена, что едва не проговорилась, но вовремя спохватилась.

— Да.

— Кто-нибудь зовет вас Кэт?

Она хотела быть Кэт.

— Да.

Его улыбка стала лукавой.

— Вы царапаетесь? Мне бы это понравилось. — Он сдвинул с ее плеч жакет. Когда он его расстегнул?

— Вы бессовестный! — запротестовала она, но позволила ему спустить жакет с безвольных рук, хотя это открывало ее корсет и сорочку.

Одну из ее самых простых сорочек.

Почему она не надела отделанную кружевом?

— У язычников нет совести. Во всяком случае, так нам говорят священники. — Он бросил жакет на пол. — Все они блудники. Даже людоеды. — Его взгляд опустился ниже. — Вы действительно выглядите очень аппетитной, Кэт.

Глянув вниз, Каро увидела, что ее полная грудь поднимается над корсетом. Повернув ее лицом к стене, Грандистон занялся шнуровкой.

— Ваши формы восхитительны. — Он стремительно провел рукой вниз по ее боку, бедру, сжал ягодицу.

— Сэр! — задохнулась она.

— Если вы чувствуете необходимость протестовать, — со смехом сказал он, — не лучше ли использовать имя?

— Кристиан? Более нехристианскую вещь трудно вообразить!

— Не глупите.

Он снова поднял глаза, улыбнулся ей, потом наклонился и проложил дорожку легких поцелуев по ее шее и спине. Как она могла не знать, что ее спина так удивительно чувствительна?

Каро выгнулась, шумно дыша, но все-таки ухитрилась слабо запротестовать:

— Сейчас белый день.

— Вы слишком много думаете.

Взяв за талию, он поднял ее. Прежде чем Каро успела возразить или запаниковать, он положил ногу на скамью перед туалетным столиком и усадил ее спиной к себе.

— Что вы делаете? — задыхаясь, сказала Каро его отражению в зеркале, встревоженная и возбужденная твердым давлением в особенно чувствительном месте.

Она шевельнулась, но стало только хуже.

— Отвлекаю вас, заканчивая ваше возвращение к природе. Наклонитесь вперед.

Когда она уставилась на его отражение, он оторвал ее руки от корсета и положил ладонями на столик, его тело все сильнее давило на нее снизу, не позволяя сбежать.

— Ангелы милосердные! — Задохнувшись, Каро закрыла глаза. Но стало еще хуже.

Она снова посмотрела на его отражение:

— Вы слишком умелый!

— Вы жалуетесь?

— Это грешно!

— Это язычество, и это удовольствие. — Он чуть шевельнул бедром, чтобы ее логика испарилась. — Языческие удовольствия. Зачем отказывать себе в них?

Каро не могла найти ответа.

Грандистон выпрямился. Он положил руки на ее прикрытую сорочкой грудь. Большие пальцы задели твердые соски, и Каро тряхнуло. Она и представить себе не могла, что такое возможно.

Каро застонала от сладкой муки. Как же она не знала, что такое возможно?

Он подался вперед и коснулся ее сосков. На миг Каро напряглась, но потом сладкая волна прошила ее до потаенного места, вызвав отчаянное желание.

Грандистон коснулся зубами ее плеча. Это прикосновение окончательно довершило ее капитуляцию.

Не успела она прийти в себя, как он поднял ее и положил на кровать. С жаркими, все еще улыбающимися глазами он снова взял в плен ее губы, проникая вглубь, приказывая сдаться.

Ненужная команда. Она хотела целовать его. Ей это необходимо. Открыть рот и исследовать его, как он исследовал ее. Они почти пытались съесть друг друга.

Людоеды.

Грандистон медленно отстранился. Задыхавшаяся, покрытая испариной Каро смотрела, как он выпрямился, как взгляд этих грешных языческих глаз прошелся по ней, словно она роскошное блюдо, которое он собирался съесть.

Он начал раздеваться.

— Моя прекрасная Кэт. Юбки смяты, корсет распущен, восхитительная кожа пылает. — Сюртук и жилет сняты. Он высвободил рубашку и расстегнул отделанные кружевом манжеты. — Губы красные, как спелые вишни… облизните их снова. Вот так. И ваши соски все сильнее напрягаются от желания.

Каро инстинктивно прикрыла их, чувствуя правоту его слов. Он засмеялся, но не над ней. Казалось, его переполняло восхищение.

Он желает ее.

Ее!

Он сбросил с себя рубашку, и у нее во рту пересохло, когда она увидела совершенный скульптурный торс с сильными мускулами. Потом она заметила грубый белый шрам.

— От чего это? — задохнулась она, в ужасе приподнявшись на локте.

— От топора.

— От топора? Как?

— Меня хотели убить, в руках у нападавшего был топор.

— Вероятно, оскорбленный муж? — спросила Каро, проблеск здравомыслия мелькнул в ее голове. Он повеса.

Каро отодвинулась.

Он поцеловал ее снова, вжимая спиной в подушки. Каро сопротивлялась лишь миг.

Когда он прервал поцелуй, в ней осталось одно желание. Даже его размер, его мускулы, ширина плеч теперь не пугали.

Но шрам все еще потрясал ее. Какая уродливая отметина на совершенстве. Она положила на него руку, чувствуя твердые края.

— Должно быть, было очень больно получить его, — сказала она, — и залечивать.

— Верно. Как, должно быть, и этот. — Он поцеловал ее шрам.

— Нет никакого сравнения. Так это был разгневанный муж?

Опираясь на одну руку, Грандистон играл ее правой грудью.

— Ваш может напасть на меня с топором?

Она подумала о бедном Хилле.

— Нет.

— С пистолетом?

— Нет.

— Со шпагой?

Хилл сражался шпагой. И весьма ловко, несмотря на юный возраст. Рисковал жизнью ради нее.

— Нет, — сказала она печально. Они говорили о его родственнике, и он этого не знал. Это почему-то казалось постыдным.

— Тогда он слабак, — отмахнулся он.

Она покачала головой:

— Не говорите о том, чего не знаете.

Он поднял руку.

— Мои извинения. Говорить о муже в такой момент — ужасное нарушение этикета.

— А есть специальный этикет?

— О да. Сложный и важный. — Он притянул ее ближе, взяв в ладонь ее грудь. — Например, как сказать, что вы хотите большего.

Он улыбался настолько уверенно, что Каро вдруг устыдилась себя и высвободилась.

— Для вас все женщины легкая добыча? Все мы теряем достоинство и силу воли от ваших умелых прикосновений?

Он лежал не двигаясь.

— Нет, если вы этого не хотите.

— Вы думаете, что я хочу…

— Вы здесь, Кэт, — перебил он, — и наслаждались тем, что мы делали. Отрицайте это, если посмеете.

Она хотела его умелых прикосновений, его поцелуев, хотела, чтобы именно он проводил ее в неведомую страну. Она хотела знать, касаться и научиться большему. Коснувшись губами сильных мускулов его груди, она провела языком по выступающим ребрам.

Испытать больше.

Узнать эти тайны.

Все.

Теперь.