Ван проснулся от настойчивого боя часов. Черт побери, он словно плыл в тумане или дремоте. Он уронил голову на руки. Вино и бессонная ночь подарили ему дразнящую мечту. Двадцать тысяч фунтов. Если только все это правда.

Он внезапно осмотрел комнату. Это был сон?

Его пистолет все еще лежал на столе, но ведь он забрал его у нее и положил туда. Очень кстати она не оставила ни платка, ни хрустального башмачка.

Золотая Лилия. Могла ли его фантазия на самом деле вызвать в воображении столь необыкновенную женщину из плоти и крови? Те длинные, элегантные изгибы и гладкий овал лица. Та сливочная кожа, которая так утонченно вспыхивала, в то время как другая женщина раскраснелась бы как свёкла, или побледнела со страху как воск.

Ад. Он сознательно напугал ее!

Но не бывает таких безумцев, которые предлагают двадцать тысяч фунтов просто так. Должно быть, это всего лишь сон.

Но что, если?…

Он попытался отсеять реальность от фантазии, когда кто-то нерешительно постучал в дверь. Его сердце внезапно заколотилось. Что, если она вернулась, став более осторожной?

– Да?

Дверь заскрипела, открываясь, и его камердинер Нунс осмотрелся вокруг. Его бывший камердинер.

Разочарование охватило его холодом.

– Что, черт возьми, ты здесь делаешь?

Иссохший Нунс неуверенно улыбнулся.

– Прошу прощения, милорд, я ушел, как вы приказывали. Но потом я задумался о том, как вы справитесь со всем один. Вы же знаете, что не ладите с одеждой, милорд. Я был бы более чем счастлив побыть с вами, пока все снова не придет в порядок. И потом остаться насовсем, – добавил он торопливо. – Прошу прощения у вашей светлости…

Ван закрыл глаза. Если бы пистолет сработал, то бедный Нунс вернулся бы, и нашел его тело, и это после того, как он специально уволил его, чтобы избежать этого.

Или нет. Есть еще миссис Селестин. Плохой план, Ван. Очень плохой. Нужно было, по крайней мере, запереть дверь.

Он открыл глаза, чтобы увидеть, как обветренные морщины на лице Нунса сморщились еще сильнее. Он думал, что Ван снова уволит его.

Приняв импульсивное решение, он вскочил на ноги.

– Я как раз собирался отправить посыльных на твои поиски, Нунс! Наше положение полностью изменилось. У меня есть некоторые надежды на богатую вдову, но я же не могу ухаживать за дамой, пока ты не приведешь меня в порядок, не так ли?

Он пойдет в банк Перри. Если деньги там, то он начнет все сначала. Если их там нет, то он закончит то, что прервала миссис Селестин. Так или иначе, он не сделает Нунсу больнее, чем уже сделал.

Страдание на лице камердинера страдание ослепляющей радостью.

– Милорд! Милорд! О, это такие замечательные новости! Я так боялся… Не буду говорить, чего я боялся…

Его глаза, оглядев все вокруг, нашли пистолет.

Ван подумывал солгать, а потом пожал плечами.

– Он дал осечку. Неисправный кремень. – И бросил взгляд на лицо камердинера.

Нунс отступил.

– Сожалею, милорд. Нет, я не сожалею! Я не смог бы перенести то, что вы хотели сделать, пока меня нет рядом. И видите, я оказался прав, не так ли?

Мгновение Ван хотел придушить его, но потом улыбнулся.

– Да, ей-Богу, ты оказался прав. По крайней мере, на шесть недель.

– Шесть недель, милорд? – Нунс осторожно поднял пистолет и убрал его с глаз долой в ящик.

– Не имеет значения. Первым делом, нужно привести меня в порядок, чтобы я мог посетить банк.

– Банк, милорд? – Нунс беспокойно взглянул на пустой графин.

– Маленькая ссуда, которая позволит мне начать охоту за состоянием. Что ж, начинай творить свое волшебство.

Три часа спустя, отдохнувший, побритый, отпустив удовлетворенного Нунса, Ван посмотрел в зеркало. Жаль, что следы разгульной жизни нельзя оттереть, как потертости на ботинках.

Если Золотая Лилия реальна, он станет лучше. Хотя он часто чувствовал себя подобно Мафусаилу , ему всего двадцать пять. У тела все еще должны быть некоторые силы на восстановление.

Он провел пальцем по шраму на правой щеке. Он не исчезнет, но, по крайней мере, получен он благородно.

Он надел шляпу и отправился проверить, была ли его посетительница реальностью, или нет. Странная миссия, почти как испытание. Если он вернется без денег и надежды, то должен будет убить себя.

Держа эту мысль в голове, он остановился перед магазином оружейного мастера и пересчитал свои немногочисленные монеты. Вчера он заплатил Нунсу и по счетам, с остальными деньгами отправившись к Бруксу. Потом пришел домой, купив бутылку хорошего вина. Теперь у него осталось чуть больше шиллинга.

От оружейника он вышел с кремнем, шестипенсовиком, одним пенсом, и грошом. Вот и все, чем он обладал в мире.

О, он мог разделить вещи, продавая по частям и кусочкам, но после катастрофы прошлой ночи, это будет как капля в море. Несмотря на его слова настоящей или воображаемой миссис Селестин, его поместье не покроет долг полностью. Все, что он имел, даже одежда на нем, принадлежало людям, держащим его долговые расписки.

Единственная надежда – в банке. С небрежным принятием судьбы, которая гоняла его в ад и обратно почти десять лет, он энергично зашагал.

Однако, приблизившись к банку Перри, он замедлил шаги. Так или иначе, но проходя по оживленным улицам, приветствуя случайных знакомых, он начал тянуться обратно, к омерзительной обольстительности жизни. Должно быть это не трудно – зайти в банк и спросить, создан ли для него счет, но именно этот момент решит, жить ему или умирать.

Он застыл, подыскивая альтернативы, но знал, что их нет.

Он унаследовал заброшенное поместье, утонувшее в долгах. У него нет иных навыков, кроме военных, но война закончилась. И даже если бы это было не так, все равно он не смог бы вернуться обратно. Теперь он понимал, что чувствовал Кон. Тот ушел из армии в 1814 году, затем вернулся, чтобы принять участие в Ватерлоо, но после перерыва он потерял военные навыки, свою жесткую, защитную раковину. Он прошел сражение без серьезных физических ран, но пострадал по-другому. Ван знал об этом. Он должен был найти Кона и попытаться помочь. Но слишком увлекся собственными проблемами.

В некотором смысле Ван наслаждался войной, испытанием огнем, но не смог ожесточиться к смерти. Каждая смерть рядом с ним побуждала его бороться еще более дико, словно поднимая знамя павшего без предупреждений или последствий.

Оправданная форма безумия. Он знал об этом, и все же, это захватывало. Ни мысли о том, чтобы остановиться, вернуться назад, со всеми призраками, подбадривающими его.

Но этот наркотик закончился, выпит до последней капли в Ватерлоо. Однажды закончившись, и больше ничего не осталось. Он не мог опять сражаться. Он не мог помочь другу.

Почему человек живет? Какой в этом смысл? Он продолжал только из-за еще одной компании призраков, его семьи, читающей наставления об обязанности продолжить род, восстановить Стейнингс и сделать его домом, которым он когда-то был.

Он начал играть. Удача оказалась на его стороне, он оставался трезв, и потому побеждал. Оправдавшись таким образом. Он никогда не делал достаточно, чтобы что-то изменить, возможно, отчасти потому что не мог заставить себя обчистить невинного или тех, кто не мог позволить себе проиграться.

Утомившись, он заключил сделку с дьяволом. Он проиграет целую ночь, не сдерживаясь и не предостерегаясь. Если он выиграет, то поселится в деревне и будет работать над восстановлением дома. Если проиграет, то положит конец всему.

Он проиграл. Верный сделке, он играл всю ночь, даже при том, что долги росли, и росло их общее число – никакой двусмысленности.

Он скорбел в тот момент, точно осознав, что должен сделать, как предпринять решительную безнадежную атаку в сражении. Пробормотав проклятие, он ухватился за свою последнюю несчастную надежду и вошел в банк.

Обшитый внутри дубовыми панелями, отрезвляющий, он выглядел представительным и солидным, как банк и должен. Это был ее банк? Если она оказалась настоящей, если она внесла деньги, то все здесь узнают, что его счет открыт богатой миссис Селестин?

У него больше не было причин для гордости, но он чувствовал себя уязвленным.

Аккуратно одетый клерк выступил вперед, кланяясь.

– Чем я могу помочь вам, сэр?

Ван собрался и как броней прикрылся поколениями богатства и высокомерия.

– Лорд Вандеймен. У меня здесь есть счет, я полагаю.

На одно жалкое сердцебиение он подумал, что клерк сейчас уставится на него в замешательстве, но тот улыбнулся.

– Да, действительно, милорд. Разрешите проводить вас к мистеру Перри, милорд.

Ван задался вопросом, не шатает ли его от изумления, когда следовал вниз по коридору в красивый офис владельца банка.

Отсрочка.

У него есть на шесть недель жизни больше!

Выходя, он все еще чувствовал себя ошеломленным: с гинеями в кармане, определенным состоянием и оплаченными долгами. Бедный мистер Перри разочаровался, узнав, что большая часть состояния, доверенного его заботе, должна быстро его покинуть. У Вана все еще оставалась тысяча фунтов на счете, и еще девять тысяч, если он удовлетворит свою работодательницу.

Золотая Лилия.

Он глубоко вдохнул весенний воздух, ценя его как марочное вино. Он благословлял тепло солнца на лице.

Но пока он дошел назад, к своим комнатам, его осторожность выросла. За двадцать тысяч фунтов миссис Селестин должна хотеть большего, чем обожающий сопровождающий. Чего? Он проглотил наживку, и теперь его будут заманивать.

Несмотря на отрицания, возможно, она искала интимной связи. Он подавил смешок. Если так, он стал самой высокооплачиваемой шлюхой в Лондоне, независимо от того какие у нее вкусы!

На самом деле, ему почти понравилась эта мысль. Он хотел бы растопить это омерзительное ледяное самообладание, увидеть ее плоть, стать неорганизованным, непослушным, диким…

Безумие. Скорее всего, в постели она останется такой же ледяной и спокойной.

Когда оборванец подметальщик на перекрестке торопливо очистил лошадиный помет с его пути, он достал шестипенсовик, пенс и грош, и бросил их парню. Слыша восторженное мальчишеское «спасибо», звенящее в воздухе, Ван прогуливался, чувствуя, как в нем разгорается оживленность.

С трудом он признал свою беду и проблему. Как давно он почувствовал это? Несмотря на приказ своей работодательницы не трогать ее без ее же разрешения, через шесть недель ухаживаний и дружбы, он сможет узнать, так ли она холодна в постели.

Даже слуга заслуживает развлечения.

Проходя по пути домой мимо оружейного мастера, он, тем не менее, вспомнил о кремне и нащупал его в кармане. Это его успокоило. Если странная миссис Селестин потребует что-то недопустимое, у него есть легкий выход.

Следующей ночью Мария вошла в особняк Йоувила в состоянии необычного смятения. Немногие предположили бы это, поскольку скрывать эмоции вполне в ее характере, но она знала, что это так, и знала почему.

Он заплатил свои долги. Все сплетничали об этом так же, как сплетничали и о губительной ночи за игорными столами.

Где он взял деньги, спрашивали они.

Пошел к ростовщикам? Если так, несчастный он человек.

Снова проиграется? И что тогда?

Печальный случай, соглашались и мужчины, и женщины. Герой войны. Прекрасный старинный род. И все же, никакой надежды. Отец разорил поместье, а у сына нет сердца, чтобы начать заново на пустом месте. Позор для такого многообещающего молодого джентльмена.

Многообещающий молодой джентльмен.

Слушая это, Мария думала о полуприкрытых веках заросшего щетиной мужчины в измятой одежде, и том, как он забрал у нее пистолет. Обещание? Чего? Возможно, тот факт, что он все еще оставался джентльменом, помешал ему выстрелить в нее.

Если он джентльмен, то отработает свой долг. И будет здесь сегодня вечером. Это пугало ее почти так же, как если он не появится. Если он придет, то ей придется иметь с ним дело.

В течение шести недель.

Он действительно пугал ее, причем лишь малая толика была страхом, что он нападет на нее. Вместо этого оставался страх перед энергией и силой, которую он источал. Она хотела отступить. Оказаться в безопасности.

Или еще хуже, она хотела прижаться ближе, вдохнуть ту энергию, поглотить ее, сдаться ему. Однажды она уже сдалась своей физической природе, и жила, сожалея об этом.

Она больше не выставит себя дурочкой.

Харриетт знала, что она чувствует. Тетя была единственным человеком, который знал все, и теперь она искоса взглянула на нее и улыбнулась – своеобразное «выше нос!» перед испытанием.

Они поприветствовали герцога и герцогиню – герцогиня была троюродной кузиной Марии – и их дочь. Леди Феодосию, которой положено быть здесь. Потом они двинулись в гостиную, и оттуда в сверкающий бальный зал.

Приглашения на вечер были, конечно же, невероятно популярны, поэтому двигаться приходилось осторожно, чтобы избежать давки. Должно быть, трудно найти ее добычу. Или ему найти ее. Мария чувствовала абсурдное искушение залезть на один из стульев, стоящих вдоль стен, чтобы видеть и быть замеченной.

– Я не вижу его, – сказала Харриетт, поднявшись на цыпочки.

– Не поднимай шум, – зашипела Мария, улыбнувшись и повинуясь знаку леди Тревис. Приятная леди с красивым, полным надежд сыном, а значит, ей предстоит разочароваться.

Многие охотились за ее состоянием. Она не лгала Вандеймену об этом, или о том, что заплатит целое состояние, чтобы иметь возможность посещать светские вечера без этой толпы, о которой она думала как о рое своих ос. Она увидела, как двое из наиболее постоянных поклонников бросились ей навстречу.

Она получила десять предложений. Десять. Сняв траур всего несколько недель назад.

Конечно, все дело не только в деньгах, признала она, приветствуя лорда Уоррена и сэра Берли Фокса. Она была Данпот-Ффайф. Брак с Морисом не принес пользы ее репутации, но, в конце концов, он умер, и оставил ее очень богатой вдовой с превосходной родословной. Банка варенья для ос.

Она улыбалась и болтала, пытаясь не выделять кого-либо из мужчин и парируя наиболее неуклюжие попытки флиртовать или польстить. Где Вандеймен? Почему его здесь нет?

Она замерла прямо посреди праздной беседы с герцогиней. Что, если он заплатил свои долги и пошел домой, чтобы застрелиться?

– Мария?

– О! Мне так жаль, Сара. Конечно, я буду патронессой вашего благотворительного общества для раненых солдат. Правительство должно было сделать намного больше. И, в конце концов, Морис много заработал, снабжая армию.

Она заплатит, чтобы загладить свою вину – перед солдатами, которые носили дрянную обувь и форму, и лордом Вандейменом, который был уничтожен. Благотворительные учреждения для военных были страстью Сары Йоувил, потому что она потеряла своего младшего сына при Ватерлоо. Сегодня вечером она была одета в темно-серый и черный.

Мария помнила лорда Дариуса, очаровательного молодого мошенника, вечного шалопая, но ее ум теперь беспокоился о другом молодом человеке приблизительно того же возраста. А вдруг лорд Вандеймен лежит в луже крови?

Она жаждала снова ворваться в его комнаты, предотвратить бедствие, но оставалась на месте и улыбалась. Если он мертв, то он мертв, и это открытие ничего не исправит.

– Татуировки, мама? – с сомнением спросил лорд Грэвенхэм, старший сын герцогини.

Мария сосредоточилась, и попыталась предположить, о чем они говорили.

– У моряков они есть, – убедительно сказала Сара. – Поэтому, если они утонут, их тела легче опознать. Если бы у солдат были татуировки, это послужило бы той же самой цели.

– Это не повредит, – сказал лорд Грэвенхэм, но Мария подозревала, что он думал о том же, о чем и она. Больше десяти тысяч трупов после Ватерлоо были брошены в братские могилы, чтобы предотвратить распространение болезней. Одним из них был Дэр, но в подобной ситуации, кто бы опознавал труп по татуировкам?

– Я заразилась этой идеей от лорда Уайверна, – произнесла Сара. – Друга Дэра, – добавила она для Марии. – Одного из этой компании шалопаев, которую они образовали в Харроу, хотя, конечно, тогда он не был Уайверном. Просто Кон Сомерфорд. Такие хорошие друзья и такие хорошие мужчины… – Она прижала к глазам носовой платок с траурной каймой и воспользовалась моментом, чтобы взять себя в руки. – Ему и двум его друзьям сделали татуировки перед уходом на фронт. На груди. «Джи» для Джорджа.

– Но это такое распространенное имя, не так ли? – сказала Мария, стараясь вникнуть и проявить интерес. – Для настоящего опознания, должно быть что-то более характерное. Полное имя?

– Их все назвали Джорджами.

Мария мельком взглянула на лорда Грэвенхэма, задаваясь вопросом, дошла ли, наконец, Сара до сути.

– Конечно, им нужно было что-то еще, – продолжала Сара. – У Уайверна есть дракон. Это соответствует титулу, который он унаследовал, хотя в то время он и не мог этого ожидать. Двумя другими были Джордж Хоукинвилл – у него ястреб, и Джордж Вандеймен с татуировкой демона. Созвучно титулу, и, конечно, фамилии. Не слишком мудрый выбор. – Она пожала плечами. – Но тогда им было всего шестнадцать лет. Я так рада услышать о нем хорошие новости.

– Вандеймен? – спросила Мария, немного более высоким голосом. – Тот, который потерял свою удачу? – У него на груди демон?

– Я говорила герцогу, что мы должны что-то сделать. Он и другие были так добры к Дэру в прошлом году. Профессиональные военные, вы понимаете. Но, кажется, дела Вандеймена пошли на лад. Так что, вы сможете помочь мне и в этом, Мария? Мне нужно будет нанять людей, которые могут сделать татуировки и договориться о сотрудничестве с Хорсгардз …

Оркестр взял более громкую ноту, оповещая всех, что танец вот-вот начнется. Сэр Берли вертелся рядом. Мария пообещала поддержать глупую затею с фондом татуировок и подала руку своей постоянной осе.

Она любила танцевать, хотя и знала, что делает это с изяществом, а не воодушевлением. Они называли ее Лилией из-за бледного цвета лица и привычки к ношению бледной одежды, и Золотой из-за ее возмутительного богатства. А еще она знала, что они называли ее Увядшей Лилией и грубо шутили в мужских клубах о том, такая ли она вялая в постели.

Она хотела бы оживиться, и, возможно, пошалить как в шестнадцать лет. Но годы научили ее контролю и осмотрительности, и они управляли ей даже в танце.

В постели – что ж, это частный случай.

Повернувшись в фигуре танца, она увидела его.

Она пропустила шаг, и с поспешным извинением сконцентрировалась на танце. Когда она оглядела комнату, Вандеймен ушел.

И все же, он здесь. Она не могла ошибиться, эти бледно-золотистые, изящно стянутые в хвост волосы, еще более блестящие по сравнению с темным вечерним костюмом.

Он здесь.

Живой.

Готовый выполнить их соглашение.

С резким ударом сердца она осознала, что все началось.