Человек за спиной Гитлера

Безыменский Лев Александрович

Лев Безыменский

Человек за спиной Гитлера

 

 

Мартин Борман и его дневник

Случай хотел, чтобы автор оказался одним из первых советских офицеров, которому довелось увидеть собственноручную подпись человека, окруженного во время войны (а особенно после нее) завесой тайн и загадок. Его имя — Мартин Борман, рейхслейтер национал-социалистической партии Германии, начальник партийной канцелярии и личный секретарь Адольфа Гитлера.

Случилось же это при памятных мне обстоятельствах — в ночь на 1 мая 1945 года, в пригороде Берлина Штраусберг. Здесь в последние дни Великой Отечественной войны располагался командный пункт и штаб командующего 1-м Белорусским фронтом маршала Советского Союза Георгия Константиновича Жукова. Штаб, в котором автор был помощником начальника информационного отделения разведотдела, занимал несколько домов. Рядом были отрыты блиндажи для узла связи и для самого командного пункта. Хотя никто не ожидал налетов германской авиации, блиндажи были отрыты по всем правилам военноинженерного искусства. Сюда сходились все нити управления войсками, ведшими ожесточенные бои за взятие Берлина. Шел к исходу день 30 апреля, приведший наши войска в центр города и к рейхстагу, считавшемуся главной целью наступления. Если бы телеграфные линии, шедшие в Штраусберг, могли бы накаляться, то они, безусловно, расплавились бы: так ждали в канун Первомая не только в штабе фронта, но и во всей стране и особенно в Кремле донесений о падении Берлина. Из штраусбергского блиндажа вел в Кремль прямой провод телефона «ВЧ», по которому Верховный Главнокомандующий мог без опасности быть подслушанным говорить с командующими фронтами. Но, пожалуй, в эту ночь не могло быть более важного разговора, чем тот, которого с нетерпением ожидал Сталин, — разговора со своим заместителем — маршалом Жуковым.

В эту ночь наш штаб не спал, а офицеры, не раздеваясь, могли позволить себе лишь вздремнуть накоротке. Меня поднял крик дежурного:

— Капитан Безыменский, быстро на КП к командующему!

Торопить не надо было, я стрелой выбежал из дома к штабному блиндажу и спустился по деревянным ступенькам. Когда же вошел, то увидел весь Военный Совет фронта во главе с маршалом Жуковым плюс начальников отделов штаба, в том числе и моего начальника генерала Трусова. Доложив о прибытии, я оставался без работы недолго: маршал, протянув несколько плотных листочков бумаги, приказал мне переводить.

Сейчас эти листочки — документ истории XX века. На них «вождю советских народов» сообщалось, что Адольф Гитлер покончил жизнь самоубийством. Подробно я расскажу о содержании этого исторического документа чуть позже. На последней страничке стояли две подписи: первая д-ра Иозефа Геббельса, вторая была странна и трудночитаема. Но из текста было ясно — это подпись Мартина Бормана.

Тогда — на рассвете 1 мая 1945 года — я уже знал (это входило в мои служебные обязанности), что этот человек много значил в нацистской иерархии. После войны, когда мне пришлось сменить профессию военного разведчика на более спокойное занятие журналистикой и военной историей, мне пришлось серьезнее заняться «бормановедением». Это была своеобразная наука, ибо ни о каком другом высокопоставленном нацисте не было известно так мало, как о Бормане. Но, пожалуй, ни о ком другом так много не писали в послевоенной прессе!

Как же мне было не обрадоваться, когда где-то в 1965 году в моих руках оказалась небольшая записная книжечка в черном кожаном переплете, на первой странице которой сохранились строки, написанные ее владельцем.

Имя и адрес: М.Борман

Оберзальцберг

Телефон: Берхтесгаден 2443 или Берлин 117411

При несчастном случае известить: Мюнхен 7026 или Бланкензее/Мекленбург 66.

Итак, дневник Мартина Бормана? Пособие для разгадки загадок, которые задал миру этот человек — один из самых влиятельных в «третьем рейхе», но меньше других «вождей» известный внешнему миру? Человек, о котором — после его исчезновения — мировая печать писала из года в год как о главе неонацистского всемирного подполья…

Но Борман не был бы Борманом, если б так просто доверял бумаге свои секреты. Во-первых, обычно дневник — документ личный. Та записная книжка, которая открывалась вышеприведенной записью, меньше всего связана с личностью. Это документ человека, который вел существование не как частная персона, а как звено исполнительного механизма целого режима. Педанты могут возразить: записная книжка с датами и обозначениями встреч и визитов еще не может претендовать на ранг дневника. Но не хочу спорить о терминах. Так или иначе, каждый день владелец записной книжки вынимал ее из кармана, вносил записи и хранил ее как зеницу ока. А то обстоятельство, что значительное число записей носит чисто календарный характер, только подчеркивает специфический характер как дневника, так и его владельца.

Во-вторых, от дневников ждут откровений. Я с самого начала хочу предупредить читателя: не ждите откровений от Бормана. Даже если он и был бы на них способен (что сомнительно), не думаю, что он стал бы излагать их на бумаге. От главарей третьего рейха осталось не так уж много дневниковых записей (если не считать ночных разглагольствований Иозефа Геббельса перед тогда еще несовершенными записывающими механизмами). Знаменитый дневник Ганса Фанка — это чисто служебная хроника. Дневник генерала Гальдера — его служебные записи как начальника главного штаба сухопутных войск. Так и записная книжка Бормана представляет собой «служебную хронику» того периода в существовании главарей нацистской империи, наступления которого они боялись больше всего на свете: периода краха.

Моя книга не является подробной биографией Мартина Бормана. Такие биографии уже написаны, и в них собраны многие сведения о нацистском вожде — достоверные и малодостоверные. Но в данном случае я нахожусь в более благоприятном положении, чем ряд моих коллег. В моем распоряжении очутился документ, действительно принадлежащий руке Бормана. Его аутентичность не подлежит никакому сомнению, и в этом читатель вскоре сможет убедиться.

Не пресыщен ли читатель документами? Однако этот вопрос не имеет права ставить перед собой человек, который серьезно относится к исследуемому им историческому периоду. Когда-то говорили, что война — это настолько серьезное дело, что его нельзя доверять генералам. Нацистская эпоха — перефразируя знаменитое изречение — настолько серьезный период в истории Европы, что ее нельзя доверять только сухому анализу архивных специалистов. Тем более нельзя прекращать кропотливую работу по изучению нацизма и спровоцированной им войны. Когда же перед нами появляется очередной подлинный документ этой эпохи, мы должны его включать в ту грандиозную «Черную книгу», которая день ото дня слагается в назидание потомству — во избежание повторения страшных событий 1933–1945 годов. Кто хочет обратного? Разве только самоубийцы? Но документы, даже принадлежащие самоубийцам, публикуются не для поучения самоубийц. Люди, живые и желающие жить дальше, должны и могут черпать из документа уроки для настоящего и будущего.

Тем более мы обязаны воспользоваться редкой возможностью проследить события времен краха гитлеровского рейха на основании аутентичных записей, которые личный секретарь Адольфа Гитлера, начальник партийной канцелярии, рейхслейтер, один из главных военных преступников Мартин Борман вел с 1 января по 1 мая 1945 года. Поэтому я построил книгу на точном воспроизведении текста дневника, к которому присоединяю ряд отдельных очерковисследований, — они помогут понять узловые моменты периода, освещаемого в записях Бормана. Чтобы не перегружать читателя биографическими подробностями о тех лицах, которые упоминаются в дневнике, данные о них вынесены в специальный («справочный») аппарат в конце книги.

Я не впервые обращаюсь к этой теме. В 1964 году вышла моя книга «По следам Мартина Бормана». С тех пор воды утекло так много, что приходится пересматривать многие авторские позиции. Не потому, что это стало модно. Появился огромный новый материал из немецких — и, наконец, советских! — архивов. Его я и постарался освоить.

 

Введение

Как записки БОРМАНА попали на стол СТАЛИНА

Прежде чем перейти к документу, необходимо заняться еще одним обстоятельством, характеризующим его появление на свет, точнее — его «вторую жизнь». Тот факт, что Борман вел какие-то записи, был в военное время малоизвестным, поскольку даже его оставшиеся в живых коллеги справедливо не относили его к числу приверженцев подобного жанра. Зато буквально стоило лишь окончиться войне — как заговорили о дневнике Бормана.

Хорошо помню, что в том самом штабе 1-го Белорусского фронта, в котором я имел честь служить, в первые послевоенные дни мая 1945 года говорили о том, что такой документ не только есть, но попал в наши руки. Но тогда он был сразу отправлен в Москву, и толком никто его не видел.

Нелегко искать документы «на месте преступления». Но еще труднее искать их спустя много лет. И даже мои сослуживцы по штабу фронта не сразу смогли мне помочь. Один из них — мой тогдашний начальник, ныне покойный полковник A.M. Смыслов — порекомендовал мне «пошарить» по всем направлениям — а именно, опросить людей из трех советских армий, которые тогда действовали в центре Берлина. Иными словами, надо было предпринять историческую реконструкцию тех дней, чтобы проследить возможный маршрут Бормана в ночь на 2 мая 1945 года.

…К моменту, когда в рейхе канцелярии остались последние «обломки империи», советские войска занимали такие рубежи: с юга на имперскую канцелярию, где — а совсем не в рейхстаге, за который было положено столько жизней, находился Гитлер — двигались войска 8-й гвардейской армии генералполковника Чуйкова. На рассвете 1 мая они вышли на рубеж Лейпцигерштрассе — южная окраина Тиргартена. Это означало, что ее отделяли от имперской канцелярии несколько сот метров. С востока шла 5-я ударная армия генерала Берзарина; она вели бои на Унтерден-Линден (в ее восточной части). Ее же части двигались с севера, выйдя к реке Шпрее, северо-восточнее моста Вейдендаммербрюкке. 3-я ударная армия генерал-полковника Кузнецова уже взяла рейхстаг, находившийся в километре северо-восточнее имперской канцелярии.

В ночь на 2 мая части 8-й гвардейской армии донесли, что большие группы противника — до 200 человек, до 8 танков — начали прорываться к северо-западу, стремясь выйти на Унтерден-Линден и далее к Шпрее. В свою очередь, части 5-й ударной армии, стоявшие за Шпрее, обнаружили большое скопление войск противника у моста Вейдендаммербрюкке, где завязался упорный бой. Значительные немецкие группы прорвались через фронт армии (который был здесь не сплошным) и начали выходить в северо-западном направлении. Они двигались фактически по тылам наших войск и даже проникли в расположение штаба 47-й армии, действовавшей в северо-западной части Берлина.

Я попытался разыскать участников этого боя, чтобы уточнить обстоятельства прорыва немецкой группы в ночь с 1 на 2 мая. Один из офицеров штаба 5-й ударной армии — полковник Анатолий Дмитриевич Синяев сразу вспомнил об этом:

Да, это был практически последний бой на участке армии. Разумеется, немцы использовали свое знание местности, всевозможные проходные дворы, чтобы прорваться через боевые порядки наших войск. Группа немцев была довольно значительной, у них были танки и самоходки…

Член Военного Совета фронта генерал-лейтенант Константин Федорович Телегин рассказывал мне:

— В ночь на 2 мая нам доложили, что на фронте 5-й ударной армии большая группа противника, располагавшая примерно 12 танками и самоходками, предприняла попытку прорыва; состояла она преимущественно из эсэсовцев. Значительная часть ее была рассеяна огнем наших войск, многие попали в плен.

— А стало ли тогда известно, что в группе находился Мартин Борман?

— Да, это стало известным. Об этом показали на допросе многие пленные. В частности, помню показания повара, который шел за танком вместе с Борманом. Танк, показывал он, попал под огонь наших тяжелых батарей. Группу разметало буквально в куски. Повар был тяжело ранен. Бормана он больше не видел.

— Что же было предпринято?

— Немедленно послали разведчиков, внимательно осмотрели место боя. Там лежало лишь несколько трупов в штатском. Бормана не обнаружили. Зато вскоре мне принесли его записную книжку.

— Вы ее видели?

— Разумеется, — сказал К.Ф. Телегин, — я видел записную книжку Бормана. Ее привезли сразу после окончания боев разведчики. Насколько помню, ее нашли на улице при очистке района боев…

Но кто нашел эту книжку? Разведка 3-й ударной, 5-й ударной или 8-й гвардейской армий? Бывший член Военного Совета 3-й ударной генерал А.И. Литвинов ответил, что на участке его армии такого документа не находили. Ветераны 8-й гвардейской также ничего не знали о дневнике Бормана, хотя они при определенных обстоятельствах могли бы оказаться теми, в чьи руки попал документ. Ведь армия вела бои в районе имперской канцелярии, а боевые порядки частей перемешались.

Оставалась 5-я ударная. А.Д. Синяев сразу ответил:

— Да, именно разведка 5-й ударной армии нашла дневник Бормана. Судя по всему, это было на участке прорыва немецкой группы в ночь на 2 мая…

Но тут же я услыхал от A.M. Смыслова:

— Почему на улице? Насколько я знаю, этот блокнот был обнаружен в бункере имперской канцелярии. Вид у блокнота был абсолютно нормальный, неповрежденный. А последняя запись гласила: «Попытка прорыва»…

В бункере? Более точные сведения сообщил мне генерал-лейтенант Федор Ефимович Боков, бывший во время боев за Берлин членом Военного совета 5-й ударной армии. После окончания боев командующий армией генерал Берзарин возглавил берлинский гарнизон. По рекомендации К.Ф. Телегина я разыскал адрес Ф.Е. Бокова, написал ему письмо и получил такой ответ:

«В первой половине мая 1945 года в Военный совет армии (берлинского гарнизона) в Карлсхорст приехал офицер из штаба одной нашей дивизии, которая вела бой на правом крыле армии, и сдал мне карманную записную книжкудневник. Офицер, сдавший дневник, доложил, что 2 мая после боя на участке одного из полков обнаружили подбитый немецкий танк. Возле танка лежал убитый в кожаном пальто. При осмотре трупа никаких документов не обнаружили, а в кармане пальто нашли записную книжку. На титульном листке книжки были написаны фамилия, адрес и телефоны владельца книжки — Мартина Бормана. Записи в дневнике велись ежедневно и охватывали период с 1 января по 1 мая 1945 года. В конце дневника на чистых листках были занесены номера телефонов, некоторые адреса и другие заметки. Характер записей в дневнике позволял сделать вывод, что найденная записная книжка принадлежала Борману. После просмотра и перевода я отправил дневник и быстро сделанный перевод с кратким донесением в Военный совет фронта. При каких обстоятельствах был подбит немецкий танк и кто его сопровождал, кто был убитый, у которого изъяли книжку, — представитель дивизии не знал и не мог мне сообщить».

Таким образом, факт находки дневника можно было считать установленным. Но еще нельзя было считать установленным, где, у кого его нашли. Я поделился результатами своих розысков с известным советским специалистом по разгадке тайн Второй мировой войны — ныне уже покойным писателем Сергеем Сергеевичем Смирновым. С.С.Смирнов выслушал меня и сказал:

— Все это очень интересно! Но вы знаете рассказ о блокноте Бормана, найденном в танке?

— В танке?

— Именно в танке. Вам об этом может рассказать Федор Николаевич Шемякин…

Разумеется, я знал Шемякина — бывшего инструктора политуправления 1-го Белорусского фронта. Я немедля его разыскал, и он рассказал мне следующее:

В один из первых дней после окончания военных действий в Берлине в политуправление фронта прибыл офицер одной из дивизий — штаб ее находился в Шпандау, на западной окраине города. Он привез нам трофей — маленькую записную книжку. Обстоятельства ее находки, насколько помню, были таковы. Из города пробивалась на запад группа немецких танков. После боя был найден блокнот. Я сам его читал. Это был блокнот Мартина Бормана, в чем я быстро убедился…

Совсем новый вариант! Но был ли сам Борман учасником боя на западной окраине Берлина? Этого, по словам Шемякина, тогда установить не удалось.

Впрочем, — заметил Шемякин на прощание, — я сам слыхал из уст одного из ветеранов рассказ о записной книжке Бормана, найденной в имперской канцелярии. Вполне вероятно, что книжек было несколько… Пожалуй, более подробно вам может рассказать мой тогдашний начальник — полковник Мельников.

Полковник Мельников? Я знал и его и через некоторое время разыскал — он жил тогда в Киеве. И.П. Мельников написал мне:

«Дневник Бормана я видел. Как мне припоминается, он был найден в здании имперской канцелярии. Происходило это вскоре после Дня победы, где-то в первой половине мая 1945 года. После перевода мы отправили дневник Бормана в Москву».

Снова в имперской канцелярии? Но нет ничего опаснее, чем свидетельства очевидцев. Лишь одно свидетельство стало для меня вполне достоверным. Его — неожиданно для меня — доставил мой добрый приятель, известный российский переводчик Владимир Иванович Стеженский. Войну он провел военным переводчиком и в апреле 1945 года был помощником начальника штаба 383 стрелковой дивизии (ее по месту формирования называли «шахтерской», а в конце войны дивизии присвоили почетное наименование «Бранденбургской»). Стеженский рассказал:

В начале мая меня направили в распоряжение формировавшейся тогда комендатуры Берлина. Начальником был генерал Берзарин, в личном распоряжении которого находилась группа переводчиков. Одной из наших задач была разборка и идентификация захваченных немецких документов. Выполняя именно эту задачу, я в кипе привезенных в комендатуру документов обнаружил небольшую записную книжку, на первой странице которой стояло: «Мартин Борман».

Когда, это было?

Я начал работу у Берзарина 16 мая. Книжку я обнаружил где-то 18 или 19-го. Конечно, сразу доложил Берзарину. Он приказал сделать перевод и направить документ «наверх», то есть в штаб фронта, ставший уже штабом Главноначальствущего советской военной администрации. Штаб находился в пригороде Берлина — Карлсхорст.

Как книжка попала в вашу комендатуру?

Я не видел человека, который привез ее. Слышал лишь, что принес книжку какой-то немец, нашедший ее в кармане убитого…

Этот рассказ получил подтверждение… с немецкой стороны. Журналисты из журнала «Штерн» в 1965 году разыскали следы человека, который нашел книжку. Его имя — Эрнст Отт. Механик по профессии, в конце войны он жил в Берлине и в майские дни 1945 года работал вблизи того места, где 8 мая были найдены два трупа, которые — в отличие от других — не имели никаких ран и повреждений. Судя по тогдашним берлинским обычаям, кто-то был не прочь поживиться добром. С одного из трупов было снято кожаное пальто, а из его кармана вынули кожаную записную книжку. Эрнст Отт решил отнести ее в советскую комендатуру, надеясь получить за «трофей» советский «продовольственный пакет». Расчет был правилен: пакет дали, а книжечка попала в комендатуру. Этот вариант вполне правдоподобен (более правдоподобен, чем тот, что я слышал от Телегина).

Итак, блокнот попал из берлинской комендатуры в штаб в Карлсхорсте (к Бокову). Я обратил внимание на одну из подписей под переводом, сделанным у Бокова. Она гласила — Вайнерт. Полковник А. Синяев с удовольствием разъяснил мне, что в его штабе переводчиком работала дочь выдающегося немецкого поэтаантифашиста Эриха Вайнерта Марианна. Где она сейчас? Наверно, в Берлине. Звонок в Берлин — и у меня состоялся следующий разговор с Марианной Вайнерт:

— Вы держали дневник в руках?

— Конечно. Это была небольшая книжечка.

— Его принадлежность была ясна?

— В свое время, я помню, не все были уверены в принадлежности дневника Борману. Сомневался в этом и генерал-лейтенант Боков. Но все-таки общее мнение склонялось к тому, что записи делал сам Борман.

Кстати, как истолковать тот факт, что в записях все время речь о Бормане идет в третьем лице и он обозначается «М.Б.»? В частности, в вашем переводе вслед за буквами М.Б. в скобках написано «Мартин Борман». Это ваше дополнение?

Слова в скобках, конечно, принадлежали мне как переводчице. Всюду стояли только буквы М.Б. Однако в то время довольно часто было принято писать о себе в третьем лице. Мне не кажется это аргументом в пользу принадлежности дневника кому-либо иному.

— А вы делали перевод одна?

Да, это я делала одна. Возможно, после меня перевод проверяли, но во всяком случае основную работу мне пришлось выполнить самой. И насколько я помню, тогда мне это стоило немало усилий…

Через некоторое время Марианна Вайнерт письмом подтвердила свои воспоминания:

«Совершенно верно, что за несколько дней до окончания войны я переводила дневник Бормана с немецкого на русский. Тогда я работала в штабе 5-й ударной армии, занималась пропагандой среди немецких войск и в первую очередь исполняла обязанности переводчицы. Наступая из района Кюстрин, наша армия быстро продвигалась вперед и первой вышла на восточную окраину тогдашней имперской столицы в районе Мальсдорф — Фридрихсфельде. Наша часть разместилась в Фридрихсфельде. Дальше советские войска наступали вдоль Франкфуртераллее и в центре Берлина натолкнулись на ожесточенное сопротивление фашистских войск. Бои потребовали приложения всех сил нашей армии.

Ранним утром одного из таких боевых дней я была вызвана в штаб, в Карлсхорст. Генерал-лейтенант Боков лично принял меня. Он заявил, что дает мне исключительно важное политическое поручение. Ночью во время боев советские войска захватили значительное число фашистских документов. Он полагает, что среди этих документов находится дневник рейхслейтера Бормана, одного из ближайших сподвижников Гитлера. Необходимо немедленно перевести этот дневник, ибо он может содержать важные данные о судьбе Гитлера и прочую важную информацию. О находке дневника уже доложили Сталину и тот приказал немедленно сделать точный перевод. Некоторые офицеры штаба армии, говорившие по-немецки, уже начали этим заниматься, однако они не смогли этого сделать, так как текст очень трудно поддавался чтению. Дневник написан от руки, в некоторых местах его трудно разобрать, имеются какие-то странные знаки, которых никто не может понять.

Сейчас мне очень трудно вспомнить, когда именно переводила я этот документ. Сразу после окончания работы над дневником Бормана мне было поручено перевести с русского на немецкий первые приказы Советской военной администрации, адресованные населению Берлина.

М. Вайнерт».

Принадлежность дневника бесспорна. Графологическое сравнение, которое я предпринял с помощью документов, полученных от франкфуртской прокуратуры, подтвердило, что текст написан рукой Бормана. Кстати, еще до получения оригинала я провел такое исследование. В дневнике под числом «14 апреля» стоит: «Родился наш Крёнци». Что за имя — Кристиан, Креденц? Таких детей у Бормана (среди 10!) не имелось. Загадку помог разгадать не кто иной, как один из сыновей Бормана. На мой вопрос о том, кого в семье звали «Крёнци», он письменно сообщил, что таково было прозвище младшего сына, считавшегося «кронпринцем» в семье. Я посмотрел в справочник: действительно он родился 14 апреля 1930 года.

Но и на этом детективная история бормановской книжки не завершилась. Из штабов Берзарина и Бокова она попала в Москву (Боков по телефону сразу доложил о книжке Сталину). Куда? Если судить по военным архивам, она очутилась в делах Главного Политического Управления (так это формально и должно было совершиться, ибо Боков был членом Военного Совета ГСОВ в Германии. Если текст попал к члену Военного Совета группы советских войск в Германии Телегину, то и он направлял свои документы по политической линии). Но вот перед нами такой документ из архива И.В. Сталина.

«Особая папка СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО 22 июня 45 г.

№ 735/6 ГОКО — товарищу Сталину

СНК СССР — товарищу Молотову ЦК ВКП(б) — товарищу Маленкову.

При этом направляю Вам копию дневника Мартина БОРМАНА — начальника канцелярии Гитлера и помощника Гитлера по руководству национал-социа-листской партией.

НАРОДНЫЙ КОМИССАР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

Союза ССР

(Л. Берия)

Откуда взялся здесь Лаврентий Павлович Берия? Ответ на этот вопрос можно дать, зная своеобразие тогдашних отношений между военными органами и органами госбезопасности. Эта конкурентная борьба (и особенно борьба за право доклада Сталину) особенно разгорелась в момент вступления Советской Армии в Германию. Подчиненные Лаврентия Берия и его уполномоченный при Жукове генерал Иван Серов с пристрастием следили за тем, чтобы все, что касалось судьбы главарей нацизма, шло только через них, через органы НКВД. Недаром расследование судьбы Адольфа Гитлера было немедленно изъято из ведения военных — и настолько решительно, что даже самого Жукова по этому вопросу не информировали. Даже самого Жукова!

Так случилось и с дневником Бормана. Дневник у военных политработников «перехватили» чины НКВД, немного подправили перевод, перепечатали на своей пишущей машинке и 22 июня 1945 года доложили Сталину, Молотову и Маленкову. Конечно, адресаты не вдавались в подробности и не знали, что к находке НКВД не имел никакого отношения. Зато стоял новый штамп архива Политбюро: «Особая папка, дело 394, страницы 32–48».

Так дневник попал на стол Сталина.

 

Очерк первый:

Владелец — Мартин Борман

Существует логика документа. Раз на его первой странице значится имя, следовательно, надо рассказать о человеке, носившем (или еще носящем) это имя. Кроме того, надо учитывать и такое обстоятельство: наверно, среди читателей будет немало людей, которые не знают о Бормане ничего. Исходя из этого, я и приступаю к изложению, которое хотел бы назвать так: «Как становятся военными преступниками?». Ответ на подобный вопрос немаловажен, ибо — на самом деле — кто были те люди, о которых мы сейчас стализабывать, но которые двенадцать лет определяли судьбы Германии?

Однажды Борман (это было в 1937 году) заполнил краткую анкету.

Фамилия, имя Партийный номер Дата вступления Звание, номер в СС

Нынешнее занятие Протестант, католик, верующий.

Сразу можно задуматься: Борман, это воплощение нацистского духа, — и вступил в нацистскую партию лишь в 1927 году! А где номер в СС? Вопросов много — тем интереснее нам будет заняться выяснением некоторых обстоятельств его жизни. Для этого перенесемся в 20-е годы.

…Многие историки фашизма пытаются найти географическое «место рождения» национал-социалисти-ческого движения. При этом чаще всего их взоры устремляются к Баварии, к Мюнхену, где была создана НСДАП. Однако «баварская теория» происхождения германского фашизма далеко не охватывает как географические, так и социальные корни нацизма. Было бы ошибочным не заглянуть в другие уголки тогдашней Германии, где в самых различных и подчас уродливых формах вызревали ростки будущего господству-ющего режима. Есть много оснований направиться не только в Баварию, а, скажем, в Рур — в Дюссельдорф, Эссен, в бюро господ Кирдорфа и Тиссена. Это мы сделаем позже. А сейчас мы хотели бы привлечь внимание читателя к одному уголку Германии, который всегда считался самым заброшенным и глухим.

Едва ли найдется историк, который стал бы говорить о решающем воздействии провинции Мекленбург на судьбы Германии 20-х и 30-х годов нашего века. О Мекленбурге всегда писали в последнюю очередь. Это объясняется не только бедностью мекленбургского ландшафта и нищетой мекленбургских крестьян, но и тем, что подлинные хозяева Мекленбурга всегда старались оставаться в тени. Мекленбург был одним из классических районов юнкерско-помещичьего землевладения. Если где-либо в Германии еще оставались пережитки военно-феодального режима, то в Мекленбурге они проявлялись наиболее ярким образом. Юнкерское владычество в Мекленбурге отлично уживалось с буржуазным. Замена кайзера на республиканское правительство была воспринята мекленбургскими землевладельцами как дело вполне закономерное. Однако они принимали все меры для того, чтобы начавшийся процесс не перехлестнул заданные рамки. Здесь им огромную, поистине неоценимую помощь оказала кайзеровская армия.

Кайзеровская армия? Ведь она прекратила свое существование вместе с империей Вильгельма II?

Нет, все было сложнее.

Генералы Гинденбург, Людендорф, Тренер и Сект позаботились о том, чтобы кадры кайзеровской армии были сохранены, и это совпадало с пожеланиями мекленбургских крупных землевладельцев. Стали возникать пресловутые «добровольческие корпуса» — вооруженные отряды, созданные из офицеров и унтер-офицеров бывшей кайзеровской армии.

Сейчас уже стерлись в памяти имена тех ландскнехтов немецкой реакции, которые были негласными хозяевами многих районов Германии в 20-е годы. Скажем, Эрхардт и его бригада были в те времена не менее известны, чем Гитлер в 30-е годы. Зловещей славой пользовался и Герхард Россбах, который создал «добровольческий корпус», действовавший сначала при подавлении Советской власти в Латвии, а потом при подавлении восстания польских патриотов в Силезии. Затем этот «корпус» прекратил легальное существование и перешел в подполье. В 1920 году он стал вооруженной «организацией Россбаха».

Почему Россбах направился в Мекленбург? Потому, что богатые землевладельцы нуждались в сторожевых псах, дабы поддерживать свое господство в бурные и неспокойные дни послереволюционного периода. Престарелый Отто Штрассер (на ранней стадии нацизма он был одним из лидеров НСДАП, но порвал с ней) рассказывал мне в Мюнхене о поездке видного деятеля НСДАП, вербовавшего сторонников партии среди рурских промышленников. Его принял один крупный рурский предприниматель и после долгих разглагольствований своего собеседника спросил напрямую:

— Скажите, а ваши CA защитят меня от толпы забастовщиков?

И, получив утвердительный ответ, выписал крупный чек. Но мы еще не в Руре, а в Мекленбурге, где нуждалась в «защите» помещичья семья фон Трейенфельз — одна из многих в Мекленбурге.

Мы не собираемся излагать историю этого семейства и описывать ее родословное древо вплоть до Генриха Смелого или Карла Лысого. Для нас важно констатировать, что в те годы в жизни Трейенфельзов, как в капле воды, отражались многие свойства буржуазно-помещичьего режима, господствовавшего в Германии. Трейенфельзы хозяйничали в районе Пархим и владели многими имениями:

Вильгельм фон Трейенфельз — Леншоф — 510 гектаров;

Герман фон Трейенфельз — Херцберг — 810 гектаров;

Он же — Мушвиц — 370 гектаров;

Оскар фон Трейенфельз — Мёлленбек — 910 гектаров;

Он же — Карлсхоф — 500 гектаров;

Он же — Хорст — 520 гектаров.

Итак, всего в районе Пархим семье фон Трейенфельзов принадлежало 3620 гектаров. Кроме того у них были владения в районе Висмар. Можно понять, почему Трейенфельзам была нужна наемная гвардия. Свои три с лишним тысячи гектаров им нужно было удержать среди волн социальной революции, которые грозили захлестнуть тогдашнюю Германию. Вдруг безответные и робкие мекленбургские крестьяне перестанут им повиноваться? Вдруг солдаты, которые были на Восточном фронте, окажутся зараженными большевистской инфекцией? Неудивительно, что, когда Россбах со своими бандитами появился в Пархиме, г-н Герман фон Трейенфельз радушно открыл ему объятия.

До последних лет в Херцберге можно было видеть длинный сарай, где было отведено место для россбаховцев. Основной отряд жил здесь. Жили здесь и командиры двух отрядов Георг Пфейфер и Рудольф Хёсс. Лишь один член россбаховской группы проживал отдельно. Это был управляющий поместьем Мартин Борман.

Согласно правилам маскировки, «организация Россбаха» в Мекленбурге приняла замысловатое название — «Союз сельскохозяйственного профессионального обучения», а затем стала «Немецко-народной партией свободы» (о, несчастное слово «свобода»!). В сущности, это был филиал гитлеровской партии, ибо сам Россбах к тому времени стал членом национал-социалистической партии.

И вот летом 1923 года Пархим стал ареной кровавого преступления. Группа россбаховцев убила бывшего учителя Вальтера Кадова. Убийство было жестоким, садистским. Ночью Кадова вывезли из Пархима. Его до смерти забили резиновыми дубинками и палками. По поводу Бормана и других организаторов убийства суд решил: «Ввиду тяжести преступления все подсудимые, обвиняемые в содействии, должны быть сурово наказаны».

Правда, судьи оказались милосердными: убийцы из Пархима отделались небольшими тюремными сроками. Хёсс получил десять лет, но просидел лишь три года. Впоследствии Рудольф Хёсс (не путать с Рудольфом Гессом, заместителем Гитлера) стал одним из самых страшных эсэсовских палачей. В 1943–1944 годах он командовал Освенцимом. Мартин Борман был приговорен к году тюрьмы, большую часть которого ему засчитали по предварительному заключению. Но зато в глазах своих коллег Борман стал патентованным убийцей и, стало быть, человеком крайне полезным.

Убийство Кадова было важной ступенькой в будущей карьере Мартина Бормана. Недаром именно за этот «подвиг» он впоследствии был награжден так называемым «Орденом крови» нацистской партии. Много лет спустя, 31 декабря 1938 года, Борман направил письмо в управление кадров рейхсфюрера СС, в котором сообщал: «На основании новых инструкций фюрер 5 сентября 1938 года наградил меня «Орденом крови», так как я более 12 месяцев провел в тюрьме».

Как же Борман очутился в рядах убийц?

Юношеские годы Мартина Бормана не были богаты событиями. Семья его давно жила в провинции Бранденбург, отец был военным музыкантом, а затем чиновником почты в Гальберштадте. Умер он, когда Мартин Борман был еще ребенком; через некоторое время мать сделала более выгодную партию: вышла за директора банка. Образование пасынок директора, родившийся 1 июня 1900 года, получил весьма скудное: три класса частной школы, несколько классов реальной гимназии. Во всяком случае, школы он не кончил. Служил в армии с июня 1918 года до февраля 1919 года. В отличие от ефрейтора Гитлера и фельдфебеля Гиммлера, Борман остался рядовым канониром. Из армии он и направился в Пархим — в объятия Трейенфельза и Россбаха. Борман получил пост бухгалтера, а затем управляющего. Здесь он провел почти шесть лет. Для будущего секретаря Гитлера Херцберг оказался недурной школой. Жестокость по отношению к подчиненным и безудержная лесть перед начальством — таковы были классические нравы помещичьего Мекленбурга, усвоенные Борманом.

К мекленбургскому периоду относится и начало политической деятельности Бормана. В своих анкетах он указывал, что в 1920 году вступил в ряды так называемого «Союза против подъема еврейства». Это была одна из многих националистических и шовинистических организаций, которые существовали в те годы в Германии. Тогда же Борман связался с «организацией Россбаха», которая привела его на скамью подсудимых. Так закончился начальный этап карьеры Бормана — карьеры рядового убийцы, который в лучшем случае мог, как и Хёсс, получить пост коменданта одного из «лагерей смерти». Но Мартину Борману удалось продвинуться дальше; после выхода из тюрьмы он связал свою судьбу с НСДАП.

Почему нацистская партия удержалась на германской политической арене в начале 20-х годов? Она могла разделить печальную судьбу десятков подобных мелких партий и групп, которыми изобиловала каждая германская земля, не говоря уже о Мюнхене, где в те годы в любом пивном зале можно было основать любую партию. Было бы, разумеется, вульгарным социологизмом полагать, что Густав Крупп или Гуго Стиннес-старший лично посещали какой-либо из кабаков, чтобы вместе с очередной кружкой пива заказать себе новую, притом массовую и влиятельную партию. Все это было не так просто. Но и не так уж сложно.

Продолжим географические поиски истоков нацизма. Для этого с полей Мекленбурга необходимо перенестись в прокопченную и задымленную Рурскую область, не на заводы, а в дирекции рурских концернов. До сих пор в центре Дюссельдорфа стоит мрачный и торжественный «Паркотель». В его зале Адольф Гитлер держал речь перед рурскими промышленниками. Именно там состоялось заключение пакта между рурскими фирмами и нацистскими наемниками, который определил дальнейшее развитие политических событий в Германии. Гитлер встречался с немецкими промышленниками и раньше. Еще в 20-е годы к нему приезжали Стиннес, Тиссен и другие. Не гнушался он и подачками от мелких и средних предпринимателей. Но чем дальше шло развитие, тем больше тузов германского промышленно-финансового мира оказалось в нацистской колоде.

Если рассуждать теоретически, германские промышленники могли остановить свой выбор и не на Гитлере. Недаром внутри самой нацистской партии шла ожесточенная грызня, и один главарь отпихивал в сторону другого. Но все решали не внутренние склоки между нацистскими главарями, а расчет. Понаторевшие в делах подлинного управления государством, промышленные тузы могли наилучшим образом определить, кто из политических деятелей того времени мог стать наиболее удобным инструментом в их руках.

Нацистские политиканы приглянулись в «клубах господ» своими специфическими качествами. Тот факт, что нацисты откровенно и бесстыдно занимались надругательством над здравым смыслом, казался им удачной находкой. Ведь, во-первых, с самого начала своей деятельности лидеры партии давали понять своим «спонсорам», что будут готовы выполнять их волю. Гитлер не раз лично заверял в этом Стиннеса, Борзига, Круппа и всех «капитанов» германской буржуазии.

Во-вторых, в отличие от ряда других партий, нацистская партия умела оказывать влияние на массы. Нацисты обращались со своей пропагандой не только к узкому кругу своих приверженцев, но и к многомиллионной массе мелких буржуа, находившихся тогда в стесненных обстоятельствах. Через обывателя они шли и к рабочему, жившему еще хуже, чем мелкие буржуа.

…Мартин Борман отсидел год в тюрьме без особых происшествий. Как только Борман вышел на свободу, он связал свою судьбу с Гитлером. Хотя в членской книжке Бормана дата вступления в нацистскую партию обозначена 2 мая 1927 года, Борман фактически стал нацистом уже в 1925 году. Известно, что 4 июля 1926 года он принимал участие в работе веймарского съезда НСДАП.

Малоизвестный Мартин Борман начал свое восхождение по нацистской иерархической лестнице. Сначала он стал заведующим отделом печати руководства НСДАП в Тюрингии (1927–1928 гг.), а затем перебрался в главный штаб штурмовых отрядов — в Мюнхен. Это совершилось в конце 1928 года.

Борман продвигался быстро. Он свел близкое знакомство с молодой поклонницей нацистских идеалов по имени Герда Бух. Борман знал, кто такая Герда. Ее отец, отставной майор кайзеровской армии Вальтер Бух, был близким другом Гитлера. Впоследствии он стал председателем Высшего партийного суда НСДАП. Расчет Бормана был точен: Гитлер появился на свадьбе в качестве посаженного отца Герды. С тех пор Борман уже не расставался с Гитлером — вплоть до 30 апреля 1945 года.

Когда Гитлер стал создавать в Мюнхене свой центральный штаб — «Коричневый дом», — Борман занял в нем свое место. Сначала он служил в главном штабе штурмовых отрядов, а 25 августа 1930 года стал начальником так называемой «кассы помощи НСДАП».

Официальное назначение «кассы помощи» состояло в помощи семьям тех штурмовиков и нацистов, которые погибли или пострадали во время политических схваток. Количественно это было не много: так, с 1928 года по 1932 год было зарегистрировано 303 смертных случая, всего же было выдано кассой пособий по 20 234 случаям. Однако значение кассы выходило за пределы «благотворительности». Касса располагала гораздо большими возможностями, благо что сборы в нее были очень удобным путем «даяний» для некоторых фирм, которые нуждались в маскировке своего финансового участия в делах НСДАП. Как свидетельствуют некоторые источники, касса Бормана стала «резервным банком» НСДАП на некоторые тяжелые для партии времена. А такие времена бывали! Например, хранящиеся в Институте современной истории в Мюнхене так называемые «записи Абегг» содержат такое высказывание Грегора Штрассера — сподвижника Гитлера на ранней стадии развития нацизма, — сделанное в июле 1933 года: Гитлер давно бы достиг своей цели, «если бы немецкая сталепромышленность время от времени не сокращала свои субсидии».

Однако в Нюрнберге — не «городе партейтагов», а городе Международного военного трибунала, Вальтеру Функу, имперскому министру экономики, были заданы такие вопросы и получены ответы:

Вопрос: Ваша профессия до 1938 года?

Ответ: С середины 1931 года я руководил выпуском «Бюллетеня по вопросам экономической политики». Он предназначался главным образом для руководящих деятелей. Среди подписчиков было много промышленников.

Вопрос: Сколько же?

Ответ: Я полагаю, около 60. Платили они очень хорошо.

Вопрос: Получали ли вы взносы от промышленников в пользу нацистской партии?

Ответ: Я — нет, но всякий раз, когда Гитлер через меня сносился с ними, устраивалась конференция с участием Гесса или кого-нибудь другого…

Вопрос: Были ли переданы промышленниками в пользу партии еще другие фонды и подарки?

Ответ: Они всегда предназначались для Гитлера и передавались через Гесса.

Действительно, все нити, которые шли из промышленных фирм к Гитлеру и его партии, проходили через так называемый штаб заместителя фюрера (Гесса). Официально в функции штаба Гесса входило: руководство нацистской партией, разработка общеимперского и местного законодательства, подготовка указов фюрера, контроль над назначением высших чинов. Это была важная инстанция партии, но она была и инстанцией ее финансирования. Начальником этого штаба был Мартин Борман. Именно эту функцию гессовского штаба и имел в виду Функ, когда в Нюрнберге говорил о том, что рурские промышленники собирали средства лично для Гитлера и передавали их через Рудольфа Гесса. Точнее — через Мартина Бормана!

Не только это. 29 мая 1933 года президент Имперского объединения немецкой индустрии Густав Крупп направил министру финансов Шахту письмо, в котором сообщал, что представители всех отраслей промышленности создают специальный фонд пожертвований, чтобы передача денег для НСДАП совершалась «централизованно». «Дабы сменить различные единичные сборы отдельных организаций и ведомств НСДАП, учреждается централизованный сбор от всех отраслей экономики» — гласил учредительный документ. Так возник «Фонд немецкой промышленности имени Адольфа Гитлера» — и Мартин Борман был назначен его управляющим. К этому красноречивому документу было приложено личное послание Круппа Шахту, в котором некоронованный король Рура призывал некоронованного короля германских финансов лично принять участие в этом фонде, который «должен представить собой благодарность фюреру нации». Некоторое время спустя — 14 июня 1933 года — это соглашение было оформлено по всем правилам. Крупп от имени Имперского объединения немецкой индустрии и Карл Кеттген от имени Объединения немецких работодателей разработали циркуляр о создании «Фонда немецкой экономики имени Адольфа Гитлера» (ФАГ). Средства, собираемые ФАГ, шли поначалу на финансирование CA (штурмовиков). Однако вскоре было заключено соглашение между кураторием ФАГ и экономическим штабом при фюрере, что деньги будут идти имперскому руководству партии для «финансирования» партийной работы. Львиная доля шла прямо в руки высшего руководства — номинально Гессу, фактически — Борману.

Можно считать, что Борман был неограниченным хозяином этих средств. Его непосредственный начальник Рудольф Гесс был занят совсем другими проблемами. В коричневой верхушке существовало определенное разделение труда. Геббельс произносил речи, Геринг занимался CA и закулисной дипломатией, Гесс надзирал за партийным аппаратом, а Борману на первых порах выпала бухгалтерия и финансы. Иными словами, в период своей деятельности на посту начальника штаба Гесса Мартин Борман приобщился к тому действительному аппарату управления гитлеровской Германии, который был скрыт за пышным фасадом третьего рейха. На первом плане действовали «публичные» фигуры: разодетые в пышные формы различных министерств и ведомств, они устраивали парады, приемы, выступали с речами и заявлениями. А за кулисами решались судьбы Германии.

Положение «Фонда имени Адольфа Гитлера» (ФАГ) было исключительным в своем роде. Дело в том, что различные нацистские инстанции не прочь были собирать финансовые средства по своему собственному разумению, превращая эту процедуру в своего рода «ленные поборы». Мартин Борман навел здесь порядок, выпустив от имени Гесса такую директиву:

«Настоящим категорически запрещаю всем членам и инстанциям партии, всем ее организациям собирать денежные пожертвования у тех предприятий, которые могут документально подтвердить свое участие в ФАГ. Я отдал распоряжение всем затронутым этим фирмам докладывать мне о тех организациях, которые, несмотря на запрет сбора денег у участников ФАГ, продолжают подобные сборы».

Инструкции о практическом применении этой директивы издаст начальник моего штаба.

Рудольф Гесс. Мюнхен 1 июня 1936 года».

«Начальник моего штаба» — сиречь М. Борман — издал в тот же день соответствующую инструкцию, которая делала исключение только для т. н. «фонда зимней помощи» (сбор теплых вещей). Все же остальные сборы должны были уступить место ФАГ. Фирма, внесшая деньги в ФАГ, получала специальное удостоверение и так называемую «красную марку» (в иные годы марка была другого цвета). Из «кассы помощи» Борман сделал базу для своей деятельности в ФАГ, а на базе ФАГ провел много финансовых операций (например, отчисление в пользу ФАГ сборов со всех почтовых марок, на которых был изображен фюрер).

Из ФАГ шли деньги прямо в карманы — например, влиятельнейшему статс-секретарю Ламмерсу (600 000), министрам Функу (около 550 000), Риббентропу (500 000), фельдмаршалу Мильху (500 000), личному врачу Гитлера Мореллю (250 000). Из этих средств были «перекуплены» дома самим Гитлером в Браунау и Леондинге, создан фонд для будущей «личной картинной галереи» фюрера в Линце.

Другой, не менее важной в глазах Гитлера операцией было строительство комплекса сооружений на Оберзальцберге — дома «Бергхоф», чайного домика на Кельштейне (только дорога к нему стоила до 40 миллионов марок), казарм для охраны и домов для «коричневых» бонз. Смысл своих посещений Оберзальцберга сформулировал сам рейхслейтер 1 июля 1937 года: «Каждый день посещать стройку. Подгонять, подгонять!»

Мне удалось совершенно случайно натолкнуться на следы большой финансовой операции, которую провел Мартин Борман во время войны. Листая записную книжку Бормана, я нашел там несколько телефонов: был указан его номер в Берлине (11–74—11), номер в Берхтесгадене (24–43). Это было понятно, так как Борман попеременно находился в одном из этих двух мест. Но было непонятно, почему вслед за берхтесгаденским телефоном следовал телефон в местечке Бланкензее в земле Мекленбург (номер 66). Почему Бланкензее? Ведь там не было ставки Гитлера?

Пришлось начать розыски. Упомянутый номер телефона находился не в самом Бланкензее — железнодорожной станции недалеко от города Ней-Штрелиц. Этот телефон принадлежал соседнему имению Штольпе. Что же находилось в Штольпе? Это выяснилось очень просто. Приехав в Штольпе, я разыскал старожилов этого местечка, которые с охотой рассказали мне: оказывается, здесь часто бывал Мартин Борман. Приезжал сюда и Адольф Гитлер с Евой Браун. В помещичьем доме устраивались пышные празднества, а в лесу по соседству со Штольпе был сооружен лагерь СС, куда из Берлина в конце войны свозили мебель из имперской канцелярии и десятки запечатанных ящиков.

Принадлежало ли Штольпе самому Борману? Я отыскал в местном архиве документацию, касающуюся Штольпе. Оказывается, Борман закупал поместья в те самые годы, когда он призывал немецкий народ бороться за «идеалы нацизма». Он купил близ Ней-Штрелица несколько имений, в том числе Штольпе и соседний Мелленбек. Так, Мелленбек Борман купил 4 июля 1943 года за 1,8 миллиона марок. Постепенно во владение Бормана перешли все поместья в этом районе: Роленхаген, Флатов, Вацкендорф, Кантниц.

Выбор Бормана не случайно пал на Мекленбург. Утверждают, что он решил скупать поместья именно здесь, ибо Гитлеру понравились эти места и после войны он хотел здесь расположиться — разумеется, и Борман рассчитывал иметь фюрера в качестве своего гостя. Дом Бормана в Штольпе не сохранился, не сохранился и лесной лагерь СС, откуда все было вывезено в апреле 1945 года в Баварию, в Берхтесгаден. Кстати, рейхслейтер был не одинок в выборе. Здесь, на мекленбургских озерах, располагались владения многих заправил третьего рейха. Километрах в двадцати отсюда был личный санаторий Генриха Гиммлера; недалеко было и имение обергруппенфюрера Освальда Поля — начальника хозяйственного управления СС, ведавшего концлагерями. А еще в десятке километров отсюда находились «объекты» Освальда Поля: два «лагеря смерти» — Равенсбрюк и Заксенхаузен.

Изыскания в сфере деятельности крупных немецких фирм, в том числе их роли в приходе Гитлера к власти, не означают, что мы должны покорно следовать в фарватере «монополистической теории» происхождения нацизма, созданной в эпоху Коминтерна. Тогда было принято сводить все к инициативе и планам крупнейших немецких монополий, а сам фашизм объявлять неограниченной «диктатурой» этих монополий. Промышленников никто не сбрасывает со счетов, но не только они определили фантастический успех партии Адольфа Гитлера. Успех этот родился в конкретных условиях страны, понесшей поражение и попавшей в тяжелейшие экономические условия. Это и определяло настроение масс, ибо они — а не только деньги Круппа — принесли успех национал-социали-стической партии и обусловили поддержку Гитлера не только в конторах монополий Рура, но и среди тех самых заводских рабочих, которые у правоверных коммунистов считались защищенными от Гитлера своим «классовым чутьем». Да и послевоенный опыт показал, что национал-социализм, экстремизм и расизм могут появляться там, где рурскими монополиями и не пахнет…

Зато в биографии Мартина Бормана годы, проведенные в финансовых фондах и «кассах взаимопомощи», стали годами приобретения ценнейшего опыта и знаний. Эти годы стали трамплином для невероятной карьеры — от захудалого управляющего мекленбургcким имением до положения практически «второго человека» в коричневом рейхе.

Теперь, после знакомства с «экономическим базисом», можно переходить к личной характеристике Бормана, в которой довольно единодушно сходятся почти все авторы. Так, большинство историков считают, что самым главным в карьере Бормана было умение интриговать. Это совпадает и с мнением бывших хозяев третьего рейха. Летом 1945 года мне пришлось очутиться в Бад-Мондорфе (Люксембург), где содержались перед судом главные немецкие военные преступники. Их должны были допрашивать советские офицеры из штаба Жукова. Я был в составе этой группы. Помню, как изрядно похудевший рейхсмаршал Геринг, сидя перед допрашивавшими его советскими офицерами, извергал хулу на своего коллегу и единомышленника Мартина Бормана. Стоило упомянуть это имя, как он буквально закипал от негодования. В протоколе его допроса я записал такие слова:

— Никогда, даже в самые влиятельные годы жизни, я не имел такого веса у Гитлера, как Борман за последние годы. Мы называли Бормана «маленький секретарь, большой интриган и грязная свинья».

Несколько позднее Геринг сказал:

«Бормана называли Мефистофелем фюрера. Стоило Борману при обсуждении военной обстановки положить на стол записку, порочащую того или иного генерала, как генерал впадал в немилость»…

Примерно в таком же духе отзывались о Бормане и другие. В своих воспоминаниях шофер Гитлера Кемпка на многих страницах описывает крупные и мелкие интриги Бормана. Вот несколько примеров:

«Самой ненавистной и диктаторской личностью в ближайшем окружении Адольфа Гитлера был рейхслейтер Мартин Борман. Внешне, и тогда, когда ему это было нужно, он со своими кошачьими манерами казался олицетворением чрезмерного дружелюбия. Однако на самом деле он был предельно жесток. Его беспощадность была безгранична… С расширением своей власти Борман все меньше стеснялся в своих отношениях с подчиненными. Он начал чувствовать себя увереннее. Для своих подчиненных он стал начальником, от которого можно было ожидать чего угодно. Он мог обращаться с человеком очень дружелюбно и предупредительно и даже делать подарки, а минутой позже безжалостно унизить этого человека, оскорбить его и обидеть. Часто он так расходился, что невольно создавалось впечатление, будто перед вами сумасшедший.

Когда под его власть попал весь персонал, он получил право нанимать и увольнять кого хотел. Горе подчиненному, который впал у Мартина Бормана в немилость! Он преследовал его со всей своей ненавистью, и это продолжалось до тех пор, пока тот был в пределах его власти. Совсем иначе он относился к людям, о которых знал, что им симпатизирует шеф, и которые не стояли на его, Мартина Бормана, пути. Его дружелюбие по отношению к таким людям не знало границ, и он был безмерно любезен, стремясь расположить к себе шефа.

…Стремясь во что бы то ни стало добиться влияния на Гитлера, Борман не останавливался ни перед чем, чтобы удалить людей, которые не повиновались ему слепо. Если он не мог изобличить этих людей в каких-либо проступках, а сами они добровольно не покидали места, несмотря на его угрозы, то он инсценировал «дело», в чем ему охотно помогал его «друг» Генрих Гиммлер. Между этими двумя людьми существовали весьма странные отношения. Внешне они казались лучшими друзьями. При встрече они осыпали друг друга любезностями. Так, например, здороваясь, они не ограничивались простым рукопожатием, а демонстративно трясли друг другу обе руки. На самом же деле они ненавидели друг друга и между ними постоянно шла борьба. Каждый завидовал другому из-за его влияния на Гитлера, каждый старался расширить собственную власть…»

Иными словами, Борман усвоил все «категорические императивы» нацистской политики. Его положение стало почти монопольным. Почти все документы шли к Гитлеру через Бормана. Никто не мог попасть на доклад к Гитлеру без санкции Бормана. Борман постепенно приучил Гитлера к тому, что он находился в его кабинете во время любого приема и любой беседы. Даже если его не звали, он находил удобный повод, чтобы появиться в кабинете, а затем уже из него не уходить. Практически Борман ведал всем: от охраны фюрера до составления меню. Постепенно он оттеснил Геринга, затем Геббельса и Розенберга. В дальнейшем Борману удалось подорвать положение даже Гиммлера. Упорно и педантично Борман отталкивал всех. Не случайно на немногих своих фото Борман чаще всего стоит за спиной Гитлера.

В «восхождении» Бормана внутри «Коричневого дома» было несколько этапов. Первым был знаменитый полет его прямого начальника Рудольфа Гесса в Англию 10 мая 1941 года. Исчезновение «заместителя фюрера» никак не отразилось на карьере начальника его штаба. Борман остался на своем посту: точнее, штаб «заместителя фюрера» был преобразован в «партийную канцелярию».

В своем стремлении завоевать ближайшее место рядом с диктатором Борман прошел значительный путь, доставив тем самым нам любопытный материал для анализа структурных особенностей нацистского режима. Тоталитарный режим как таковой, будучи основанным на решении отказаться от парламентской демократии во имя преодоления внутреннего кризиса и сосредоточения всех сил для внешней агрессии, не был «задан» в определенной форме с самого начала. Даже самые архиконсервативные политики понимали, что в Германии 30-х годов нельзя восстановить порядки вильгельмовской монархии (хотя эта идея и бродила в некоторых умах, особенно среди военных). Сама нацистская диктатура прошла в своем становлении ряд стадий, в каждой из которых она искала как оптимальные формы, так и оптимальный камуфляж.

Расправившись с парламентаризмом, направив удар против коммунистической партии как своего главного врага, а вслед за ней против социал-демократии, нацизм сначала нуждался в некоем подобии «массовости», что и выполняли за него штурмовые отряды. Когда же они сделали свое дело, то были изгнаны с арены. Практически с 1934 года нацистская диктатура стала создавать свои «чистые формы» государственных органов «сословного вида». Поэтому было бы одномерным рассматривать третий рейх как «личное государство» Адольфа Гитлера. При всей персонализации рейха в нем существовали определенные центры силы, а с ними — самостоятельные виды деятельности, — скажем СС, вермахт, партия, экономические системы. Более того: эти центры силы вели между собой непрерывную и хитроумную борьбу за влияние, вес и свои интересы.

Штудируя архивы рейха, иногда диву даешься — был ли он тотальной диктатурой или «государством тотальных интриг». Если заняться историей взаимоотношений в коричневой верхушке, то здесь наблюдаешь небывалую по своей остроте борьбу за власть и посты, за влияние и доступ к фюреру. Эта борьба постепенно выбрасывала за борт то одного, то другого, причем те, кто уничтожали одних, сами становились жертвой других.

В этом «государстве тотальных интриг» Борман выбрал свой путь: путь, который должен был привести его к максимально возможной в условиях диктатуры власти, но без конфликта с диктатором. Для этого не надо было быть человеком, надо было быть исполнительным механизмом. Все очевидцы единодушно свидетельствуют, что тут Борман немало преуспел.

Д-р Вернер Кёппен — после войны страховой чиновник в Мюнхене, а некогда референт имперского министра по делам оккупированных территорий Востока и его представитель при ставке — рассказывал мне об этом в следующих выражениях:

Борман никогда не искал света рампы, никогда не желал быть упомянутым. Зато он был всегда на месте. Он не был многоречивым, не искал связей, все свое время отдавая лишь тому, чтобы работать на фюрера. Стоило в начале обеда Гитлеру упомянуть о чем-либо или спросить о чем-то, чего никто не знал, как к концу обеда Борман уже имел ответ (он быстро писал записку на бумажной салфетке и посылал адъютанта за справкой). Особое мастерство он развил в том, чтобы подхватывать мысли, высказываемые фюрером, который использовал знаменитые «обеденные беседы» для своеобразного «словоиспражнения». Стоило Гитлеру бросить какую-либо мысль, и через несколько часов Борман оформлял ее в виде директивы или распоряжения. Разумеется, выбор того, что именно оформить в подобном виде, принадлежал самому Борману. Он знал все, что творится в имперской канцелярии, и лавировал между всеми…

Человек совсем другого толка — один из основателей НСДАП и глава ее оппозиционного крыла «Черный фронт» Отто Штрассер, — знавший Бормана в начале его карьеры, говорил мне примерно о том же:

Сила Бормана была в его любви к перемыванию «грязного белья». Если кто-либо в чем-нибудь провинился, то это доставляло Борману искреннюю радость. «Теперь он у меня в руках!» — говорил он. У него не было честолюбия, он старался не участвовать в публичных спорах и столкновениях и чем-то был похож на Гитлера, в том числе и способностью ко лжи.

Однажды, — вспоминал Штрассер, — я беседовал с Гитлером на тему, кто величайший человек в истории. Я назвал Ришелье, Гитлер же назвал Цезаря Борджиа.

Почему вы избрали его? — спросил я. «Из-за его абсолютной способности ко лжи». Борману было далеко до Борджиа, но по прожженности в интриге он явно достигал борджианских степеней…

В отличие от Геринга или Гиммлера, в распоряжении которых находились такие мощные организации как CA и СС, у Бормана был сравнительно небольшой механизм власти. Сначала это была партийная канцелярия. Затем — в 1943 году — Борман получил другой титул — «личного секретаря», ибо, как писал в директиве от 8 мая 1943 года начальник имперской канцелярии Ламмерс, Борман «получает от фюрера в течение ряда лет различные задания, не входящие в круг его обязанностей, как начальника партийной канцелярии», а главное, «передает указания и мысли фюрера» различным инстанциям». В приложении к этой директиве была разослана еще одна:

Фюрер12.IV.43

Рейхслейтер М.Борман как мой личный помощник получает обозначение «секретарь фюрера».

Впоследствии самим Борманом так был определен круг задач «секретаря»:

Исполнение многочисленных личных дел фюрера;

Участие в совещаниях, проводимых фюрером;

Доклад фюреру входящих бумаг, подпадающих под компетенцию секретаря фюрера;

Передача решений и высказываний фюрера министрам, другим высшим учреждениям или инстанциям рейха;

Урегулирование разногласий и вопрос компетенции между министрами;

Обработка вопросов, связанных с заданиями, касающимися г. Линц;

Надзор над домашним хозяйством фюрера;

Надзор над группой стенографов ставки.

Передавая этот список Кальтенбруннеру, личный референт Бормана заметил, что это — неполный список функций секретаря фюрера; в частности, к ним принадлежит также безопасность фюрера и его свиты. Не упомянута была и хорошо всем известная функция Бормана — решать, кто и когда попадет на доклад к Гитлеру. Этой контрольной инстанции не могли миновать даже министры (исключение делалось для Гиммлера и Геринга). Так кодифицировалась личная практика Бормана, — но не как второго диктатора, а как «alter ego» диктатора, человека «за его спиной».

Теперь мы можем перейти к самому дневнику Мартина Бормана 1945 года.

ПЕРВЫЕ ШЕСТЬ ДНЕЙ: 1–6 января

Понедельник, 1 января

Ставка фюрера «Адлерхорст». Обед фюрера с Герингом, Кейтелем, М.Б., Рундштедтом, Шерфом, Деницем, Иодлем, Риббентропом, Бургдорфом, Гудерианом, Шпеером. Рудель получает бриллианты к золотому рыцарскому кресту.

Вторник, 2 января

Риббентроп у фюрера, затем у М. Б.

Среда, 3 января

13 часов совещание у М.Б. с участием Геббельса, Наумана, Шпеера, Заура и Ганценмюллера по вопросу о призыве в пользу вермахта из военной промышленности и ж.д., после обеда совещание у фюрера.

Четверг, 4 января

Шпеер и Заур у фюрера, затем Ганценмюллер.

Пятница, 5 января.

Фюрер вызывает рейхсмаршала с докладом о ситуации в воздушной войне. М.Б. докладывает фюреру.

Суббота, 6 января

 

Очерк второй:

Начало года 45-го

Читая эти пометки, сделанные рукой Бормана в самом начале 1945 года, можно составить себе представление — насколько все было тогда привычно для руководящих деятелей германского государства. Фюрер функционирует: он исполняет обязанности верховного главнокомандующего и находится в одной из полевых ставок. Причем в ставке, расположенной близ западных границ Германии, где с конца декабря 1944 года шли активные наступательные действия вермахта, руководимые генерал-фельдмаршалом Рундштедтом.

Даже если учесть, что это была последняя большая наступательная операция вермахта, она причинила Эйзенхауэру и Монтгомери значительные неприятности. Оборонительные линии американской группы армий Брэдли и фронт фельдмаршала Монтгомери были прорваны, и Рундштедт вот-вот грозил выйти к побережью. Именно это было предметом бесед на новогоднем обеде у Гитлера, на который собрались все высшие чины рейха: рейхсмаршал — главком ВВС и формальный преемник фюрера Герман Геринг, начальник штаба верховного главнокомандования (ОКВ) Вильгельм Кейтель, сам Борман, командующий группой армий «Запад» Герд фон Рундштедт, начальник исторического отдела ОКВ генерал Шерф, главнокомандующий ВМФ гросс-адмирал Карл Дениц, начальник оперативного штаба ОКВ генерал Иодль, министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп, начальник военной адъютантуры фюрера и начальник отдела кадров ОКВ генерал Вильгельм Бургдорф, начальник генштаба сухопутных сил генерал-полковник Гейнц Гудериан, министр вооружений Альберт Шпеер. Традиционно и вручение наград — на этот раз летчику Руделю. Традиционны и темы совещаний: усиление вермахта, проблемы транспорта, воздушная война.

О чем же говорили за праздничным столом в «Адлерхорсте»? Конечно, о той военной операции, которую на исходе 1944 года по идее самого Гитлера проводили немецкие сухопутные и военно-воздушные силы в районе Арденнских холмов против англоамериканских войск. С ней Гитлер связывал большие надежды, как с единственной в это время наступательной операцией, в которой вермахт, казалось, взял инициативу в свои руки — не на всех фронтах, а лишь на Западном. Именно здесь Гитлер усмотрел слабое звено вражеской коалиции: на стыке американской группы армий генерала Омара Брэдли и английской группы фельдмаршала Бернарда Монтгомери он решил нанести удар, дабы не только сорвать их продвижение в Германию, но и выйти через реку Маас к Антверпену, то есть к морю, а затем окружить и уничтожить противника. 16 декабря тщательно подготовленная и засекреченная операция началась мощным ударом, заставшим американцев врасплох. Вдобавок шел снег, союзническая авиация бездействовала, а специально переодетые в американскую форму диверсанты под командованием знаменитого Отто Скорцени внесли панику в действия войск Брэдли.

Но к новогоднему столу Гитлера фельдмаршалу Рундштедту, генералам Зеппу Дитриху и Мантейфелю было нечего принести. Уже к 25 декабря их танковые армии застряли. Погода исправилась. Сам Гитлер, выйдя из своего бункера, мог наблюдать, как две тысячи американских бомбардировщиков идут на боевые задания. Американцы начали контрнаступление, немецкое продвижение практически прекратилось далеко не доходя до Мааса. Пришлось удовлетвориться малыми успехами на южном участке союзнической группировки (в Эльзасе), да и они скоро кончились.

Но это не мешало Гитлеру произносить мажорные тосты. Об их подоплеке он сам рассказал Иозефу Геббельсу, который через пару дней приехал из Берлина в «Адлерхорст». Здесь Геббельс встречался со всеми высшими лицами рейха, включая Мартина Бормана (с Борманом Геббельс смог достичь полного согласия). В разговоре с глазу на глаз 4 января Гитлер говорил (запись в дневнике Геббельса):

«Что касается военно-политической ситуации, то она, конечно, настолько отрадна, что и говорить о ней нечего. Фюрер считает, что кризис в лагере противников очень скоро достигнет новой кульминации. Он считает, что 1945 год будет решающим и безусловно приведет к развалу враждебной коалиции. Каким образом и по какому поводу — еще сказать нельзя».

И еще о том же:

«Фюрер выражает убеждение, что лето 1945 года принесет великое решение этой войны».

О Рузвельте:

«Рузвельт, по мнению фюрера, стремится подобру-поздорову выбраться из европейской войны».

О Черчилле:

«В принципе он против большевиков. Если ему представится возможность выйти из игры и снова поставить на ноги британскую мировую империю, то он эту возможность использует. Мы же не упустим случая, чтобы ее создать. Это можно достичь и военным, и политическим путем».

О Сталине:

«В этой связке Сталин — «смеющийся третий». Он ведет очень хитрую и умелую политику. Но, по мнению фюрера, Сталин когда-либо захочет лишнего и тогда-то пробьет наш час».

Настроения Гитлера были определенными: ждать, пока союзники перессорятся, и держаться всеми силами до этого желанного момента — скажем, до лета 1945 года.

Шел шестой год войны в Европе, четвертый год войны Германии с СССР. Собственно говоря, она должна была бы давно кончиться. Ведь записал в своем дневнике — не Борман, а Геббельс 9 июля 1941 года:

«Рано утром я совершаю полет в ставку. После военного совещания приходит фюрер. Он выглядит лучше, чем можно было бы ожидать, и производит впечатление, вызывающее чувство оптимизма и доверия. Он кратко описывает мне военное положение, на которое он смотрит весьма положительно. По его неопровержимым и подтвержденным фактам, две трети большевистских сил уничтожены или же сильно потрепаны. Пять шестых большевистских воздушных и танковых сил могут считаться уничтоженными…

Наши потери держатся в умеренных рамках. В танковых частях они достигают даже 10 %, считая и поврежденные танки. Для наступающей армии это не особенно много, ибо поврежденная часть может быть исправлена. Огромная тыловая система заботится о том, чтобы ремонт производился в возможно большем масштабе. Кроме того, в тылу мы собрали столько резервов, что нам весьма легко быстро пополнить убыль. Потери людьми также, к счастью, весьма невелики, будучи сравнительно выше лишь среди офицерского состава…

Если большевизм будет ликвидирован, будет достаточно оставить на Востоке 50 дивизий. Этими силами страна, поскольку она станет нами оккупирована, будет совершенно умиротворена.

…Правда, внезапное выступление против Советского Союза, не подготовленное пропагандистски и психологически, вызвало в немецком народе на несколько часов и, может быть, на пару дней некоторый шок. Но это следует отнести за счет того, что мы, как уже подчеркивалось, не могли подготовить народ к этой акции. Это было совершенно невозможно сделать, коли мы желали, чтобы наше наступление застало большевиков врасплох. В течение последующих дней мы должны были попытаться наверстать все то, чего мы не могли подготовить. Теперь немецкий народ в своих широких слоях видит, что столкновение с большевизмом было необходимым, и фюрер в нужный момент принял нужное решение. Война на Востоке может быть закончена победой, и только тогда у нас будет возможность бросить всю силу немецкого удара на Запад или же против Англии.

Фюрер еще раз подчеркивает, что на основании военного опыта видно, насколько своевременно было наступление на Востоке. Этим отличается нынешнее ведение войны Германией сейчас от ведения прошлой войны. До 1 августа 1914 года мы сидели и смирно ожидали, пока собралась вражеская коалиция, — и только тогда выступили. Теперь наше военное командование ставит себе целью сражаться с противником поодиночке и разбить противника по частям…

…У нас имеется достаточно резервов, чтобы устоять в этой гигантской борьбе. От большевизма не должно ничего остаться. Фюрер имеет намерение стереть с лица земли такие города как Москва и Петербург. Да это и необходимо! Ибо если мы хотим расчленить Россию на отдельные составные части, то это огромное государство не должно обладать ни духовным, ни политическим, ни хозяйственным центром.

…Мы не придаем значения тому, что большевики уничтожат урожай. Сбор этого урожая нам не нужен и в наших расчетах он не учтен. Если они действительно будут уничтожать урожай в больших размерах, то будущей зимой в России разразится такой голод, какого еще не знала история. Но это не наша забота. Каждый создает себе такой рай, которого он желает. В случае благоприятного развития операций в течение ближайших дней, мы продвинемся вплоть до Волги, а в случае военной необходимости и до Урала. Умиротворение прочих русских областей в случае военного сопротивления будет производиться специальными экспедициями. Конечно, мы не потерпим, чтобы где-либо в незанятой нами части России образовался какой-либо военный или же военно-промышленный центр.

Фюрер чрезвычайно доволен тем, что маскировка приготовления к Восточному походу вполне удалась. Он стоит на той точке зрения, что таким путем мы сохраним от 200 000 до 250 000 человек. Весь маневр проведен с невероятной хитростью…

Примут ли японцы при дальнейшем развитии конфликта участие в военных действиях — пока еще не совсем ясно. Однако фюрер считает это совершенно определенным. Если в настоящий момент японцы все еще немного медлят, то это следует отнести за счет того, что они должны подготовить сначала свой народ к этому столкновению.

Что предпримет Англия в случае победоносного окончания Восточного похода, еще совершенно неясно. Черчилль будет стараться прежде всего втянуть в войну США. Удастся ли ему это — неизвестно. Это в большой мере зависит от того, как и каким образом мы победим Советский Союз и сколько на это потребуется времени. Фюрер в настоящий момент настроен в отношении Англии совершенно твердо. Неизвестно, принял бы он сейчас всеобщее мирное предложение, исходящее из Лондона. Он предвидит крушение Англии с уверенностью сомнамбулы. У Англии нет здорового основания. Эта мировая держава представляет собой пирамиду, стоящую на своей вершине. Такая маленькая метрополия не может вечно вести за собой такую гигантскую империю. Если нам возражают, что подобными способами, какими мы ведем войну, мы никак не сможет получить колоний, то это неважно. Если в нашем распоряжении будут находиться огромные пространства Востока, то нам пока никакие колонии не нужны. Европа, как хозяйственное целое, будет нами расчленена и заново организована. Таким путем Европа может прокормить себя сама, образуя единое целое.

…Фюрер вместе с соответствующими инстанциями наших вооруженных сил еще раз рассмотрел все наши военные прогнозы. Относительно этого он придерживается чрезвычайно трезвого и реалистического мнения. Итоги говорят о том, что война на Востоке в основном нами уже выиграна. Придется еще вести целый ряд сражений, но от полученных ударов большевистские вооруженные силы уже более не оправятся. Само собой разумеется, что нам придется, как это уже и предполагалось, оккупировать огромные пространства, и поэтому поход на Востоке не идет ни в какое сравнение с прошлогодним походом на Западе.

…Хорошие качества немецкого солдата и добротность военного снаряжения показали еще раз, что они стоят на высоте. Мы в колоссальной степени превосходим противника. Трудность для нас представляет лишь пространство. Однако повторение наполеоновского случая невозможно, хотя — ирония судьбы! — мы выступили против большевизма в ту же ночь, в какую Наполеон перешел русскую границу, т. е. в ночь с 21 на 22 июня. Но мы выступили не только марширующей пехотой, а моторизованными танками. Нам будет несравненно легче преодолеть огромное пространство Востока».

И даже два года спустя, после поражений под Москвой и Сталинградом (8 мая 1943 г.), тот же д-р Геб-бельс записывал в том же дневнике и в том «наполеоновском духе»:

«Фюрер выразил свою непоколебимую уверенность в том, что рейх овладеет всей Европой. Нам еще предстоят немалые бои, но они безусловно приведут к великолепным успехам. Тогда будет предопределен путь к мировому господству. Кто владеет Европой, тот захватит и руководство миром».

Если бы все шло по гитлеровским наметкам, то 1 января 1945 года Европа должна была бы выглядеть так (если двигаться по географической карте с Востока на Запад):

Советский Союз — такого государства нет. Есть четыре имперских комиссариата; самый крупный из них — «Москва», или «Московия», возглавляемый рейхскомиссаром Зигфридом Каше. Но сам Каше находится не в Москве: город Москва, равно как и Ленинград, превращен в безлюдное каменное море развалин. Каше управляет «Московией» из некогда принадлежавшего древнейшему русскому роду Юсуповых дворца Архангельское. Колоссальные владения Каше простираются от Западной Сибири до Смоленска, от Архангельска до Моздока; на юге они граничат с кавказскими владениями рейхскомиссара Арно Шикеданца, который гораздо удобнее устроился в солнечном Тбилиси. Не менее удобно рейхскомиссару Украины Коху: он — в древнем Киеве, и в его распоряжении вся Украина.

Польша — это слово забыто, так как «генералгубернаторство» празднует уже шестой год своего существования.

Чехословакия — кто помнит о ней? Пожалуй, лишь Словакия по ассоциации со своим наименованием, будучи членом «карманной» «Балканской федерации».

Венгрия, Румыния — включены в состав «Великой Европы» в качестве членов «Балканской федерации».

Югославия — расчленена на отдельные области, которые включены в «Федерацию».

Греция — как государство не существует, включена в «Южную федерацию» под протекторатом Италии.

Швейцария — оккупирована вермахтом и превращена в «гау Швайц».

Франция — как таковая уже не отмечена на карте. Эсэсовское образцовое государство Бургундия включило северо-восточные французские земли, к ним присоединены бывшая Бельгия и Голландия. Остатки Франции представляют собой оккупированные территории, управляемые из Виши.

Испания и Португалия — существуют, однако без Франко и Салазара. Первого давно сменил прогермански настроенный генерал Муньос Грандес, который содействовал проведению операции «Изабелла — Феликс — И лона», в ходе которой вермахт захватил Гибралтар и прошел до Бискайи.

Англия — давно оккупирована; ею управляет король и одновременно имперский наместник Эдуард VIII; премьер-министром стал сэр Сэмюэль Хор, давний поклонник идеи сговора с Германией.

Норвегия, Дания, Швеция — объединены в «Северную федерацию» под имперским протекторатом; Видкун Квислинг стал главой объединенной скандинавской нацистской партии.

В Европе уже уничтожены 11 миллионов евреев. Создана Великая тысячелетняя германская империя, столица которой переименована из Берлина в «Германиа». Здесь идет строительство новой имперской канцелярии и других грандиозных строений по планам Альберта Шпеера. Верховное главнокомандование вермахта занято планами высадки в западном полушарии, так как Азия и Африка уже поделены между Германией, Италией и Японией…

Я не настаиваю на точности всех деталей, однако — если следовать немецким документам — так могла бы выглядеть Европа в 1945 году, если бы в 1941 году увенчалась успехом операция «Барбаросса», а вслед за ней уже разработанные генштабом вермахта операции: «Танненбаум» (захват Швейцарии), «Зильберфукс» (Швеция), «Феликс — Изабелла — Илона» (Гибралтар — Испания — Португалия), «Зеелёве» (Англия), «директива 32» (Иран — Ирак — Индия) и многие другие. Но реальность января 1945 года выглядела совсем по-другому.

Нет, уже не по сталинградским, курским и украинским землям пролегала линия фронта. Осенью 1944 года вышла из войны Финляндия. Уже вермахт вынужден был покинуть Белоруссию и Украину, отступить из республик Прибалтики, оставив блокированной, прижатой к Балтийскому морю часть своих войск. Во владении немцев оставалась лишь Восточная Пруссия, превращенная в восточный бастион обороны. Да и то она находилась в ожидании нового советского наступления. Из Восточной Пруссии тянулась узкая, еще остававшаяся под немецким контролем полоса — Северная Польша и Померания. Советские войска уже стояли перед самой Варшавой и промышленной Силезией. На юге дела вермахта обстояли еще хуже: была потеряна как союзник Румыния, и Гитлер прилагал отчаянные усилия, чтобы сохранить Венгрию, которую пришлось оккупировать. Отпала как потенциальный союзник Болгария. О каких-либо активных наступательных действиях на Восточном фронте не могло быть и речи. Ограничивались лишь местной операцией против западных союзников в Арденнах.

…Министр вооружений Альберт Шпеер, получив приглашение на новогодний обед в полевой ставке фюрера «Адлерхорст» близ Наугейма, с трудом добрался до цели: ему то и дело приходилось вылезать из машины, чтобы укрываться от англо-американских бомбежек. В результате он потратил 22 часа, чтобы покрыть 300 километров. Новый год праздновали с шампанским, и фюрер произносил оптимистические тосты. Но в узком кругу он позволил себе быть откровеннее. Своему адъютанту фон Белову именно в первые дни 1945 года он признался, что готов покончить жизнь самоубийством.

— Я знаю, что война проиграна, — сказал Гитлер. Но сразу добавил: — Мы никогда не капитулируем. Погибнутьто мы погибнем, но захватим весь мир с собой…

Кто-кто, а Гитлер знал, чего стоила эта война. В специальном меморандуме, подготовленном для него ОКВ, приводились такие данные о потерях, начиная с сентября 1939 по январь 1945 года:

Убитыми: сухопутные силы — 1 662 561 (из них 1,1 млн. на Восточном фронте)

Общие потери убитыми (армия, флот, ВВС) — 2 001 399

Ранеными (все рода войск) — 4 429 875

Пропавшие без вести — 1 902 504

Общие потери вооруженных сил — 8 333 978

Количество разрушенных зданий в Германии от бомбежек — 595 514.

А ведь война еще не была окончена! Можно понять, что означали слова Гитлера о том, что он хочет взять весь мир с собой. С собой — в небытие. Это намерение было ясно и Мартину Борману, который 3 января 1945 года на совещании (его участники также перечислены в записной книжке) активно поддержал предложение о призыве в армию всех мужчин, которые еще могли держать оружие в руках.

Иозеф Геббельс не был на новогоднем обеде у Гитлера. Но строчки из его дневника за 1 января 1945 года неплохо характеризуют настроения, царившие в «высших сферах» рейха:

«Я думаю, что год 1945-й будет для нас очень бурным. Тем не менее я твердо уверен, что нам удастся и нам должно удаться совладать с его трудностями. Так или иначе, мы получили для этого в 1944 году хорошую тренировку. Ведь недаром говорится: то, что тебя не опрокинет, пойдет лишь тебе на пользу».

В 1944 году рейх, действительно, еще не опрокинулся. Но на пользу это ни Гитлеру, ни Геббельсу, ни Борману в 1945 году не пошло. Наоборот, они лишь несли миру (и своему народу) горе, смерть и разрушения.

ДНИ: 7 января —19 января

Воскресенье, 7 января

Вечером 22 часа — отъезд М.Б. автомашиной в Мюнхен.

Сильные неоднократные налеты на Мюнхен.

Понедельник, 8 января

8 часов — прибытие в Мюнхен. До обеда — у Фегеляйнов, затем поездка М.Б. на «Гору».

Вторник, 9 января

М.Б. у мамочки и детей на Оберзальцберге.

Среда, 10 января

Пополудни совещание с Клопфером, Фридрихсом, с Хуммелем. Затем с имперским руководителем молодежи Аксманом.

Четверг, 11 января

Осмотр всех штолен. М.Б. (беседа) с Г.Шенком.

Пятница9 12 января

М.Б. с Вейнгартом, с Пройсом, с д-ром фон Хуммелем.

Ужин с Вейнгартами, Иозефой, фрейл. Зильберхорн, Функ, фр. Лазецки, г-жей Треземер, фр. Бауридль, д-ром Штолль, д-ром фон Хуммель, Мюллербухом, Постом, Шреком, Грейдером, Бредовом, Бюлером, Вольфом, Шенком, Пройсом, Мейером, д-ром Франком.

Суббота, 13 января

— «Адлерхорст»

Пополудни М.Б. с мамочкой и детьми в подвалах «Фишерброй» в Бад-Рейхенхал-ле для осмотра шампиньоновых плантаций садовника Фольмер. Вечером М.Б. с партайгеноссе Трейшем. Утром большевики переходят в крупное наступление!

Воскресенье, 14 января

Пополудни визит к тетушке Хёсьхен.

Поттхаст — Гутсхоф — театральный зал — Кормление оленей — Дюррек.

Понедельник, 15 января

Из-за крупного наступления на Востоке поезд фюрера в 16.30 отправляется в Берлин, прибытие в Берлин 16.1. в 8 часов.

М.Б. должен ждать на Оберзальцберге. Вторник, 16 января

Среда, 17 января

Четверг, 18 января

(18.10) 19.10 отъезд спецвагоном в Берлин,

папочка с мамочкой, Е.Б., фрау Фегеляйн и Бредов.

Пятница, 19 января

Прибытие в Берлин 14.55.

после обеда мамочка едет в Штольпе.

Эти дни могут производить идиллическое впечатление: папочка и мамочка, вся семья посещает ресторан и шампиньонные плантации; 12 января М.Б. собирает на ужин всех своих сотрудников и свитских, живущих на «Бергхофе». О серьезности положения лишь косвенно сигнализируют некоторые записи, например, «посещение шахт» (видимо, осматривали места для верного хранения документов и ценностей). И вдруг: большевики переходят в наступление!

Так рукой самого Бормана было вписано роковое и ненавистное для него и для третьего рейха слово: «большевики». Это и будет объектом нашего очередного очерка, в котором мы исследуем роль Бормана в самой значительной военной операции рейха — в операции «Барбаросса», которая должна была привести к разгрому Советской России.

 

Очерк третий:

Мартин БОРМАН и русский народ

Совсем не случайно в 1939 году Гитлер сказал в доверительной беседе:

— Все, что я предпринимаю, направлено против России.

Это действительно было так. Мировая историческая наука единодушна в признании определяющего положения плана «Барбаросса» — похода на Советский Союз — во всем ходе Второй мировой войны. Это кодовое наименование — «Барбаросса» — придумал сам Гитлер. Сначала оно было сверхсекретным. Теперь о нем известно много.

Какое отношение имел Мартин Борман к плану «Барбаросса»? Самое непосредственное, и оно закреплено в документе, который он составил 16 июля 1941 года.

В документе говорится о совещании, где Гитлер, Геринг, Розенберг, Кейтель и другие установили основные черты режима, который должен был возникнуть на руинах Москвы и Ленинграда и обеспечить победоносное завершение войны. Ибо «Барбаросса» была не только военной операцией, а операцией политической, экономической и идеологической. Вот текст документа:

Секретный меморандум Бормана

«Ставка фюрера 16.7.1941 г.

Секретный документ государственной важности.

Запись для архива.

По указанию фюрера сегодня в 15 часов у него состоялось совещание с участием рейхслейтера Розенберга, рейхсминистра Ламмерса, фельдмаршала Кейтеля, рейхсмаршала (Геринга. — Ред.) и меня. Совещание началось в 15 часов и, включая перерывы на кофе, длилось до 20 часов.

Открывая совещание, фюрер заявил, что он хочет сделать несколько принципиально важных заявлений. Сейчас необходимо провести ряд мероприятий. Это доказывает, между прочим, бесстыдный выпад одной вишийской газетки, заявившей, будто война против Советского Союза есть война для всей Европы и ее, дескать, нужно вести на пользу всей Европе. Очевидно, вишийская газета хочет подобными намеками добиться того, чтобы из этой войны извлекали пользу не только немцы, но и все европейские государства.

Важнее всего, чтобы мы не выдавали всему миру наших целей. Это вовсе не нужно. Главное заключается в том, чтобы мы сами знали, чего мы хотим. Мы не должны затруднять себе путь излишней болтовней. Болтовня не нужна. Если у нас хватит сил, мы можем достичь всего; но того, что лежит за пределами наших сил, мы все равно достичь не сможем.

Перед лицом мировой общественности мы должны мотивировать наши шаги, руководствуясь тактическими соображениями. Мы должны сейчас действовать точно так, как в Норвегии, Дании, Голландии и Бельгии. Тогда мы ничего не говорили о наших намерениях, и мы поступим разумно, если и впредь будем делать так же.

Итак, мы снова будем подчеркивать, что вынуждены оккупировать территории, навести на них порядок и обеспечить безопасность; в интересах местного населения мыде обязаны позаботиться о спокойствии, снабжении, транспорте и т. д. и т. п. Для этого и вводятся наши порядки. Никто не должен догадываться, что эти порядки — окончательные. Все необходимые меры — расстрелы, выселения и т. д. — мы проведем несмотря ни на что.

Мы не должны наживать себе врагов преждевременно и без нужды. Мы должны действовать так, как будто осуществляем некий мандат. Однако для нас самих должно быть ясно, что из этих областей мы никогда не уйдем.

Речь идет о следующем:

Не мешать окончательному урегулированию, исподволь готовить его.

Подчеркивать, что мы несем свободу.

В частности:

Крым следует очистить от всех инородцев и заселить немцами. Бывшая австровенгерская Галиция подлежит включению в рейх. Наши отношения с Румынией сейчас хороши, но кто знает, как они сложатся в будущем! Поэтому надо быть готовым ко всему, в том числе быть готовым ко всему и в вопросе о границах. Не надо полагаться на благожелательство других — вот основа для наших отношений с Румынией.

В принципе речь идет о том, чтобы удобно разделить огромный пирог, дабы мы могли: во-первых, им овладеть, во-вторых, им управлять, в-третьих, его эксплуатировать. Русские теперь отдали приказ вести партизанскую войну за линией нашего фронта. Эта партизанская война имеет свои преимущества: она дает нам возможность истребить всех, кто идет против нас. Основные принципы:

Нельзя допустить существования каких-либо вооруженных сил западнее Урала — даже если для достижения этой цели нам пришлось бы вести войну сто лет. Все преемники фюрера должны знать: безопасность рейха обеспечена лишь тогда, когда западнее Урала нет чужеземной военной силы. Охрану этого района от всех возможных угроз берет на себя Германия. Железный принцип на веки веков: никому, кроме немца, не должно быть дозволено носить оружие!

Это особенно важно. На первый взгляд кажется — проще привлечь к военной помощи какие-либо другие, подчиненные нам народы. Но это ошибка! Это рано или поздно обратится против нас самих! Только немец может носить оружие — не славянин, не чех, не казак, не украинец!

Мы не должны вести «политику качелей», как в Эльзасе до 1918 года. Для англичан характерно, что они всегда равномерно преследуют одну цель и проводят одну линию. В этом отношении мы должны обязательно учиться у англичан. Следовательно, мы не должны ставить нашу политику в зависимость от личностей. И в этом смысле поведение англичан в отношении индийских князей дает нам пример. Только солдаты могут обеспечить устойчивость режима!

Завоеванные восточные области мы должны превратить для себя в райский сад. Они для нас жизненно важны. Колонии играют совершенно второстепенную роль.

Если мы уже сейчас приступим к отделению некоторых областей, то мы должны выступать в роли защитников прав и интересов населения. Соответственно этому надо подыскать формулировки. Мы говорим сейчас не о новой имперской территории, а о задачах, выдвигаемых войной.

В частности:

В Прибалтике должна быть взята под управление территория до Двины (по согласованию с Кейтелем).

Рейхслейтер Розенберг подчеркивает, что, по его мнению, в каждом комиссариате необходимо различное обращение с населением. На Украине мы должны были бы выступить с обещаниями в области культуры. Мы должны были бы пробудить историческое самосознание украинцев, должны были бы открыть университет в Киеве и тому подобное.

Рейхсмаршал не согласен. Он, напротив, считает необходимым в первую очередь позаботиться об обеспечении нашего продовольственного снабжения, обо всем остальном придется думать гораздо позднее. Побочный вопрос: существует ли вообще культурная прослойка среди украинцев или она есть только среди эмигрантов, находящихся вне пределов нынешней России?

Розенберг продолжает: он предлагает поддержать на Украине известные стремления к самостоятельности.

Рейхсмаршал просит фюрера сообщить, какие территориальные обещания он дал другим государствам.

Фюрер отвечает, что Антонеску хочет Одессу и Бессарабию, а также полосу, идущую от Одессы к западу и северо-западу.

На упреки рейхсмаршала и Розенберга фюрер возражает, что новая граница, которую просит Антонеску, мало чем отличается от старой. Затем фюрер подчеркивает, что венграм, туркам и словакам не обещано ничего определенного.

Затем фюрер ставит на обсуждение вопрос — стоит ли бывшую австровенгерскую часть Галиции включать в генерал-губернаторство. В ответ на возражения фюрер решает, что эта область (Лемберг) не войдет в генерал-губернаторство, а будет лишь подчинена по совместительству рейхсминистру Франку.

Рейхсмаршал заявляет, что считает нужным включить в состав Восточной Пруссии некоторые районы Прибалтики (например, Белостокские леса).

Фюрер подчеркивает, что вся Прибалтика должна стать частью империи.

Точно так же должен стать частью империи Крым с прилегающими районами (область севернее Крыма). Эти прилегающие районы должны быть как можно больше.

Розенберг высказывает свои сомнения по части проживающих там украинцев.

(Попутно: многократно замечалось, что Розенберг слишком много уделяет внимания украинцам. Он хочет также значительно увеличить старую Украину.)

Фюрер далее подчеркивает, что и волжская колония должна стать частью империи, точно так же, как бакинская область. Она должна стать немецкой концессией (военной колонией).

Финны хотят получить Восточную Карелию. Однако ввиду большой добычи никеля Кольский полуостров должен отойти к Германии.

Со всей осторожностью должно быть подготовлено присоединение Финляндии в качестве союзного государства. На Ленинградскую область претендуют финны. Фюрер хочет сравнять Ленинград с землей с тем, чтобы затем отдать его финнам.

Рейхслейтер Розенберг поставил затем вопрос об обеспечении безопасности управления.

Фюрер обращается к рейхсмаршалу и фельдмаршалу, говоря, что он всегда настаивал на том, чтобы полицейские полки получили танки. Для применения полиции в новых восточных областях это чрезвычайно нужно, так как, имея соответствующее количество танков, полиция могла бы многое сделать. Впрочем, подчеркивает фюрер, обеспечение безопасности, естественно, весьма недостаточно. Однако рейхсмаршал построит свои учебные аэродромы в новых областях, и, если это будет нужно в случае восстания, Ю-52 смогут сбрасывать бомбы. Гигантское пространство, естественно, должно быть как можно скорее замирено. Лучше всего этого можно достигнуть путем расстрела каждого, кто хотя бы бросит косой взгляд.

Фельдмаршал Кейтель подчеркивает, что надо сделать местное население ответственным за свои собственные дела, так как, естественно, невозможно ставить охрану у каждого поста, у каждого вокзала. Местные жители должны знать, что будет расстрелян всякий, кто проявляет бездействие, и что они будут привлекаться к ответственности за всякий проступок.

На вопрос рейхслейтера Розенберга фюрер ответил, что нужно возродить газеты, например, и для Украины, чтобы получить возможность влиять на местное население.

Рейхслейтер Розенберг просит предоставить ему соответствующее служебное здание. Он просит передать ему здание советского торгпредства на Литценбургер-штрассе. Министерство иностранных дел, однако, придерживается мнения, что это здание является экстерриториальным. Фюрер отвечает, что это — чепуха. Рейхсминистру д-ру Ламмерсу дается поручение сообщить министерству иностранных дел, что дом должен быть немедленно передан Розенбергу без дальнейших переговоров».

Таковы наиболее важные фрагменты записи совещания в ставке Гитлера 16 июля 1941 года. Борман делал заметки отнюдь не для истории, а для себя и своей канцелярии. Он очень мало заботился о стиле. Еще меньше Борман заботился о том, чтобы навести благообразный грим на участников совещания. Правители третьего рейха предстают перед нами во всей своей отвратительной правдоподобности. Они не лгут («мы должны знать, чего мы хотим»), не притворяются миротворцами, не сюсюкают со своими сателлитами («кто знает, какими отношения станут в будущем»). Все сантименты отброшены! Именно поэтому запись Мартина Бормана мы можем рассматривать как своего рода пособие для изучения исторического феномена, носящего название: планы, направленные против Советского Союза.

Как хорошо известно, планы захвата Советского Союза разрабатывались нацистской верхушкой длительно и многосторонне. Генеральный штаб был занят в основном военной стороной, Герману Герингу была поручена подготовка экономической эксплуатации восточных территорий, Альфред Розенберг занимался проблемами будущей оккупационной администрации, Генрих Гиммлер готовил аппарат истребления. Чем же занимался Борман? Его функция была не менее важной. Он надзирал над тем, чтобы общая концепция порабощения советских народов и последующего их истребления была воплощена в жизнь.

Бывший адъютант Розенберга д-р Вернер Кёппен, живший после войны в Мюнхене, вспоминал как-то в беседе со мной, что Гитлер очень часто во время своих высказываний за обеденным столом возвращался к проблемам «восточной политики», что служило Борману основой для соответствующих директив. Кёппен, в свою очередь, сообщал о них Розенбергу. Например:

10.9.1941

«По поводу захвата Шлиссельбурга фюрер высказался о судьбе Петербурга. Здесь должен быть показан пример, и город совершенно исчезнет с лица земли».

19.9.41

«Славяне подобны семье кроликов, которая никогда не перейдет за семейные границы — если ее к этому не принудит господствующий слой. Всеобщая дезорганизация для них является естественным и желанным состоянием. Все данные им знания в лучшем случае остаются полузнанием, которое делает их недовольными и анархичными. Поэтому нельзя допустить основание университета в Киеве. Кроме того, от Киева едва ли что-нибудь останется. Тенденция фюрера, направленная на разрушение крупных русских городов как предпосылку устойчивости нашего владычества в России, находит поддержку со стороны рейхскомиссара (Коха. — Л.Б.). Он хочет по возможности разрушить украинскую промышленность, дабы вернуть пролетариат в деревню. Саксонская промышленность получит необыкновенные возможности сбыта готовых товаров и ширпотреба на русском рынке. Ежели вдобавок ввести государственную монополию на столь необходимые товары, как алкоголь и табак, то население на оккупированных территориях будет целиком в наших руках. Кох подчеркнул, что надо с самого начала быть жестким и жестоким и не повторять ошибку 1917/18 годов, когда мы были то податливыми, то строгими. Кстати, генерал Эйхгорн был убит не большевиками, а украинскими националистами. Фюрер назвал образцом для нашего управления на Востоке английское господство в Индии. Для немецкой нации должно быть обеспечено теснейшее народное содружество и образование, по отношению к иным надо осуществлять абсолютное господство».

24.9.41

«Фюрер говорил о русском народном характере и заметил, что украинцы так же ленивы, неорганизованны и нигилистическо-азиатски настроены, как великороссы… Граница между Европой и Азией проходит не на Урале, а там, где кончаются поселения племен германского толка и начинается славянство. Наша задача — максимально отодвинуть эту границу на восток, и если надо, — то за Урал. Таков извечный закон силы, согласно которому Германии самой историей даровано право подчинять малоценные народности, господствовать над ними и силой побуждать их к полезному труду».

9.10:41

«Город (Москва) будет окружен и стерт с лица земли».

…И так далее. Как же действовал в этом контексте Борман? Это можно проследить на одном примере: 22 июля 1942 года, через год после начала войны на Востоке, Борман, будучи в полевой ставке фюрера в Виннице, решил проехаться по украинским деревням. В сопровождении лейб-врача Гитлера профессора Брандта Борман совершил это путешествие и вечером изложил Гитлеру некоторые мысли, которые у него возникли. Первое, что бросилось рейхслейтеру в глаза, — это были дети (что, впрочем, было вполне естественно). Но все естественное получало в глазах Бормана неестественный характер. Борман заметил, что в деревнях очень мало мужчин и очень много детей. Второе: он увидел мало детей в очках, и у всех были хорошие зубы. Гитлер слушал очень внимательно и сделал несколько замечаний.

Сохранилась стенограмма этого разговора. Борман долго распространялся о том, что надо воспрепятствовать росту славянского населения. Он воскликнул:

— Мы заинтересованы лишь в том, чтобы эти русские, или, как их называют, украинцы, не так быстро плодились. Ведь в один прекрасный день мы заселим немцами все земли, принадлежавшие русским…

Гитлер согласился с рассуждениями своего ближайшего подручного. Он заявил, что население оккупированных территорий должно оставаться как без здравоохранения, так и без образования. Вот выдержка из стенограммы:

«Ненемецкое население не должно получать образования. Если мы совершим эту ошибку, то сами посеем семена будущего сопротивления нашему господству. Конечно, надо оставить школы, за посещение которых они должны будут платить. Но учить там надо не больше, чем пониманию знаков уличного движения. По географии пускай примерно знают, что столица империи зовется Берлином и каждый должен раз в жизни в ней побывать…»

Дальше все произошло по излюбленному методу Бормана, превращавшего смерть в параграфы и параграфы — в смерть. Он уселся за письменный стол. Вскоре была готова директива в адрес Розенберга. Она содержала следующие принципы обращения с населением Советского Союза:

«Если женщины и девушки на оккупированных восточных территориях производят аборты, то мы должны это только приветствовать. Немецкие юристы не должны против этого возражать. По мнению фюрера, следует допустить в оккупированных восточных областях интенсивную торговлю противозачаточными средствами, так как мы не заинтересованы в росте ненемецкого населения…

Немецкие органы здравоохранения ни в коем случае не должны действовать на оккупированных восточных территориях. Не может быть и речи о производстве прививок ненемецкому населению и о других профилактических медицинских мерах.

Ненемецкое население не должно получать образования, кроме низшего. Если мы совершим эту ошибку, то сами родим будущее сопротивление. По мнению фюрера, вполне достаточно, ежели лица ненемецкой национальности, в том числе так называемые украинцы, научатся читать и писать.

У ненемецкого населения мы ни в коем случае и никакими мерами не должны воспитывать «чувство господ». Необходимо обратное.

Вместо нынешнего алфавита впредь подлежит ввести в школах нормальный алфавит».

Кроме этих шести пунктов, Борман сообщал Розенбергу: немцы не должны жить в украинских городах, им следует сооружать специальные поселки. Украинские и русские города не подлежат благоустройству. Немецкие поселения должны всем отличаться от русских — вплоть до внешнего вида…

Можно задуматься: если только одна поездка Бормана имела такие последствия, то сколько планов обсуждалось Гитлером и Борманом в часы их многочисленных бесед с глазу на глаз!

Список документов Бормана, касающихся оккупационной политики, очень длинен и по-своему «разнообразен». К примеру, среди них: письмо Розенбергу от 19 апреля 1941 года о конфискации в России предметов искусства; письмо от 28 ноября 1941 года о недостаточно жестком обращении с советскими военнопленными; протокол от 17 ноября 1942 года о режиме на оккупированных территориях; циркуляр от 29 ноября 1943 года о необходимости жестокого обращения с военнопленными; письмо от 11 января 1944 года о вывозе товаров с оккупированных территорий; декрет от 13 сентября 1944 года об использовании военнопленных для принудительного труда.

Как одержимый Борман повторял варварские идеи Гитлера и как одержимый требовал их осуществления. 19 августа 1942 года Борман писал в одном из своих меморандумов:

«Славяне должны работать на нас. Когда они не будут нам нужны, пусть издыхают. Прививки и немецкое здравоохранение для них излишняя роскошь. Весьма нежелательна славянская плодовитость. Образование — опасно. Достаточно, если они смогут считать до 100. Следует разрешить только такой масштаб образования, который создаст из них приличных подручных. Религию мы оставим как средство отвлечения. Питание дадим такое, чтобы не умирали. Мы — господа, мы стоим на первом месте!»

Борман был верен себе: он стремился предусмотреть все до малейших мелочей. Именно он разработал в 1942 году план увоза с Украины в Германию 400–500 тысяч женщин в течение трех месяцев. Но педантичный рейхслейтер хотел, чтобы даже после смерти они подверглись унижению. Вот строки из его директивы от 5 ноября 1941 года, касающейся погребения русских:

«Для перевозки и погребения трупов гробов не предоставлять. Трупы должны полностью прикрываться крепкой бумагой (промасленной, просмоленной или, если возможно, асфальтовой бумагой) или каким-либо другим подходящим материалом. Перевозка и погребение должны проводиться незаметно. Если нужно похоронить несколько трупов, то должны быть захоронены рядом, а не друг на друге в соответствии с местными обычаями относительно глубины могил. В тех случаях, когда захоронение происходит на кладбищах, следует выбирать отдаленное место. Обряды или украшение могил не допускать».

Борман был далеко не одинок, в его руках были не только параграфы и директивы. Для осуществления идей меморандума от 16 июля он нашел подходящих июдей. Одного из них звали Эрих Кох. Они были связаны давней дружбой по территористическим актам 20-х годов. Когда Кох был назначен рейхскомиссаром Украины, Борман обеспечил, чтобы Кох был подчинен не только Розенбергу, но и ему.

Роль Бормана в создании и осуществлении колонизаторских планов на Востоке неоспорима, и мой собеседник д-р Кёппен даже позволил себе (по его собственному признанию, преувеличенную) формулировку: не кто иной, как Борман виновен в том, что Германия проиграла войну на Востоке. Своим преувеличением мой собеседник хотел подчеркнуть одну мысль, которую мне неоднократно приходилось слышать из уст ряда деятелей рейха (особенно бывших сотрудников министерства Розенберга): все пошло бы иначе, если бы Гитлер слушал не Бормана и Коха, а Розенберга.

Но существовали ли в действительности две антагонистические концепции политики на восточных тер риториях? Так ли далеко расходились Розенберг и Борман?

О том, что в верхушке рейха шла непрерывная, изнурительная междоусобная и межведомственная борьба, — об этом спорить не приходится. Архивы свидетельствуют о ней, причем порой приходится поражаться тому, сколько энергии тот же Борман или тот же Розенберг вкладывали в защиту своих ведомственных и личных позиций. Но это, так сказать, форма существования рейха. А содержание?

Наиболее важное различие, которое хотят видеть между концепциями Розенберга и Гитлера (Бормана), сводится к тому, что первый якобы хотел создать на территории СССР отдельные государственные образования, а Гитлер в сем отказал; далее Розенберг хотел привлечь к этому процессу население, а Гитлер и Борман категорически ему воспротивились. Однажды они даже напомнили Розенбергу о его концепции. (Это было в 1943 году.) На эти напоминания и упреки Розенберг ответил:

— Народы Востока потеряли право на собственное политическое формирование, потому что они с момента начала войны не пошли навстречу нам своими революционными действиями…

Вот он, сторонник «государственности» Розенберг! Для него «право на собственное политическое формирование» было не целью, а методом, а когда метод оказался негодным, он был без сожалений отброшен.

Действительно, в своих первых набросках оккупационной политики Розенберг говорил о возможности создания каких-то государственных образований на территории СССР. Но каких? Так, 20.4.41 года он прямо говорил о России как «объекте немецкой мировой политики». Своей целью он считал «ослабление России» путем «полной ликвидации государственного аппарата». «Остатки русского государства» должны были быть «оттеснены далеко от немецких границ». Вот его слова: «В нашу обязанность не входит кормить русский народ. Это жестокая необходимость, которая стоит вне пределов чувств».

Чем эти формулы уступают формулам Бормана? Ничем. Да, собственно говоря, и сам Гитлер говорил о создании «республик без сталинского духа». Те же «государства», о которых рассуждал Розенберг в начале войны, скорее были административными комплексами (Великороссия, Белоруссия, Украина, Крым, Прибалтика, Кавказ, Туркестан). Когда же война началась, то и самому слепому из оккупационных генералов было ясно, что о каком-либо привлечении советского населения к осуществлению целей Гитлера и речи быть не может. Вспомним бормановский протокол совещания от 16 июля 1941 года, который лег в основу официального курса министерства Розенберга (оно ведь и было основано на следующий день после совещания): там идет речь о рейхскомиссариатах и более ни о чем…

Конечно, в «тонкостях» могли быть расхождения. Если взять, к примеру, Украину, то Розенберг, базируясь на своих старых связях с украинской националистической эмиграцией (и на ее иллюзиях), считал, что ему на Украине удастся создать более значительный слой коллаборационистов. Ему вторили деятели абвера, которые имели в запасе своих собственных «украинских гетманов». Как известно, последние даже пытались при захвате немцами Львова в 1941 году установить там власть некоего «украинского правительства», однако этот эксперимент был немедля отменен — кстати, не без участия органов министерства Розенберга.

Любопытен такой штрих: в 1944 году, когда оккупанты уже были изгнаны с Украины, в «безработном» министерстве Розенберга стали составлять планы на случай того, ежели вермахт снова вернется в Киев и Донбасс. Например, бывший генеральный комиссар Киева Магуниа рекомендовал «политику железного кулака в бархатной перчатке». А заведующий отделом имперского комиссариата Украины Лабе выступил с широковещательной программой «европеизации Украины» (!). По его мнению, Германия «на основе своей превосходящей демографической, военной и экономической силы представляет единственную руководящую силу в Европе», а каждый народ должен получить в этой новой Европе позицию, соответствующую его «зрелости, доброй воле и производительности». Однако это великодушное предложение автор сразу ограничивал: «Есть народы, которые неспособны находиться под определенным руководством. Ими необходимо владычествовать»… Подобное место он и отводил Украине, которая должна была быть «настолько сильно занята полицией и войсками, дабы было навсегда покончено с партизанским движением». Сама Украина должна стать «единой политической и экономической областью, т. е. не делиться на тыловые районы отдельных групп армий или на разные рейхскомиссариаты». По мысли Лабса, должны быть созданы некие органы самоуправления, обладающие «некоторой самостоятельностью». Как видно, чиновники «восточного министерства» научились немногому!

Все построения, имеющие целью сконструировать мнимую «проукраинскую политику» Розенберга, следует расценивать в свете ряда фактов, которые касаются окончательных целей немецких оккупационных властей на Востоке. Ведь в конце концов важны не средства (железный кулак, бархатная перчатка, университет в Киеве, виселицы в Умани), а цель. Целью же было уничтожение славянства как такового и заселение освобожденного жизненного пространства. Как относилось к этому плану министерство Розенберга?

Этими вопросами там ведал д-р Эрхард Ветцель, человек, воспитанный отнюдь не Борманом. Один из деятелей «восточного министерства» в беседе со мной назвал Ветцеля «фантастом». Мне показалось это преувеличением, а когда я познакомился с некоторыми документами, то увидел, что г-н Ветцель был человеком вполне реальных дел.

Еще в ноябре 1939 года, будучи руководителем главного консультационного отдела Расово-политическо-го ведомства НСДАП, он составил совместно с д-ром Г.Хехтом меморандум под заголовком: «Вопрос обращения с населением бывших польских земель с расово-политической точки зрения». Там есть раздел о заселении этих земель, в котором читаем следующее: немецкое население должно получить «естественное и господствующее положение» — особенно в городах, в селе же должны быть созданы зоны военных поселений. «Дворы этих зон должны… давать их владельцам политическое и экономическое чувство немецкого господства». Земля не должна принадлежать полякам — даже ассимилированным, а в принципе польское население следует «вывезти». Ветцель и Хехт прикинули, что переселению подлежит около 150 000 человек.

Свои воззрения на политику поселений д-р Ветцель тогда излагал теоретически — Польша только-только была захвачена. Зато впоследствии он имел возможность заниматься практикой. Так, он принимал участие в совещаниях у палача евреев Эйхмана. Он же 25 октября 1941 года писал рейхскомиссару «Остланда» Генриху Лозе о предложении создать душегубку при помощи выхлопных газов (идея сотрудника канцелярии Бормана Брака). Как явствует из одного документа, подписанного самим Розенбергом, Ветцель тесно сотрудничал как с Браком, так и с Эйхманом. Поэтому неудивительно, что ему пришлось участвовать в ряде совещаний по проблеме переселения немцев на «освобождаемые» восточные территории, что впоследствии стало объектом зловеще известного «Генерального плана Ост», выработка которого была сосредоточена в руках СС, в частности, Главного управления имперской безопасности и Ведомства по сохранению немецкой расы. Одно из таких совещаний состоялось 4 февраля 1942 года и разбирало частный вопрос — проблемы поселения и германизации в Прибалтике.

Документ этот любопытен по ряду обстоятельств. Во-первых, мы встречаем в нем кое-кого из знакомых. Например, того самого Лабса или д-ра Петера Клейста, который после войны выдавал себя за «друга советских народов», а 4 февраля 1942 года вполне хладнокровно обсуждал планы, в которых советские люди должны были играть роль — в лучшем случае! — подопытных кроликов. Далее, протокол дает нам прямое сопоставление точек зрения: представитель СС Шуберт откровенно заявлял, что «все расово-нежелательные должны быть эвакуированы на Восток» (читай — уничтожены в лагерях смерти и Западной Сибири), а чины министерства Розенберга (Клейст, Ветцель и др.) считали, что высылать надо, но «добровольно». (Так и записано: «нежелательные элементы должны быть отправлены в русские области по возможности добровольно».)

Так выглядела практика — и она была при всем различии метода направлена к одной цели: порабощению народов Советского Союза и их массовому уничтожению. Такова была цель мельком упоминавшегося в записке Ветцеля от 4 февраля 1942 года «генерального плана «Ост». Кстати, именно по этой записке немецкий ученый д-р Хейбер сумел найти след этого важнейшего элемента нацистского планирования. Как он рассказывал мне, при каталогизации документов Нюрнбергского процесса, которые в свое время не были достаточно глубоко изучены, он наткнулся на документ N0-2585 с упоминанием «генерального плана», а затем на другие.

О данном плане шла речь во время одного из нюрнбергских процессов (дело Грейфельта). Как говорил заместитель Грейфельта Рудольф Кранц, «целью этого плана было заселение немцами крупных районов на Востоке. Предпосылкой для этого была передислокация местного населения в другие районы» (N0-4718). В общем, примерно то, о чем писал Ветцель в 1939 году! В основе же лежали идеи Гитлера и Гиммлера о полной колонизации Востока (кстати, Гиммлер хотел поселить здесь даже всех немцев из США, Латинской Америки и Африки, о чем говорил 23 апреля 1942 года). Профессору оберфюреру СС Конраду МейерХетлингу было дано задание, как он сам показывал 28 июня 1947 года, сделать расчет — сколько можно будет за 25 лет поселить здесь немцев? Он же добавил, что это был одновременно расчет того, сколько надо будет уничтожить славян за те же 25 лет. Документ рассылался по различным ведомствам, в том числе в ведомство Розенберга, откуда последовало заключение — опять того же д-ра Ветцеля.

Расчеты «Генерального плана» были сделаны вполне конкретно. На «восточные территории» надо было переселить 4 миллиона 555 тысяч немецких поселенцев, что обошлось бы рейху в 66,6 миллиарда рейхсмарок (в течение примерно 30 лет). В свою очередь на соответствующих территориях должно было остаться лишь 14 миллионов «инородцев». Это означало бы — если учесть, что под соответствующими территориями понималась вся европейская территория Советского Союза до линии Ладожское озеро — Валдай — Брянск и далее на юг до Крыма, — уничтожение (или «переселение» в Западную Сибирь) примерно 50 миллионов человек. Далее, из Польши надо было бы «выселить» еще 16–20 миллионов человек.

Я не могу отказать себе — привожу полностью документ д-ра Ветцеля, достаточно красноречиво свидетельствующий о конечных целях немецкой оккупации на Востоке.

«1/214, государственной важности

Совершенно секретно

Берлин, 27.4.1942.

ЗАМЕЧАНИЯ И ПРЕДЛОЖЕНИЯ ПО ГЕНЕРАЛЬНОМУ ПЛАНУ «ОСТ» РЕЙХСФЮРЕРА СС.

Еще в ноябре 1941 г. мне стало известно, что Главное управление имперской безопасности работает над Генеральным планом «Ост». Ответственный сотрудник Главного управления имперской безопасности штандартенфюрер Элих назвал мне уже тогда предусмотренную в плане цифру в 31 млн. человек ненемецкого происхождения, подлежащих переселению. Этим делом ведает Главное управление имперской безопасности, которое сейчас занимает ведущее место среди органов, подведомственных рейхсфюреру СС. При этом Главное управление имперской безопасности, по мнению всех управлений, подчиненных рейхсфюреру СС, будет выполнять также функции имперского комиссариата по делам укрепления немецкой расы.

ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ ПО ГЕНЕРАЛЬНОМУ ПЛАНУ «ОСТ».

По своей конечной цели, а именно запланированному онемечиванию рассматриваемых территорий на Востоке, план следует одобрить. Однако огромные трудности, которые, несомненно, возникнут при осуществлении этого плана и могут даже вызвать сомнения в его осуществимости, выглядят в плане сравнительно небольшими. Прежде всего бросается в глаза, что из плана выпали Ингерманландия, Приднестровье, Таврия и Крым, как территории для колонизации. Это, очевидно, объясняется тем, что в дальнейшем в план будут дополнительно включены новые проекты колонизации, о которых еще будет идти речь в конце.

В настоящее время уже можно более или менее определенно установить в качестве восточной границы колонизации (в ее северной и средней части) линию, проходящую от Ладожского озера к Валдайской возвышенности и далее до Брянска. Будут ли внесены эти изменения в план со стороны командования СС, я не берусь судить. Во всяком случае надо предусмотреть, что количество людей, подлежащих согласно плану переселению, должно быть еще более увеличено. Из плана можно понять, что речь идет не о программе, подлежащей немедленному выполнению, а что, напротив, заселение этого пространства немцами должно проходить в течение примерно 30 лет после окончания войны. Согласно плану, на данной территории должно остаться 14 млн. местных жителей. Однако утратят ли они свои национальные черты и подвергнутся ли в течение предусмотренных 30 лет онемечиванию — более чем сомнительно, так как опять-таки согласно рассматриваемому плану число немецких переселенцев очень незначительно. Очевидно, в плане не учитывается стремление комиссара по делам укрепления немецкой расы (ведомства Грейфельта) поселить лиц, пригодных для онемечивания, в пределах собственно германской империи…

Коренным вопросом всего плана колонизации Востока является вопрос — удастся ли нам снова пробудить в немецком народе стремление к переселению на Восток? Насколько я могу судить по своему опыту, такое стремление в большинстве случаев несомненно имеется. Нельзя, однако, также упускать из виду, что, с другой стороны, значительная часть населения, особенно из западной части империи, резко отвергает переселение на Восток, даже в Вартеланд, в район Данцига и в Западную Пруссию… Необходимо, по моему мнению, чтобы соответствующие органы, особенно восточное министерство, постоянно следили за тенденциями, выражающимися в нежелании переселяться на Восток, и вели с ними борьбу с помощью пропаганды.

Наряду с поощрением стремлений к переселению на Восток решающим моментом является также необходимость пробудить в немецком народе, особенно у немецких колонистов на восточных территориях, желание к увеличению деторождения. Мы не должны вводить себя в заблуждение: наблюдаемый с 1933 года рост рождаемости является сам по себе отрадным явлением, но он не может ни в коей мере считаться достаточным для существования немецкого народа, особенно принимая во взимание его огромные задачи по колонизации восточных территорий и невероятную биологическую способность к размножению соседних с нами восточных народов.

Генеральный план «Ост» предусматривает, что после окончания войны число переселенцев для немедленной колонизации восточных территорий должно составлять 4 550 тыс. человек. Это число не кажется мне слишком большим, учитывая период колонизации, равный 30 годам. Вполне возможно, что оно могло бы быть и больше. Ведь надо иметь в виду, что эти 4 550 тыс. немцев должны быть распределены на таких территориях, как область Данциг — Западная Пруссия, Вартеланд, Верхняя Силезия, генерал-губернаторство, Юго-Восточная Пруссия, Белостокская область, Прибалтика, Ингерманландия, Белоруссия, частично также области Украины. Если принять во внимание благоприятное увеличение населения за счет повышения рождаемости, а также в известной степени прилив переселенцев из других стран, населенных германскими народами, то можно рассчитывать на 8 млн. немцев для колонизации этих территорий за период примерно в 30 лет. Однако этим не достигается предусмотренная планом цифра в 10 млн. немцев.

На эти 8 млн. немцев приходится по плану 45 млн. местных жителей ненемецкого происхождения, из которых 31 млн. должен быть выселен с этих территорий.

Если мы проанализируем предварительно намеченную цифру в 45 млн. жителей ненемецкого происхождения, то окажется, что местное население рассматриваемых территорий само по себе будет превышать количество переселенцев. На территории бывшей Польши насчитывается предположительно около 36 млн. человек. Из них надо исключить примерно 1 млн. этнических немцев. Тогда останется 35 млн. человек. Прибалтийские страны насчитывают 5,5 млн. человек. Очевидно, в Генеральном плане «Ост» учитываются также бывшие советские Житомирская, Каменец-Подольская и частично Винницкая области в качестве территорий для колонизации. Население Житомирской и Каменец-Подольской областей насчитывает примерно 3,6 миллиона человек, а Винницкой — около 2 млн. человек, так как значительная ее часть входит в сферу интересов Румынии. Следовательно, общее количество проживающего здесь населения составляет примерно 5,5–5,6 млн. человек. Таким образом, общее количество населения рассматриваемых областей составляет 51 млн. Количество людей, подлежащих согласно плану выселению, должно быть в действительности гораздо выше, чем предусмотрено. Только если учесть, что примерно 5–6 млн. евреев, проживающих на этой территории, будут ликвидированы еще до проведения выселения, можно согласиться с упомянутой в плане цифрой в 45 млн. местных жителей ненемецкого происхождения. Однако из плана видно, что в упомянутые 45 млн. человек включены и евреи. Из этого, следовательно, вытекает, что план йсходит явно из неверного подсчета численности населения.

Кроме того, мне кажется, в плане не учитывается, что местное население ненемецкого происхождения будет за период в 30 лет очень быстро размножаться… Учитывая все это, нужно исходить из того, что количество жителей ненемецкого происхождения на этих территориях значительно превысит 51 млн. человек. Оно составит 60–65 млн. человек.

Отсюда напрашивается вывод, что количество людей, которые должны либо остаться на указанных территориях, либо быть выселены, значительно выше, чем предусмотрено в плане. В соответствии с этим при выполнении плана возникает еще больше трудностей. Если учитывать, что на рассматриваемых территориях останется 14 млн. местных жителей, как предусматривает план, то нужно выселить 46–51 млн. человек. Количество подлежащих переселению жителей, установленное планом в 31 млн. человек, нельзя признать правильным.

Дальнейшие замечания по плану:

План предусматривает переселение нежелательных в расовом отношении местных жителей в Западную Сибирь. При этом приводятся процентные цифры для отдельных народов, и тем самым решается судьба этих народов, хотя до сих пор нет точных данных о их расовом составе. Далее, ко всем народам установлен одинаковый подход без учета того, предусматривается ли вообще и в какой мере онемечивание соответствующих народов, касается ли это дружественно или враждебно настроенных к немцам народов.

ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ ПО ВОПРОСУ ОБ ОНЕМЕЧИВАНИИ, ОСОБЕННО О БУДУЩЕМ ОТНОШЕНИИ К ЖИТЕЛЯМ БЫВШИХ ПРИБАЛТИЙСКИХ ГОСУДАРСТВ.

В принципе здесь прежде всего необходимо отметить следующее. Само собой разумеется, что политика онемечивания применима лишь к тем народам, которых мы считаем расово полноценными. Расово полноценными для нашего народа являются в основном лишь те местные жители ненемецкого происхождения, которые сами, как и их потомство, обладают ярко выраженными признаками нордической расы, проявляющимися во внешнем облике, в поведении и в способностях…

По моему мнению, можно привлечь на свою сторону подходящих для онемечивания местных жителей в прибалтийских странах, если принудительное выселение нежелательного населения будет проводиться под видом более или менее добровольного переселения. Практически это легко можно было бы осуществить. На обширных пространствах Востока, не предусмотренных для колонизации немцами, нам потребуется большое количество людей, которые в какой-то степени воспитывались в европейском духе и усвоили по меньшей мере основные понятия европейской культуры. Этими данными в значительной мере располагают эстонцы, латыши и литовцы…

Нам следует постоянно исходить из того, что, управляя всеми огромными территориями, входящими в сферу интересов германской империи, мы должны максимально экономить силы немецкого народа… Тогда неприятные для русского населения мероприятия будет проводить, например, не немец, а используемый для этого немецкой администрацией латыш или литовец, что при умелом осуществлении этого принципа, несомненно, должно будет иметь для нас положительные последствия. Едва ли следует при этом опасаться обрусения латышей или литовцев, особенно потому, что количество их не так уж мало и они будут занимать должности, ставящие их над русскими. Представителям этой прослойки населения следует прививать также чувство и сознание того, что они представляют собой нечто особенное по сравнению с русскими. Возможно, позже опасность со стороны этой прослойки населения, связанная с ее желанием онемечиться, будет больше, чем опасность ее обрусения. Независимо от предложенного здесь более или менее добровольного переселения нежелательных в расовом отношении жителей из бывших Прибалтийских государств на Восток, следовало бы также допустить возможность их переселения в другие страны. Что касается литовцев, чьи общие расовые данные значительно хуже, чем у эстонцев и латышей, и среди которых поэтому имеется очень значительное количество нежелательных в расовом отношении людей, то следовало бы подумать о предоставлении им пригодной для колонизации территории на Востоке…

К РЕШЕНИЮ ПОЛЬСКОГО ВОПРОСА

а) Поляки.

Их численность составляет предположительно 20–24 млн. человек. Из всех народов, подлежащих согласно плану переселению, поляки являются наиболее враждебно настроенным к немцам, численно большим и поэтому самым опасным народом.

План предусматривает выселение 80–85 процентов поляков, т. е. из 20 или 24 млн. поляков 16–20,4 млн. подлежат выселению, в то время как 3–4,8 млн. должны будут остаться на территории, заселенной немецкими колонистами. Эти предложенные Главным управлением имперской безопасности цифры расходятся с данными Имперского комиссара по делам укрепления немецкой расы о количестве пригодных для онемечивания расово полноценных поляков. Имперский комиссар по делам укрепления немецкой расы на основе произведенного учета сельского населения областей Данциг — Западная Пруссия и Вартеланда оценивает долю пригодных для онемечивания жителей в 3 процента. Если взять этот процент за основу, то количество поляков, подлежащих выселению, должно составить даже более 19–23 млн…

Восточное министерство проявляет сейчас особый интерес к вопросу размещения нежелательных в расовом отношении поляков. Принудительное переселение около 20 млн. поляков в определенный район Западной Сибири, несомненно, вызовет постоянную опасность для всей территории Сибири, создаст очаг непрерывных мятежей против установленного немецкой властью порядка. Подобное поселение поляков, может быть, имело бы смысл в качестве противовеса русским, если бы последние снова обрели государственную самостоятельность и немецкое управление этой территорией стало бы вследствие этого иллюзорным. К этому надо добавить, что мы должны также стремиться всячески усиливать сибирские народы, чтобы не допустить укрепления русских. Сибиряки должны чувствовать себя народом с собственной культурой. Компактное поселение нескольких миллионов поляков может, вероятно, иметь следующие последствия: или с течением времени меньшие по численности сибиряки ополячатся и возникнет «Великая Польша», или мы сделаем сибиряков своими злейшими врагами, толкнем их в объятия русских и помешаем тем самым образованию сибирского народа…

Совершенно ясно, что польский вопрос нельзя решить путем ликвидации поляков подобно тому, как это делается с евреями. Такое решение польского вопроса обременило бы на вечные времена совесть немецкого народа и лишило бы нас симпатии всех, тем более что и другие соседние с нами народы начали бы опасаться, что в одно прекрасное время их постигнет та же участь. По моему мнению, разрешить польский вопрос надо так, чтобы при этом свести до минимума упомянутые мною выше политические сомнения.

Переселить миллионы опаснейших для нас поляков путем их эмиграции в Южную Америку, особенно Бразилию, вполне возможно. При этом можно было бы попытаться посредством обмена вернуть южноамериканских немцев, особенно из Южной Бразилии, и поселить их в новых колониях, например, в Таврии, Крыму, а также в Приднестровье, поскольку сейчас не идет речь о заселении африканских колоний империи…

Подавляющее большинство нежелательных в расовом отношении поляков должно быть переселено на Восток. Это касается главным образом крестьян, сельскохозяйственных рабочих, ремесленников и пр. Их спокойно можно будет расселить на территории Сибири…

Когда Кузнецкая, Новосибирская и Карагандинская промышленные области начнут работать на полную мощность, потребуется огромное количество рабочей силы, особенно технических работников. Почему бы валлонским инженерам, чешским техникам, венгерским коммерсантам и им подобным не работать в Сибири? В таком случае можно было бы по праву говорить о резервной европейской территории для колонизации и добычи сырья. Здесь европейская идея имела бы смысл во всех отношениях, в то время как на территории, предназначенной для немецкой колонизации, она была бы опасна для нас. В таком случае это означало бы принятие нами в силу логики вещей идеи расового смешения народов Европы… Следует постоянно иметь в виду, что Сибирь до озера Байкал постоянно была территорией для европейской колонизации. Населяющие эти районы монголы, как и тюркские народности, появились здесь в недавний исторический период. Надо еще раз подчеркнуть, что Сибирь является одним из факторов, который при правильном его использовании мог бы сыграть решающую роль в лишении русского народа возможности восстановить свое могущество.

б) К ВОПРОСУ ОБ УКРАИНЦАХ

По плану Главного управления имперской безопасности на территорию Сибири должны быть переселены также западные украинцы. При этом предусматривается переселение 65 процентов населения. Эта цифра значительно ниже, чем процент польского населения, подлежащего выселению…

в) К ВОПРОСУ О БЕЛОРУСАХ

Согласно плану предусматривается выселение 75 процентов белорусского населения с занимаемой им территории. Значит, 25 процентов белорусов по плану Главного управления имперской безопасности подлежат онемечиванию…

Нежелательное в расовом отношении белорусское население будет еще в течение многих лет находиться на территории Белоруссии. В связи с этим представляется крайне необходимым по возможности тщательнее отобрать белорусов нордического типа, пригодных по расовым признакам и политическим соображениям для онемечивания, и отправить их в империю с целью использования в качестве рабочей силы… Их можно было бы использовать в сельском хозяйстве в качестве сельскохозяйственных рабочих, а также в промышленности или как ремесленников. Так как с ними обращались бы как с немцами и ввиду отсутствия у них национального чувства, они в скором времени, по крайней мере в ближайшем поколении, могли бы быть полностью онемечены…

Даже тех белорусов, которых мы не можем по расовым соображениям оставить на территории, предназначенной для колонизации нашим народом, мы можем в большей степени, чем представителей других народов восточных областей, использовать в своих интересах. Земля Белоруссии скудна. Предложить им лучшие земли — это значит примирить их с некоторыми вещами, которые могли бы их настроить против нас. К этому, между прочим, следует добавить, что само по себе русское и в особенности белорусское население склонно менять насиженные места, так что переселение в этих областях не воспринималось бы жителями так трагически, как, например, в прибалтийских странах. Следовало бы подумать также над тем, чтобы переселить белорусов на Урал или в районы Северного Кавказа, которые частично могли бы также являться резервными территориями для европейской колонизации…

К ВОПРОСУ О БУДУЩЕМ ОБРАЩЕНИИ С РУССКИМ НАСЕЛЕНИЕМ

Необходимо коснуться еще одного вопроса, который совсем не упоминается в Генеральном плане «Ост», но имеет большое значение для решения вообще всей восточной проблемы, а именно — каким образом можно сохранить и можно ли вообще сохранить на длительное время немецкое господство перед лицом огромной биологической силы русского народа. Поэтому надо кратко рассмотреть вопрос об отношении к русским, о чем почти ничего не сказано в Генеральном плане. Теперь можно с уверенностью сказать, что наши прежние антропологические сведения о русских, не говоря уже о том, что они были весьма неполными и устаревшими, в значительной степени неверны. Это уже отмечали осенью 1941 года представители Управления расовой политики и известные немецкие ученые. Эта точка зрения еще раз была подтверждена профессором доктором Абелем, бывшим 1-м ассистентом профессора Э.Фишера, который зимой этого года по поручению Верховного главнокомандования вооруженных сил проводил подробные антропологические исследования русских…

Абель видел только следующие возможности решения проблемы: или полное уничтожение русского народа, или онемечивание той его части, которая имеет явные признаки нордической расы. Эти очень серьезные положения Абеля заслуживают большого внимания. Речь идет не только о разгроме государства с центром в Москве. Достижение этой исторической цели никогда не означало бы полного решения проблемы. Дело заключается скорее всего в том, чтобы разгромить русских как народ, разобщить их. Только если эта проблема будет рассматриваться с биологической, в особенности с расово-биологической, точки зрения и если в соответствии с этим будет проводиться немецкая политика в восточных районах, появится возможность устранить опасность, которую представляет для нас русский народ.

Предложенный Абелем путь ликвидации русских как народа, не говоря уже о том, что его осуществление едва ли было бы возможно, не подходит для нас также по политическим и экономическим соображениям. В таком случае нужно идти различными путями, чтобы решить русскую проблему. Эти пути вкратце заключаются в следующем:

а) Прежде всего надо предусмотреть разделение территории, населяемой русскими, на различные политические районы с собственными органами управления, чтобы обеспечить в каждом из них обособленное национальное развитие…

Пока можно оставить открытым вопрос о том, следует ли учредить имперский комиссариат на Урале, или здесь надо создать отдельные районные управления для проживающего на этой территории нерусского населения без специального местного центрального органа управления? Решающее значение здесь имеет то, чтобы эти районы административно не подчинялись немецким верховным властям, которые будут созданы в русских центральных областях. Народам, населяющим эти районы, нужно внушить, чтобы они ни при каких обстоятельствах не ориентировались на Москву, даже в том случае, если в Москве будет сидеть немецкий имперский комиссар…

Как на Урале, так и на Кавказе существует много различных народностей и языков. Будет невозможно, а политически, пожалуй, и неправильно делать основным языком на Урале татарский или мордовский, а на Кавказе, скажем, грузинский язык. Это могло бы вызвать раздражение у других народов этих областей. Поэтому стоит подумать о введении немецкого языка в качестве языка, связывающего все эти народы… Тем самым немецкое влияние на Востоке значительно увеличилось бы. Следует также подумать об отделении Северной России в административном отношении от территорий, находящихся под управлением имперского комиссариата по делам России… Не следует отвергать мысль о преобразовании этого района в будущем в Великогерманский колониальный район, так как его население еще в большой степени обладает признаками нордической расы. В целом в остальных центральных областях России политика отдельных генеральных комиссариатов должна быть направлена по возможности на разъединение и обособленное развитие этих областей.

Русскому из горьковского генерального комиссариата должно быть привито чувство, что он чем-то отличается от русского из тульского генерального комиссариата. Нет сомнения в том, что такое административное дробление русской территории и планомерное обособление отдельных областей является одним из средств борьбы с усилением русского народа.

в) Вторым средством, еще более действенным, чем мероприятия, указанные в пункте «а», является ослабление русского народа в расовом отношении. Онемечивание всех русских для нас невозможно и нежелательно с расовой точки зрения. Что, однако, можно и нужно сделать, так это отделить имеющиеся в русском народе нордические группы населения и произвести их постепенное онемечивание…

b) Важно, чтобы на русской территории население в своем большинстве состояло из людей примитивного полуевропейского типа. Оно не доставит много забот для германского руководства. Эта масса расово неполноценных, тупых людей нуждается, как свидетельствует вековая история этих областей, в руководстве. Если германскому руководству удастся не допустить сближения с русским населением и предотвратить влияние немецкой крови на русский народ через внебрачные связи, то вполне возможно сохранение германского господства в этом районе при условии, если мы сможем преодолеть такую биологическую опасность, как чудовищная способность этих примитивных людей к размножению.

с) Есть много путей для подрыва биологической силы народа…

Целью немецкой политики по отношению к населению на русской территории будет являться доведение рождаемости русских до более низкого уровня, чем у немцев. То же самое относится, между прочим, к чрезвычайно плодовитым народам Кавказа, а в будущем частично и к Украине. Пока мы заинтересованы в том, чтобы увеличить численность украинского населения в противовес русским. Но это не должно привести к тому, что место русских займут со временем украинцы. Для того, чтобы избежать в восточных областях нежелательного для нас увеличения численности населения, настоятельно необходимо избегать на Востоке всех мер, которые мы применяли для увеличения рождаемости в империи. В этих областях мы должны сознательно проводить политику на сокращение населения. Средствами пропаганды, особенно через прессу, радио, кино, листовки, краткие брошюры, доклады и т. п., мы должны постоянно внушать населению мысль о том, что вредно иметь много детей. Нужно показывать, каких больших средств стоит воепитание детей и что можно было бы приобрести на эти средства. Нужно говорить о большой опасности для здоровья женщины, которой она подвергается, рожая детей и т. п. Наряду с этим должна быть развернута широчайшая пропаганда противозачаточных средств. Необходимо наладить широкое производство этих средств. Распространение этих средств и аборты ни в коей мере не должны ограничиваться. Следует всячески способствовать расширению сети абортариев. Можно, например, организовать специальную переподготовку акушерок и фельдшериц и обучать их производить аборты. Чем качественнее будут производиться аборты, тем с большим доверием к ним будет относиться население. Вполне понятно, что врачи также должны иметь разрешение производить аборты. Это не должно считаться нарушением врачебной этики. Следует пропагандировать также добровольную стерилизацию, не допускать борьбы за снижение смертности младенцев, не разрешать обучение матерей уходу за грудными детьми и профилактическим мерам против детских болезней. Следует сократить до минимума подготовку русских врачей по этим специальностям, не оказывать никакой поддержки детским садам и другим подобным учреждениям. Наряду с проведением этих мероприятий в области здравоохранения не должно чиниться никаких препятствий разводам. Не Должна оказываться помощь внебрачным детям. Не следует допускать каких-либо налоговых привилегий для многодетных, не оказывать им денежной помощи в виде надбавок к заработной плате…

Для нас, немцев, важно ослабить русский народ в такой степени, чтобы он больше не был в состоянии помешать нам установить немецкое господство в Европе. Этой цели мы можем добиться вышеуказанными путями.

Подпись: доктор Ветцель.

Я не хочу комментировать этот документ, от чтения которого мурашки бегают по коже. Я лишь обращу внимание читателя на почти дословные совпадения между документом Ветцеля, рассуждениями Бормана в Виннице и высказываниями Гитлера в опубликованных после войны «застольных беседах». Так логика самих документов возвращает нас к роли Мартина Бормана. Его око внимательно надзирало за тем, как выполнялся общий замысел оккупационной политики. Можно понять, что ему был ближе «практик» Кох, чем составитель планов и меморандумов Розенберг. Даже столь близкий Розенбергу человек, как Кёппен, свидетельствует, что «у Розенберга было достаточно идей, но он не мог осуществить их на практике». Разве мог такой министр вызывать симпатию у Бормана? Для Бормана действовал лишь один императив: Советский Союз должен быть разгромлен, славянство низведено до положения рабов.

Но именно те, кому предназначалась такая судьба, 13 января 1945 года перешли в наступление.

ДНИ: 20 января — 7 февраля

Суббота, 20 января

Полдень: положение на Востоке становится все более угрожающим: уход из Вартегау, передовые танковые части у Катовиц и т. д.

Вечером мамочка возвращается из Штольпе.

Воскресенье, 21 января

Берлин.

13 часов М. Б. с Тербовеном на докладе у ф(юрера) вслед за этим беседа с Ламмерсом.

15 часов прием Квислинга у ф. с участием Ламмерса, М.Б., Тербовена. А вечером с мамочкой у Фегеляйнов.

Понедельник, 22 января

15 часов продолжение совещания фюрера с Тербовеном, Квислингом, Ламмерсом, М.Б.

Вторник, 23 января.

После обеда после оперативного совещания у фюрера о положении в Норвегии (саботаж) и о пожеланиях Квислинга с Розенбергом — М.Б. — Ламмерсом — Кейтелем — Иодлем — Деницем — рейхсмаршалом.

Среда, 24 января

Четверг, 25 января

Пятница, 26 января

Положение на Востоке все более обостряется!

Суббота, 27 января

Утром в 4 часа мамочка уезжает с водителем Кинклем из Берлина. В 15 часов в Мюнхене, в 16 часов — отъезд из Мюнхена, 20 часов — в Оберазальцберге. С утра М.Б. беседует с Грейзером.

Воскресенье, 28 января

После обеда разговор ф. с Квислингом — М.Б. — Тербовеном — Ламмерсом — Риббентропом.

Понедельник, 29 января

После обеда 15.15–16.20 Зейсс-И. с М.Б. у фюрера.

До обеда беседа М.Б. с д-ром фон Хуммелем.

Вторник, 30 января

Днем М.Б. — как ежедневно — на кратком докладе у фюрера. После обеда беседа с д-ром Науманом. Вечером с д-ром Леем. 19.15. фюрер обращается с речью к немецкому народу.

Среда, 31 января

Утром русские танки перед Кроссеном и пересекают Одер между Кюстрином и Вриценом.

Четверг, 1 февраля

До обеда разговор М.Б. со Штёром Вечером: фюрер принимает Штёра и назначает его гаулейтером.

Пятница, 2 февраля

Днем М.Б. беседует с генералом Рейнеке, а в 18 часов — с Аксманом, затем с д-ром фон Хуммелем.

Суббота, 3 февраля

Утром сильный налет на Берлин (новая рейхсканцелярия). Квартира фюрера — приемный зал, столовая, зимний сад, партийная канцелярия. Бои за переправы на Одере. (Партийная канцелярия становится передним краем!)

Воскресенье, 4 февраля

Понедельник, 5 февраля

М.Б. беседует с Тираком о преемнике Фрайслера.

Утром — днем 14.45. — 500 четырехмот. — 200 двухмот.

Филлах (4 раза), Зальцбург (5 раз), Регенсбург, Штраубинг, Траунштейн, Розенхейм и т. д.

Вечером после оперативного совещания М. Б. с Ламмерсом + Зейсс у фюрера.

После этого д-р Геббельс. Беседа М.Б. с (Геббельсом).

Вторник, 6 февраля

День рождения Е.Б.

Днем 13.15. совещание д-ра Геббельса, д-ра Ламмерса + М.Б.

Среда, 7 февраля

Беседа ф. с гаулейтером Кохом — Гудерианом — генералом Венком. Затем с обергруппенф. Вольфом. Вечером М.Б. вместе с рейхсфюрером С С у Фегеляйнов.

Вслед за этим вечеринка с Е.Б. + Фегляйны.

 

Очерк четвертый:

Карл Вольф и Рудольф Гесс

Случалось ли вам беседовать с обергруппенфюрером СС? Более того: с оберстгруппенфюрером СС, то есть с носителем наивысшего в иерархии СС звания, которое за все годы существования СС было присвоено лишь один раз и именно моему собеседнику? Правда, оберстгруппенфюрер сидел передо мной не в форме (оказывается, он ее не надевал, так как по бюрократической волынке его последнее звание Гиммлер не успел утвердить, а рейх развалился). Стройный и бодрый для своих 82 лет, он перебирал папки своего семейного архива и очень охотно вспоминал о тех годах, когда ему пришлось быть начальником личного штаба рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера — то есть своеобразным «Борманом», стоявшим за спиной могущественного главы организации СС.

Карл Вольф был живым опровержением типичного представления об эсэсовце, как грубом и неотесанном профессиональном убийце, звероподобном исполнителе преступных приказов. Оказывается, были и другие: высокообразованные, высококультурные люди, говорящие на многих языках, знатоки немецкого и международного права, умеющие обходиться с коронованными особами и высшей аристократией. Таков бы Карл Вольф, неожиданно избравший в 20-е годы путь в рядах «охранных отрядов» Генриха Гиммлера. Расчет оказался точным: Гиммлеру были нужны и такие «нетипичные» эсэсовцы, которые могли выполнять самые сложные задания, отличавшиеся по сложности от работы расстрельных «эйнзатцкоманд» в Бабьем Яру. Вот почему на Вольфа выпало осуществление хитроумного политического замысла, который в конце войны родился в самом узком кругу верхушки СС и представлялся этой верхушке средством выиграть политическими методами то, что не удалось достичь методами военными. Впрочем, не только в конце войны. Хроника третьего рейха запечатлела не до конца ясное (до сих пор!) событие, свершившееся на исходе 10 мая 1941 года — причем не в Германии, а на шотландском побережье Англии, куда спрыгнул с парашютом не кто иной, как заместитель Адольфа Гитлера, рейхслейтер Рудольф Гесс.

Политический смысл полета Гесса — хотя и является объектом нескончаемых споров историков — достаточно определенен. В «многополярной» политике Гитлера и его борьбе за мировое господство Германии было много вариантов, много альтернатив. Одна из них состояла в том, что Германия должна и может вести эту «всемирно-историческую борьбу» не в одиночку, а при поддержке западных «демократических» государств. Такая же возможность рассматривалась политическими комбинаторами не только в Германии, а за ее пределами — в Англии, Франции и США. Другое дело, что у этой альтернативы были мощные противники, среди которых был долгое время сам Адольф Гитлер и виднейшие деятели НСДАП, CA и СС. Но и здесь о многом думали…

Историческая литература, посвященная полету Гесса, очень велика. Тем не менее до сих пор остается много спорных вопросов, которые требуют разрешения для того, чтобы понять политическое место, которое занимает этот эпизод в истории Второй мировой войны, а в нашем исследовании — в карьере Бормана. Наиболее часто в литературе высказывается взгляд, объясняющий этот беспрецедентный полет личной инициативой Рудольфа Гесса и отрицающий соучастие в этом рискованном предприятии Гитлера и других лидеров третьего рейха. По существу, эта версия принадлежит не кому иному, как Мартину Борману, который в свое время порекомендовал Гитлеру объявить Гесса сумасшедшим. Эта версия была опубликована еще в мае 1941 года и с тех пор в различных вариантах гуляет по страницам исторических исследований и популярных брошюр. Но это не придает ей особой убедительности. Как раз наоборот! Тот факт, что она принадлежит Мартину Борману, заставляет нас отнестись к ней с крайней осторожностью.

Кстати, в дневниках Бормана за 1941 год это событие выглядит так (сохранилось несколько вариантов старого дневника, который, по указанию Бормана, был перепечатан на машинке и положен в его личный архив.):

« 11 мая. Адъютант Пинч после полудня доставляет письмо Рудольфа Гесса: последний вечером 10.5 вылетел в Англию.

12 мая . Совещания фюрера с М.Б., Герингом, Риббентропом и Хорстом. Первое сообщение о Гессе.

13 мая . Второе сообщение о Гессе; все рейхслейтеры и гаулейтеры у фюрера».

В другой, более подробной записи это выглядит так:

« 11 мая. В полдень адъютант Пинч доставляет фюреру письма заместителя фюрера; последний в 17.40 10 мая вылетел в Англию.

Совещание фюрера с М.Б., Геринг, Риббентроп и Удет вызваны на Оберзальцберг.

12 мая. Совещание фюрера с М.Б., Риббентропом, Удетом; публикуется первое сообщение о полете Гесса.

13 мая . Второе сообщение о полете Гесса. 16.00–18.30 — совещание фюрера со всеми рейхслейтерами и гаулейтерами».

В этих двух «сообщениях» и была сформулирована версия о «ненормальном» Гессе.

Иная, но не менее спорная трактовка полета Гесса на Запад состоит в том, что его рассматривают как некую «экстравагантность», не имеющую связи с общим контекстом нацистской политики того времени. Все это и заставляет нас подробно остановиться на данном эпизоде, сосредоточившись на двух основных вопросах.

Вопрос первый: Являлся ли полет личным делом Гесса?

Вопрос второй: Каковы были политические цели этого предприятия?

Итак, начнем по порядку. Существует много описаний того, как разыгрывались события 11 мая 1941 года, когда фюрер узнал о полете своего любимого соратника и заместителя в Англию. Эти описания принадлежат различным лицам, например, начальнику эсэсовской разведки Шелленбергу, личному переводчику Гитлера Шмидту, начальнику ОКВ Кейтелю и многим другим. Все эти свидетельства примерно схожи. Они сообщают, что, узнав о происшедшем, Гитлер пришел в неописуемую ярость. Тут же следует описание того, как он приказал сообщить о сумасшествии Гесса.

У нас есть возможность использовать свидетельства, которые описывают подлинный ход событий 10 мая. Одно из них — живое свидетельство личного адъютанта Гитлера штурмбанфюрера СС Отто Гюнше.

…«11 мая около 10 часов утра в приемной перед кабинетом Гитлера появился адъютант фюрера Альберт Борман, брат Мартина Бормана, с адъютантом Гесса оберфюрером CA Пинчем. Пинч держал в руках белый запечатанный пакет. Альберт Борман попросил камердинера Линге разбудить Гитлера и доложить ему, что явился Пинч со срочным письмом от Гесса. Линге постучал в дверь спальни. Гитлер сонным голосом спросил:

— Алло, что случилось?

Линге доложил. Последовал ответ:

— Я сейчас выйду.

Через несколько минут Гитлер, небритый, вышел из своего кабинета, смежного со спальней. Он подошел к Пинчу, поздоровался с ним и попросил письмо Гесса. С письмом в руке Гитлер быстро спустился по лестнице в гостиную. Линге, Пинч и Борман еще не успели сойти с лестницы, как Гитлер уже позвонил. Когда Линге вошел в гостиную, Гитлер стоял у самой двери, держа в руках распечатанное письмо. Он резко спросил Линге:

— Где этот человек?

Линге вышел и ввел Пинча в гостиную. Гитлер обратился к Пинчу:

— Содержание письма вам известно?

Пинч ответил утвердительно. Выходя из гостиной, Линге видел, как Пинч и Гитлер подошли к большому мраморному столу. Через несколько минут снова раздался звонок. Линге опять вошел в гостиную. Гитлер все еще стоял у стола. Рядом с ним был Пинч. Гитлер бросил Линге:

— Пусть придет Хегль.

Хегль, начальник полицейской команды при штабе Гитлера, быстро явился. Гитлер приказал ему арестовать Пинча. Затем велел немедленно вызвать Мартина Бормана, который был тогда начальником штаба у Рудольфа Гесса. После разговора с Борманом Гитлер вызвал в Бергхоф Геринга и Риббентропа. Тем временем к фюреру вызвали имперского руководителя печати Дитриха, находившегося в то время в Бергхофе. Гитлер приказал Дитриху докладывать ему все сообщения из Англии по поводу полета Гесса и запретил пока сообщать что-либо о Гессе в печати.

Вечером 11 мая Гитлер совещался с прибывшими в Бергхоф Герингом, Риббентропом и Борманом. Совещание длилось очень долго. Несколько раз вызывали Дитриха и спрашивали, нет ли сообщений из Англии.

О Гессе не было никаких известий.

Поздно вечером Дитрих доложил Гитлеру, что, по сообщению английского радио, Гесс приземлился на парашюте в глухой местности на севере Англии и задержан полицейским, которому он заявил, что прилетел в Англию для встречи со своим другом герцогом Гамильтоном.

Гитлер быстро спросил, не сообщили ли англичане о намерениях Гесса. Дитрих ответил, что об этом англичане молчат. Тогда Гитлер приказал Дитриху представить полет Гесса в немецкой печати как поступок «невменяемого». В окружении Гитлера стало известно, что решение объявить Гесса психически неуравновешенным было принято на совещании Гитлера с Герингом, Риббентропом и Борманом.

При поступлении из Лондона сообщения о том, что герцог Гамильтон отказался признать свое знакомство с Гессом, у Гитлера вырвалось восклицание:

— Какое лицемерие! Теперь он его не хочет знать!»

Гесс очутился в Англии вечером 10 мая, правда, в обстоятельствах, мало для него благоприятных. Гесс не смог приземлиться на самолете, выпрыгнул с параплотом, повредил ногу. 11 мая утром к нему доставили герцога Гамильтона, которому Гесс изложил в самых общих чертах смысл своей миссии и попросил послать телеграмму в Цюрих по условному адресу. Вслед за этим Гесса посетил бывший советник английского посольства в Берлине сэр Айвон Киркпатрик, который удостоверил личность Гесса и услыхал от него более подробные комментарии к полету, включая предложение об англогерманском соглашении на базе раздела мировых сфер влияния. Киркпатрик имел три беседы с Гессом — 13, 14 и 15 мая. Казалось бы, ситуация для англичан прояснилась; кроме того, последовало заявление Гесса о том, что «Германия намерена предъявить России определенные требования, которые должны быть удовлетворены либо путем переговоров, либо в результате войны». Именно так доложил своему правительству после беседы с Гессом Киркпатрик.

Что же произошло? Если исходить из логики ситуации, когда Англия и Германия находились в состоянии войны (причем Англия в те дни уже знала, что война вскоре будет расширена нападением Германии на СССР), то, конечно, притязания Гесса должны были быть немедля отвергнуты, а он подлежал заключению в лагерь для военнопленных. Какой, действительно, мог быть с ним разговор!

Однако английское правительство практически вступило в переговоры с Гессом, поручив это лордуканцлеру Джону Саймону, который в сопровождении того же Киркпатрика 9 июня провел с Гессом подробнейшую трехчасовую беседу.

Английский протокол этой беседы был представлен в Нюрнберге (как это ни парадоксально — не англичанами, а немецкой защитой). В ней Саймон назван д-ром Гатри, Киркпатрик — д-ром Маккензи, а Гесс обозначен буквой «Дж». Протокол начинается так:

«Совершенно секретно

9/VI-1941 года с 14.30 до 17.30

«Д-р Гатри. Я полагаю, что наш план очень хорош. Мы находимся здесь и вместе с нами стенограф, а также г-н Маас — свидетель, дальше в качестве переводчика д-р Маккензи и капитан Барнс.

Г-н имперский министр, меня проинформировали, что вы прибыли сюда, чувствуя, что выполняете миссию, и что вы хотели поговорить по этому вопросу с кем-нибудь, кто мог бы передать это правительству. Как вы знаете, меня зовут д-р Гатри, и я уполномочен правительством и вполне намерен выслушать вас и беседовать с вами, насколько это будет возможно, по любым вопросам, которые вы хотите сообщить мне для информации правительства.

Дж. Я очень рад, что прибыл г-н Гатри.

Дж. Я знаю, что мое прибытие очень трудно понять.

Дж. Ввиду того, что это был экстраординарный шаг, я не могу ожидать иного.

Дж. Именно поэтому я хотел бы начать с того, что объясню, как я прибыл сюда.

Дж. Эта идея пришла ко мне, когда я был вместе с фюрером во время французской кампании в июне прошлого года.

Д-р Гатри. Я хотел бы знать: может быть, вы предпочли бы употребить выражение «я пришел к этому решению» и повторить эти слова. Это лучше, дабы не произошло бы никакого недоразумения.

Переводчик. Хорошо.

Д-р Гатри. Итак, будьте любезны повторить последнее предложение: я не совсем понял его.

Г-н стенограф, будьте любезны повторить.

Секретарь. Я пришел к этому решению прибыть сюда после того, как я видел фюрера во время французской кампании в июне.

Дж. Я должен заявить, что я прибыл к фюреру, будучи, как и мы все, уверен, что мы победим Англию рано или поздно, во всяком случае победим. И я выразил мнение фюреру, что мы должны, разумеется, потребовать от Англии возмещения в различных ценностях, например, торгового флота. Кроме того, мы много потеряли в результате Версальского договора.

Дж. Фюрер немедленно мне возразил. Он придерживался мнения, что в конечном счете война, возможно, приведет к соглашению с Англией, чего мы добивались с момента начала нашей политической активности. Я должен заверить, что с того момента, как я познакомился с фюрером, а именно с 1921 года, фюрер все время говорил об этом, а именно о соглашении между Германией и Англией, которое должно быть достигнуто. С того момента, как он пришел к власти, он добивался этой цели. Когда же мы были во Франции, он в то время мне сказал, что, даже будучи победителем, нельзя накладывать слишком тяжелых условий на страну, с которой надо достичь соглашения. В это время я подумал, что если в Англии когда-либо узнают об этом факте, то, в свою очередь, станет возможным, чтобы Англия со своей стороны была готова к этому соглашению.

Дж. Затем последовало предложение фюрера, сделанное Англии в момент завершения французской кампании. Как известно, на это предложение последовал отказ. Это обстоятельство более чем утвердило меня в решимости, что в этих условиях я должен выполнить мой план (долгая пауза). Вслед за этим началась воздушная война между Германией и Англией, которая принесла, безусловно, больше разрушений Англии, чем Германии. У меня создалось впечатление, что Англия не сможет сойти со своего пути без значительной потери престижа.

Дж. Вот поэтому я сказал сам себе, что я больше, чем когда-либо, должен выполнить свой план, ибо если я приеду в Англию, она сможет вести переговоры без потери престижа».

Но все это были, так сказать, «припевки», хотя они длились бесконечно долго. Даже у флегматичного Саймона терпение иссякло, и он заставил Гесса огласить документ, который тот привез с собой.

Документ назывался — «Основа для соглашения».

Киркпатрик прочел пункт первый:

«1. Для предотвращения в будущем войн между Англией и Германией будут определены сферы влияния. Сфера интересов Германии — Европа; сфера интересов Англии — ее империя».

Саймон: «Европа тут, несомненно, означает континентальную Европу?»

Гесс: «Да, континентальную Европу».

Саймон: «Включает ли она какую-либо часть России?»

Киркпатрик так перевел ответ Гесса: «Он сказал, что само собой очевидно, что Европейская Россия интересует нас: если, например, мы заключаем договор с Россией, Англия ни в коем случае не может вмешиваться».

Саймон на это сказал: «Я хочу узнать, что означает «европейская сфера интересов?» Если германская сфера интересов — Европа, то, естественно, хочется узнать, входит ли в нее Россия. Гесс ответил: «Азиатская часть России нас не интересует». Несколько дней спустя в беседе с лордом Бивербруком он прямо сказал ему, что его цель — побудить Алглию заключить мир с Германией, дабы затем совместно действовать против СССР.

Иногда можно встретить утверждения, будто Гесс вообще не знал о плане нападения на СССР. По этому поводу я услышал любопытные подробности от д-ра Вернера Кеппена. Он сопровождал Розенберга (а тот не только знал о плане, а с апреля 1941 года принимал участие в разработке будущей оккупационной политики) утром 10 мая 1941 года в поездке к Гессу. Розенбергу, который был вызван на 10 мая в Бергхоф к фюреру, вечером 9 мая позвонил тот же Пинч и попросил до Бергхофа заехать к Гессу. Оба рейхслейтера встретились на квартире Гесса в Харлахинге и долго беседовали с глазу на глаз. Видимо, разговор был довольно откровенным, ибо Розенберг впоследствии сказал:

— Я боюсь, что Гесса чем-то опоят и он все расскажет…

В действительности Гесса не опаивали. Он и без «допинга» был достаточно разговорчив.

Мы располагаем возможностью познакомиться с очередным, абсолютно аутентичным документом, мало известным широкой общественности. Его автор — личный адъютант Гесса, оберлейтенант Карл-Гейнц Пинч, долгое время бывший доверенным лицом Гесса. Именно ему Гесс поручил отвезти И мая 1941 года письмо Гитлеру, в котором Гесс под строжайшим секретом информировал о своем полете. Но, как часто бывает, секреты недолго остаются секретами. Посланный после полета своего шефа в Англию на восточный фронт Пинч оказался в советском плену. Там же — попав в руки опытных следователей — он подробно изложил все, что знал о полете. Этот документ 27 февраля 1948 года был доложен — как и дневник Бормана — И.В. Сталину, а также В.М.Молотову, Л.П. Берия, A.A. Жданову и М.А. Суслову. Но что еще важнее: вернувшись из советского плена домой, Пинч подтвердил правильность изложенных фактов. В частности, он сделал это в беседах с известным английским исследователем Джоном Лизером. Таким образом, если сделать скидку на типичную следовательскую фразеологию чинов НКВД, излагавших рассказ Пинча, этому документу можно верить — тем более, что он во многом подтверждается другими источниками. Итак, вот он.

«В декабре 1940 года я сопровождал Гесса в его поездке на фронт для осмотра полевых аэродромов под Парижем. Сочельник мы провели в парижском отеле «Рид». После обращения Гесса по радио к немецкому народу, в котором он заявил, что в 1941 году можно ожидать мира, он в беседе со мной рассказал, что в августе 1940 года по инициативе герцога Бедфордского и другйх английских влиятельных политиков в Женеве состоялась встреча английских уполномоченных с уполномоченными Германии профессором Альбрехтом Хаусхофер (сын генерала Карла Хаусхофер). При этой встрече англичане изъявили готовность начать переговоры о мире с Германией и выясняли немецкие условия. Англичане, со своей стороны, поставили в качестве предварительного условия для мирных переговоров расторжение пакта о ненападении, заключенного в 1939 году между Германией и СССР. Гесс говорил при этом, что Гитлер и он сам готовы, разумеется, выполнить это условие англичан, но Гитлер хочет начать переговоры с Англией лишь после того, как германская армия оккупирует Балканы.

В конце января 1941 года Гесс сообщил мне, взяв предварительно слово о сохранении сказанного мне в тайне, что он, по решению Гитлера, в ближайшее время намерен лететь в Англию, чтобы довести до конца переговоры, начатые в августе 1940 года. Гесс при этом выразил уверенность, что его появление в Англии укрепит позицию тех английских политиков, которые добиваются немедленного заключения мира с Германией, и что его задача увенчается успехом.

Уже в начале 1941 года Гесс начал подготовку своего полета в Англию. В феврале и марте 1941 года Гесс весьма интенсивно занимался разработкой политических и экономических предложений, которые должны были лечь в основу переговоров с англичанами. В разработке этих предложений принимали участие гаулейтер Боле (руководитель зарубежной организации НСДАП), министериаль-директор из имперского министерства хозяйства Яквиц, профессор Карл Хаусхофер и брат Гесса — Альфред Гесс, являвшийся заместителем руководителя зарубежной организации НСДАП.

В начале марта 1941 года Гесс продиктовал мне на машинку выработанные им предложения.

Содержание этих предложений, которые я лично печатал и поэтому хорошо помню, сводилось в общих чертах к следующему:

а) Германия отказывается от претензий на свои бывшие колонии в Африке;

б) Германия готова добровольно ограничить свой военно-морской флот, признавая господство Англии на море; в) Германия не заинтересована в поражении Британской мировой империи;

г) Германия готова оказать полную поддержку Англии в сохранении ею своей позиции мировой державы;

д) Германия готова оказать полную поддержку Англии в предотвращении ожидающегося после войны мирового экономического кризиса;

е) Германия требует от Англии возвращения замороженных с 1918 года частных немецких активов за границей, не зачисленных в счет репараций;

ж) в счет этих активов Англия обязуется после заключения мира поставлять Германии сырье;

з) Германия принимает на себя обязательство предотвратить грозящую из России опасность большевизации Европы и получает свободу действий на Востоке, что соответствует условиям англичан, выдвинутым уже на переговорах в августе 1940 года в Женеве.

В процессе этой подготовительной работы Гесс в беседах со мной высказывал ряд представляющих интерес соображений о намечаемых переговорах с англичанами и о тех мотивах, которые заставляли Германию искать мира с Англией именно в этот момент.

Смысл высказываний Гесса сводился к тому, что вся политика германского правительства в настоящее время направлена, главным образом, на подготовку войны против России. Я помню точно сказанную Гессом в этой связи фразу: «Освободятся силы, занятые на Западе, которые можно будет использовать против России».

Высказывания Гесса при этом содержали несколько раз ссылку на Гитлера. Так, я помню высказывание Гесса о том, что Гитлер твердо рассчитывает после победы над Францией на то, что с Англией можно будет легко сговориться в том случае, если Германия выступит против России.

Гесс внимательно изучал получаемую из официальных и секретных источников информацию, сообщавшую о благоприятных для Германии политических симптомах в Англии.

Я помню, например, что в то время в английской печати появились инспирированные пораженческие статьи известных публицистов по военным вопросам генерала Фуллера и капитана Лиддл Гарта, которые стремились доказать безнадежность продолжения войны против Германии.

Особое значение Гесс придавал сообщению германского посла в Мадриде фон Шторера, согласно которому английский посол в Мадриде сэр Сэмюэль Хор в последнее время стал с ним исключительно любезен. Шторер писал, что отношения между ним и сэром Сэмюэлем Хором наладились, что нельзя представить себе, что их страны находятся в состоянии войны.

Через генерала Хаусхофера было получено сообщение от леди Робертсон из Лиссабона, вдовы английского генерала Робертсона, о том, что прогерманские круги в Англии считают, что наступила пора начинать мирные переговоры с Германией.

После того, как Гитлер одобрил выработанные Гессом мирные предложения, Гесс поручил в начале апреля 1941 года профессору Альбрехту Хаусхоферу поехать в Женеву к профессору Буркгардту, чтобы через него сообщить англичанам содержание этих предложений. Перед отъездом Хаусхофер получил в Берлине лично от Гесса в штабе связи НСДАП (Вильгельмсштрассе) подробные инструкции относительно переговоров в Швейцарии.

В первые дни апреля Хаусхофер вернулся из Швейцарии и позвонил Гессу в Берлин из ближайшего германского города (Констанц на Боденском озере). После этого телефонного разговора Гесс приказал мне сделать все необходимые приготовления и в ту же ночь вместе со мной поехал в Аугсбург, куда он вызвал Хаусхофера для доклада.

В Аугсбурге, в гостинице «Три Мавра», Хаусхофер с глазу на глаз доложил Гессу о своих переговорах в Швейцарии.

После беседы с Хаусхофером Гесс сказал мне, что момент для его полета в Англию с целью ведения переговоров назрел.

К тому времени и технические приготовления к полету, начатые еще в январе, были полностью закончены. В этих приготовлениях участвовали гросс-адмирал Редер, имперский министр почты Онезорге, генерал-полковник авиации Удет и профессор Мессершмитт.

Гросс-адмирал Редер предоставил Гессу специальную карту координат Северного моря, министр Онезорге, который является изобретателем в области радиолокации, обучил Гесса пользоваться лучевой антенной; генерал-полковник Удет дал указание инженерполковнику Бекман в министерстве авиации, чтобы по моему телефонному требованию была включена лучевая антенна «Электра», которой пользовались наши бомбардировщики при налетах на Англию.

Профессор Мессершмитт предоставил в распоряжение Гесса истребитель «Ме-110». По распоряжению главного инженера испытательного цеха завода «Мессершмитт» в Аугсбурге господина Пиль этот истребитель был специально оборудован для дальнего полета.

Для облегчения машины с нее было удалено вооружение, сидения и т. д.; были установлены запасные баки с горючим, которые можно было в случае надобности сбросить. Самолет был оборудован также специальной радиостанцией. С января 1941 года он стоял на аэродроме завода «Мессершмитт» в Аугсбурге, оставаясь исключительно в личном распоряжении Гесса.

Знаменитый немецкий летчик Штер обучал Гесса прыжкам с парашютом с «Мессершмитта-110». С начала марта 1941 года начальник метеорологической станции министерства авиации получил распоряжение ежедневно передавать мне по телефону для Гесса сводки погоды атлантической метеослужбы, в которых сообщалось о погоде над Шотландией. Эти метеосводки были необходимы Гессу, так как он собирался лететь над Шотландией только при сильной облачности и высоте облаков примерно в 200 метров, чтобы обезопасить себя от зенитной артиллерии и истребителей.

9 мая 1941 года, накануне своего полета в Англию, Гесс приказал мне около 8-ми часов вечера вызвать рейхслейтера Розенберга из Берлина и гаулейтера Северной Вестфалии д-ра Альфреда Мейера из Мюнстера на совещание к 11 часам утра 10 мая 1941 года в его частную квартиру.

Гаулейтер д-р Мейер мог с ночным экспрессом своевременно прибыть в Мюнхен, а рейхслейтер Розенберг, по приказанию Гесса, должен был вылететь в Мюнхен с берлинского аэродрома Темпельгоф на самолете Гесса. В субботу 10 мая 1941 года в 10.30 утра рейхслейтер Розенберг прибыл со своим адъютантом д-ром Кеппен в Мюнхен. Туда же прибыл и гаулейтер д-р Мейер. Я доложил Гессу об их прибытии. Около 11 часов утра на квартире у Гесса (Мюнхен-Харлахинг, Гартгаузерштрассе, 48) началось совещание между Гессом и Розенбергом. Гаулейтер д-р Мейер сначала ждал в приемной, а затем Гесс пригласил на совещание и его. Около 14.30 минут я получил от Гесса по телефону указание подготовить все для поездки на аэродром в Аугсбург и позаботиться о том, чтобы его «Мессершмитт-110» был готов к полету. В 15.00 Розенберг и гаулейтер д-р Мейер попрощались с Гессом. Розенберг на машине имперского руководства НСДАП из мюнхенского отеля «Времена года» со своим адъютантом Кеппен выехал в Оберзальцберг к Гитлеру. В 16.00 Гесс, которого сопровождали начальник его личной охраны гауптштурмфюрер СС Луц, его камердинер Платцер и я, выехал на машине, которую вел шофер унтерштурмфюрер СС Липперт, из Мюнхена на аэродром завода «Мессершмитт» в Аугсбурге. Там в комнате, которая всегда находилась в его распоряжении, Гесс надел форму капитана авиации, а поверх нее летный комбинезон, имея в виду в случае вынужденной посадки выдать себя за капитана авиации по фамилии Хорн.

С этой целью еще в апреле 1941 года Гесс приказал мне отправить по почте два письма на имя капитана Хорн по моему адресу: Мюнхен-Харлахинг, Гартгаузерштрассе, 38а. Эти два конверта со штемпелем мюнхенской почты Гесс положил в карман своего форменного френча с целью маскировки своей личности.

Главный инженер экспериментального цеха завода «Мессершмитт» Пиль около 18 часов доложил Гессу, что самолет готов к старту. Гесс приказал мне и всем сопровождавшим его лицам после его отлета в течение 4-х часов ждать на аэродроме. Если за это время он не вернется, это будет значить, что он достиг своей цели — замка Дунгавель — резиденции первого пэра Шотландии. Затем я должен был отправиться в Оберзальцберг к Гитлеру и лично доложить ему об отлете Гесса.

В 18.20 самолет Гесса поднялся в воздух. После этого, как мне было приказано Гессом, я немедленно связался в имперском министерстве авиации с отделом Бекмана с просьбой дать указание включить лучевую антенну «Электра». При старте на аэродроме в Аугсбурге присутствовали главный инженер Пиль, штурмгауптфюрер СС Луц, камердинер Платцер, шофер Липперт и я. Кроме нас присутствовало несколько человек из обслуживающего персонала завода «Мессершмитт».

В 22.30 я в сопровождении указанных лиц направился с аугсбургского аэродрома в Мюнхен и оттуда еще той же ночью выехал в Оберзальцберг, чтобы лично доложить Гитлеру об отлете Гесса. 11 мая 1941 года около 12 часов дня я был принят Гитлером. Гитлер спокойно выслушал мое сообщение и отпустил меня, не сделав никакого замечания. В 12.30 адъютант Гитлера группенфюрер Альберт Борман пригласил меня к столу Гитлера. На обеде присутствовали: Гитлер, Ева Браун, рейхслейтер Мартин Борман, фельдмаршал Кейтель, имперский шеф печати д-р Дитрих, генерал Боденшатц, врач Гитлера д-р фон Хассельбах с супругой, адъютант Гитлера Альберт Борман и я. Во время обеда прибыл имперский министр иностранных дел фон Риббентроп. После обеда Гитлер уединился с фон Риббентропом.

Примерно через полчаса после обеда меня позвал рейхслейтер Мартин Борман и вместе со мной направился к себе на квартиру, тоже находившуюся в Оберзальцберге. Там он потребовал, чтобы я назвал всех лиц, присутствовавших при отлете Гесса. После того, как я назвал этих лиц, Борман снова ушел к Гитлеру, оставив меня ожидать в приемной. В 16 часов рейхслейтер Мартин Борман вернулся обратно, заявил, что я арестован, и передал меня начальнику личной охраны Гитлера штандартенфюреру СС Раттенхуберу. Вечером меня, уже арестованного, снова привели к Мартину Борману, который спросил меня, где находился портфель Гесса, и снова заставил меня перечислить, кому известно о полете Гесса. Я сообщил, где находится портфель Гесса. Когда же я указал, что о подготовке Гесса к полету в Англию особенно хорошо известно ему, Борману, то он закричал и приказал эсэсовцам немедленно увести меня.

В ночь с 12 на 13 мая 1941 года я был передан в мюнхенское гестапо.

18 мая 1941 года меня доставили из мюнхенского гестапо в Берлин, в главное управление имперской безопасности, где группенфюрер СС Мюллер сообщил мне, что мое дело будет поручено директору криминальной полиции оберфюреру СС Штабе и советнику криминальной полиции штандартенфюреру СС Зандерс. В ходе допросов, продолжавшихся с 19 мая по 15 июня 1941 года, гестапо хотело добиться от меня заявления, что в дни, предшествовавшие полету Гесса, я заметил у него признаки психического расстройства. Такого лживого заявления я не мог и не хотел дать. Тогда мне показали гороскоп, найденный в портфеле Гесса. Он должен был служить доказательством того, что психическое состояние Гесса нельзя считать нормальным. Мне эти доказательства гестапо показались смешными, так как я был свидетелем того, как Гесс в шутку просил составить этот гороскоп. Мои устные заявления о том, что о полете Гесса было известно Гитлеру и Борману, не были записаны в протокол. В доказательство я привел тот факт, что за несколько дней до полета, после длительного совещания с Борманом в Мюнхене, Гесс направился вместе со мной в студию мюнхенской радиостанции, где на пленку была записана его речь, подготовленная ко «дню матери» 18 мая 1941 года. Это был первый случай, когда речь Гесса заранее была записана на пленку. На обратном пути из радиостудии Гесс сказал мне, что в случае, если переговоры с англичанами затянутся, то Борман сможет доказать общественности его присутствие путем передачи по радио записанной на пленку речи Гесса под видом личного выступления последнего. Я потребовал, чтобы в доказательство правдивости моих показаний эта пленка была изъята и доставлена в гестапо. Однако на мои доводы гестапо не обратило никакого внимания.

До февраля 1942 года я находился в строгой изоляции в тюрьме берлинского гестапо на улице Принца Альбрехта. Затем меня перевели в концентрационный лагерь Ораниенбург, где я тоже сидел в одиночке. Мою переписку с семьей гестапо направляло для просмотра Мартину Борману. 2 марта 1943 года я из концентрационного лагеря Ораниенбург был вновь переведен в тюрьму берлинского гестапо.

После того, как я дал группенфюреру СС Мюллеру подписку в том, что я буду сохранять строжайшее молчание о всех фактах, имеющих связь с полетом Гесса в Англию, я был освобожден, как сказал мне Мюллер, по приказу Гитлера. Кроме того, я должен был взять на себя обязательство пойти солдатом на фронт. После кратковременного пребывания в своей семье, которая была выслана из Мюнхена в Моравскую Остраву, я был призван в армию. Несмотря на мой офицерский чин, меня направили рядовым в 540-й штрафной батальон. В декабре 1943 года я был вызван к командиру 23-й пехотной дивизии генералу Гурран, который объявил мне, что Гитлер приказал перевести меня из штрафного батальона и присвоить мне звание лейтенанта.

В заключение я хотел бы еще сообщить, что во время моего кратковременного пребывания в марте 1943 года в Мюнхене я был приглашен госпожой Гесс на ужин. Госпожа Гесс при этом рассказала, что она часто получает известия от своего мужа и что письма передаются ей Мартином Борманом. При этом она дала мне прочитать несколько писем, полученных от Гесса из Англии. Гесс писал, что он живет в Англии очень хорошо, что он находится под защитой своих английских друзей и что будущее еще покажет, что он не зря предпринял этот шаг. В одном из писем Гесс передавал привет и мне.

Карл Гейнц Пинч, военнопленный, оберлейтенант бывшей германской армии.

23 февраля 1948 года».

Примерно такую же версию полета Гесса — тщательная подготовка, информированность Гитлера о ней, странная снисходительность властей к «сообщнику» Пинчу — излагал мне и Карл Вольф. И добавил:

— Гитлер сказал мне, что он тяжело переживал судьбу своего заместителя. «Но я не мог его защищать! В интересах Германии я должен был его предать!»

Тут же Гитлер сравнил действия Гесса в 1941 году с тем, чем занимался сам Вольф в 1945-м:

«Если вы потерпите неудачу, я откажусь от вас так же, как я отказался от Гесса!»

А ведь в ночь с 6 на 7 февраля 1945 года Вольф предлагал фюреру примерно то, чего хотел добиться Рудольф Гесс! Сохранилась краткая запись предложений обергруппенфюрера: «6 февраля я проинформировал Гитлера о сложившейся в моем районе военной ситуации и о мирных зондажах союзников из Швейцарии, которые стали за это время более конкретными, а также о посреднических предложениях католической церкви». Практически шла речь о том, что Вольф установил прочные каналы связи с бернской резидентурой американского Управления стратегических служб (ОСС) и ее главой Алленом Даллесом (Вольф ездил в Швейцарию четыре раза). В эту же ночь 6 февраля Мартин Борман записал такие рассуждения Гитлера:

«Пробило без пяти минут двенадцать. Положение серьезно. Оно очень серьезно. Оно кажется почти безысходным… Но положение не может быть безнадежным. Как часто в истории немецкого народа наступали непредвиденные повороты! Старый Фриц в Семилетнюю войну все время находился на грани катастрофы. Зимой 1762 года он решил отравиться и даже назначил день, когда он это сделает, если к нему ie придет военное счастье. И вот за три дня до назнаценного срока умирает царица! Чудом все оборачивается в его пользу. Как Фридрих Великий, мы стоим перед коалицией мощных врагов. Но и коалиции — дело рук человеческих, держащееся на воле отдельных лиц. Скажем, исчезнет Черчилль — и все изменится. Если его не станет, английская элита увидит бездну, которая открывается перед ней в результате того, что Европа отдана большевизму. Может наступить пробуждение… Мы еще можем победить, приложив последние усилия. Лишь бы нам хватило времени для последней схватки!»

Мог ли Карл Вольф весной 1945 года своей швейцарской операцией повернуть ход — и изменить исход — Второй мировой войны? Такой же вопрос можно было бы поставить в начале войны, когда в Англию полетел Рудольф Гесс. Сегодня на него ответ может дать любой, кто мало-мальски знаком с историей величайшей схватки крупнейших держав мира в середине XX века. Не Гесс начинал, не Вольф ее завершал. Даже не Гиммлер. И не Гитлер, который ее начинал. Тем не менее история точно знает, сколько раз и как активно предпринимались попытки подобного «поворота все вдруг». Столь велик был соблазн!

Конечно, особенно велик был соблазн для проигрывавших. Германия, хоть и истекавшая кровью, но в перспективе представляла собой значительную силу в Европе — особенно в будущей Европе, в которой безусловно должно было продолжиться противостояние тех двух миров, которое началось еще в 1917 году. Гитлер и раньше — в 30-е годы — активно и умело использовал в своих интересах это противостояние, изображая себя в качестве ударной силы против «большевистского Востока». Почему же было не повторить это в 1945-м?

Но мир уже был иным. Те политические силы и группы, которые, вроде герцога Гамильтона, шли на поводу «немецкой приманки», после страшного урока 1939–1945 годов уже не решали судьбы Европы и Америки. Существует любопытнейшей документ, датированный летом 1943 года и составленный для руководителей США и Англии перед их встречей в Квебеке. Он был составлен в Управлении стратегических служб (ОСС), т. е. в высшем разведывательном ведомстве США. В этом документе, касавшемся перспектив мировой войны, рассматривались три варианта поведения западных стран, а именно: сосредоточиться на общих интересах с СССР и немедля урегулировать все расхождения; вести самостоятельную от СССР политику, однако направленную на поражение Германии.

И, наконец, третья (я цитирую):

«попытаться повернуть против России всю мощь непобежденной Германии, все еще управляемой нацистами и генералами».

Это было написано в августе 1943 года, т. е. уже после Сталинграда, Курска, Эль-Аламейна. Черчилль и Рузвельт — и в первую очередь Рузвельт — не пошли на третий вариант, склонившись к некоторому симбиозу первого и второго. Но важно констатировать, что для зондажей типа вольфовского на Западе, увы, была реальная почва, и ее инстинктивно хотел использовать Гитлер — лишь бы «хватило времени для последней схватки».

Но времени было в обрез. Как уже мы знаем, в ночь с 6 на 7 февраля Вольф попал на аудиенцию к Гитлеру. Вот как он сам в разговоре со мной, состоявшемся в Дармштадте в 1982 году, описывал эту беседу:

— Фюрер принял меня в своем большом кабинете в имперской канцелярии. Так как я просил приема как высший командир СС и полиции в Италии, то должен был присутствовать и министр иностранных дел. Это мне было ни к чему, но я не мог возражать. Был также Хевель — представитель министра иностранных дел при фюрере, и Фегеляйн — личный представитель Гиммлера. Мы сидели все вместе на диванах около низкого столика. В основном говорил я, Риббентроп молчал — как воды в рот набрал. Хевель иногда вставлял замечания.

— О чем же вы говорили?

— Я был исполнен готовности сказать фюреру о необходимости вступить в политические переговоры. Гиммлер, которому я за день до этого рассказал о своем плане, не дал определенного ответа. Когда я его спросил, можем ли мы рассчитывать на быстрое появление нового «чудооружия», он ответил, что это знает только фюрер. Следовательно, мне не оставалось ничего, кроме того чтобы спросить Гитлера…

— Получили ли вы ответ?

— Нет. Именно поэтому я подробно стал излагать свой план. Я рассказал, что ко мне в последнее время тянутся щупальца с трех сторон — от Ватикана, американцев и англичан. С Ватиканом мне было все ясно: перед лицом всего католического мира папа хочет предстать спасителем человечества. Англичане, в свою очередь, считают, что послевоенной Европой должны управлять именно они. По мнению американцев, AhN лия отжила свой век и теперь ведущую роль должна играть Америка. Все вместе они не хотят, чтобы коммунизм стал победителем в этой бойне. «Я прошу вас, мой фюрер, дать указание взять эти нити в свои руки. Гиммлер неспособен дать мне такие инструкции, только вы можете это сделать!» — такими словами я закончил свою информацию.

Зная Гитлера, — продолжал Вольф, — я чувствовал, что мои идеи ему нравятся. Но мне было известно, что в прошлом такого рода предложения вызывали немедленный отказ и даже взрыв его бешенства. На этот раз фюрер молчал, расхаживая по кабинету и пощелкивая пальцами. Конечно, молчали и мы…

Эта сцена закончилась, по словам того же Вольфа, так: Гитлер попрощался с ним, сказав: «Благодарю за доклад, с которым вы прибыли. Это очень интересно.

Действуйте и постарайтесь получить максимально благоприятные предложения». Вольф отсалютовал и покинул кабинет вместе с другими.

Через два месяца Вольф снова оказался у Гитлера. Беседа в ночь с 17 на 18 апреля началась с того, что Гитлер задал Вольфу вопрос о его встрече с Даллесом, которую он уже провел за минувшие дни. Тогда обер-группенфюрер произнес такую тираду:

Мой фюрер! Разрешите напомнить, что когда я был у вас 6 февраля и на беседе присутствовал господин имперский министр иностранных дел, я вас спросил: когда же, наконец, появятся новое секретное оружие и реактивные истребители? Я тогда доложил, что ко мне засылают посланцев Ватикан, англичане и американцы. Я доложил об этом и попросил указаний. То обстоятельство, что вы не запретили контакты, я истолковал как активное их узаконение. В равной мере вы не запретили их имперскому министру, и он таким же образом истолковал вашу реакцию. Мне было ясно, что если я провалюсь, то вы от меня в интересах рейха должны будете отказаться. Я решил действовать. Теперь я явился к вам, хотя вы меня и не звали. Однако я пришел к вам как к высшему авторитету, вершителю судеб Германии!

Эта тирада, как вспоминал Вольф, произвела должное впечатление. Гитлер сказал:

Вы, Вольф, конечно, знаете только ваш южный участок фронта. Он по-своему важен. Однако Восточный и Западный фронты еще важнее. Мне некогда посвящать вас и других командующих во все подробности. Да вам это и не так важно. От вас я ожидаю одного: вы должны держать в своих руках ситуацию на итальянском театре военных действий со всеми тамошними интригами и предательством. Вы это делали безупречно. Я рад, что вы добились успеха!

Сразу после этого Гитлер отложил продолжение разговора на вторую половину дня. Совещание продолжалось в саду имперской канцелярии в паузе между бомбежками. Хотя Гитлер и пообещал Вольфу, что даст ему указания относительно контактов с Даллесом, он начал совсем с другого — с описания боев за Берлин. Это и понятно: 18 апреля Красная Армия была уже на окраине города, и грохот орудий был слышен весьма явственно. Сначала Гитлер стал объяснять Вольфу, что теперь у него вместо Гудериана новый и очень способный начальник генштаба — Кребс, который «понимает, чего я хочу». С некоторым удивлением Вольф услышал такую оценку боев:

На Одере прошли крупные бои. Мы подбивали в день по 150, 200, даже по 250 русских танков. Такого кровопускания не выдержит даже Россия. Ведь она в значительной мере зависит от американских и английских поставок, прибывающих морским путем…

Я переспросил Вольфа:

— Гитлер действительно так думал?

— Не знаю, верил ли в свои слова Гитлер, — ответил мой собеседник. — Но точно так им было сказано. «Россия не вынесет таких потерь», — повторил он.

Дальше последовала концепция заключительного этапа войны. Вот она:

— Я намеренно создал три основные зоны сопротивления, — сказал Гитлер. — Первая — имперская столица Берлин. Я останусь здесь и буду ее оборонять. Вторая — в Альпах, под командованием Кессельринга. Третья — в Дании и Норвегии, под командованием Буша. Немецкие войска концентрически будут отходить в три зоны. При этом я преднамеренно оставляю между зонами свободные пространства — от Гамбурга до Берлина, от Берлина до Альп. Там столкнутся противоестественные союзники — коммунистические Советы и сверхкапиталистические американцы. Конечно, Сталин не удовольствуется тем, что было условлено в Ялте. Он захочет ринуться вперед и всеми своими войсками перейдет условленную демаркационную линию. Вот тогда-то англо-американцы дадут отпор. Американцы и без того слишком далеко запустили русских в Европу. Они будут вынуждены их отбросить назад. И тогда настанет момент, когда я получу наивысшую плату за мое участие в войне!

Описывая свою последнюю встречу с Гитлером, Вольф явно жалел, что хитроумный замысел фюрера не был реализован. Действительно, ни наивысшей, ни даже наименьшей платы Гитлер не получил.

ДНИ: 8 февраля — 15 февраля

Четверг, 8 февраля

После полудня М.Б. беседует с проф. Гизлером и штандартенфюрером Бехером, затем с Бургдорфом об СД. Ночью на чае с Гизлером, Фегеляйнами и фюрером у Е.Б.

Пятница, 9 февраля

Днем налет на Веймар

Вечером отъезд Е.Б. и фрау Фегеляйн.

Суббота, 10 февраля

Обед у Фегеляйнов с рейхсфюрером СС Гиммлером и ген. Бургдорфом. После обеда беседа с Гиммлером, затем с Ламмерсом. Ужин с Г. Гиммлером, Зеппом Дитрихому Бергером, Фегеляйном. Затем совещание.

Воскресенье, 11 февраля

После полудня — М.Б. беседа с Кальтенбруннером.

Понедельник, 12 февраля

После полудня М.Б. беседа с д-ром Кольтенбруннером.

Вторник, 13 февраля

До полудня М.Б. с Фегеляйном в лагере Майбах — Цоссен у полковника Штреее!!

Поздним вечером и ночью — крупные налеты на центр Дрездена. Днем беседа М.Б. с Ламмерсом.

Среда, 14 февраля

Днем М.Б. как всегда на докладе у фюрера.

Днем третий крупный налет на Дрезден.

Четверг, 15 февраля

Днем новый налет на Дрезден. После полудня М.Б. с Хуммелем, Ламмерсом, затем — с Кальтенбруннером.

Что задержит наш взор на этих днях? О бомбежке Дрездена написано очень много. Возможно, для историков норвежского Сопротивления будут интересны записи об усиленных переговорах в Берлине Тербовена и Квислинга, почва под ногами которых уже давно горела. День рождения Евы Браун — это событие едва ли заслуживает комментариев.

Однако кое-что обращает на себя внимание: интенсивные контакты Бормана с руководством СС. Действительно, в начале февраля их идет целая серия:

6.2 — обергруппенфюрер СС Кальтенбруннер.

7.2 — Кальтенбруннер, группенфюрер Фегеляйн, Гиммлер, Вольф.

8.2 — Фегеляйн, штандартенфюрер Бехер.

9.2 — Фегеляйн.

10.2 — Гиммлер, обергруппенфюрер Зепп Дитрих, Бергер, Фегеляйн.

11.2 —Кальтенбруннер.

12.2 — Кальтенбруннер.

13.2 — Фегеляйн.

15.2 — Кальтенбруннер.

Что это означало? Так мы приходим к необходимости обратиться к двум буквам в немецком политическом жаргоне тех лет и их особой роли. Речь идет об СС.

 

Очерк пятый:

Мартин Борман и «окончательное решение»

Две буквы «СС» кровью вписаны в историю Германии и Европы XX века. Для Германии они были настолько особыми, что в годы нацизма на пишущих машинках была введена специальная клавиша: обозначение «СС» следовало обозначить не двумя «с», а специальными «готическими» рунами: «SS».

История этого обозначения началась в далеком 1919 году, когда Национал-социалистическая рабочая партия (НСДАП) Гитлера создавала свои вооруженные группы (штурмовые отряды — CA) и одновременно заботилась об охране партийных мероприятий и охране самого фюрера. Тогда появилась черная униформа, а затем наименование «ударный отряд Адольфа Гитлера». Он получил боевое крещение в дни ноябрьского путча 1923 года в Мюнхене. Отряд был запрещен. Но в сентябре 1925 года произошло «возрождение»: были воссозданы отряды для «охраны районов собраний», сбора рекламы для газеты «Фёлькишер беобахтер», вербовки новых членов НСДАП. К концу года в охранных отрядах было уже до 1 тысячи человек.

Зато все изменилось, когда 6 января 1929 года во главе отрядов стал тогда малоизвестный и малозаметный человек — Генрих Гиммлер. В СС он носил номер 168. Неудавшийся солдат (он не был на фронте), неудавшийся агроном, участник националистических собраний, участник неудачного «ноябрьского путча» 1923 года, безработный Генрих Гиммлер вступил в партию Гитлера в 1925 году и стал партийным функционером. Здесь он привлек к себе внимание Гитлера, который поручил ему превратить СС из отрядов личной охраны в некую элитную группу внутри партии. Именно это и сделал Гиммлер. Кстати, по поводу Гиммлера тот же Мартин Борман, который в начале 30-х годов работал в штабе Гесса, в октябре 1932 года писал Гессу, пользовавшемуся тогда неограниченным доверием Гитлера:

«Взгляните на СС. Вы же знаете Гиммлера и знаете его способности…»

Способности Гиммлера особенно пригодились, когда Гитлер решил расправиться со своими соперниками в партии, которые избрали своей базой структуру CA — наиболее массовых «штурмовых отрядов». По рекомендации Бормана, опорой Гитлера были сделаны члены СС и сам Гиммлер. Именно с их помощью была проведена «ночь длинных ножей» 30 июня 1934 года. Постепенно влияние Гиммлера росло и его СС превратились в «государство в государстве». Тем не менее Гиммлер нуждался в Бормане. Когда ему надо было купить дом для своей любовницы Гедвиг Поттхаст, не кто иной, как Мартин Борман «одолжил» Гиммлеру из партийной кассы 80 тысяч рейхсмарок, а Поттхаст стала любимой подругой жены Бормана Герды…

Насчитывавшие ко времени прихода нацизма к власти 52 000 человек, отряды СС превратились из партийной в государственную структуру. Руководство СС отныне ведало всем полицейским и криминалистическим аппаратом (Гиммлер в 1936 году стал начальником германской полиции.) В его ведении находились органы государственной безопасности. Главное управление имперской безопасности СС (РСХА) руководило внутриполитической и внешней разведкой, концлагерями, карательными мероприятиями. Были созданы и элитные войска СС (к концу 1944 года — 38 дивизий) как отборные, наилучшим образом экипированные соединения. Люди в черной форме, со знаком «Мертвая голова» на фуражках, были всюду.

Но среди задач, которые выполнялись СС, была одна, стоявшая особняком. Это было истребление еврейского населения Германии и всей Европы. Тогда еще не употреблялся термин «холокост». В нацистском обиходе говорили об «окончательном решении еврейского вопроса». К нему СС готовилось исподволь, готовилось и до 1933 года, осуществляя антисемитские мероприятия внутри Германии. Когда же вермахт начал поход за завоевание мирового господства, лозунги расизма и геноцида стали программой для оккупационных режимов — сначала в Польше, затем в других завоеванных областях Европы. И ноября 1941 года лейб-врач Гиммлера Керстен записал в своем дневнике, что его сиятельный пациент поделился с ним последним откровением фюрера: евреи в Европе должны быть ликвидированы…

СС к этой задаче были готовы. В духе биологического антисемитизма воспитывались их боевые кадры, в антисемитской практике они росли и «закалялись». Уже к началу войны были достигнуты первые результаты: из 503 000 проживавших в Германии евреев 270 000 были вынуждены эмигрировать, 170 000 очутились в концлагерях. Но разве могла остановиться на этом страшная машина человеконенавистничества?

20 января 1942 года в живописном пригороде Берлина Ваннзее, на берегу одноименного озера, собралась избранная публика. Дом у озера давно стал чем-то вроде «гостевого дома» руководства СС, точнее — начальника Главного управления имперской безопасности СС (немецкое сокращение — РСХА) обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха. Он же был и руководителем совещания 15 высших чинов нацистского государства, приглашенных на «совещание об окончательном решении еврейского вопроса с последующим завтраком» в 12.00 20 января в доме 56–58 на улице Ам Гроссен Ваннзее. Протокол этого совещания сохранился:

«Секретное дело государственной важности

ПРОТОКОЛ СОВЕЩАНИЯ

В состоявшемся 20 января 1942 г. в Берлине, на Гросс-Ваннзее, № 56–58, совещании об окончательном решении еврейского вопроса приняли участие (перечисляются участники)…

Начальник полиции безопасности и службы безопасности обергруппенфюрер СС Гейдрих вначале информировал о том, что рейхсмаршал назначил его уполномоченным по подготовке окончательного решения еврейского вопроса в Европе, и указал на то, что он созвал это совещание с тем, чтобы внести ясность в принципиальные вопросы. Желание рейхсмаршала, чтобы ему прислали проект организационных мероприятий, касающихся окончательного решения еврейского вопроса в Европе, и материального обеспечения выполнения их, требует предварительного совместного обсуждения всеми центральными инстанциями, непосредственно участвующими в решении этих вопросов, во избежание параллелизма в проведении общей линии.

Руководство окончательным решением еврейского вопроса независимо от географических границ — в центре должно быть возложено на рейхсфюрера СС и начальника германской полиции (начальника полиции безопасности и службы безопасности).

Начальник полиции безопасности и службы безопасности сделал затем краткий обзор уже проведенных мер борьбы с этим противником. Наиболее существенными из них являются: а)вытеснение евреев из отдельных сфер жизни немецкого народа; б)вытеснение евреев с жизненного пространства немецкого народа.

Во исполнение этих целей начато в качестве предварительной меры для решения вопроса, а затем усилилось ускоренное переселение евреев с территории рейха.

По распоряжению рейхсмаршала в январе 1939 года был создан имперский центр по переселению евреев, руководство которым поручено начальнику полиции и службы безопасности. Он имеет своей задачей: а)провести все мероприятия по подготовке усиленного переселения евреев; б)направлять поток переселяемых; в)в отдельных случаях ускорить переселение.

Задача состояла в том, чтобы легальным образом очистить от евреев жизненное пространство немцев.

Всем инстанциям были известны убытки, которые повлекло за собой форсирование переселения. Однако ввиду отсутствия других возможностей пришлось с этим мириться. Несмотря на трудности, с момента прихода к власти до 31 октября 1941 г. всего было переселено 537 тысяч евреев. Из них: с 30 января 1933 г. из Старой Германии — в среднем 360 тысяч, с 15 марта 1938 г. из восточных областей — 147 тысяч, с 15 марта 1939 г. из протектората Богемия и Моравия — 30 тысяч».

Так выглядела программа до начала Второй мировой войны. Теперь же, говорилось в Ваннзее, «была использована другая возможность решения этого вопроса: началась эвакуация евреев на Восток». Не будем закрывать глаза на подлинное значение внешне безобидного термина «эвакуация». Речь шла об уничтожении. Именно с этой целью была составлена оценка будущей эвакуации (читай — депортации), которую предстояло осуществить:

«Страна…..///…..Число

Собственно Германия….131 800

Восточные области….420 000

Остмарк….43 700

Генерал-губернаторство…..2 284 000

Белосток……400 000

Протекторат Богемия и Моравия……74 200

Эстония…..—

Латвия……3 500

Литва……34 000

Бельгия……43 000

Дания……5 600

Франция……165 000 (оккупированная территория)

Франция……700 000 (неоккупированная территория)

Греция……69 600

Нидерланды……160 800

Норвегия……1 300

Болгария……48 000

Англия…….330 000

Финляндия…….2 300

Ирландия……4 000

Италия (включая Сардинию)…….58 000

Албания……200

Хорватия……40 000

Португалия……3 000

Румыния (включая Бессарабию)……342 000

Швеция……8 000

Швейцария……18 000

Сербия……10 000

Словакия……88 000

Испания……6 000

Турция (европейская часть)……55 500

Венгрия…..742 800

СССР……5 000 000

Украина…….2 994 684

Белоруссия…….446 484 (исключая район Белостока)

Всего: Свыше 11 000 000»

После этого «расстрельного списка» давались разъяснения:

«…При соответствующем руководстве в ходе окончательного решения еврейского вопроса евреи должны быть надлежащим образом использованы на работах. Большими рабочими колоннами, разделенными в зависимости от пола, работоспособных евреев доставят на строительство дорог в эти области, причем несомненно, что значительная часть их естественно отсеется.

Сохранившийся на всякий случай остаток (здесь имеется в виду, несомненно, наиболее способная устоять часть) должен быть соответственно обработан, так как, представляя естественно отобранную часть, после освобождения должен рассматриваться как зародыш новых евреев (смотри опыт истории).

В процессе окончательного практического решения вопроса Европу следует прочесывать с Запада на Восток.

Эвакуированных евреев постепенно доставляют в так называемые транзитные лагеря с тем, чтобы оттуда направить их на Восток.

Начало отдельных более крупных операций по эвакуации будет в значительной мере зависеть от развития военных операций».

Иными словами, устанавливалась прямая зависимость осуществления «окончательного решения» от успехов вермахта в его истребительной войне против СССР. Удастся завоевать Советский Союз — тогда будут ликвидированы 11 миллионов евреев. Не удастся, тогда…

Документ, получивший в послевоенной историографии название «плана Ваннзее», не был платонической декларацией. Сапогами СС, залпами «расстрельных команд», лопатами охранников, закапывавших живьем свои жертвы, он был воплощен в жизнь.

Уже к 1942 году стало известно следующее: первые месяцы после вторжения СС и вермахта в Советский Союз были ознаменованы массовыми расстрелами евреев в Киеве, Яссах, Одессе, Каунасе и Риге; в октябре 1941 года началась массовая депортация евреев из Германии в концлагеря на территории Польши; в марте 1942 года началась депортация евреев из Словакии; в том же месяце 1942 года депортации подверглись евреи в оккупированной Франции и в Словакии; июль 1942 года стал месяцем начала депортации из Голландии; в августе 1942 года пришла очередь еврейского населения Франции и Бельгии; в октябре 1942 года началась депортация из Норвегии; в марте 1943 года пробил час для евреев в Греции, Македонии и Фракии; — в октябре 1943 года началась депортация из Дании и из Италии.

Сколько человек пало жертвой «плана Ваннзее»? 26 ноября 1945 года Нюрнбергскому трибуналу представили показания штурмбаннфюрера СС Вильгельма Хёттля. Он вспомнил о разговоре, который состоялся у него в Будапеште в конце августа 1944 года с Адольфом Эйхманом — участником совещания в Ваннзее и руководителем отделения IV b РСХА, ответственным за депортацию и уничтожение евреев. Хёттль спросил его:

«Сколько же у вас на совести?» Эйхман ответил:

«Цифра эта представляет государственную тайну. Но на основе имеющихся данных я считаю, что в различных лагерях уничтожения было умерщвлено приблизительно 4 миллиона человек. Кроме того, еще 2 миллиона были умерщвлены иными методами, преимущественно действиями «эйнзатцкоманд» СС во время русского похода. Гиммлер не был доволен моим ответом, поскольку, по его оценкам, число уничтоженных евреев должно быть больше, чем 6 миллионов…»

С этого времени страшная цифра 6 миллионов стала привычной для описания геноцида еврейского населения. Конечно, после войны эту оценку историки попытались «поставить» на фактическую базу. Это оказалось непростым делом. Во время войны никто (даже коменданты «лагерей смерти») не вел полной статистики убийств. С большим трудом ученые различных стран восстанавливали данные — некоторые по имевшимся отчетам СС, другие путем сравнения исходных данных о численности еврейского населения до немецкого вторжения. Особенно трудным оказался подсчет жертв «плана Ваннзее» на территории СССР: в своих отчетах созданная в СССР Чрезвычайная государственная комиссия не выделяла групп отдельных национальностей и не учитывала тех непосредственных действий, которые немецкие оккупанты предпринимали во исполнение приказов Гитлера и Гиммлера об «окончательном решении еврейского вопроса». Тем не менее авторы вышедшего в Германии фундаментального исследования «Масштабы геноцида» пришли к выводу: минимальная цифра уничтожения — 5,29 миллиона, максимальная — немногим более 6 миллионов человек. По отдельным странам подсчеты давали:

Сама Германия…..165 000 человек

Австрия……65 459

Люксембург……5 000

Франция и Бельгия…..77 320

Бельгия…..28 800

Голландия……100 000

Дания……116

Норвегия……762

Италия……7 680

Албания……581

Греция……67 000

Болгария…….11 393 (депортированы, но спасены)

Югославия……65 500

Чехословакия……146 150

Румыния…….211214

Венгрия…….550 000

Польша……2 700 000

СССР……2 900 000

Итак, все-таки шесть миллионов!

Какое отношение к этому «специальному предмету СС» имел Мартин Борман? Только ли формальное, поскольку он был членом СС и под конец жизни носил высокое звание обергруппенфюрера СС? Но формальность была жизнью Бормана. Ничто в Германии не могло совершаться без его участия и вне его поля зрения. Тем более «окончательное решение» еврейского вопроса! Именно об этом говорилось в приговоре Международного военного трибунала в Нюрнберге, судившего Бормана in absentia (в отсутствие):

«Борман был особенно активен в преследовании евреев, причем не только в Германии, но и в захваченных и оккупированных территориях. Он принял участие в совещаниях, которые привели к депортации органами СС и гестапо 60 000 евреев из Вены в Польшу. Он подписал указ от 31 мая 1941 года, который распространил действие «нюрнбергских законов» на завоеванные восточные области. В указе от 9 октября года он объявил, что постоянное исключение евреев из жизни Германии не может больше достигаться путем эмиграции, а только «посредством применения грубой силы» в специальных лагерях на Востоке. 1 июля года он подписал директиву, согласно которой евреи лишались судебной защиты и передавались в исключительную юрисдикцию гестапо Гиммлера».

Это было только фрагментом участия Бормана в «окончательном решении» еврейского вопроса. Когда в Германии распространились слухи о судьбе евреев в «концлагерях смерти», Борман 9 октября 1942 года направил всем партийным инстанциям власти директиву о том, что подобные слухи не должны мешать решать проблемы «только при помощи безжалостной жестокости». Да и на самом совещании в Ваннзее присутствовал прямой представитель Бормана — д-р Герхард Клопфер — заместитель главы партийной канцелярии в ранге статс-секретаря. Его имя мы неоднократно встречаем на страницах бормановского дневника — чуть ли не каждый день. Осуществление «плана Ваннзее» входило в прямые служебные обязанности Клопфера. Тема «окончательного решения» не раз обсуждалась Борманом и Клопфером (он, кстати, хотя и попал в американский плен, но так и не был привлечен к суду. Он умер в 1987 году, пережив всех других участников конференции в Ваннзее).

Борман внес и прямой вклад в уничтожение евреев. В его канцелярии существовал специальный отдел Т-4, который занимался разработкой мер по массовому уничтожению жертв режима. Ими сначала стали заключенные концлагерей, которые попадали туда из «сумасшедших домов» (практика объявления противников режима умалишенными была изобретена в третьем рейхе!). Но затем задачи усложнились. Как писал 25 октября 1941 года уже известный нам по рассуждениям о генеральном плане «Ост» сотрудник министерства по делам оккупированных восточных территорий д-р Ветцель:

«Докладываю, что обердинстлейтер Брак из канцелярии фюрера заявил о своей готовности сотрудничать в деле обеспечения необходимых мест размещения и изготовления аппаратов для отравления газом. Необходимых аппаратов в достаточном количестве еще нет, они должны быть изготовлены… Брак предупреждает, что указанная процедура небезопасна и требует особых защитных мер. Я отмечаю, что штурмбаннфюрер Эйхман, отвечающий за еврейские дела в РСХА, согласен с этим методом».

Итак, зловещая «душегубка» — она именовалась на немецком служебном жаргоне «газваген» — была изобретена вовсе не в каких-либо экспериментальных лабораториях концлагерей, а непосредственно в канцелярии Бормана. Мир о душегубках узнал после процесса, проведенного в 1944 году в Краснодаре против нацистских палачей из «эйнзатцгрупп». Производство душегубок было налажено в Берлине. В каждой «душегубке» уничтожалось за одну «процедуру» 70–80 человек, а по самым скромным подсчетам, в них за годы оккупации погибло около 250 тысяч человек…

Осуществление «окончательного решения» имело свои стадии. Сначала (до войны) проводился учет и то, что в Ваннзее назвали «вытеснением» евреев. Когда была захвачена Польша, то уже можно было приступать к более решительным мерам. В польских городах создавались гетто.

Немецкая карательная машина к этому периоду уже располагала разветвленной сетью концлагерей, создание которых относится к довоенному времени. Тогда они предназначались для расправ с политическими противниками нацизма и по своим «мощностям» не годились для уничтожения многомиллионного еврейского населения. Поэтому в 1940 году началось интенсивное строительство новых лагерей, преимущественно вне границ Германии, а еще точнее — на бывшей польской территории.

В результате сложилась система карательных учреждений (на территории Польши — всего 5887), составными частями которой явились:

— концентрационные лагеря (136)

— транзитные (пересыльные) лагеря (около 130)

— трудовые лагеря (в генерал-губернаторстве более 1700, на «включенных» землях — 2197)

— лагеря для военнопленных (в том числе 24 — для советских)

— трудовые лагеря для еврейского населения (около 440)

— гетто (около 400).

Все они в различной степени использовались для осуществления «окончательного решения». Однако были сооружены (или переоборудованы) лагеря, специальной целью которых было уничтожение евреев. Такими лагерями были (в скобках — немецкое название):

— Рогознице (Гросс-Розен)

— Освенцим (Аушвиц)

— Бржезинка (Биркенау)

— Майданек (Люблин)

— Белжец (Бельзец)

— Хелмно (Кульмхоф)

— Собибор (Собибор)

— Треблинка (Треблинка)

— Шухтов (Штуттхоф)

Чтобы представить себе масштаб проводившегося уничтожения, приведем некоторые данные. Первым из специальных лагерей уничтожения был Хелмно (немецк. Кульмхоф) близ Лодзи, где с декабря 1941 года производилось уничтожение узников Лодзинского гетто. Через год в районе Люблина появился лагерь Бельзец, а весной 1942 года — Собибор (также недалеко от Люблина). Одновременно был построен лагерь Треблинка близ Варшавы, где нашли себе смерть узники Варшавского гетто (с июля 1942 года). Эти три лагеря использовали предложенные Борманом и Браком газовые камеры, куда впускался выхлопной газ из дизельных моторов. Вслед за этим близ того же Люблина начал действовать лагерь уничтожения Майданек, который ранее использовался для советских военнопленных. Наконец, вступил в действие комплекс лагерей, носивший общее название Аушвиц (Освенцим) близ Кракова. Первый лагерь (Аушвиц-I) также сначала использовался для размещения и уничтожения поляков, затем — для евреев. В ходе расширения комплекса близ деревни Бжезинка (Биркенау) был создан лагерь Аушвиц-Н, оборудованный газовыми камерами и крематориями. Он начал действовать зимой 1941–1942 года. Затем создали лагерь Аушвиц-III, который обслуживал заводы в местечке Моновиц. С 1943 года потребность в бесплатных рабочих руках заставила СС оставлять в живых все большую часть обреченных, которые еще могли работать. Практически главным лагерем уничтожения стал Аушвиц-И.

Географически восточнее всех — т. е. достижимее для советских войск были Собибор, Треблинка, Майданек и Бельзец. Однако некоторые из них были закрыты по иной причине, а именно из-за восстаний, которые в Собиборе и Треблинке были подняты узниками. Победы советских войск и их приближение к западным границам СССР вдохновляли узников лагерей на активные действия. В Треблинке восстание состоялось 2 августа 1943 года, а 14 октября 1943 года под руководством советского офицера Александра Печерского в Собиборе было проведено успешное восстание; часть восставших ушла в соседние леса. Вслед за этим оба лагеря были закрыты. Но другие лагеря уничтожения продолжали действовать, эшелоны регулярно шли к рампам прилагерных железнодорожных станций.

Первым «лагерем уничтожения», который удалось освободить Красной Армии, был Майданек близ Люблина. Еще когда в апреле — мае 1944 года в Ставке Верхового Главнокомандования обсуждались будущие операции, то наступление планировалось далеко в глубину немецкой обороны. Как свидетельствует Маршал Советского Союза A.M. Василевский, хотя к июню немецкие войска еще хозяйничали в Белоруссии, запланированная на лето советская наступательная операция под кодовым наименованием «Багратион» предусматривала не только взлом линии обороны, но выход в оперативную глубину обороны группы «Центр». В частности, на своем южном фланге 1-й Белорусский фронт должен был через Пинск и Брест наступать на Седлец и Люблин.

Неожиданность появления советских войск под Люблином была тем больше, что Восточную Польшу отделяли от дивизий маршала Рокоссовского знаменитые Полесские болота, трудно проходимые для войск. Но эта преграда была умело обойдена: к Люблину части армий фронта — 36 стрелковых дивизий, 4 танковых корпуса — вышли не с востока, а с юга. Здесь их и не ждали. 6 июля был освобожден ключевой железнодорожный центр Ковель и две армии — 8-я гвардейская и 69-я (генералы Чуйков и Колпакчи) — двинулись на Люблин, форсировав здесь реку Западный Буг. Вместе с ними шли и части 1-й Польской Армии генерала Берлинга. 24 июля был взят Люблин. Когда же советские войска очутились на юго-восточной окраине Люблина, то примерно в двух километрах от городской черты они обнаружили другой город — город смерти.

Это была первая встреча Красной Армии с тем, что именовалось лагерем уничтожения. «Когда вы идете по Хелмскому шоссе, — писал Константин Симонов, — справа, всего в каких-нибудь 300 метрах от шоссе, вырастают очертания целого города: сотни низких серых крыш, построенных в правильные ряды, разделенные проволокой. Это большой город, в котором могут жить десятки тысяч людей… Вы сворачиваете с шоссе и въезжаете через ворота за колючую проволоку. Ряды чистеньких бараков с аккуратными палисадничками, со сбитыми из березовых палок креслами и скамейками. Это бараки эсэсовской охраны и начальства.

Дальше идут камеры, где дезинфицировалось платье, снятое с заключенных. В потолке проделаны трубы, через которые забрасывалось дезинфицирующее вещество. Потом они замазывались, двери герметически запирались, и производилась дезинфекция. И это действительно так: стены бараков, сбитые из досок, и двери, не окованные железом, — все это построено слишком непрочно для того, чтобы здесь могло производиться что-нибудь другое, кроме дезинфекции платья.

Но вот мы открываем следующую дверь и попадаем во вторую дезинфекционную камеру, построенную уже по совершенно иному принципу. Это квадратное помещение, высотой немного больше двух метров и размером примерно 6x6 метров. Стены, потолок, пол — все состоит из сплошного серого бетона. Никаких полок для платья, которые мы видели в предыдущем помещении, нет и в помине. Всё голо и пусто. Единственная большая стальная дверь герметически закрывает вход в помещение. Она защелкивается снаружи внушительными стальными скобками. В стенах этого бетонного склепа три отверстия: два из них — идущие снаружи и выведенные внутрь трубы, третье отверстие — глазок. Это — маленькое квадратное окошечко, загороженное вделанной изнутри в бетон толстой и частой стальной решеткой. Толстое стекло вделано с наружной стороны стены так, чтобы через решетку нельзя было до него дотянуться.

Куда проделан глазок? Чтобы ответить на этот вопрос, откроем дверь и выйдем из камеры наружу. Рядом с ней пристроена вторая маленькая бетонная камера, в которую выходит глазок. Здесь проведен электрический свет и есть выключатель. Отсюда через глазок видна вся внутренность камеры. Здесь же на полу стоят несколько круглых, герметически закупоренных банок, на которых написано «Циклон» и дальше мелко — «для специального пользования в восточных областях». Содержимое этих банок и засыпали через трубы в ту соседнюю камеру, когда она наполнялась людьми.

Люди были голые, их ставили вплотную друг к другу, и они не занимали много места. На 40 квадратных метров камеры втискивали свыше 250 человек».

…Я хорошо помню, как был потрясен Симонов увиденным в Майданеке. Писатель заезжал к нам, в штаб 1-го Белорусского фронта, и делился своими впечатлениями.

Когда же в начале 1945 года были предприняты крупные наступательные операции на советско-германском фронте, то 27 января войсками соседнего 1-го Украинского фронта был освобожден комплекс смерти Освенцим (Аушвиц-Биркенау) — «сердце» чудовищной программы Гитлера — Гиммлера. Оставался лишь лагерь уничтожения Хелмно (Кульмхоф) и Рогознице. К Хелмно советские войска пришли в начале февраля. Правда, к этому времени (а именно с июля 1944 года) эшелоны с евреями сюда больше не приходили. Всего же здесь было уничтожено около 310 тысяч человек, в том числе евреи из Германии, Франции, Бельгии, Люксембурга,

Голландии, Венгрии, Польши. Очередь лагерю Рогознице (Гросс-Розен) пришла 15 февраля 1945 года. Общее число уничтоженных здесь достигло 125 000 человек. В последние месяцы отсюда срочно эвакуировали узников в лагерь «Дора» (также филиал Заксенхаузена) и находившиеся западнее лагеря Бухенвальд, Маутхаузен, Дахау, Берген-Бельзен. Последний расстрел в Рогознице состоялся в январе 1945 года. Сам же Заксенхаузен (северо-восточнее Берлина) был освобожден советскими и польскими войсками 20 апреля 1945 года. Число жертв Заксенхаузена оценивается в 200 тысяч человек; женский лагерь Равенсбрюк (близ Фюрстенберга) был освобожден 30 апреля 1945 года. Последним из лагерей, частично выполнявшим функцию уничтожения евреев, был Терезиенштадт (Терезин) в Чехословакии. Он был освобожден 7 мая 1945 года.

Зловещая империя СС, за процветанием которой столь долго заботливо наблюдал Мартин Борман, исчезла под ударами советских войск в 1945 году.

Цифры, как и факты, сами говорят за себя. Но этот язык слишком сух, чтобы дать представление о том, какое чудовищное варварство в середине XX века пытались ввести в норму Гитлер, Гиммлер и Борман. За примерами, как принято говорить, недалеко ходить. Действительно, недалеко было пройти любовнице Гиммлера Хедвиг Поттхаст от виллы Мартина Бормана до своей виллы, куда она пригласила другого Мартина — Мартина-младшего, которого в семье Борманов звали «кронпринцем». Однажды «тетушка Поттхаст» решила просветить мальчика, пригласив его на чашку чая. Чай был выпит, после чего она попросила Мартина пройти с ней наверх, в мансарду. Здесь она показала ему специально оборудованную по указанию хозяина дома — Генриха Гиммлера — комнату. Сначала Мартин ничего не заметил: комната как комната, столы и стулья. Но оказалось, что столы и стулья необычные: они сделаны из человеческих останков — костей и высушенной человеческой кожи, обработанных в концлагерях, сделаны из тел погибших в лагерях узников.

— А это «Майн кампф», — показала «тетушка» мальчику нацистское евангелие и добавила: — Посмотри на переплет. Он тоже из человеческой кожи…

Трудно понять, с какой целью был проведен этот чудовищный «показательный урок» на тему — что такое СС. Мартин-младший, ставший после войны католическим священником, запомнил его надолго. Но отцу о нем не рассказывал. Зачем? Тот и без того знал — что такое СС.

ДНИ: 16 февраля — 1 марта

Пятница, 16 февраля

М.Б. беседа с партийным товарищем Фридрихсом, Клопфером.

Суббота, 17 февраля

М.Б. беседа с Рудером, Ламмерсом, Аксманом.

Воскресенье, 18 февраля

М.Б. Совещ. с д-ром фон Хуммелем. Д-р Шмидт-Ремер о связи. Вечером М.Б. в Цоссене. Коммутатор в Хагене. Лагерь Майбах — Цеппелин (с Хуммелем о положении на Севере).

Понедельник, 19 февраля

С Фегеляйном в сауне в Цоссене.

Вторнику 20 февраля

Мюллер и два чиновника РАД на Север**.

М.Б. утром в парт, канцелярии. Совещание с Фридрихсом, Валькенхорстом, Цандером, Клопфером, Шмидт-Ремером.

Среда, 21 февраля

Мюллер вернулся с Севера. Совещание с Мюллером в Цоссене, позднее — с Цандером. Сильные налеты на Вену, Эрфурт, Нюрнберг.

Ставка Берлин.

Четверг, 22 февраля

Днем М.Б. у фюрера. После обеда Форстер у фюрера. Совещание М.Б. с д-ром Науманом, с Рудером и Фридрихсом.

Пятница, 23 февраля

Совещание М.Б. с адмиралом Фоссом, Клопфером, д-ром Штоллем, Ламмерсом, вечером — Бакке и Рике. Клопфер.

Суббота, 24 февраля

В 14 часов рейхслейтеры, гаулейтеры и орг. руководители в имперской канцелярии.

Приветствия.

Вручение «Немецкого ордена» Константину Хирлю, которому 24.2 исполнилось 70 лет.

Обед. Речь фюрера.

Вечером с 20 часов до ночи у Геббельса. Приглашение по поводу 70-летия Хирля!

Воскресенье, 25 февраля

Сильные налеты на Линц и Мюнхен. Вечером — Фегеляйн и Бургдорф Ужин у М.Б.

Понедельник, 26 февраля

Сильный налет на Берлин. Второй раз сильно задета парт. канцелярия (во дворе).

Совещание М.Б. с обергруппенфюрером Штейнером.

Министр Бакке и статс-секретарь Рике на докладе у фюрера по вопросу об урезке снабжения.

Вторник, 27 февраля

Пополудни М.Б. совещается с Бургдорфом о генерале фон Альфенеу с Ионом — о Норвегии, с д-ром Леем — в 16.30, вечером — с Фегеляйном и Бредовом. Сильный налет на Аугсбург, Галле, Зальцбург.

Среда, 28 февраля

Ежедневно, как обычно, Цандер на оперативном совещании.

Четверг, 1 марта

После полудня совещание М.Б. с обергруппенфюрером Прютцманом. Вечером — с Зеппом Дитрихом и Кальтенбруннером.

 

Очерк шестой:

Мартин Борман и немецкий народ

Среди февральских и мартовских записей, отражающих лихорадочную деятельность начальника партийной канцелярии и секретаря фюрера, меня привлекла фамилия Прютцмана. Не потому, что обергруппенфюрер СС Ганс Прютцман чем-либо интересен сам по себе. Он интересен лишь как адресат. Ибо именно ему в сентябре 1943 года Гиммлер поручил осуществление плана создания «выжженной земли» на территориях Советского Союза, с которых отступал вермахт. 7 сентября 1943 года Гиммлер приказал обергруппенфюреру СС Гансу Прютцману «не оставить на Украине ни одного человека, ни коровы, ни центнера зерна, ни одной железнодорожной рельсы». Теперь Прютцман получил аналогичное задание — осуществить план «выжженной земли», но на немецкой территории.

Довольно подробно вспоминает об этом Альберт Шпеер. Еще в августе 1944 года он услышал от Гитлера роковые слова о том, что «если немецкий народ потерпит поражение в этой войне, это значит, что он слаб. Если он не выдержит своего исторического испытания, то он не достоин ничего иного, кроме гибели». Действительно, на Нюрнбергском процессе мир узнал, какие мысли обуревали Гитлера, когда он видел крах своей империи. На процессе были процитированы его слова:

«Если война будет проиграна, то и сам народ должен погибнуть. Такая судьба неотвратима. Народ показал, что он слаб… Кроме того, те, кто остались в живых, — люди малоценные. Хорошие погибли…»

Один офицер немецкого генерального штаба вспоминал слова, сказанные Гитлером в бункере имперской канцелярии:

«Если немецкий народ столь труслив и слаб, то он ничего не заслуживает, кроме позорной гибели…»

Об этом говорил не только Гитлер. Сохранились следующие слова Геббельса:

«Немецкий народ, немецкий народ… Но что можно сделать с таким народом, если он не хочет больше воевать? Все планы национал-социализма и другие цели были слишком возвышенны, слишком благородны для этого народа. Он оказался слишком трусливым, чтобы осуществить их. На Востоке он бежит, на Западе он не дает солдатам воевать и встречает врага белыми флагами. Немецкий народ заслужил участь, которая теперь его ожидает…»

Итак, в марте 1945 года Прютцман получил указание о «проведении специальных задач в тылу врага» — взрывов зданий, уничтожении мостов и так далее.

Прютцман был тот же, но вот под «тылом врага» подразумевалось нечто другое: это была сама Германия. Давно пробили роковые двенадцать часов, но немцам приказывали «бороться во что бы то ни стало». В этом деле Борман принимал самое активное участие. Так, 28 февраля 1945 года он сообщил своим ближайшим помощникам — Клопферу и Фридрихсу — о том, что в разговоре между Гиммлером и Гитлером последний разрешил мобилизовать 6000 юношей 1929 года рождения (т. е. шестнадцатилетних подростков) для обеспечения тыловых линий. Кроме того, фюрер благословил формирование женских батальонов. Гиммлер обсуждал эти меры в качестве командующего войсками резерва, которым он являлся с июля 1944 года. Однако Борману эти мероприятия показались недостаточными: он предложил меры иные, а именно: вернуть в армию почти 700 000 дезертиров, которые под различными предлогами скрывались на территории рейха. Для этого предлагалось провести всеохватывающую полицейскую акцию с самыми суровыми санкциями против уклоняющихся от службы в вермахте.

Но это еще не было кульминацией. Последняя наступила в марте 1945 года, когда появился приказ Гитлера, получивший наименование «нероновского». Он гласил:

«Я приказываю:

Подлежат разрушению все военные объекты, средства транспорта, связи и промышленные предприятия, а также все ценности на территории рейха, которые могут быть сейчас или впоследствии использованы противником для продолжения войны.

Ответственными за осуществление этого разрушения являются: для военных объектов — соответствующие военные власти (они же отвечают за разрушение средств связи и транспорта). Гаулейтеры и имперские комиссары обороны ответственны за уничтожение всех промышленных предприятий, коммунальных объектов и прочих ценностей. Войска обязаны оказывать гаулейтерам и имперским комиссарам связи необходимую помощь в выполнении их задач.

3) Этот приказ немедленно довести до сведения командиров всех видов войск. Все иные приказы по этому вопросу объявляются недействительными. Подписал: Адольф Гитлер».

Этот приказ был подписан Гитлером 19 марта 1945 года и разослан штабом верховного главнокомандования вооруженных сил за № 002711/45. В последующие дни не было более рьяного сторонника этого приказа, чем Борман. 23 марта 1945 года он издал специальное распоряжение о методе осуществления этого приказа фюрера. В списке объектов, подлежащих разрушению, Борман назвал: все промышленные предприятия, все важные электростанции, газовые заводы и водопроводы,

все склады продовольствия и обмундирования, все мосты, все железнодорожные линии и линии связи, линии связи железных дорог, все каналы, все кабели,

все железнодорожные вагоны и паровозы. Иными словами, если бы был осуществлен приказ Гитлера и дополнительное распоряжение Бормана, то от Германии вообще бы ничего не осталось!

Чем объяснить, что все-таки приказ не был полностью выполнен? Решающее обстоятельство — действия войск антигитлеровской коалиции. Вспомним, что приказ этот был отдан в марте 1945 года, то есть в период последних решительных действий Советской Армии и армий союзников на территории Германии. Если учесть, что уже в середине апреля началось завершающее победное наступление советских войск, то можно понять, почему «нероновский приказ» не был полностью выполнен.

Второе обстоятельство. Очевидно, даже в душе измученного, запутанного и перепуганного немецкого населения приказ Гитлера вызвал такое внутреннее отвращение, что не всегда находились люди, которые могли бы его осуществить. Гитлер ненавидел свой народ; ненавидел его и Борман. Но многие из тех, кому поступил «нероновский приказ», еще обладали элементами здравого смысла.

Третье обстоятельство. Когда о приказе Гитлера узнали владельцы тех предприятий, которые подлежали уничтожению, у них возникло естественное возмущение. Как, говорили они, мы спасли наши фабрики даже от английских и американских бомб, неужели им надо будет погибнуть от собственных, немецких мин? В Нюрнберге об этом достаточно живописно рассказывал Шпеер. От имени своих друзей-промышлен-ников он пытался протестовать перед Гитлером и представил ему специальный меморандум, в котором доказывал, что ввиду неизбежности поражения надо сохранить для немецкого народа хотя бы какую-либо промышленную базу. Что же ответил 18 марта Гитлер Шпееру? Он заявил:

«Если война будет проиграна, должен погибнуть немецкий народ. Судьба неумолима. Совершенно не нужно обращать внимания на то, в чем нуждается народ для своего самого примитивного существования. Как раз наоборот: лучше самим уничтожить все эти вещи. Лучше самим себя уничтожить. Те, кто выжил, — это наименее ценное, ибо самое хорошее пало в бою…»

Так говорил Гитлер о тех, кто еще остался в живых. Примерно так же говорил и Борман, — он не только говорил, но и действовал. Известна запись, сделанная одним из офицеров, находившихся в имперской канцелярии в памятные апрельские дни 1945 года. В ней рассказывается о разговоре, который состоялся между Мартином Борманом и генералом Вильгельмом Бургдорфом — начальником отдела кадров ОКВ. Пьяный

Бургдорф в припадке бессильной злобы и отчаяния кричал:

«Сотни тысяч погибли! Но за что? За свою любимую немецкую родину, за ее великое будущее? За честную, чистую Германию? Нет, они умирали за вас, за ваше процветание, из-за вашей жажды власти. Вы их обманывали, собирали колоссальные богатства, наворовали поместья, строили замки, купались в роскоши, обманывали народ…»

Борман отвечал ему:

«Ах, мой дорогой, не принимай все так близко к сердцу. Ежели кто-либо другой и наживался, то я ни в чем не виноват. Клянусь тебе всем, что есть у меня святого. Выпьем, мой дорогой!»

Но у Бормана давно не было ничего святого, и ему ничего не стоило соврать еще раз. Смысл «нероновского приказа» надо искать глубже — не только в конкретных условиях конца преступной гитлеровской авантюры. Этот приказ по своей сути вытекал из всей концепции национал-социализма, которая практически поставила под вопрос само существование немецкого народа. Внешне все выглядело иначе: нацизм ни о чем так не распространялся, как о народе, расе и прочем. Но в действительности он глубоко презирал свой собственный народ. Расизм — это бумеранг. Говорят, что не может быть свободен народ, угнетающий другие народы. Естественно, не может хорошо относиться к своему народу человек, презирающий другие народы. Гитлер и Борман, обрекавшие на гибель другие народы и рассматривавшие их как своих рабов, немцев также считали своими рабами.

Так, после одного из ночных разговоров с фюрером, состоявшемся в ночь с 27 на 28 января 1944 года, Борман изложил широкую программу того, как нацистское руководство собиралось поступить со своими подопечными.

Идея меморандума Бормана заключалась в том, чтобы обеспечить «евгенический рост» немецкого населения любой ценой — вплоть до введения института двоебрачия и поощрения рождаемости всяческими методами. Особым вниманием пользовался институт внебрачных детей, который Борман хотел развивать быстрыми темпами.

И это была не только программа. После войны в архивах Мартина Бормана нашли и другие документы, касающиеся судеб его соплеменников. Борман рассматривал их как племенной скот. Это звучит почти невероятно, но тем не менее совместно со своей женой — фанатичной приверженкой нацизма Гердой Бух — Мартин Борман в течение долгого времени готовил проекты введения… официального многоженства в Германии.

Как это произошло? Известно, что руководство СС в течение ряда лет работало над «выведением чистой арийской расы». С этой целью была создана специальная организация (так называемый «Лебенсборн») и организованы специальные «учебные» заведения, в которые отбирались лица «чистой расы». «Выведением расы» занималось специальное управление СС, которым руководил обергруппенфюрер СС Грейфельт,

…В начале мая 1945 года автор этой книги случайно попал на остров Пфауэнинзель на озере Ваннзее. Здесь находилась вилла Геббельса, а рядом, в саду, — более скромное здание. На нем, как и на многих других зданиях в то время, развевался большой белый флаг. Вместе с группой немецких антифашистов и несколькими советскими офицерами я вошел в этот дом. Навстречу нам вышла пожилая дама, которая с удивительно хорошей военной выправкой отрапортовала:

— Господа, здесь находится имперская школа невест.

Школа невест? Такого нам еще не приходилось видеть до сих пор. А пожилая дама услужливо объяснила, что в этом «учебном» заведении воспитывались девушки, которые предназначались в качестве невест эсэсовцам, находившимся на фронте. О своих женихах они не имели ни малейшего представления, но все равно эсэсовские преподаватели обучали их основам нацистского мировоззрения, рукоделию, кулинарии и прочим искусствам, которыми согласно указанию главного штаба СС должны были обладать хранительницы эсэсовского очага. Все это выглядело абсолютно невероятно. Но тем не менее, оглянувшись вокруг, мы могли заметить несколько молодых девушек, которые в состоянии полной апатии сидели на веранде и занимались вязанием…

Однако новый план Мартина Бормана и его жены Герды превосходил и ту степень издевательства над здравым смыслом, которую представляла собой имперская школа невест. Борман совместно со своей супругой решил обязать каждого эсэсовца, каждого члена нацистской партии и вообще любого арийца… заключать три брака одновременно! Для нормального функционирования этой системы Герда Борман предлагала, чтобы супруг посещал каждую из трех семей один раз в две недели. Свое подробное письмо на имя мужа, в котором Герда Борман обосновывала новый проект, она закончила трогательной фразой: «Как тебе это понравится?»

Сущность этого послевоенного плана Бормана выступает несколько в другом свете, если сопоставить его с некоторыми другими проектами, которые разрабатывались в то время.

В марте 1945 года Мартин Борман поручил составить документ под заголовком «К вопросу об обеспечении господствующей роли НСДАП», в котором излагалась идея превращения партийной канцелярии в центральное учреждение третьего рейха. Одновременно в кругах, близких к Геббельсу, рассматривался план преобразования высших органов: в них Борману предназначался пост министра по делам партии, а Геббельсу — пост рейхсканцлера.

Но на этом проекты не завершались. После капитуляции в архивах «правительства Деница» были обнаружены документы, которые составлялись в начале апреля и намечали методы сохранения НСДАП в случае поражения Германии. Один из документов датирован 3 апреля 1945 года; он без подписи, зато есть заголовок.

В нем говорится:

«Движение за свободу Германии.

Берлин.

3 апреля 1945 года.

Движение за свободу Германии основано на расовой идее. Это движение оформилось во время войны как выражение воли солдат-фронтовиков, которые верили в старые традиции национал-социалистического движения. Верное клятве фюреру и преданное его делу, это движение порывает: а)с прогнившей партийной бюрократией,

б) с занимающейся самообманом правительственной кастой,

в) с политикой авантюр…»

К вышеприведенной прокламации имелись два приложения: первое содержало перечень возможных 12 внешнеполитических требований «нового движения». Вот они:

«1. Освобождение германского народа от угнетения и оккупации.

Возвращение изгнанных.

Объединенное германское расовое общество.

Прекращение произвола врага.

Европейский союз на федеративной основе.

Право на расовую автономию.

Европейское единство для взаимного блага.

Европейский арбитражный суд.

Сообщество родственных врагов, чтобы в конечном счете создать Германскую империю.

Содружество Германии с Богемией и Моравией.

Гарантированная защита расовых групп.

Экономическое объединение Европы».

Здесь, разумеется, трудно отделить чистый бред от бреда политического. Но можно зарегистрировать вполне определенный факт: в последние дни существования третьего рейха в апреле 1945 года в ближайшем окружении Гитлера вынашивался план реставрации нацистской партии. Немецкому народу хотели навязать планы, которые лишь на словах «порывали с политикой авантюр», как об этом провозглашал документ от 3 апреля. На самом же деле гибнувшие лидеры нацизма хотели, чтобы политика кровавых авантюр продолжалась!

К этим «12 пунктам» добавлялась программа внутриполитического характера («Немецкий миропорядок»), в том числе:

Создание сильного правительства.

Конструирование «немецкого парламента» («фолькетинга»).

Ориентация на «моральные принципы».

Организация «Немецкого ордена» как второй палаты.

Право на расовую автономию.

Европейское единство для взаимного блага.

Европейский арбитражный суд.

Сообщество родственных народов, чтобы в конечном счете воссоздать Германскую империю.

Содружество Германии с Богемией и Моравией.

Гарантированная защита расовых групп.

Экономическое объединение Европы.

Что любопытно, в тексте приложения была ссылка на существование некоего «Генерального плана 1945», т. е. имелся план общих действий на период после военного поражения рейха. Известна склонность нацистских политиков к «генеральным планам» — например, в 1941–1942 годах во время создания «Генерального плана «Ост»…

Возможно, частью «Генерального плана 1945» было создание новых военизированных организаций. Так, еще 18 октября 1944 года был создан пресловутый «фолькештурм» — жалкий эрзац народного ополчения. Идея создания этой «гвардии смертников» нацистской партии принадлежала двум деятелям «коричневого» режима. Первым — со стороны НСДАП — был Мартин Борман. Вторым — с военной стороны — был генерал-лейтенант Адольф Хойзингер, которого Борман привлек как военного советника. Штаб «фольксштурма» разместился вместе со штабом Бормана, и тот рассматривал себя в роли верховного главнокомандующего этой организации.

Военная ценность «фольксштурма» была равна нулю, в чем откровенно признавался Кейтель в Нюрнберге. Поэтому вполне возможно, что в «фольксштурме» Борман видел какой-то скелет будущей военно-партийной организации, которая может сохраниться на послевоенный период. Примерно то же самое можно сказать о пресловутой террористической организации «движения за свободу» — «Верфольф» («Оборотень»), которая была создана немного позднее — в марте 1945 года. Правда, и этот план оказался блефом.

Полный текст «Генерального плана 1945» в архивах не найден. Может быть, его и не было. Но канцелярским усердием Мартина Бормана нельзя было остановить стремительного бега нацистского режима к полному краху. Режима, который был врагом собственного народа.

В записной книжке есть — в ее конце — несколько записей, не носящих хронологического характера. В них — дни рождения отца, матери и детей, даты конференций гаулейтеров в годы войны. Но есть строчки, которые, видимо, были важны для владельца книжки. Почему? Это трудно сказать. Например, зачем Борману была нужна такая таблица длительности беременности у животных:

«Лошади -340 (307–360)

Коровы -248 (240–311)

Овцы -152 (116–157)

Козы -150(137–154)».

Другая запись — уже не о лошадях и козах, а о людях — более объяснима, поскольку в нацистские времена генеалогическое подтверждение чистоты расы было очень важно. Она гласит:

«Человек имеет в 10 поколении 1024 предков. В 20 поколении он имеет уже больше миллиона предков, в 30-м уже больше миллиарда, в 40-м больше биллиона.

Причем — 10-е поколение было 250–300 лет тому назад, 40-е -1000—1200 лет.

Предположим, что Германия в 800 году после рождения Христа имела 5 миллионов жителей, тогда каждый немец нашего времени происходит от немцев тогдашнего времени:

1 биллион: 5 миллионов — 200 000. Следовательно — каждый немец имеет 200 000 предков».

Что бы это могло означать? Неужели блюститель расовой чистоты немецкого народа Борман собирался потребовать от каждого немца свидетельства об арийском происхождении в сотом колене? До такого бюрократического усердия едва ли мог дойти даже Борман. Но кто знает — может, у расового идиотизма нет границ.

ДНИ: 2 марта — 18 марта

Пятница, 2 марта

Утром сильные налеты на Магдебург, Дрезден, Хемниц, Плауэн, Кельн. Утром М.Б. совещается с Фридрихсом и Дотцлером.

Суббота, 3 марта

С фюрером — посещение штабов дивизий «Берлин» и «Дебериц».

Англо-американцы в Нейссе и Крефельде! Русские — в Кеслине и Шлаве!

Воскресенье, 4 марта

Совещание М.Б. с д-ром Леем, Вернером Лоренцем, адм. Фоссом и адм. Матиссом, еще раз с Леем; доклад фюреру, совещание с Рудером. вечером — с Фегеляйном и Бургдорфом. Глубокие прорывы в Померании. Танки у Кольберга — Шлаве — Драмбурга. На западе у Нейсса лишь предмостное укрепление.

Понедельник, 5 марта

Утром новый сильный налет на Хемниц. Утром с Фегеляйном в сауне, затем обед с Штреве.

Вторник, 6 марта

Утром совещание М.Б. с д-ром фон Хуммелем, доклад фюреру, совещ. с Ламмерсом, со Шмидт-Ремером. Хуммель в Дрездене у г-жи Хаммитцш М.Б. вечером с супругами Фосс у Пума

Среда, 7 марта

М.Б. до обеда в сауне. Пополудни в 16.30 совещание с д-ром Глазмайером (Санкт-Флориан), вслед за этим совещание М.Б. с д-ром Науманом. М.Б. с д-ром Науманом на докладе у фюрера по поводу явлений разложения. Вечером — Ева Б. специальной машиной прибывает в Берлин 20.14.

Четверг, 8 марта

Утром совещание М.Б. с Клопфером — Фридрихсом — Мюллером — Цандером. Англичане в Кельне! Бонн — плацдарм. Русские в Альтдамме.

Пятница, 9 марта

Утром М.Б. с Хуммелем, который прибыл из Штольпе.

Беседа фюрера с Кессельрингом, Мантейфелем, Хюбнером.

М.Б. Беседа с д-р Фрелином, Цандером и т. д.

Суббота, 10 марта

Беседа М.Б. с Рудером, Эберлейном, Хевелем, Гейгером. Беседа М.Б. с Деницем. Ежедневно М.Б. у фюрера на докладе.

Воскресенье, 11 марта

Беседа М.Б. с Гейгером — д-ром Леем 15.50 М.Б. на докладе у фюрера. 16.00 с Ламмерсом + Тираком — д-р Хайнером, генеральным прокурором в Народном суде.

Вечером М.Б. у генерала Винтера + Буле + капитан Поллек + Мейер — Фрайкруг и т. д. в казино Оперативного штаба.

Понедельник, 12 марта

В полдень беседа М.Б. с Шмидт-Реме-ром, Гейгером, с парт, товарищем Кейтелем штурмбаннфюрером Цандером, с парт. тов. Трейшем.

Вторник, 13 марта

М.Б. ежедневно беседует с Гейгером. С Бургдорфом об офицерах по национал-социалистическому воспитанию. Вечером с проф. Бухнером у фюрера. 22. налет скоростных бомбардировщиков на Берлин. Впервые повреждено министерство пропаганды.

Среда, 14 марта

Беседы М.Б. с Рудером, г-жой Форстер, с фельдмаршалом Кейтелем, д-ром Павлицки, с Мюллером.

Вечером с обергруппенфюрером Франком.

Четверг, 15 марта

Утром — полет М.Б. на «Кондоре» в

Зальцбург (Кн Беец).

М.Б. — совещ. с д-ром фон Хуммель.

Пятница, 16 марта

Совещание М.Б. с Шенком, Бредовом (на Оберзальцберге), с фрл. Иозефа. У фюрера — генерал-полковник Шернер, фельдмаршал Буш.

Суббота, 17 марта

У фюрера Кауфман + Дениц. М.Б. в шахтах Гутсхоф, Дюррек. Днем визит фрау Ханке.

Воскресенье, 18 марта

Посещение М.Б. шахт и т. д.

 

Очерк седьмой:

Крепость, которой не было

…Начало 1945 года приходило в Германию поразному. В восточной ее части — в огне боев, которые вели отчаянно и бессмысленно сопротивлявшиеся части вермахта и войск СС, в крупных городах страны — в дыму массированных бомбежек, которые с возрастающей силой велись англо-американской авиацией. Значительно спокойнее выглядела в то время западная часть страны, где союзные войска лишь на отдельных участках наталкивались на сопротивление. Совсем спокойно было на юге, в предгорьях Альп и безмятежных альпийских долинах. Снежные вершины блестели под солнцем, и, казалось, ничто не нарушало идиллию. Но вот очередная загадка: именно этот район привлекал особое внимание главного командования экспедиционных войск союзников.

…В качестве верховного главнокомандующего войсками союзников на европейском театре военных действий генерал Эйзенхауэр занимал много комнат. Но одним из самых важных было специальное помещение, увешанное картами. На них отмечалось продвижение войск союзников, фиксировалось положение противника. Здесь можно было увидеть и карту Южной Германии, на которой значилось: «Неподтвержденные данные о районе редута».

Что же это была за карта? Какой «редут»? Ответ гласит: в ходе подготовки заключительного этапа боев разведывательные органы штаба Эйзенхауэра получили сведения о том, что гитлеровское командование предполагает превратить район Южной Германии в так называемую «Альпийскую крепость», или, как выражались в штабе Эйзенхауэра, «национальный редут». Все данные были показаны на карте, висевшей в специальной комнате. На ней были обозначены склады химического оружия, мосты, районы сосредоточения войск, дислокация штабов, радиостанций и казарм.

12 февраля 1945 года в разведывательной сводке штаба союзников говорилось: «До сих пор не придано достаточного значения многочисленным сообщениям о возможностях создания последней нацистской базы в Баварских Альпах. Надо учитывать важность для нацистов различного рода мифов, в частности, знаменитого мифа о «сумерках богов». Все это непосредственно связано с именем самого Гитлера. Очень важно, что главный центр нового района будет находиться в Берхтесгадене, который, в свою очередь, является местом погребения Барбароссы. Последний, согласно германской мифологии, должен некогда восстать из мертвых».

Составителей доклада не смущало явное несоответствие этих сообщений с реальными фактами, включая факты истории. Предполагаемая могила легендарного короля Фридриха Барбароссы находилась не в Берхтесгадене, а за сотни километров оттуда, в горах Гарца. Тем не менее разведка бомбардировала Вашингтон новыми и новыми сообщениями. Так, 16 февраля от агентов Управления стратегических служб (английская аббревиатура — ОСС) были получены такие сведения: «Нацисты, бесспорно, готовятся вести борьбу до победного конца, опираясь на горный редут. Опорные пункты соединены подземными железными дорогами. Здесь сосредоточена многомесячная продукция наилучших оружейных фабрик, сюда свезены со всей Германии запасы отравляющих веществ. Все, кто участвует в сооружении этих секретных баз, будут убиты в тот момент, когда начнутся реальные бои».

Правда, раздавались и скептические голоса, но на Эйзенхауэра и на других командующих все время оказывали давление из Вашингтона. Командующий 21-й армейской группы генерал Омар Брэдли так рассказывает об этом в своих воспоминаниях:

«За несколько месяцев до этого наступления (весной 1945 года. — Л.Б.) разведка ошеломила нас фантастическим планом немецкого командования отвести войска в Австрийские Альпы, где, как сообщалось, были сосредоточены вооружение, запасы и даже построены авиационные заводы и где был создан последний бастион немецкой обороны. Там противник, по всей вероятности, попытался бы отсидеться и сохранить нацистский миф до тех пор, пока союзникам не надоела бы оккупация Германии или пока они не перессорились бы между собой… Только после конца войны мы узнали, что этот хваленый «редут» существовал лишь в воображении нескольких нацистских фанатиков. Слух о нем разросся до таких невероятных размеров, что теперь я просто удивляюсь нашей тогдашней наивности. Однако в то время легендарный «редут» казался нам вполне реальной и весьма серьезной угрозой, которой мы не могли пренебрегать. Он тяготел над нашими тактическими замыслами в последние недели войны».

Брэдли был прав: никакого «редута» в Альпах и в помине не оказалось. Американцев пугали тем, что здесь будет сосредоточено 100 дивизий, из них — 30 танковых (об этой фантастической оценке сообщил впоследствии видный английский военный историк генерал Фуллер). Однако подошедшие к Берхтесгадену и Мюнхену американские дивизии обнаружили здесь лишь разрозненные тыловые части, батальоны «фольксштурма» и остатки резервных соединений.

Кто же был виновен в таком серьезном просчете? Ведь в то время именно в Южной Баварии и граничащей с ней Швейцарии американская стратегическая разведка располагала огромными возможностями. В Швейцарии сидел «сам» Аллен Даллес, имевший непосредственные связи с нацистской верхушкой. Как выяснилось после войны, швейцарская резидентура УСС стала жертвой… своей собственной фантазии. Американский исследователь Д. Минотт установил, что еще в конце 1944 года американской разведкой был составлен специальный доклад о возможной роли Южной Германии в конце войны. Этот доклад стал известен (а может быть, подсунут?) филиалу эсэсовской разведки, находившемуся в городе Брегенце (недалеко от швейцарской границы). Начальник этого филиала доложил об американских предположениях гаулейтеру Тироля Хоферу — здешнему наместнику Гитлера. Тогда Хофер сообразил — а не внести ли ему идею о создании «альпийской крепости» на рассмотрение Гитлера? Ведь если такая крепость будет создана, то сам Хофер автоматически станет ее комендантом…

В ноябре 1944 года он был на приеме у фюрера, однако успеха не имел. Его поддержал лишь Геббельс, который связывал с идеей «редута» пропагандистский успех. С этой стороны она, безусловно, была привлекательна, и Геббельс включил «Альпийскую крепость» в число слухов, подлежавших «централизованному распространению». В генштабе и ОКВ идеей «редута» не заинтересовались, поскольку у военного командования не было свободных войск, которые могли бы заранее занять оборону в Альпах.

Однако Даллес держался за свои данные до последнего момента. В конце апреля 1945 года, когда «альпийский блеф» стал ясен, к нему явился посланец начальника Главного управления имперской безопасности СС Кальтенбруннера оберштурмбаннфюрер СС Вильгельм Хёттль. По поручению своего начальника Хёттль предупредил Даллеса об угрозе со стороны «Альпийской крепости», которая может стать «базой для партизанской борьбы». Поэтому Кальтенбруннер был бы готов противодействовать сосредоточению немецких сил в Альпах. В ответ на это американцы должны поспешить в Австрию и не дать Советскому Союзу возможности принять участие в послевоенной ее оккупации…

Документы свидетельствуют: Гитлер, предвидя события, распорядился разделить Германию на два «укрепленных района»: северный — между Одером, каналом Гогенцоллерна и Эльбой, южный — Альпы и северо-западная часть Чехословакии. В каждом из районов предполагалось создать по т. н. «внешнему командному пункту». Эти «крепости» должны были держаться до тех пор, пока не наступит конфликт между СССР и западными державами. В этом свете становится понятным, почему 9 марта у Гитлера был на приеме фельдмаршал Кессельринг, а 16-го — Шернер и Буш; Кессельринг командовал группой войск в Италии, Буш — на Севере, Шернер же располагал наиболее мощной группировкой войск в Чехословакии.

В 70-х годах я попытался получить у Фердинанда Шернера — он жил тогда в доме для престарелых на Менцингерштрассе в Мюнхене — интервью о том, что он обсуждал в те дни с фюрером. Экс-фельдмаршал ответил, что принципиально интервью не дает. Зато есть другие свидетельства о содержании бесед марта 1945 года. В Южную Германию собирались стянуть остатки разгромленной гитлеровской армии: войска, отступающие из Италии, Австрии, с Западного фронта и войска Шернера. Сюда же предполагалось сог брать руководителей партийного и государственного аппарата, свезти архивы рейха, награбленное золото и другие ценности, изобретения и патенты, произведения искусства, вывезенные из оккупированных стран.

Действительно, особую роль в планировании последнего этапа войны играли визиты в Берлин фельдмаршала Шернера, на которого как на наиболее энергичного и безжалостного командующего возлагались большие надежды. Дневник Бормана фиксирует прибытие Шернера в ставку 16 марта; затем Шернер был у Гитлера вечером 22 апреля. Перед последним визитом фельдмаршал, как об этом рассказывает Ю. Торвальд в своей книге о последнем этапе войны, в откровенной беседе со своим начальником оперативного отдела изложил план: просить Гитлера перебраться из Берлина в штаб группы армий «Б» и оттуда «использовать еще наличные военные и политические возможности». Этот план не удался — видимо, он пришел Шернеру в голову слишком поздно.

Именно поэтому еще зимой и весной 1945 года Борман стал готовить базы на юго-западе Германии. Именно с этой целью здесь создавались тайники для хранения секретных архивов и награбленных богатств, которые еще не были вывезены в безопасные места, например в Швейцарию. Таков смысл записей о «шахтах»! («Суббота, 17 марта: посещение шахт Гутсхоф, Дюррек. Воскресенье, 18 марта: посещение шахт и т. д.») Шахты Гутсхоф и Дюррек находились недалеко от баварской резиденции Гитлера «Бергхоф» близ Берхтесгадена — сюда предполагалось вывезти из Берлина наиболее важные документы (в имперской канцелярии ими уже было заполнено 40–50 огромных ящиков). Сюда же, в район Берхтесгаден — Рейхенхалль, должны были перебраться члены имперского правительства.

Задачу заложить в том районе тайники получили многие, например штандартенфюрер СС Курт Бехер (о его приеме у фюрера Борман писал 6 февраля), Вальтер Функ, Отто Скорцени, штандартенфюрер СС Иозеф Шпацил, а из числа приближенных Бормана — д-р Гельмут фон Хуммель. Хотя последний не захотел беседовать со мной, а на допросе во франкфуртской прокуратуре категорически отрицал свою причастность к каким-либо делам такого рода, он по неосторожности попался в руки австрийской полиции, когда после войны пытался извлечь из тайного хранилища в монастыре Креммюнстер два ящика с нумизматическими коллекциями. Так или иначе, озера горного района Зальцкаммергут могли бы рассказать многое о том, что здесь творилось зимой — весной 1945 года.

ДНИ: 19 марта — 29 марта

Понедельник, 19 марта

Пополудни 17часов отъезд М.Б. из Оберзальцберга через Мюнхен в Берлин — 1.50 ночью.

С Форстером у фюрера до 3.30, затем воздушная тревога! По Хагену — Цоссену = 5.30 часов!

Вторник, 20 марта

С утра — с Фегеляйном в сауне.

Пополудни — совещание М.Б. с Фридрихсом, Шмербеком, Гейгером.

Среда, 21 марта

Доклад М.Б. у фюрера. Совещание с Клопфером.

Четверг, 22 марта

Совещание М.Б. с Вайблингером в 13 часов.

Цандер 12.30 часов.

Совещания с Валькенхорстом, Ламмерсом, Шюттом, Гейгером, проф. Блашке.

Ночью противник пересек танкамиамфибиями Рейн у Оппенгейма.

Пятница, 23 марта

Совещания М. Б. с Валькернхорстом, Гейгером, Цандером, с хауптштурмфюрером Экхардтом.

Суббота, 24 марта

Днем первый налет с юга (из Италии) на Берлин, при ясной погоде. Утром в 3 часа налет на Везель. Пополудни в 15 часов М.Б. с гаулейтером Кохом у фюрера. М.Б. совещался с Павлицкиу Штайнхакером, д-ром Шмидтом-Ремером.

Воскресенье, 25 марта

С Фегеляйном в сауне. С Заукелем на докладе у фюрера. Танки у Ашаффенбурга.

Понедельник, 26 марта

12.30 совещание с авиац. генералом Шумахером.

Пополудни дебаты с генералом фон Хенгль.

Днем М.Б. совещается с рейхсфюрером СС.

17 часов совещание с Заукелем. Т. к. Цандер болен, М.Б. принимает участие в оперативном совещании.

Вторник, 27 марта

С утра совещания М.Б. с Хильгенфельдтом, Валькенхорстом у Хуммелем. Оперативное совещание. Вечером совещание с Буле о транспортных проблемах.

Среда, 28 марта

С утра 9.45 совещание с ген. Тереке о транспорте.

Днем — с Розенбергом. Оперативное совещание.

Валькенхорст с д-ром Леем о «добровольческом корпусе имени Адольфа Гитлера», с д-ром Кальтенбруннером и т. д. Танки в Марбурге и Гиссене.

Четверг, 29 марта

Танковые авангарды перед Корбахом! Артобстрел Рехница (Штирия). Положение напряженно как никогда раньше!

Совещание М.Б. с ген. Рейнеке, с Леем и адмиралом Матисом. Оперативное совещание! Вечером с Аксманом. Гудериан уволен.

 

Очерк восьмой:

Это происходило в бункере

Адольф Гитлер недолюбливал Гейнца Гудериана. Почему? Ведь умение генерала Гудериана принесло вермахту немало блистательных побед, а его имя стало символом танкового наступления. Но кто может понять душу диктатора? Может быть, в душе пехотинца первой мировой войны таилась зависть к новому роду войск, который, появившись уже на исходе войны, вдруг обрел ореол талисмана победы? Или играла роль неприязнь Гитлера к замкнутой генеральской касте? Или популярность Гудериана в войсках вызывала ревность фюрера? Как бы то ни было, между Гитлером и Гудерианом никогда не существовало добрых отношений.

Правда, все начиналось для генерала хорошо. Гитлер был одним из первых, кто обратил внимание на способного, энергичного офицера — первого начальника штаба инспекции моторизованных войск. На учениях 1934 года, происходивших на полигоне Куммерсдорф, полковник рейхсвера Гейнц Гудериан демонстрировал возможности мотовойск.

Такой человек мне пригодится! Его я хочу заполучить! — сказал недавно сделавшийся рейхсканцлером Гитлер. Гудериан, скоро ставший известным своей книгой «Внимание, танки!», был рад использовать новые возможности вермахта, который возник из рейхсвера и сбросил ограничения Версальского договора. Типичный прусский офицер — по выучке и воспитанию, выходец из офицерской среды Гейнц Гудериан (кстати, эта фамилия произносится с ударением на втором слоге и тем самым лишает основания распространенную у нас в военные годы легенду об «армянине Гудерияне») оказался восприимчивым к техническим достижениям XX века и понял, какую роль будут играть моторизованные и танковые войска, оснащенные мощными радиосредствами. Практически Гудериан был создателем танковых войск вермахта. Став в 1936 году генералом, он участвовал в военных действиях против Польши и Франции, завоевав авторитет в войсках и в глазах Гитлера.

Но с 1941 года в отношениях Гудериана и Гитлера наметились первые трещины. Уже в начале «Барбароссы» генерал-полковник, командовавший 2-й танковой группой, позволил себе усомниться в правильности решения своего верховного главнокомандующего, когда тот в августе не стал продолжать наступление на Москву и повернул группу Гудериана на Киев. Гудериан позволил себе лично выразить свои сомнения — но не смог убедить Гитлера. Как верноподданный исполнитель приказов, он блестяще выполнил и новую задачу, сомкнув танковые клещи вокруг Киевской группировки советского Юго-западного фронта. Но спор не был забыт.

Даже в 1941 году, когда во время наступления на Москву командующий 2-й танковой группой докладывал об успехах своих дивизий, — Гитлер не смог преодолеть антипатии. Зато когда Гудериан разделил судьбу других немецких командиров, попавших в декабре 41-го под мощные удары советского контрнаступления, Гитлер дал волю своему недовольству. Чем же он был недоволен? Тем, что Гудериан — который, в отличие от своего главнокомандующего, хорошо знал о реальном положении на фронте — не хотел выполнять т. н. «стопприказы» Гитлера, требующие любой ценой оборонять рубежи под Москвой, и предлагал отойти на новые, более выгодные рубежи.

Мне удалось найти подлинное свидетельство об этом конфликте. Об этом можно узнать из сохранившихся записей адъютанта Гудериана обер-лейтенанта Иоахима фон Лестена. Первая из записей сделана 20 декабря 1941 года, вторая — только 6 января 1942 года. Но эта пауза становится вполне понятной из содержания самих записей:

«20 декабря 1941 г. 19.00. Ставка фюрера. Сегодня до полудня вылетели из Орла с Гудерианом к фюреру. 15.30 сели на аэродроме Растенбург. Сейчас командующий у фюрера… Слава богу, что состоялась беседа. Судя по всему, Гудериан — единственный человек в армии, который отважится сказать то, о чем нельзя не говорить и что призвано спасти положение на Востоке. Уже из моих кратких бесед в ставке складывается впечатление, что здесь не имеют никакого понятия о творящемся на фронте. А если царят такие нереальные представления, то судьба войск висит на ниточке. Остается вопрос: будут ли приняты решительные меры?»

Меры не были приняты: осуществить организованный отвод войск с наименьшими потерями не удалось. Под ударами Красной Армии немцы, бросая технику, откатывались на Запад. Платить же пришлось… Гудериану. Лестен:

«6 января 42 г. Эрфурт. Старый год завершился для меня отъездом из России… Однако между временем моей последней записи и сегодняшним днем произошло так много событий, что я хочу их зафиксировать. Все ожидания связывались с визитом генералполковника Гудериана к фюреру. Однако уже в ставке и во время обратного полета в Орел Гудериан дал понять, что ему не поверили или не захотели поверить… Он провел у фюрера несколько часов… Фюрер обвинил Гудериана в том (как он мне позже рассказал), что за минувшие полгода он слишком близко стоял к событиям, слишком жалел солдат и потерял правильную перспективу. Поэтому «стопприказ» не будет отменен… Через 2 дня после нашего возвращения в Орел пала Чернь, незначительный населенный пункт на шоссе Орел — Тула. Этот пункт нельзя было удержать, так как соседние части отступили, а совсем недалеко имелась выгодная позиция на реке Суше. Новый командующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Клюге ухватился за это как за повод, чтобы потребовать снятия Гудериана. Клюге явно играл на разногласиях между Гудерианом и фюрером, поэтому его поведение было просто беспринципным. В результате столь опытного и популярного командира, как Гудериан, отправили домой».

Гудериан долго был в немилости. Лишь в 1944 году, когда дела вермахта были совсем плохи, Гитлер снова дал ему важный пост: начальника генерального штаба сухопутных сил. Пришлось пойти на это, так как после покушения 20 июля 1944 года, в котором была замешана верхушка генералитета, Гитлер не доверял своим фельдмаршалам и генералам. Гудериан же в оппозиции не был замечен.

Увы, и на этом посту Гудериан не смог удержаться. Не говорю уже о том, что вообще это было уже не время побед вермахта на Восточном фронте. Но Гудериан продолжал «своевольничать». Он снова предлагал Гитлеру не упорствовать в безнадежном сопротивлении на старых рубежах, а найти новые. Так, он предложил эвакуировать оставшиеся далеко на Востоке и без связи с основной группировкой войска в Прибалтике и Восточной Пруссии. Когда же в начале 1945 года Гитлер решил использовать единственную ударную группировку — 6-ю танковую армию СС обергруппенфюрера Зеппа Дитриха — не против наступавшего Жукова, а в Венгрии, Гудериан стал возражать. Безуспешно он доказывал, что лучше ударить из Померании и Восточной Пруссии по открытому с севера флангу Жукова, чем спасать и без того потерянную Венгрию. Гитлер не стерпел новых возражений, и Гудериану предложили удалиться… на лечение. С тех пор они больше не встречались. Гудериан больше не появлялся в бункере имперской канцелярии…

Но мы позабыли одно: не рассказали о самом бункере. Для такого рассказа я могу использовать и собственные впечатления.

…Не могу утверждать точно: было ли это 3-го, а может быть 5 мая 1945 года, когда я с небольшой группой офицеров штаба маршала Жукова подъехал к углу Фосси Вильгельмштрассе. Мы быстро нашли коменданта здания бывшей имперской канцелярии (кажется, он был в чине подполковника) и приступили к осмотру. Переступая по кучам «железных крестов» и иных орденов, которые почему-то сотнями валялись у входных лестниц, мы сначала осмотрели опустошенные кабинеты, а затем спустились вниз. Опишу мои впечатления — благо, что у меня сохранилась запись, сделанная через несколько дней и очень мне пригодившаяся, когда в 1946 году советский писатель Петр Павленко приступил к работе над сценарием фильма «Падение Берлина» и попросил меня рассказать о бункере.

Вот моя запись 1945 года:

«Если подъехать к имперской канцелярии со стороны Фоссштрассе, то в углу выступающей части фасада находится незаметная стальная плита? не возвышающаяся над уровнем земли. Эта плита подымается при помощи гидравлических насосов, в результате чего открывается спуск вниз — широкие ступеньки, уводящие в первый подземный этаж имперской канцелярии.

На первом этаже свыше 120 комнат, которые расположены по обе стороны большого коридора. Коридор построен по корабельному принципу и имеет ряд отсеков, изолированных друг от друга парой дверей. Из каждого отсека двери ведут в 6–8 комнат. Стены выложены желтым кафелем, пол также кафельный. Недалеко от входа с левой стороны на одной из дверей вы видите надпись «канцелярия фюрера». В двух комнатах расположены комнаты секретариата Гитлера — большое число телефонов, столы, на которых лежали карты. По другую сторону коридора в этом же отсеке 3 комнаты имперского радиовещания. Таким образом, Геббельс мог выступать по радио, не выходя из подземного помещения.

Идя далее по коридору, вы встречаете надписи: «аптека», «перевязочная», «дизельная», «телефонный коммутатор», «командный пункт» и др. На этом этаже располагалась преимущественно охрана канцелярии — т. н. «лейбштандарт СС «Адольф Гитлер». Двери всех комнат металлические, с двумя рычагами, запирающими их наглухо. В каждом этаже располагаются дизельные установки, обеспечивающие освещение и вентиляцию помещения.

Вход во второй подземный этаж ведет через незаметную дверь в одном из отсеков первого этажа. Вы проходите обширные складские помещения и попадаете в подземный гараж. Там еще до сих пор стоят несколько газогенераторных машин. Выезда из гаража нет, машины спускались туда на специальном грузовом лифте. Из этого помещения вы можете пройти вправо и попадаете в кухню и столовую. Дальше идет спуск в ряд помещений. Однако пройти в них не удалось ввиду того, что там до сих пор продолжается пожар.

Через ряд запутанных ходов вы опускаетесь в третий подземный этаж — этаж, где располагались комнаты Гитлера, Геббельса и Бормана. Необходимо отметить, что при посещении очень трудно составить себе картину об истинном расположении обстановки в комнатах, ибо часть комнат полностью выгорела, а в остальных комнатах мебель переставлена и частично переломана.

После одного из поворотов начинается широкий коридор. Справа в этом коридоре двери в комнаты Геббельса и Бормана. Геббельс занимал две комнаты. Одна из них, видимо, рабочая, другая — для семьи. В комнате для семьи можно видеть кровати для его детей, причем они построены по принципу солдатских двухэтажных коек — три койки по два места в каждой.

В шкафах — остатки гардероба. В настоящее время в эту комнату стасканы всевозможные костюмы, тряпки, нижнее и столовое белье. Немного порывшись, нам удалось извлечь слегка обгорелый белый китель с красной повязкой на правом рукаве. На левом кармане — «железный крест» второго класса Первой империалистической войны, а над ним обметанное отверстие для партийного значка. Это китель Гитлера. Рядом валяется полуобгорелый серый коверкотовый плащ, который можно было видеть на ряде фотографий Геббельса.

Комнаты не особенно просторные, потолок средней вышины, и поэтому вас не покидает ощущение, что вы находитесь под землей. По левую сторону этого большого коридора — кухня, но она полностью сгорела. На стенах коридора картины в дорогих рамах, преимущественно голландских мастеров. В конце коридора небольшая комната, пройдя в которую мы обнаружили, что в ней находится исключительно ценное собрание литературы по архитектуре. Это, видимо, личное собрание Гитлера, который считал себя архитектором. В больших шкафах красного дерева находится ряд художественных изданий и описаний архитектурных сооружений всех времен и народов. Книги частично пострадали, их корешки обгорели.

Из большого коридора ведут ступеньки в расположение комнат Гитлера. Спуск, поворот вправо, затем поворот влево — и перед вами массивная дверь, похожая на дверь несгораемого шкафа. Это вход в подземную квартиру Гитлера. Она построена по тому же принципу, центральный коридор — средней ширины. Стены не кафельные, а обтянутые обоями.

Первая дверь слева — вход в комнату Гитлера. Гитлер здесь имел 4 комнаты — приемную, столовую, спальню, ванную. Кроме того, имеется еще одна небольшая проходная комната, характер которой установить трудно, ибо в ней не осталось никакой мебели.

Через проходную комнату вы вначале попадаете в приемную. Она очень мала — у правой стенки стол с ящиками, сзади небольшой несгораемый шкаф и столик с телефонами. Направо дверь в спальню — спальня еще меньше. В ней умещаются только кровать, книжный шкаф, несгораемый шкаф и небольшая этажерка. На этажерке несколько томов энциклопедии. Вторая комната обычного устройства: стоит ряд электролечебных аппаратов — горное солнце, маленькие кварцевые лампы и еще несколько приборов неизвестного характера. Все комнаты Гитлера поражают своими маленькими размерами, в них буквально трудно повернуться. Следующая дверь за комнатами Гитлера — комната его личного охранника. С правой стороны коридора располагаются дизельная, телефонная станция, помещение врача и аптека. Из третьего подземного этажа имеется отдельный выход в сад».

Чтобы дать более полное представление о бункере, приведу описание, оставленное другими очевидцами. Их имена — Отто Гюнше, Гейнц Линге. Кадровый эсэсовец, личный адъютант фюрера в 1943–1945 годах, штурмбаннфюрер Отто Гюнше, попав в советский плен, провел в нем довольно долгий период, во время которого и написал книгу, точнее, продиктовал ее советским следователям. Рассказ Гюнше тут же переводился и записывался. Чтобы рассказ был полнее, к работе был привлечен находившийся в плену другой весьма осведомленный человек, штурмбаннфюрер СС Гейнц Линге — камердинер Гитлера с 1935 по 1945 год. История Линге не лишена комичности: он смешался с общей массой пленных и рассчитывал остаться незамеченным. Именно с этой целью он, когда его вели по улицам Берлина, передал какой-то стоявшей на улице женщине часы с именной надписью Гитлера. Но Линге просчитался: получившая столь неожиданный подарок женщина сообщила об этом в советскую военную комендатуру. Был отдан приказ немедленно разыскать Гейнца Линге, что и было сделано.

Итак, вот описание бункера, принадлежащее Гюнше — Линге:

«В середине февраля 1945 года Гитлер переселился в бомбоубежище. Вместе с ним там поселились Ева Браун и врач Морелль, без уколов которого он не мог обходиться ни одного дня. Весь личный штаб Гитлера остался в рейхсканцелярии. Это бомбоубежище Гитлера было по его приказу построено в 1943 году в парке рейхсканцелярии.

Старое бомбоубежище Гитлера, которое находилось под «залом дипломатов» и которым он пользовался до последнего времени при воздушных налетах на Берлин, стало казаться ему недостаточно надежным. Он хотел забраться еще глубже в землю. Новое бомбоубежище было устроено на три метра глубже старого. Из старого бомбоубежища в новое был пробит ход с винтовой каменной лестницей, которая внизу упиралась в небольшую камеру с бронированной дверью. За дверью начинался широкий коридор «фюрербункера», разделенный на две половины.

В первой половине коридора у правой стены стояло несколько шкафов с противовоздушным снаряжением (противоипритные костюмы, стальные шлемы, противогазы, огнетушители). В этой стене была дверь, которая вела в машинное отделение с вентиляционными установками. Вторая бронированная дверь вела в 6 смежных помещений. Здесь находились: коммутатор, где сидел телефонист из личной охраны Гитлера, телефонная станция, телеграф, комната Морелля, медпункт, где стояла кровать дежурного врача Гитлера д-ра Штумпфеггера, спальня для Линге и ординарцев и общая комната.

У левой стены первой половины коридора стоял четырехугольный стол с креслами. Над столом висели часы. Рядом находилась телефонная кабина, из которой дежурный службы связи в ставке заказывал телефонные разговоры для участников совещаний. Дверь в левой стене коридора вела в умывальную комнату. Там же было отведено место для собаки Гитлера Блонди. Случка Блонди с псом фрау Трост не дала «результатов». Поэтому в конце января 1945 года Блонди еще раз была случена с псом рейхслейтера Альфреда Розенберга. По распоряжению Гитлера, угол, который занимала Блонди, обогревался электрическим рефлектором. В первых числах апреля произошло долгожданное событие: Блонди принесла 8 щенят. Трое из них выжили. Самому сильному и крепкому щенку Гитлер сам дал свое прозвище — Вольф (волк).

Первую часть коридора от второй части — так называемой «приемной» — отделяла бронированная дверь. Вход в приемную охранял стоявший у двери офицер из личной охраны Гитлера. В приемной перед началом военных совещаний собирались участники этих совещаний в ожидании Гитлера. Стены приемной были увешаны большими картинами, главным образом, с ландшафтами. У правой стены стояло 12–16 кресел. У противоположной стены — мягкая скамья, перед ней — большой прямоугольный стол с мягкими стульями. Слева и справа от мягкой скамьи были две бронированные двери. Левая дверь вела в комнаты Гитлера и Евы Браун, вторая — в комнату совещаний.

Перед комнатами Гитлера была небольшая буфетная. Там, у дверей, была поставлена ширма, чтобы участники совещания не были видны из комнаты Гитлера и Евы Браун.

За двойными дверьми буфетной находился кабинет Гитлера, застланный толстым, мягким ковром. В кабинете, справа от двери, стоял письменный стол, перед ним — кресло. На столе — большая бронзовая лампа, письменный прибор, телефон, атлас мира, лупа. Тут же обычно лежали очки Гитлера. Над столом висел поясной портрет Фридриха II работы Менделя в овальной раме. У противоположной стены стояла софа. Перед ней — стол и три кресла, обитых пестрым шелком. Над софой висел натюрморт. Справа от нее стоял чайный столик, слева — радиоприемник. На правой стене висела картина Лукаса Кранаха.

В этой же стене была дверь в спальню Гитлера, пол которой тоже был устлан ковром. Здесь стояли кровать с тумбочкой, платяной шкаф, чайный столик на роликах, сейф, в котором он хранил секретные документы, книжные полки и баллон с кислородом. В левой стене кабинета Гитлера была дверь в общую для Гитлера и Евы Браун ванную комнату. Из ванной вела дверь в туалетную комнату Евы Браун и в ее спальнюсалон. Здесь, справа от двери, стояли темная кушетка, небольшой круглый стол и кресло. Против кушетки, у противоположной стены, стояла кровать Евы Браун, платяной шкаф и ящик для ее собаки. На полу лежал темный узорчатый ковер. Стены были украшены картинами, изображавшими цветы. Вторая дверь из комнаты Евы Браун выходила в буфетную.

В конце приемной находился так называемый «шлюз» с бронированной дверью. В «шлюзе», справа и слева, имелось два запасных выхода в парк рейхсканцелярии. Из правого выхода вверх вела винтовая лестница, выложенная из каменных плит. Над этим выходом была построена четырехугольная башня с толстыми бетонньши стенами, в которой часовой службы безопасности охранял вход в бомбоубежище Гитлера. В самом парке перед дверью стоял еще один часовой из личной охраны Гитлера. Из левого запасного выхода вела стальная лестница пожарного образца. Этот выход также был защищен куполообразной башней, в которой имелись пулеметные гнезда и наблюдательные пункты. В этой башне находились эсэсовцы из личной охраны Гитлера. Башня имела телефонную связь с бомбоубежищем.

Фундамент, перекрытие и стены «фюрербункера» были сделаны из высокосортного бетона толщиной в три метра. Потолок бомбоубежища был, кроме того, укреплен толстыми железными балками. Но и это казалось Гитлеру недостаточно безопасным. Он приказал укрепить бомбоубежище дополнительным перекрытием толщиной в один метр из рубленого гранита, переложенного густой железной сеткой. Кроме того, он приказал перестроить ходы из рейхсканцелярии в бомбоубежище, придав им зигзагообразный вид».

Так Адольф Гитлер построил мавзолей для самого себя, ибо живым он из него не вышел.

ДНИ: 30 марта — 16 апреля

Пятница, 30 марта

Совещание М.Б. с гросс-адм. Деницем. Оперативное совещание. Фюрер уволил д-ра Дитриха.

Пополудни танки у Беверунгена/Везер. Ночью танки у Херсфельда.

Суббота, 31 марта

Совещание М.Б. с Гейгером, Мюллером. Оперативное совещание. Телефонный разговор с фрау Шольц-Клинк.

Вечером Кребс, Шерф и Буле с визитом вежливости у М. Б.

Воскресенье, 1 апреля

Совещание М.Б. с Фридрихсом, Кейтелем, Рукшеделем.

Оперативное совещание.

Артобстрел Эйзенаха.

Русские танки перед Винер Нейштадтом.

Понедельник, 2 апреля

С утра совещание с кап. Ассманом.

Вечером — противник в Тюрингии у Унтермасфельда, Хершеля, Эйзенаха, Веймара.

М.Б. участвует в ночном оперативном совещании.

Вторник, 3 апреля

Совещание М.Б. с Штюртцом и крейслейтером Кернером. Оперативное совещание.

Среда, 4 апреля

Совещание М.Б. с Аксманом.

Оперативное совещание.

Совещание с Зюндерманом.

Четверг, 5 апреля

Большевики у Вены! Англо-американцы в Тюрингском районе у Лангензапьца, Майнингена и т. д. Совещание с Цандером.

Пятницау 6 апреля Суббота, 7 апреля

Вечером Кребс, Винтер, Бургдорф, Фегеляйн, Майзель, Венк у М.Б. Оперативное совещание.

Воскресенье, 8 апреля

Совещ. М.Б. с инженером Лести (262). Onepam. совещание.

Совещание фюрера с Кауфманом и фельдм. Бушем.

Понедельник, 9 апреля

Совещ. М.Б. с Фридрихсом. Пополудни совещание фюрера с гаулейтером Хофером, М.Б., Йодлем, ген. Винтером.

Вечером — с обергруппенфюрером Франком, затем с Хюбнером о Кейтеле.

Вторник, 10 апреля

Совещание М.Б. с Шольц-Клинк. с ген. Венком. с Валькенхорстом, Хессом. с Хофером.

Среда, 11 апреля

День помолвки!

Совещ. М.Б. с Лаутербахером, Эггелингом.

Танки у Магдебурга, Тр. Ошерслебена, Камбурга, Алена, Шенебека на Эльбе.

Четверг, 12 апреля

Совещ. М.Б. с ШмидтР.

Доклад у фюрера, ежедн. оперативное совещание.

Вечером — Кессельринг, длительная беседа.

Пополудни — умер Рузвельт.

Пятница, 13 апреля

Совещ. М.Б. с Герландом, Метцнером, Хильгенфельдом, Валькенхорстом.

Танки у Зеехаузена (Эльба) — Виттенберге — перед Штендалем и Тангермюнде; танки в Дортмунде, Кеттвиге, Гуммерсбахе, Арнсберге; танки у Магдебурга — Нордхаузена, Клаусталя — Ценца — Заальфельда, Кронаха.

Суббота, 14 апреля

День рождения нашего Кронци.

Противник захватил Падерборнский лес, Калъбе Марбург в Гарце, Гюнтерсберг, Хоэнштейн, Эннсталь, Кронах, Штейнах — Бамберг — Вильдбад — Раштат. Вечером налет на Потсдам. Смерть зам. гаулейтера Метцнера.

Воскресенье, 15 апреля

Совещ. М.Б. с Рекманом. Пополудни, по поручению фюрера с Е.Б., д-ром Мальцу д-ром Штумпфеггером (из-за проф. Брандта).

Ночное опер, совещание (М.Б. остался в Берлине).

Противник взял Арнхайм — Кетен, Андреасберг — Гарц — Хемниц, Мееране — Глаухауу Люнбах, Бернек — Байрейт — Бюль/Баден.

Понедельник, 16 апреля

Противник захватил Леверкузен — Изерлон — Миттвейда — Кримичау — Вейд — Шлейц — Эрланген — Оффенбург — Баден. Крупные бои на фронте Одера!

 

Очерк девятый:

Начало конца

…Когда я спросил генерал-полковника Василия Митрофановича Шатилова о том, когда его дивизия начала наступление на Берлин, то он задумался и стал разыскивать в ящике какую-то папку. Когда же папка была найдена, то из нее появилась карта — старая, потертая на сгибах, видавшая виды. Но это не была карта Берлина или одерских подступов к нему. Нет, на карте были нанесены лесные массивы и озера далекой от Берлина Калининской области.

— Собственно говоря, путь нашей дивизии к Берлину начался здесь, — сказал мой собеседник, седовласый ветеран Советской Армии, человек, который в течение трех лет командовал 150-й стрелковой дивизией — дивизией, водрузившей в мае 1945 года Знамя Победы над рейхстагом. — Конечно, можно считать случайностью, что именно нашей 150-й дивизии привелось вести бой за рейхстаг. Могла и другая дивизия оказаться здесь, на Шпрее. И нет никакого сомнения, что и она повела бы бои с такой же воинской доблестью.

Как долго вы командовали дивизией? — спросил я.

Я вступил в командование дивизией в майские дни 1944 года. До этого я командовал 182-й стрелковой дивизией. 150-я дивизия была сформирована в сентябре 1943 года на базе трех бригад — 127-й курсантской, 144-й и 151-й лыжных бригад.

С какого же рубежа 150-я дивизия начала свой марш на Запад, к Берлину?

Это был район города Пустошки, недалеко от Невеля. Здесь занимала свои рубежи 3-я ударная армия, в состав которой входила 150-я дивизия, перенесшая тяжелые бои в так называемом «невельском мешке». Очен хорошо помню свою первую встречу с солдатами, когда я прибыл в 674-й полк. Я сказал тогда:

«Я ваш новый командир дивизии, полковник Шатилов. Вместе воевать теперь будем. У нас с вами длинный боевой путь на запад, до самого Берлина!»

Разумеется, я тогда не мог предвидеть, что наша дивизия действительно окажется в числе тех советских соединений, которые первыми войдут в Берлин. Но в то время — весной 1944 года — каждый советский солдат, каждый советский офицер и генерал были уверены, что недалек тот момент, когда Красная Армия сокрушит фашистского противника. После Сталинграда и Курска ни у кого не было сомнения в том, что мы не только изгоним захватчика со своей земли, но и будем добивать врага на его территории. Однако, разумеется, для того, чтобы осуществились наши мечты, нужно было еще многое сделать…

Наступление на Берлин планировалось с большой тщательностью. После того, как была в феврале 1945 года окончена Висло-Одерская операция, Ставка Верховного Главнокомандования испытывала немалый соблазн продолжить наступление и с ходу взять Берлин. Ему поддался даже маршал Жуков. В одном из своих предложений, направленных в Ставку, писал о возможности двигаться прямо на Берлин. Но вскоре он сам изменил свое мнение и высказался за то, чтобы остановиться. Это решение было не прихотью, а результатом серьезного анализа обстановки — и это решение оказалось правильным. Говоря о нем на Крымской конференции руководителей трех великих держав 4 февраля 1945 года, начальник генштаба генерал армии А.И. Антонов привел данные о возможной переброске немцами на Восточный фронт 35–40 дивизий. В своих мемуарах генерал С.М. Штеменко констатировал:

«Если учесть, что многие из этих дивизий противник пополнил личным составом до нормы, а наши дивизии в среднем насчитывали тогда по 4000 человек, если учесть все те трудности, какие испытывали мы с подвозом боеприпасов, горючего и других материальных средств, а также временное господство в воздухе немецкой авиации, становится совершенно очевидным, почему для нас стало невозможным продолжение безостановочного наступления на Берлин. Это явилось бы преступлением, на которое, естественно, не могли пойти ни Советское Верховное Главнокомандование, ни Генеральный штаб, ни командующие фронтами.

Как подтвердили дальнейшие события, прогноз Генштаба в основе своей оказался правильным. В феврале 1945 года немецкое командование действительно располагало крупными силами для обороны Берлина и в случае необходимости могло еще увеличить их. А помимо того, неудача под Берлином грозила обернуться и скверными политическими последствиями».

Ставка, Генеральный штаб, военные советы фронтов снова и снова сопоставляли наши возможности с возможностями противника и в конечном счете единодушно пришли к выводу: не накопив на Одере достаточных запасов материальных средств, не будучи в состоянии использовать всю мощь авиации и артиллерии, не обезопасив фланги, мы не можем бросить свои армии в наступление на столицу Германии. Риск в данном случае был неуместен. Политические и военные последствия в случае неудачи на завершающем этапе войны могли оказаться для нас крайне тяжелыми и непоправимыми.

Сознавая полную меру ответственности, Ставка Советского Верховного Главнокомандования приняла решение о прекращении наступления. В течение марта 1945 года были приняты все необходимые меры для стратегического и материального обеспечения штурма Берлина. Именно за это время была проведена Померанская операция, которая полностью предотвратила угрозу основным силам Жукова из Померании (Жуков своим чутьем понял планы Гудериана), а вслед за этим были сосредоточены необходимые войска для предстоящего наступления.

Как же складывалось соотношение сил на этом заключительном этапе великого противоборства советских войск с вермахтом? Советские силы были значительны. У маршала Рокоссовского было 314 тысяч человек, у маршала Жукова — 768 тысяч и у маршала Конева — 511 тысяч. Но и с немецкой стороны — при всем истощении вермахта — советским войскам противостояли крупные силы. В этих условиях и принимались окончательные решения на проведение Берлинской операции. Г. К. Жуков вспоминает об этом:

«29 марта по вызову Ставки я вновь прибыл в Москву, имея при себе план 1-го Белорусского фронта по Берлинской операции. Этот план отрабатывался в течение марта штабом и командованием фронта, все принципиальные вопросы в основном согласовывались с Генштабом и Ставкой. Это дало нам возможность представить на решение Верховного Главнокомандования детально разработанный план.

Поздно вечером того же дня И.В. Сталин вызвал меня к себе в кремлевский кабинет. Он был один. Только что закончилось совещание с членами Государственного Комитета Обороны.

Молча протянув руку, он, как всегда, будто продолжая недавно прерванный разговор, сказал:

Немецкий фронт на западе окончательно рухнул, и, видимо, гитлеровцы не хотят принимать мер, чтобы остановить продвижение союзных войск. Между тем на всех важнейших направлениях против нас они усиливают свои группировки. Вот карта, смотрите последние данные о немецких войсках.

Раскурив трубку, Верховный продолжал:

— Думаю, что драка предстоит серьезная…

Потом он спросил, как я расцениваю противника на берлинском направлении.

Достав свою фронтовую разведывательную карлу, я положил ее перед Верховным. И.В. Сталин стал внимательно рассматривать всю оперативностратегическую группировку немецких войск на берлинском стратегическом направлении.

По нашим данным, немцы имели здесь четыре армии, в составе которых было не меньше 90 дивизий, в том числе 14 танковых и моторизованных, 37 отдельных полков и 98 отдельных батальонов…

— Когда наши войска смогут начать наступление? — спросил И.В. Сталин.

Я доложил:

— 1-й Белорусский фронт может начать наступление не позже чем через две недели. 1-й Украинский фронт, видимо, также будет готов к этому сроку, 2-й Белорусский фронт, по всем данным, задержится с окончательной ликвидацией противника в районе Данцига и Гдыни до середины апреля и не сможет начать наступление с Одера одновременно с 1-м Белорусским и 1-м Украинским.

— Ну что ж, — сказал Сталин, — придется начать операцию, не ожидая Рокоссовского. Если он и запоздает на несколько дней — не беда.

Затем он подошел к письменному столу, перелистал какие-то бумаги и достал письмо.

— Вот, прочтите.

Письмо было от одного из иностранных доброжелателей. В нем сообщалось о закулисных переговорах гитлеровских агентов с официальными представителями союзников, из которых становилось ясно, что немцы предлагали союзникам прекратить борьбу против них, если они согласятся на сепаратный мир.

В этом сообщении говорилось также, что союзники отклонили домогательства гитлеровцев. Но все же не исключалась возможность открытия гитлеровцами путей союзным войскам на Берлин.

Ну, что вы об этом скажете? — спросил И.В. Сталин. И, не дожидаясь ответа, тут же заметил: — Думаю, Рузвельт не нарушит ялтинской договоренности, но вот Черчилль, этот может пойти на все».

О каком письме шла речь? Конкретно маршал не назвал, но сегодня в архиве советской разведки можно читать ряд сообщений такого рода. Например, доклад наркома госбезопасности СССР В. Меркулова от 11 апреля.

«Совершенно секретно

Народному Комиссару Иностранных дел Союза ССР

товарищу МОЛОТОВУ В.М.

НКГБ СССР сообщает агентурные сведения, полученные в разных странах, о переговорах председателя Международного Красного Креста профессора БУРКХАРДТА и бывшего члена швейцарского федерального совета МЮЗИ в Берлине.

Английское министерство иностранных дел в телеграмме № 364 от 22.2.45 сообщило английскому посланнику в Берне, что, по сведениям, исходящим от французского представителя в Международном Красном Кресте, ГИММЛЕР пригласил председателя Международного Красного Креста профессора БУРКХАРДТА встретиться с ним для обсуждения некоторых вопросов, связанных с обменом военнопленными.

По сведениям, полученным в Стокгольме, германский генеральный консул в Стокгольме ПФЛЕЙДЕРЕР в доверительной беседе, говоря о переговорах БУРКХАРДТА с ГИММЛЕРОМ, заявил, что вопрос о военнопленных являлся только предлогом и что во время беседы с БУРКХАРДТОМ ГИММЛЕР пытался якобы выяснить возможность установления контакта с англичанами и американцами.

БУРКХАРДТ якобы просил ГИММЛЕРА разрешить выезд в Швейцарию приблизительно тысячи видных евреев, интернированных в Германии. ГИММЛЕР сразу же удовлетворил эту просьбу. По словам ПФЛЕЙДЕРЕРА, это объясняется тем, что ГИММЛЕР собирается, устранив ГИТЛЕРА, вступить в переговоры с союзниками, используя в качестве заложников 600 000 евреев, находящихся в Германии.

По данным, исходящим из польских эмигрантских кругов в Лондоне, германское командование якобы договорилось через БУРКХАРДТА с англичанами и американцами относительно того, что все танковые и механизированные части будут сняты с западного фронта и переброшены на восточный фронт с целью удержания восточного фронта до тех пор, пока союзники не оккупируют остальную часть Германии. В настоящее время это решение якобы уже проводится в жизнь.

Аналогичные слухи распространяются в кругах Ватикана. По сведениям, исходящим из этих кругов, германское командование, по соглашению с англичанами и американцами, перебрасывает часть армии, вооружения и продовольствия с западного на восточный фронт. Англичане и американцы, со своей стороны, якобы обещали немцам не преследовать членов нацистской партии, за исключением самых видных деятелей, а также не позволять вывозить немецкое население на работу в СССР из районов, занятых Красной Армией».

Таких сообщений было немало и они заставляли Сталина торопить своих маршалов. А.И. Антонов познакомил Г. К. Жукова с проектом стратегического плана Берлинской операции, куда полностью был включен план наступления 1-го Белорусского фронта. После внимательного изучения плана Берлинской операции, разработанного Ставкой, маршал пришел к выводу, что он был подготовлен хорошо и полностью отвечал сложившейся в тот период оперативностратегической обстановке.

31 марта в Генштаб прибыл командующий 1-м Украинским фронтом маршал И.С. Конев, который тут же включился в рассмотрение общего плана Берлинской операции, а затем доложил и проект плана наступления войск 1-го Украинского фронта.

Конечно, на войне не бывает идеальных решений. Хотя общий замысел берлинской операции трех фронтов — Жукова, Конева, Рокоссовского — был бесспорным, в его исполнение жизнь внесла коррективы (о них сам Жуков впоследствии писал не раз). Как ни соблазнительным было для великого маршала быстро пробить брешь на самом коротком на пути к Берлину маршруте, это ему не удалось. Сразу за Одером лежали (впоследствии ставшие знаменитыми) Зееловские высоты. Окружавшие маленький городок Зеелов, они давали немецким войскам прекрасные возможности для обороны — даже когда Жуков ввел здесь против немцев танковую армию генерала Богданова.

Наступление застопорилось, танковые части несли большие потери.

Для нас, офицеров 1-го Белорусского фронта, не было сомнения в том, что Берлин должен брать Жуков. Хотя в конце 1944 года мы не были в особом восторге от того, что наш давний командующий Константин Константинович Рокоссовский, с которым наш штаб работал со сталинградских времен, был перемещен на 2-й Белорусский фронт. Слыхали мы и о жестком характере Жукова, о ряде его привычек, связанных с его положением заместителя Верховного Главнокомандующего. Но скоро и к ним мы привыкли, стараясь как можно лучше выполнять задания, связанные с Берлинской операцией.

Задания были самые различные. Что касается разведки, то наш отдел старался быстро и точно информировать командующего о положении на Западном фронте — боях наших союзников по антигитлеровской коалиции. При штабе фронта не было представителя генерала Эйзенхауэра, вся информация шла через Москву. Частично ее дополняли сообщения Би-Би-Си и других радиостанций Запада, но они не всегда были достоверны. Но все, что приходило из Москвы, из генштаба, подлежало немедленному использованию. Рано утром, еще до того, как маршал Жуков начинал работу, мы должны были нанести на висящую в кабинете маршала большую карту данные о линии фронта войск Эйзенхауэра. Несколько раз и мне приходилось выполнять эту работу, что я делал с некоторым замиранием сердца. Но, конечно, великий полководец, когда входил в комнату, не замечал какого-то молодого капитана, трудившегося у карты.

Бывали и иные задания. Как-то (еще до начала наступления) начальник разведотдела генерал Трусов вызвал вашего покорного слугу и приказал мне немедля взяться за следующую работу: для авиации и артиллерии фронта срочно нужны данные: где в Берлине находятся центры водо-, газои электроснабжения, поля канализационного орошения, крупнейшие больницы и все, что необходимо для нормального существования города. Эти пункты не должны подвергаться бомбовым атакам и обстрелу. Задание было непростым, ибо в «запасе» разведотдела таких данных не было. Из положения мы вышли так: в библиотеке города Бирнбаум и в некоторых пустых домах были разысканы путеводители (желательно свежие) по Берлину с описанием необходимых объектов. Два дня и две ночи я обрабатывал источники, перенося все на картусхему, которую заготовили в штабе фронтовой авиации. Работу я представил командующему артиллерии, будущему маршалу артиллерии Казакову и командующему 16-й воздушной армии Руденко. В последующие месяцы, проезжая мимо корпусов действующей электростанции Руммельсбург или целехоньких газгольдеров в разных районах города, я вспоминал о бирнбаумских трудах…

Но тогда Берлин еще не был взят. Мы с волнением читали телеграфные ленты с докладами из 8-й гвардейской и 2-й танковой армий, действовавших на направлении главного удара. 21 апреля прорыв был достигнут, войска фронта вошли в городскую черту. Но они оказались не первыми: здесь сработал эффект, который Ставка Верховного Главнокомандования и Сталин предусмотрели при планировании операции. Как известно, на Берлин шли три фронта: Жукова, Конева, Рокоссовского. Последний должен был играть вспомогательную роль, так как вступал в последнюю очередь. Но Конев и Жуков? Каково было распределение ролей?

В принципе Берлин должен был быть обойден: с севера и северо-запада Жуковым и Рокоссовским, с юга и юго-запада — Коневым, причем непосредственное овладение Берлином поручалось Жукову, Конев должен был ему помогать, основная масса должна была устремиться на Дрезден. Но вскоре выяснилось, что Жуков задержался на Зееловских высотах. Тогда Ставка решила использовать танковые армии Конева — и 22-го танки 1-го Украинского фронта оказались в южной части Берлина, благо что предусмотрительный Сталин не довел разграничительную линию между двумя фронтами до самого Берлина (это было сделано лишь 23-го). Не исключено, что этой «открытой линией» Верховный Главнокомандующий хотел побудить двух давних соперников — Жукова и Конева — к некому соревнованию в последнем сражении великой войны. Конев сделал свое дело — мог дальше двигаться на Дрезден, оставив Жукову завершать взятие Берлина.

Правда, Адольф Гитлер тешил себя надеждой, что советские войска не пойдут прямо на Берлин. Он говорил в марте тому же Гудериану:

«Русские не будуг так глупы, как были мы, когда, ослепленные близостью Москвы, хотели непременно взять ее. Ведь как раз вы, Гудериан, хотели быть первым в Москве со своей армией. Вы бы должны были лучше других знать, чем дело кончилось!»

Да, Гудериан знал, чем это кончилось. То, что началось под Москвой, кончалось под Берлином. Начало этого конца был вынужден обозначить Мартин Борман в своем дневнике за 16 апреля 1945 года словами: «Крупные бои на фронте Одера».

ДНИ: 17 апреля — 20 апреля

Вторник, 17 апреля

Крупные бои на Одере.

Обед с ген. Кребсом и Хильпертом.

Среда, 18 апреля

Вечером: прибытие Бредова.

Четверг, 19 апреля

Крупные бои на Одере!

Пятница, 20 апреля

День рождения фюрера.

Увы, ситуация совсем не подобающая «дню рождения».

Приказ на вылет передовой команды в Зальцбург.

 

Очерк десятый:

Совсем не праздничное настроение

Те дни, которые обозначены у Мартина Бормана, Отто Гюнше и Гейнц Линге живописуют более ярко — это не упрек Борману, но свидетельство того, какая обстановка царила в бункере имперской канцелярии:

«На совещании в ночь с 16 на 17 апреля было доложено, что в районе западнее Кюстрина русские еще дальше отбросили немецкие дивизии. Контрнаступление, предпринятое по приказу Гитлера для ликвидации прорыва фронта, не имело успеха и должно было повториться 17 апреля утром. В эту ночь Гитлер снова сидел за чаем до 6 часов утра с Евой Браун и своими секретарями. Он говорил, что русским удалось немного вклиниться в оборону немцев, но что этот преходящий успех русских является лишь временным преимуществом атакующего.

В последующие дни — 17, 18 и 19 апреля — положение немецких войск на Одере становилось все более критическим. Ведя ожесточенные оборонительные бои, немецкие войска отступали под усиливающимися ударами русских войск. Русские начали наступление также на юге, в Силезии. Прорыв фронта в районе западнее Кюстрина русские значительно расширили и, прорвав все заградительные пояса, оказались в угрожающей близости от восточных предместий Берлина.

Немецкий фронт на Одере еще держался в районе Штеттина и Франкфурта. Ночью на улицах Берлина явно был слышен грохот артиллерии. Русские разведывательные самолеты кружили над Берлином.

Всю вину за критические положения на Одере Гитлер взвалил на командующего группой армий Хейнрици. Он называл его медлительным, нерешительным педантом, которому не хватает необходимого энтузиазма. Когда бои приблизились к Берлину, Гитлер снял его с поста командующего армейской группой, которая все еще носила название «Висла», хотя река Висла, на которой она когда-то сражалась, давно уже находилась в тылу русских войск. На место Хейнрици Гитлер никого не назначил. Руководство оборонительными боями за Берлин Гитлер взял на себя лично. Несмотря на то, что уже в эти дни стало совершенно ясно, что немецкий фронт на Одере опрокинут и восстановить его нет возможности, Гитлер цеплялся за участки, которые еще держались, и приказывал ликвидировать прорыв на Одере сильно концентрированными атаками с флангов.

На военном совещании во второй половине дня 19 апреля Кребс доложил, что русские танковые части прорвались еще дальше и находятся под самым Ораниенбургом, приблизительно в 30 километрах севернее Берлина. Это сообщение подействовало как разрыв бомбы и совершенно вывело Гитлера из равновесия.

Сразу после совещания Гитлер позвал Линге. Он жаловался на сильную головную боль и прилив крови к голове и просил вызвать Морелля, чтобы сделать кровопускание. На этот раз Гитлеру пиявок не ставили, так как требовалось немедленное кровопускание. Морелль с помощью Линге приготовил инструменты в спальне Гитлера на чайном столике, поставленном перед кроватью. Гитлер снял китель, засучил правый рукав рубашки и сел на край своей постели. Слабым голосом он сказал Мореллю, что в последние дни он мало спал и чувствует себя совершенно разбитым. Морелль стянул правую руку Гитлера жгутом и ввел в вену шприц. Но кровь не шла, так как кровь Гитлера была очень густа, сразу свертывалась и забивала иглу. Тогда Морелль взял иглу потолще и с большим трудом ввел ее в вену Гитлера. Линге держал под углом стакан, в который густыми каплями стекала кровь. При этом Гитлер спросил Линге, выносит ли он вид крови. Линге ответил:

— Разумеется, мой фюрер. Ведь эсэсовцы к этому приучены.

Крови набралось около стакана, и она сразу свернулась. Линге, желая показать Гитлеру, что вид крови его не трогает, сказал ему шутливо:

— Мой фюрер, теперь в вашу кровь достаточно прибавить немного сала, и мы сможем предлагать ее в качестве «кровяной колбасы из крови фюрера».

Фюрер улыбнулся, а вечером за чаем рассказал это Еве Браун и своим секретаршам.

Вскоре оптимистическое настроение, царившее на совещаниях в начале наступления русских войск на Одере, сменилось большой нервозностью.

20 апреля Гитлеру исполнилось 56 лет. Мысли невольно возвращаются к тому, что было 10 лет назад.

В 1935 году — сплошной блеск и великолепие. Уже рано утром военные оркестры приветствовали своего высшего военачальника. Промышленники, партийные, государственные и военные лидеры толпились вокруг своего фюрера и добивались его милости, даря ему драгоценные подарки. Затем — внушительное зрелище большого военного парада на широкой площади перед Высшей технической школой в Берлине. На этой же площади должен был состояться большой «парад победы» после окончания войны с Советской Россией. Гитлер нарисовал даже эскиз гигантской триумфальной арки, через которую победоносные немецкие войска должны были вступить в столицу империи.

А сегодня… У самых ворот Берлина стоят русские войска, а Адольф Гитлер, сломленный морально и физически, находится глубоко под землей в своем бомбоубежище.

За день до 56-летия начальник службы безопасности при Гитлере Раттенхубер показал Линге донесение СД о том, что в день рождения Гитлера один из его ординарцев собирается его убить. По данным СД, этот ординарец одет как будто в штатское и был на фронте ранен в руку. Линге возразил, что никто из ординарцев Гитлера не ходит в штатском и не ранен в руку. Раттенхубер все же предложил быть начеку.

В прошлые годы было принято, что около полуночи с 19 на 20 апреля личный штаб Гитлера приходил к нему с поздравлениями. На этот раз Гитлер уже заранее предупредил, что он не будет принимать поздравлений. Несмотря на это, в приемной около 12 часов ночи собрались Бургдорф, Фегеляйн, Шауб, Альбрехт, Гюнше, Хевель и Лоренц, чтобы поздравить Гитлера. Гитлер передал собравшимся, что у него нет времени. Тогда Фегеляйн пошел к Еве Браун и попросил ее уговорить Гитлера принять от них поздравления. Гитлер под ее влиянием нехотя вышел в приемную. Он небрежно пожал присутствующим руки, так что каждый из них едва успел сказать «поздравляю», и тут же ушел к себе. Шефпилот Гитлера Ганс Баур и второй пилот Бетц, Раттенхубер, Хегль и Шедле пришли незадолго до начала ночного совещания в приемную бомбоубежища, чтобы поздравить Гитлера, когда он будет проходить из кабинета в комнату для совещаний. Гитлер мимоходом пожал им руки.

После совещания, продолжавшегося очень недолго, Гитлер наедине с Евой Браун пил чай в своем кабинете.

Утром 20 апреля Линге разбудил Гитлера уже в 9 часов утра по настоятельной просьбе Бургдорфа, у которого было важное донесение с фронта. Гитлер встал с постели, прошел из спальни в кабинет и, не открывая двери, спросил Бургдорфа, что случилось. Бургдорф, стоявший по другую сторону закрытой двери, доложил, что на рассвете русские прорвали фронт между Губеном и Форстом, что этот прорыв невелик и что там ведутся контратаки. Бургдорф доложил также, что командир воинской части, на участке которого произошел прорыв русских, был расстрелян на месте за то, что не устоял. В ответ Гитлер сказал:

— Пришлите мне Линге.

Линге, стоявший у двери рядом с Бургдорфом, отозвался:

— Мой фюрер?

— Линге, я еще не спал. Разбудите меня на час позже, в два часа дня.

Когда же Гитлер встал и позавтракал у себя в кабинете, Линге влил ему кокаиновые капли в правый глаз. После того, как боль в глазу под действием капель утихла, Гитлер до обеда играл со своим любимым щенком Вольфом. Обедал Гитлер вместе с Евой Браун и секретаршами.

Около трех часов дня в парке рейхсканцелярии собрались, чтобы поздравить Гитлера, депутации от «Гитлерюгенд» во главе с Аксманом и от группы армий «Центр», комендант ставки Штреве с несколькими офицерами, командир «охранной роты фюрера» оберштурмфюрер СС Дробе с несколькими эсэсовцами своей роты. Ввиду того, что Гитлер очень неохотно выходил из своего бомбоубежища, депутации выстроились в одну шеренгу у самого входа в бомбоубежище. Гитлер, одетый в серую шинель с поднятым воротником, в сопровождении Путкаммера и Линге прошел в парк. При появлении Гитлера все встали «смирно» и подняли руки в фашистском приветствии.

В парке у двери музыкального салона стояли Гиммлер, Борман, Бургдорф, Фегеляйн, Хевель, Лоренц, врачи Гитлера Морелль и Штумпфеггер, адъютанты Гитлера Шауб, Альберт Борман, Альбрехт, Иоганнмейер, Белов и Гюнше. Гиммлер подошел к Гитлеру и поздравил его с днем рождения. Гитлер небрежно пожал ему руку и стал здороваться с другими. Затем он подошел к депутациям. Сгорбившись, как старик, и волоча ноги, Гитлер медленными шагами прошел по фронту. Руководитель каждой депутации выступал из рядов на шаг вперед и поздравлял Гитлера. Офицер от группы армий «Центр» передал Гитлеру поздравительный адрес в кожаном переплете, подписанный Шернером. Аксман поздравил Гитлера от имени «Гитлерюгенд». Когда Гитлер обошел фронт, собравшиеся стали перед ним полукругом. Гитлер предупредил, что не может громко говорить, и ограничился всего несколькими словами. Он произнес свою обычную фразу о том, что победа обязательно придет и что тогда они смогут сказать, что и они участвовали в ее завоевании. После этого Гитлер вяло поднял правую руку и снова вернулся к себе в бомбоубежище. В этот день Гитлер в последний раз в своей жизни видел небо. Из бомбоубежища он больше уже не выходил.

Гиммлер, Борман, Бургдорф, Фегеляйн и адъютанты последовали за Гитлером, так как на 4 часа дня было назначено дневное совещание. Минут за двадцать до начала совещания в бомбоубежище Гитлера прибыли с поздравлениями Геринг, Риббентроп, Дениц, Кейтель и Иодль. Гитлер принял каждого из них отдельно в своем кабинете. Линге, который докладывал и пропускал каждого в кабинет, слышал, как Геринг и Кейтель заверили Гитлера в нерушимой верности и в том, что они останутся с ним до конца. Каждый из них оставался у Гитлера недолго, за исключением Риббентропа, который пробыл у него около 10 минут. Поздравив Гитлера, Геринг, Дениц, Кейтель и Иодль присоединились к участникам совещания, собравшимся в приемной. Риббентроп, поговорив с Гитлером, уехал из рейхсканцелярии. Через несколько минут из кабинета в приемную вышел Гитлер и поздоровался с остальными собравшимися, поблагодарив каждого за поздравления. Затем Гитлер обратился к Кребсу, спросил о новых сводках с Одера и прошел вместе с ним в комнату для совещаний. За ними последовали остальные.

Основным вопросом на этом совещании был прорыв фронта русскими войсками между Губеном и Форстом. Крупные танковые соединения русских еще ближе подошли к Берлину и в течение дня достигли Шпреевальда южнее автострады Берлин — Франкфурт. Это создавало серьезную угрозу столице также и с юга. Поскольку накануне русские войска пробились в район севернее Берлина до самого Ораниенбурга, а с восточной стороны — почти до самого Берлина, прорыв русских войск между Губеном и Форстом был особенно опасен, тем более что русские могли отрезать Берлин от Южной Германии.

Ввиду такого угрожающего развития событий на фронте Борман принял меры для скорейшего перенесения ставки из Берлина на Оберзальцберг. Еще во время совещания он поспешно вышел из комнаты и приказал, чтобы к нему в бомбоубежище явился оберштурмбаннфюрер СС Эрих Кемпка. Кемпка был личным шофером Гитлера и начальником гаража рейхеканцелярии. Борман вместе с Кемпкой подобрал колонну автомобилей, которые должны были перевезти Гитлера и его личный штаб на Оберзальцберг. Для этой цели было выделено около 15–20 больших вездеходов, несколько автобусов и около 10 грузовиков. Для Гитлера предназначался бронированный автомобиль. Кемпка затребовал из арсенала в Шпандау два бронетранспортера. Линге велел упаковать все личные вещи Гитлера, кроме одежды, которую он носил каждый день».

Насколько интенсивно Борман планировал «исход» из Берлина, можно увидеть из документов, которые были найдены советскими солдатами в бункере имперской канцелярии. Это были шифротелеграммы, которые из Берлина передавались по радио в баварский Оберзальцберг. О чем же писал Борман и о чем ему докладывали?

21 апреля, 08.59

Борман запрашивает — удачно ли произошла посадка «передовой команды» в Оберзальцберге?

09.30

Борман просит прислать ему «лекарство».

19.30

Хуммель докладывает Борману о трудностях размещения ввиду большого числа прибывших в Оберзальцберг.

19.50

Баур предупреждает, что в 21 час на аэродром Нейбиберг должна прибыть машина.

21.48

Фридрихе докладывает Борману о наплыве «знатных беженцев» в Баварские Альпы.

23.07

Он же передает просьбу гаулейтера Хофера о закрытии границы «для иностранцев».

22 апреля, 00.43

Борман требует держать радиостанции в Мюнхене и Оберзальцберге в постоянной готовности.

08.49

Борман требует прислать в Берлин «минеральную воду, овощи, яблочный сок и почту».

09.35

Он же передает Хуммелю право командовать на Оберзальцберге, «ежели я выйду из игры».

17.45

Борман передает Хоферу, чтобы он действовал по своему усмотрению, «так как управлять отсюда невозможно».

17.55

Гаулейтер Райнер докладывает, что на Адриатическом побережье все в порядке и «политические силы» находятся в боевой готовности.

Таковы были шифрованные телеграммы, шедшие из Берлина в несуществующую «альпийскую крепость» и обратно и свидетельствующие, что Борман продолжал заботиться о будущей базе и соответственно ориентировал других. Готовился он к своему возможному бегству: об этом свидетельствуют две телеграммы. Одна из них была отправлена в 15 часов 01 минуту 25 апреля:

«Прикажите Коллеру в любом случае в следующую ночь прилететь на одном из скоростных самолетов Баура в Рехлин».

Через 17 минут — в 15 часов 18 минут 25 апреля — ушла другая шифровка:

«Обеспечьте при помощи полицейского радио и других средств, чтобы авиационный генерал Каммхубер максимально быстро прибыл через Рехлин к фюреру. Он получит дальнейшее задание. Борман».

Но задания так и не были даны.

ДНИ: 21 апреля — 26 апреля

Суббота, 21 апреля

Утром, отлет Путткаммера и основной массы.

До обеда — начинается артобстрел Берлина.

Воскресенье, 22 апреля

Фюрер остается в Берлине! Вечером — Шернер в Берлине.

Понедельник, 23 апреля Вторник, 24 апреля

Ген. Вейдлинг назначен комендантом обороны Берлина.

Среда, 25 апреля

Геринг исключен из партии! Первый крупный налет на Оберзальцберг.

Берлин окружен!

Четверг, 26 апреля

Гиммлер и Иодль задерживают дивизии, марширующие нам на выручку!

 

Очерк одиннадцатый:

Волк в западне

Записи в этом разделе дневника кажутся противоречивыми: 21 апреля дается команда на отлет адъютанта Гитлера и основной массы сотрудников ближайшего окружения фюрера из Берлина. А 22-го Борман записывает: «Фюрер остается в Берлине». В своей шифровке на «Бергхоф» он подтверждает утром 22-го, что «Волк» (такова была партийная кличка Гитлера в 20-е годы) остается здесь, так как только он может овладеть положением, если это вообще возможно».

Колебания действительно были: один из чиновников канцелярии фюрера записал, что еще вечером 20 апреля было дано распоряжение всем чинам высших имперских учреждений вылетать на юг. Позже выяснилось, что вылеты затруднены, следует ехать поездом или автомашинами. На утреннем совещании 21 апреля Гитлер заговорил по-другому. Гюнше и Линге свидетельствуют:

«Военное совещание (21 апреля. — Л.Б.) было назначено на 12 часов. Это было самое короткое совещание за все время войны. У многих лица были искажены. Говорили приглушенными голосами, повторяли один и тот же вопрос: «Почему фюрер все еще не решается покинуть Берлин?»

Гитлер вышел из своих комнат. Он сгорбился еще больше. Лаконично поздоровавшись с участниками совещания, опустился в свое кресло. Кребс начал докладывать. Он сообщил, что положение немецких войск, обороняющих Берлин, еще больше ухудшилось. На юге русские танки прорвались через Цоссен и продвинулись до окраины Берлина. Тяжелые бои идут в восточных и северных предместьях Берлина. Положение немецких войск, стоящих на Одере к югу от Штеттина, катастрофическое. Русские танковыми атаками прорвали немецкий фронт и глубоко вклинились в немецкие позиции.

Гитлер поднялся и наклонился над столом. Он стал водить по карте дрожащими руками. Внезапно выпрямился и бросил цветные карандаши на стол. Он тяжело дышал, лицо налилось кровью, глаза были широко раскрыты. Отступив на один шаг от стола, он закричал срывающимися голосом:

— Это ни на что не похоже! В этих условиях я больше не в состоянии командовать! Война проиграна! Но если вы, господа, думаете, что я покину Берлин, то глубоко ошибаетесь! Я лучше пущу себе пулю в лоб!»

Можно было понять, что даже для потерявшего контакт с реальным миром фюрера трудно было надеяться на возможность изменить ход событий, если он переберется из Берлина в Баварию. Гитлер едва ли мог рассчитывать на какие-то войска: он лучше других знал, что никакой «альпийской крепости» не существовало и группа армий Шернера, действовавшая в Чехословакии, не имела реальной возможности пробиться на запад, в Баварские Альпы. Действительно, впоследствии были обнаружены записи таких высказываний Гитлера в беседах с Борманом: «Совершенно бессмысленно сидеть на юге, ибо там у меня не будет ни влияния, ни армий. Я сидел бы там лишь с моим штабом. Южногерманский и австрийский горные районы я смог бы удержать, если бы можно было удержать Италию. Но там командование заражено пораженчеством…» И еще:

«Я бы сидел в Берхтесгадене как жалкий беглец и отдавал бесполезные приказы». Или в беседе с шефпилотом Бауром: «У меня две возможности: уйти либо в горы, либо к Деницу во Фленсбург. Однако через 14 дней я окажусь в том же положении и перед той же альтернативой. Война кончается в Берлине. Я живу и погибну вместе с Берлином».

Достаточно откровенно? Вот почему Борман и телеграфировал 21 апреля в Оберзальцберг, что «Волк» остается здесь». Волк попал в западню.

В западне — и один!.. Именно в эти дни определилось, что от Гитлера отвернулись его самые ближайшие сподвижники. 20 апреля он видел их в последний раз — Германа Геринга и Генриха Гиммлера.

Если следовать официальной иерархии рейха, то надо сначала заняться рейхсмаршалом Германом Герингом — «вторым лицом» в империи. Весной 1945 года я имел случай его увидеть — в американской военной тюрьме Бад-Мондорф, куда прибыла группа офицеров штаба маршала Г.К. Жукова для допроса главных военных преступников. «Второе лицо» к этому моменту изрядно исхудало, светло-голубой китель с петлицами рейхсмаршала висел на Геринге весьма свободно. Когда начался допрос, руки у Геринга дрожали, а когда он судорожно глотал воду, зубы стучали о стакан…

Геринг одним из первых покинул Берлин еще до его окружения и расположился в своей вилле в Баварии близ Берхтесгадена, выжидая, когда он сможет занять положение преемника Гитлера. С этим он связывал вполне определенные расчеты.

Дело в том, что во время одной из бесед в имперской канцелярии в ответ на предложение вступить в переговоры с западными союзниками Гитлер обронил замечание, что, пожалуй, для этой роли всего больше подходит именно Геринг. В тиши Баварских Альп Геринг составлял планы, согласно которым он видел себя новым хозяином Германии. Как вспоминал впоследствии начальник штаба военно-воздушных сил генерал Коллер, Геринг поручил ему составить обращение к Эйзенхауэру. А сам Геринг излагал своим ближайшим сотрудникам свой план такими словами:

«У Германии остался лишь один шанс. Мы заключаем перемирие с западными державами, поворачиваем весь западный фронт и выкидываем русских. Для этого мы еще достаточно сильны. В конце концов между Востоком и Западом развяжется конфликт, и мы можем облегчить его западным державам…»

Но для того чтобы действовать, Герингу нужны были полномочия. Именно с этой целью 23 апреля он направил шифрованную телеграмму своему любимому фюреру, в которой просил полномочий на осуществление своей роли преемника. В конце телеграммы он неосторожно добавил, что если до 12 часов ночи не получит ответа, то будет считать, что фюрер не свободен в своих решениях.

Когда эта телеграмма пришла в бункер имперской канцелярии, Борман, который не терпел Геринга, обеспечил соответствующую реакцию со стороны Гитлера. Гитлер с подачи Бормана усмотрел в телеграмме Геринга желание захватить власть и тут же отдал распоряжение о лишении Геринга всех постов. В Берхтесгаден полетела телеграмма с приказом тамошним эсэсовцам немедленно арестовать Геринга.

Правда, эсэсовцы обошлись с ним весьма милостиво, и 6 мая ему удалось освободиться. Узнав, что за это время место «преемника фюрера» занял гросс-ад-мирал Дениц, Геринг послал ему телеграмму с предложением своих услуг. В частности, он заявил, что может начать переговоры с Эйзенхауэром как «маршал с маршалом». Но рейхсмаршал опоздал: в это время в качестве представителя Деница к Эйзенхауэру уже уехал генерал Иодль. Тогда Геринг почел за благо сдаться в плен проходящим мимо солдатам и офицерам 1-й американской авиадесантной дивизии. Заметим, что он был принят со всеми почестям*! и даже успел дать пресс-конференцию представителям американской печати. Вел он себя на этой пресс-конференции достаточно развязно и, во всяком случае, не как военный преступник. Поведение его было настолько вызывающим, что американскому командованию пришлось объявить командиру дивизии выговор за то, что он предоставил возможность Герингу устроить прессконференцию.

Конец Геринга известен: он был приговорен к повешению в Нюрнберге, но отравился перед казнью. До сих пор не ясно, как он достал капсулу с ядом. Согласно одной версии, он хранил ее все время, согласно другой — получил от обергруппенфюрера СС фон ден Бах-Зелевского во время перекрестного допроса, третий вариант — от американского охранника.

Геринг весной 1945 года был человеком без власти. Этого нельзя было сказать о Гиммлере. В его руках еще был мощный аппарат СС.

Чем же прогневал Гиммлер Бормана, а затем — Гитлера?

История взаимоотношений Бормана с Гиммлером стара, как история всей нацистской диктатуры. Она началась еще в 30-е годы, когда не кто иной как Борман, обратил внимание Гитлера и Гесса на тогда малоизвестного неофита Гиммлера. Первые годы Гиммлера как главы СС были годами его союза с Борманом, ибо через Бормана лежал путь к Гитлеру. Да и по личной линии оба были дружны — вплоть до финансовых услуг Бормана рейхсфюреру СС для содержания любовницы Гиммлера Хедвиг Поттхаст. Гиммлеру было чем заплатить: он знал, что у примерного семьянина Бормана (жена, любимица фюрера Герда, и 10 детей) была постоянная любовница, дрезденская артистка Майя Берсих, и молчание рейхсфюрера было полезно Борману. Тогда два царства — СС и партийные дела — существовали рядом, не мешая друг другу. Не говоря уже о том, что «принципиальные» цели обоих царств были едины, Гиммлер и Борман использовали друг друга в придворных интригах — в частности, против Геринга (он был ненавистен обоим своими манерами и претензиями) и Геббельса (с риторическим мастерством которого они соревноваться не могли). Но по мере того, как рейх «съеживался» подобно бальзаковской шагреневой коже, стали сталкиваться бормановские и гиммлеровские интересы. Особенно после того, как встал вопрос о возможном преемнике фюрера. Претензии рейхсфюрера СС росли с каждым месяцем нового, 45-го года. Читатель наверняка заметил, что имя Гиммлера довольно редко упоминается в бормановской книжечке. Действительно, Гиммлер стал редко бывать в бункере. Он предпочитал собственную штаб-квартиру в санатории Хоэнлихен, занимаясь своим эсэсовским царством и принимая там высших чинов СС, дабы они видели — от кого они зависят.

Второе обстоятельство, которое разобщило Гиммлера и Бормана, касалось важнейшего вопроса — вопроса о перспективах войны. Роковая перспектива поражения не могла устроить обоих — и Гитлера. Военное поражение становилось очевидным. Помню, как об этом рассуждал перед советскими офицерами генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель.

«Нам стало ясно, что военными методами, — говорил он, — войны не выиграть. Оставались методы политические…»,

Но как? Гитлер все время отодвигал от себя подобную» необходимость, которая означала попытку сговориться с одной из вражеских сторон — либо с Западом, либо с СССР. Он уговаривал своих сподвижников ждать, пока Германии не улыбнется военное счастье (так он прямо говорил Карлу Вольфу, предлагавшему «западный вариант»). Борман, видимо, и в этом вопросе шел «за спиной» Гитлера. Но Гиммлер…

Сейчас историки третьего рейха сходятся в том, что еще в 1942–1943 годах в верхушке рейха (и СС) стали серьезно задумываться о возможности сепаратного соглашения с Западом. Благо, что у этого сговора была богатая предыстория (все еще помнили о полете Гесса). Что касается самого «ордена» СС, то в нем наиболее активным приверженцем «западного варианта» стал глава внешнеполитической разведки (т. н. VI управления Главного управления имперской безопасности СС) бригадефюрер СС Вальтер Шелленберг. Его первая инициатива датируется весьма ранним сроком — августом 1942 года. Еще до Сталинграда, но после однозначного краха под Москвой, хорошо информированный о положении не только на фронтах, но и в тылу, молодой и преуспевающий бригадефюрер решился на смелую (по тем временам) акцию. Улучив удобный момент, он задал Гиммлеру неприятный вопрос:

— Разрешите, рейхсфюрер, задать вам рискованный вопрос: в каком из ящиков вашего письменного стола лежат альтернативные предложения об окончании войны?

Сначала Гиммлер разгневался:

— Как вы можете такое спрашивать?

Шелленберг был готов к подобной реакции. Он выждал, пока его шеф успокоился, и стал ему разъяснять, что речь идет о сугубо тайных переговорах с Западом. Гиммлер тогда спросил:

— А не обернется ли это бумерангом против нас? Ведь вполне возможно, что западные державы вслед за этим сами попытаются найти согласие с Востоком?

Шелленберг обещал, что будет действовать только через свои каналы. Гиммлер уже подхватил идеи Шелленберга.

— Но мы не должны в это посвящать Бормана. Он способен нас скомпрометировать и обвинить нас в попытке сговориться со Сталиным!

Так потихоньку Шелленберг превратил Гиммлера в своего союзника. Он даже набросал схему компромисса с Западом: уход вермахта из Северной Франции, восстановление Бельгии и Голландии; сохранение Прибалтики как немецкого плацдарма, создание на Балканах дружественных государств. А на Востоке?

— Компромиссный мир, — подытожил Шелленберг, — должен быть таков, что мы и в будущем будем в состоянии отстоять себя на Востоке!

И уточнил:

— Строительство новой Европы должно обеспечить возможность большой войны против России.

Гиммлер согласился и дал Шелленбергу «карт-бланш» на действия, заметив лишь походя:

— Но если вы допустите оплошности в ведении дел, то я от вас немедля откажусь!

Со времени этого разговора (он состоялся в Виннице!) до весны 1945 года утекло много воды, но ведомство Шелленберга прилагало необычайные усилия, чтобы реализовать замыслы вбивания политического клина между союзниками. Вот, к примеру, 1944 год, когда 20 июля провалился неудачный генеральский заговор против Гитлера. «Штатский» и политический глава заговора Карл Герделер возлагал большие надежды на соглашение с Западом и принимал меры, чтобы заручиться контактами с США и Англией. Но заговор не удался, Герделер оказался в застенке СС.

Но оказалось, что Герделер еще пригодился… Гиммлеру. Вот что рассказал об этом Вильгельм Бранденбург, один из эсэсовских тюремщиков, охранявший Герделера:

«Однажды высшие власти, именно Гиммлер, сделали Герделеру предложение. Можно назвать это даже поручением. Дело шло о том, чтобы использовать его тесные политические связи с шведским финансистом Валленбергом в Стокгольме и с еврейским руководителем д-ром Вейцманом и установить контакт с английским премьер-министром Черчиллем и таким путем достичь быстрого и приемлемого мира. Герделер принял это поручение».

Бранденбург точно не знал, чем завершилось это поручение. Но во всяком случае известно, что 8 октября 1944 года Герделер написал Валленбергу письмо с просьбой выступить в качестве посредника между гитлеровской Германией и западными державами, дабы «Европа была спасена от большевизма». «Англия должна заключить перемирие с нынешней Германией, — призывал Герделер от имени Гиммлера. — Англия должна терпеть национал-социализм…» Герделер тут же предупреждал: «Сначала все надо подготовить за кулисами, втайне от России». На редкость ясное изложение концепции!

В это же время, в октябре — ноябре 1944 года Гиммлер поручил Вальтеру Шелленбергу пригласить самого Валленберга в Берлин для конфиденциальных разговоров. Валленберг не рискнул. Тогда Гиммлер направил по другим шведским каналам специальное послание правительствам США и Англии, в котором предлагал выслать эмиссара для переговоров. Это послание, как свидетельствует государственный секретарь Кордэлл Хэлл, достигло адресата. Но оно не нашло поддержки у Рузвельта.

Вскоре в переговоры вступил и сам Гиммлер. Так, в конце 1944 года состоялись секретные встречи Гиммлера с бывшим президентом Швейцарии Музи, официальным предлогом для которых были переговоры об освобождении группы евреев, заключенных в концлагеря, за что Музи от имени еврейских организаций предложил Гиммлеру 5 млн. швейцарских франков. Переговоры шли под флагом Красного Креста. Если вспомнить, что этой маркой активно пользовались эмиссары правительств США и Англии, то можно предположить, что и на этот раз Гиммлер обсуждал с Музи не только вопрос о судьбе заключенных. Об этом, кстати, стало известно в Москве (мы читали доклад Меркулова!).

Мы уже знаем, что 1945 год принес новые попытки найти общий язык между эсэсовскими эмиссарами и военно-политическими деятелями США и Англии. Оговорюсь сразу: как американские, так и английские участники переговоров выступали далеко не единым фронтом и не всегда имели прикрытие «наверху». Ведь шел год Победы, и лидеры западных держав не хотели рисковать завоеванным единством антигитлеровской коалиции, их вовсе не прельщала рисуемая немецкой стороной перспектива немедля после столь близкой Победы вступать в новую «горячую войну» — на этот раз с Советским Союзом. Это, безусловно, не нашло бы поддержки у народов демократических стран, и Йозеф Геббельс был прав в своем письме к Гитлеру, которое я приводил выше, когда — с сожалением для себя — констатировал зависимость западных правительств от мнения избирателей.

Так случилось и с акцией обегруппенфюрера СС Карла Вольфа в Северной Италии. Там согласие между Вольфом, Даллесом и командующим союзными войсками в Италии фельдмаршалом Александером зашло достаточно далеко, чтобы в ночь на 17 апреля Вольф мог многое обещать Гитлеру. Но это согласие оказалось шатким, и от него Даллесу пришлось отказаться, когда в Москве узнали о нем и Сталин прямо поставил вопрос о судьбах великой коалиции. Сталин был необычайно резок в своих посланиях Рузвельту и Черчиллю. Например, Рузвельт, оправдываясь за начало переговоров с эмиссарами СС (а это прямо нарушало союзнические соглашения), 25 марта 1945 года писал Сталину: «…Как военный человек, вы поймете, что необходимо быстро действовать, чтобы не упустить возможности. Так же обстояло бы дело в случае, если бы к вашему генералу под Кенигсбергом или Данцигом противник обратился с белым флагом».

29 марта И.В.Сталин ответил:

«Я не только не против, а, наоборот, целиком стою за то, чтобы использовать случаи развала в немецких армиях и ускорить их капитуляцию на том или ином участке фронта, поощрять их в деле открытия фронта союзным войскам.

Но я согласен на переговоры с врагом по такому делу только в том случае, если эти переговоры не поведут к облегчению положения врага, если будет исключена для немцев возможность маневрировать и использовать эти переговоры для переброски своих войск на другие участки фронта, и прежде всего на советский фронт».

По поводу же аналогии с Кенигсбергом и Данцигом И.В. Сталин заметил:

«К сожалению, аналогия здесь не подходит. Немецкие войска под Данцигом или Кенигсбергом окружены. Если они сдадутся в плен, то они сделают это для того, чтобы спастись от истребления, но они не могут открыть фронт советским войскам, так как фронт ушел от них далеко на запад, на Одер. Совершенно другое положение у немецких войск в Италии. Они не окружены и им не угрожает истребление. Если немцы в Северной Италии, несмотря на это, все же добиваются переговоров, чтобы сдаться в плен и открыть фронт союзным войскам, то это значит, что у них имеются какие-то другие, более серьезные цели, касающиеся судьбы Германии».

Конечно, Сталин намеренно преувеличивал опасность раскола союзников. Но его можно понять — ему, Верховному главнокомандующему вооруженных сил, приложивших чудовищные, почти невероятные усилия и понесших такие потери, предлагали сравнение марша от Сталинграда до Восточной Пруссии с выглядевшей «прогулкой» кампанией англо-американских войск в Италии (последняя вообще капитулировала)! Сталин имел право на преувеличение, ибо он знал, что Запад не пойдет на раскол коалиции. Весной 1945 года западные союзники не могли пойти на это, единожды придя на континент. Но по своей сути последние месяцы военного года были омрачены тенью будущей «холодной войны» между Западом и Советским Союзом, которая в последующие годы разгорелась не хуже войны «горячей».

Так или иначе, президент США и премьер-министр Великобритании были вынуждены дезавуировать своих участников швейцарских переговоров: те получили указание прервать все контакты. Но это не означало, что немецкие участники сложили свое дипломатическое оружие. Шелленберг перенес усилия с итальянского плацдарма на иной, а именно — в Швецию, где уже с 1943 года сложились устойчивые контакты СС с английскими и американскими разведчиками, осуществлявшиеся при шведском посредничестве. Весной 1945 года переговоры шли через особого посредника — руководителя шведского отделения Международного Красного Креста графа Фольке Бернадотта. Последний акт этих переговоров состоялся 24 апреля.

…Еще 23-го Гиммлер узнал от Фегеляйна, что Гитлер решил остаться в Берлине. Гиммлер почувствовал себя новым хозяином рейха. Шелленберг торопил: он советовал Гиммлеру, чтобы тот попросил Бернадотта (тот «случайно» находился в Германии) лично отправиться к генералу Эйзенхауэру и от имени Гиммлера предложить ему капитуляцию Германии перед западными союзниками. Умный Бернадотт сразу сказал, что это нереально. Тогда Гиммлер избрал иной путь: он сам решился на встречу с графом. Она состоялась в Любеке 24 апреля. Разговор оказался долгим, Гиммлер упорствовал:

«Я готов безоговорочно капитулировать перед западными союзниками, чтобы уберечь возможно большую часть Германии от советского вторжения, а на восточном фронте вести бои до тех пор, пока там не произойдет встреча с западными войсками…»

Бернадотт не высказал особого восторга, однако заявил, что готов передать шведскому правительству это предложение Гиммлера, коли немцы капитулируют в Норвегии и Дании. Гиммлер на это согласился и написал короткое письмо шведскому министру иностранных дел Гюнтеру. 24-го Гюнтер проинформировал об этом послов США и Англии в Стокгольме.

Что же ответили в Лондоне и Вашингтоне?

Черчилль вспоминал, что узнал о предложении Гиммлера утром 25-го и немедля созвал военный кабинет. Своим коллегам премьер-министр сказал, что необходимо согласовать ответ с американцами, а затем — с Москвой. При этом он лукаво разъяснил: мол, о капитуляции надо говорить втроем, вместе с Москвой. Но в то же время у генерала Эйзенхауэра и фельдмаршала Александера (в Италии) нельзя отнимать права принимать частичные, местные капитуляции. Для этого не нужно тройственного согласия. Об этом он сообщил и в Вашингтон.

Затем состоялся странный телефонный разговор с Труменом:

«Трумен: Я думаю, что его (т. е. Гиммлера) надо заставить капитулировать перед всеми правительствами — русским, вашим и Соединенных Штатов. Я думаю, что мы можем обсуждать частичные капитуляции.

Черчилль: Нет, нет, нет. От такого человека, как Гиммлер, никакой частичной капитуляции. Гиммлер может говорить от имени немецкого государства, ежели подобное сегодня возможно. И поэтому мы думаем, что переговоры должны вестись со всеми тремя правительствами.

Трумен: Совершенно правильно. Это и мое мнение.

Черчилль: Разумеется, речь идет о частичной капитуляции на фронте, на гиммлеровском союзном фронте. И тамЭйзенхауэру оставляется право принимать капитуляции, тогда он (т. е. Гиммлер), пожалуй, захочет капитулировать.

Трумен: Да, конечно.

Черчилль: Вы это понимаете?

Трумен: Полностью. Коли он говорит от имени общегерманского правительства, то и капитуляция должна охватывать все и она должна совершаться перед всеми тремя правительствами».

Странный разговор! Трумен как бы не слышит или делает вид, что не слышит рассуждения своего собеседника о частичной капитуляции, о полномочиях Эйзенхауэра. И если премьер-министр довольно невежливо переспрашивает: «Вы это понимаете?», президент отвечает однозначно. Ведь он помнит недавнюю переписку со Сталиным по поводу Северной Италии. Поэтому хитрый маневр Черчилля пришлось отвергнуть. Оба западных лидера сообщили Сталину о предложении Гиммлера и о своем отрицательном к нему отношении. Сталин, разумеется, поддержал своих коллег. Трумен дал указание послу в Швеции передать совместный отказ, и 27 апреля Шелленберг узнал об этом от Бернадотта, узнал от Шелленберга об отказе и сам Гиммлер. Об этом сообщили по радио. Интрига окончилась.

Но нет! Получив отказ от Черчилля и Трумена, Гиммлер обратился к генералу де Голлю и предложил ему… союз Германии с Францией. Мол, англо-американцы будут обращаться с Францией, как с сателлитом, а

Сталин ее «советизирует». Единственный путь Франции к величию и независимости лежит через немедленный союз с Германией, а генерал де Голль завоюет себе имя великого человека всех времен. Ответа, конечно, не последовало.

Зато Борман рассчитался с Гиммлером — но лишь в своем дневнике.

ДНИ: 27 апреля — 29 апреля

Пятница, 27 апреля

Мы стоим за фюрера и погибнем вместе с ним. Верны ему до смерти. Другие думают, что должны действовать из «высших побуждений». Они жертвуют фюрером, а их неверность — черт их побери! — похожа на их «честь»!

Суббота, 28 апреля

Наша имперская канцелярия превратилась в кучу обломков. «Мир стоит на краю гибели»!

Государственная измена — безоговорочная капитуляция — об этом сообщает иностранная печать. Фегеляйн разжалован — пытался трусливо бежать из Берлина в штатском. День во второй раз начинается ураганным огнем.

Воскресенье, 29 апреля

В ночь с 28 на 29 апреля иностранная печать сообщает о предложении Гиммлера о сдаче рейха. Обручение Адольфа Гитлера с Евой Браун.

Фюрер диктует свое политическое, а затем личное завещание. Предатели Иодль, Гиммлер и генералы оставляют нас в руках большевиков. Снова ураганный огонь! По сообщениям противника, американцы проникли в Мюнхен!

Все эти фразы — буквально накорябанные Борманом вкривь и вкось, не соблюдая порядок строк разлинованного блокнота, — явно не соответствуют канцелярскому характеру и общему стилю документа. Действительно, надо было случиться краху рейха, чтобы у человека, стоявшего за спиной своего хозяина, проявились человеческие черты: злоба, отчаяние, возмущение!

Анализом этих дней мы еще займемся, но сейчас о другом: о том, насколько глубок был разрыв между призрачной жизнью в бункере и реальной жизнью в те же дни 27–29 апреля 1945 года в том же Берлине. Ведь это уже не была столица Великой Германской империи, а город, которым руководила советская оккупационная комендатура. Этот Берлин начинал новую, сложную и непривычную для него жизнь. Даже нам, офицерам штаба маршала Жукова, она была непривычна — и мы узнавали о ней из рассказов советских журналистов, благо поддерживали с ними дружеские связи.

 

Очерк двенадцатый

Когда Москва пришла в Берлин

29 апреля военным корреспондентам газеты «Правда» Борису Горбатову и Мартыну Мержанову — моим давним знакомым — был назначен прием у первого советского коменданта Берлина генерал-полковника Николая Берзарина. Об этом Мержанов вспоминает так: «Еще вчера первый советский комендант Берлина генерал-полковник Берзарин назначил Горбатову и мне свидание на два часа дня, и мы, потолкавшись еще минут двадцать по комнатам штаба корпуса, двинулись в тылы 5-й ударной армии. Ехали по асфальтированной дороге, и справа от нас слышались шумы далеких боев. Наконец мы свернули вправо и поехали к центру города, на улицу Альтфридрихсфельде 18, где в старом закопченном и пробитом пулями и снарядами доме расположилась советская комендатура Берлина.

Часовой проверил наши документы, и мы вошли в здание с длинным коридором. В конце его мы нашли дверь, на которой мелом было написано: «Комендант города Берлина». Офицер проводил нас в соседнюю большую комнату, в которой было уже полно народа. За большим письменным столом сидели Николай Эрастович Берзарин и переводчик, а за длинным, покрытым зеленым сукном, — сидели немцы в гражданской одежде. Все они были худы и бледны. Большинство подавленно смотрели вниз.

В ходе беседы мы выяснили, что это инженерыспециалисты, работавшие на электростанциях, водопроводе, в пекарнях, в торговых предприятиях, в трамвайных парках и метро. Они еще не представляли себе, о чем они должны говорить с этим стройным, смуглым, красивым генералом, войска которого штурмовали в этот день Александерплац и здание ратуши. И в этот кажущийся им неподходящим момент он пригласил к себе работников коммунального хозяйства и спокойным голосом объявил:

— Сегодня в одиннадцати освобожденных районах наша армия раздает населению хлеб и картофель, открыто более тридцати хлебопекарен, пущены шесть мельниц.

Немцы внимательно слушали, а некоторые записывали что-то на листках бумаги.

Берзарин продолжал:

— Во всех районах созданы «группы содействия Красной Армии». Что это за группы? Они под руководством районных комендантов должны наводить порядок на улицах и в домах, подбирать и сдавать оружие, выполнять все приказы комендантов.

Далее из доклада немцы узнали, что на днях штурмовой отряд под командованием подполковника Ф. Галкина, наступая на Трептовпарк, ворвался в крупнейшую берлинскую электростанцию Румельсбург, которая работала на полную мощность.

— Станция действует и сейчас, — сказал Берзарин. — С рабочими установлен полный контакт. Они аккуратно выполняют свои обязанности. — Посмотрев на карту, генерал добавил: — Работают электростанции в Клингенберге и в Раменсдорфе. В районе Карлхорста в ближайшее время будет пущен газовый завод. Открыты больницы, и мы снабжаем их медикаментами, разрешена частная торговля, работают часовые мастерские.

Немцы слушали, не проронив ни слова, ничем не выразив своего отношения к докладу.

Тогда Берзарин обратился к ним с вопросом:

— Поможете нам восстановить ваш Берлин?

Слова «ваш Берлин» произвели на слушателей определенное впечатление: как «ваш», если битва проиграна, если вот-вот падет рейхстаг и имперская канцелярия?

Все по-прежнему молчали, но среди немцев чувствовалось некоторое оживление. Они переглядывались, словно желая угадать намерения друг друга.

Тогда Берзарин обратился к одному из них:

— Вот вы, господин… — в это время инженер встал, но Берзарин попросил его сесть. — Мне известно, что вы хороший специалист, а занимали скромную должность сменного инженера, в то время как директор-фашист был мало образован, но руководил всей станцией. Правильно я говорю?

Инженер молчал.

— Вот я и предлагаю, — продолжал генерал, — вам, господин, стать директором станции.

Инженер вновь встал. Его покрасневшее лицо, вытянутая шея над широким воротом несвежей рубашки стали видны всем. Он смотрел на Берзарина и, казалось, хотел, но не мог произнести ни слова. Его пиджак был ему мал, и из коротких рукавов высовывались костлявые руки. Наконец, он сказал:

— Это невозможно…

— Почему?

— Как же я, рядовой инженер, могу стать выше господина директора?

— А почему нет?

— Это нарушает все нормы, привычки, понятия, которые сложились у нас.

— Но ведь директора нет, он сбежал, бросил и станцию и вас и уже никогда больше не вернется.

Инженер глядел на всех, ища поддержки. Но коллеги его либо опускали глаза, либо смотрели в сторону. По щекам инженера потекли слезы. Берзарин улыбнулся и сказал:

На том и порешили, а сотрудников выберете себе сами… Мы вам поможем во всем.

Инженер сел, опустив голову на руки, скрещенные на столе, и плечи его вздрагивали… Потом он встал и сказал:

— Я согласен на все ради блага немецкого Берлина.

— Вот и хорошо!

Так проходило назначение на посты директоров станций, пекарен, вокзалов, магазинов. И лишь один человек на предложение генерала ответил резким отказом. Он говорил быстро, долго. Смысл отказа заключался в том, что он может подчиниться только германским властям.

— Но ведь вас никто не насилует, я вам только предлагаю, — сказал Берзарин.

— А меня не расстреляют?..

— Нет!

Тогда я категорически отказываюсь быть начальником берлинского водопровода, — решительно заявил он.

Совещание закончилось. Немцы, перешептываясь, кучно выходили, а Берзарин, схватив фуражку, торопливо ушел из комендатуры. Когда мы выскочили за ним, чтобы задать ему несколько вопросов, то увидели голубой дымок отошедшей машины: он торопился к войскам своей 5-й ударной, сражавшейся за центр города».

Так записал в своем блокноте Мартын Мержанов, и так это было: нацизм умирал, а Берлин возвращался к жизни. Наверно, много параллелей можно было проводить в те дни — например, параллель между судьбами советской столицы Москвы, если бы планы гитлеровцев осуществились и если бы она была взята немецкими войсками, и судьбой Берлина, который был взят советскими войсками. Мне, бывшему в Берлине в те дни, эти параллели не приходили в голову. Но сегодня об этом можно задуматься.

…Я мог себе представить, как выглядел генерал-май-ор барон фон Герсдорф в годы войны, хотя это было не так просто сделать, видя летом 1971 года престарелого человека в ортопедической коляске (заядлый кавалерист, он не оставлял этого занятия до преклонных лет, пока не упал с лошади). Но в манерах этого представителя силезского дворянства, в роду которого один генерал сменял другого, чувствовалась «школа», дающаяся не только годами. Когда барон фон Герсдорф прибыл в Познань, где весной 1941 года находился штаб фельдмаршала фон Бока, он еще не знал своего начальника, но вскоре смог это сделать в достаточной мере.

«В «тройном созвездии» немецких фельдмаршалов — Рунштедта, Манштейна, Бока — Федор фон Бок был, пожалуй, самой блестящей фигурой, — так охарактеризовал генерал фон Герсдорф человека, который должен был взять Москву. — Большой стратег, знаток своего дела, прусский фельдмаршал, каким его можно себе представить: точный, корректный, лощеный. Однако эти профессиональные свойства соединились у Бока с честолюбием, карьеризмом и безжалостностью.

Как принято говорить, Бок был человеком, который шел по трупам…»

Барон фон Герсдорф рассказывал мне об оперативном плане фон Бока осенью 1941 года, предусматривавшем взятие Москвы.

«Для оценки этого плана, — заметил он, — надо иметь в виду, что, согласно приказу Гитлера, наши войска не должны были вступить в Москву. Они должны были лишь окружить город.

— Не должны были вступить в Москву?

— Да, это прямо следовало из приказов фюрера…»

Оказывается, перед началом наступления на Москву в штаб Бока прибыл некий высший чин нацистского руководства (имя его Герсдорф забыл) и представился в качестве «начальника передового штаба Москва». Он заявил, что имеет указание фюрера, согласно которому войска не должны вступать в город. Бок должен будет лишь выделить части для выполнения задач «обеспечения безопасности». Герсдорф попросил уточнить формулировку, на что гость из Берлина назвал эти задачи «задачами политической безопасности».

Но знаем ли мы все, что замышляли гитлеровцы сделать с Москвой? Известны многие рассуждения Гитлера о необходимости стереть советскую столицу с лица земли, соответствующие директивы. Известны и конкретные планы, в частности, план затопления города.

Так, 9 октября 1941 года упоминавшийся выше д-р Кёппен записал в своем дневнике:

«Фюрер распорядился, чтобы ни один немецкий солдат не вступал в Москву. Город будет затоплен и стерт с лица земли».

Запись от 17 октября гласила:

«В русские города, в том числе в большие, немцы не должны вступать, если города переживут войну. С Петербургом и Москвой этого не случится».

Что же советские войска сделали с Берлином, когда он очутился у них в руках? До сих пор документация по этому поводу была очень скромной. Преобладали свидетельства, в которых отражалась забота новых властей о городе, о его населении. Эти документы есть, и я их приведу. Но сейчас открылась другая сторона событий, которая еще больше подчеркивает поистине исторический характер решений, принятых после взятия Берлина.

Оказывается, с момента вступления Красной Армии на территорию Германии и ее сателлитов в Москве рассматривался вопрос о том, что же делать с населением этих территорий? Сам собой напрашивался ответ, что оно должно было хотя бы минимально внести своим трудом вклад в восстановление чудовищных разрушений в республиках СССР. 3 февраля 1945 года была издана директива Государственного Комитета Обороны СССР (ГОКО) за номером 7467. Директива суровая, но объяснимая: произвести…

…«мобилизацию на работы трудоспособных граждан — немцев, независимо от подданства, по следующим группам:

Мужчин от 17 лет до 45 лет, женщин от 18 лет до 30 лет.

Женщины, имеющие грудных детей (до одного года), от мобилизации освобождаются.

Мобилизованные граждане будут использованы на работах согласно решения Военного Командования.

Мобилизованные обязаны иметь с собой личные вещи: зимнюю одежду, обувь, белье, постельные принадлежности, личную посуду, предметы гигиены и продовольствия на 15 суток. Общий вес вещей не должен превышать 200 килограммов».

Директиву начали выполнять. В конце 1944 гЪда из балканских стран, куда пришла Советская Армия, в СССР было уже вывезено (практически — депортировано) 112 480 немцев. Эту задачу выполняли внутренние войска НКВД. Теперь же в самой Германии собирались принимать такие же меры. Должны были пойти на Восток колонны десятков (если не сотен!) тысяч немцев…

Но 20 апреля — за день до вступления войск Жукова в городскую черту Берлина — Сталин понял, что подобные драконовские депортационные меры невозможны в стране, которую СССР и его союзники собираются надолго оккупировать. Не говоря уже о малой эффективности такой рабочей силы, советские власти не могли себе позволить становиться в позу, подобную нацистским оккупантам. 20 апреля 1945 года директива ГОКО была отменена, и тогда появились иные документы, которые мы приведем:

«ПРИКАЗ

Начальника гарнизона города Берлина

от 2 мая 1945 г.

№ 01 об обеспечении нормальной работы медицинских научно-исследовательских и лечебных учреждений и санитарно-эпидемического благополучия в городе

В целях обеспечения должного санэпидсостояния гарнизона и в порядке сохранения и восстановления работоспособности расположенных в гарнизоне научных и лечебных медицинских учреждений приказываю:

1. Комендантам районов города Берлина: а)принять немедленно все необходимые меры к сохранению расположенных в их районах научно-меди-цинских и лечебных учреждений, для чего обеспечить их охрану и неприкосновенность всех видов медицинского и санитарно-хозяйственного имущества, а также медицинского персонала и обслуживающих лиц, работающих в этих учреждениях. Изъятие имущества и его перераспределение допустимо лишь по указанию начальника санитарной службы гарнизона; б)использованием всех местных санитарных средств обеспечить восстановление гражданского здравоохранения в гарнизоне, в том числе обеспечить обязательную госпитализацию всех инфекционных больных в специальные стационары, проводя одновременно необходимые противоэпидемические мероприятия в очагах заражения; в)обеспечить хозяйственные нужды лечебных учреждений гарнизона, в том числе обеспечить их продовольствием, водой и топливом; г)медицинских работников гарнизона, используемых в работающих лечучреждениях, а также престарелых медработников и неработоспособных по инвалидности обеспечить квартирами и необходимыми бытовыми условиями, обратив особое внимание на удовлетворение бытовых нужд научных работников; д)немедленно приступить к очистке территории гарнизона от трупов животных и нечистот.

Об исполнении данного приказа донести мне 5.5.45 года; е)обеспечить охрану всех предприятий пищевой промышленности, а также продовольственных складов, установив жесткий контроль за их деятельностью, за распределением продовольствия и в соответствии с существующими приказами и при обязательном участии в этой работе представителей санитарной службы.

Возлагаю на комендантов районов города Берлина персональную ответственность за восстановление здравоохранения в гарнизоне, за сохранение всех лечебных и научно-медицинских учреждений, а также за обеспечение должного санэпидсостояния своих районов.

2. Моему заместителю генерал-майору Серденко: а)взять под свой непосредственный контроль обеспечение хозяйственных нужд расположенных в гарнизоне лечебных и научно-медицинских учреждений; б)специально для родильных домов, акушерских отделений больниц и клиник, а также для детских лечучреждений выделить из состава гуртов скота дойных коров для обеспечения больных детей и новорожденных свежим молоком; в) обеспечить лечебные учреждения из трофейных фондов необходимым им для работы транспортом.

3. Начальнику санитарной службы гарнизона: а)принять непосредственное участие в восстановлении гражданского здравоохранения гарнизона, для чего организовать врачебную общественность города на воссоздание лечебной сети, определить конкретные нужды восстанавливаемых учреждений, учредить контроль за их последующей работой и проверять деятельность комендантов района города Берлина в этом направлении; б)для каждого района города выделить врача — санитарного уполномоченного, которому поручить организацию всей работы в районе по восстановлению здравоохранения и обеспечению санэпидблагополучия; в)комендантам районов давать указания по выполнению предъявленных к ним выше требований и повседневно контролировать их работу, о недочетах систематически докладывать мне.

Подлинник подписан начальником гарнизона и начальником штаба гарнизона г. Берлина.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

Военного совета 1-го Белорусского фронта № 063 от 11 мая 1945 года о снабжении продовольствием населения города Берлина

Во исполнение постановления ГОКО от 8 мая 1945 г. Военный Совет 1-го Белорусского фронта постановляет:

1. Исходя из установленных ГОКО норм снабжения продовольствием города Берлина в среднем на одного человека в день: хлеба — 400–500 г, крупы — 50 г, мяса — 60 г, жиров — 15 г, сахара — 20 г,

кофе натурального — 50 г, чая — 20 г, картофеля, овощей, молочных продуктов, соли и других продовольственных товаров — по нормам, установленным на месте, в зависимости от наличия ресурсов — ввести с 15 мая 1945 г. следующие нормы снабжения населения города Берлина…

Выдачу хлеба населению города Берлина производить ежедневно, предоставив право потребителям получать хлеб сразу на два дня за текущий день и за следующий день. Мясо, жиры, сахар, крупу и картофель в мае с.г. выдавать два раза по установленным нормам: первый раз за время с 15 мая по 21 мая включительно — за 7 дней и второй раз за время с 22 по 31 мая за 10 дней. Соль выдать с 20 мая по 31 мая в размере установленной месячной нормы.

Натуральный кофе и натуральный чай выдать с 25 по 31 мая, а суррогатный кофе — с 21 по 31 мая в размере установленной месячной нормы.

Деятелям науки, техники, медицины, культуры и искусства, а также руководящему составу городского и районных органов самоуправления, руководящему составу крупных промышленных и транспортных предприятий по спискам, утвержденным соответствующими бургомистрами, отпускать все продукты питания по нормам, установленным для рабочих тяжелого труда.

Остальным инженернотехническим работникам предприятий и учреждений, врачам, учителям и служителям культов отпускать все продукты питания по нормам, установленным для рабочих.

Для питания больных, находящихся на излечении в больницах, отпускать продовольствие, исходя из норм, установленных для рабочих, а нуждающимся в специальном лечении в соответствии с нормами, установленными отделом здравоохранения городского самоуправления…

8. Исходя из установленного постановлением ГОКО количества продовольствия, подлежащего передаче с 1-го и 2-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов для снабжения населения города Берлина на 5-месячный период: зерна для выработки крупы и муки 105 000 т, мясопродуктов — 18 000 т, жиров — 4500 т, сахара — 6000 т, интенданту фронта полковнику тов. Ткачеву выделить из ресурсов фронта в счет указанных количеств в период с 15 мая по 15 июля с.г.:

Муки…..41000 т

Крупы…..5 000 т

Мяса….6 500 т

Жиров…..500 т

Соли…..4 000 т

Кофе суррогат…..300 т

Кофе натурального…..50 т

Картофеля…..50 000 т

Продовольствие для обеспечения населения города Берлина на 7 суток доставить по районам до 15 мая с. г…

ДОКЛАД

Начальника тыла 1-го Белорусского фронта генерал-лейтенанта и/сл. Антипенко

члену Государственного Комитета Обороны тов. Микояну от 18 мая 1945 года

об обеспечении продовольствием населения и восстановления нормальной жизни в городе Берлине

Докладываю выполнение Постановления Военного совета Первого Белорусского фронта № 063 об обеспечении населения города Берлина по состоянию на 18.00 18 мая 1945 года.

По пункту 2. Выявлены в районе Берлина радиусом 35–40 км (Нейруппин, Вильдеберг, Нейштадт, Фризак, Науэн, Шпандау) фермы с общим количеством молока до 70 000 л в сутки. Разрабатываются мероприятия по доставке молока в торговую сеть с 25 мая 1945 года.

Кроме того, в Берлине и в радиусе 10–15 км от Берлина возможно разместить 5000–7000 дойных коров в течение 20 суток. По пунктам 4 и 5. Карточки изготовлены и розданы в срок, продукты начали отпускать 15 мая 1945 года.

По пункту 7. Все 235 человек офицеров выделены и работают по созданию аппарата торговой сети в районах города.

Муки…..9585т

Крупы…..929т

Мяса….. 3600т

Жиров….. 300т

Соли…..130 т

Кофе натурального….. 15 т

Находится в пути:

Соли….. 2130т

Кофе суррогатного….. 216т

По пунктам 9, 10, 11 и 12. В районы погрузки картофеля отправлены 5000 мобилизованных немцев и один автополк в количестве 600 автомашин.

На 18.00 18 мая подвезено к станциям погрузки 52 000 т картофеля. Погружено 17 500 т. Получено и доставлено в торговую сеть 6000 тонн.

Ежедневно поступает 1500 т картофеля, в ближайшие дни поступление возрастет до 3000 тонн.

Один автополк в составе 825 машин и 50 прицепов работает в городе Берлине по подвозу продовольствия в торговую сеть.

По пункту 13. Передано городскому самоуправлению: легковых автомашин 100, в т. ч. на ходу 50, грузовых автомашин 80. Остальные 120 грузовых автомашин будут сданы к 20 мая.

По пункту 14. Для автотранспорта, работающего по обслуживанию города Берлина, отпущено 1000 т автобензина.

Городскому самоуправлению в счет 300 т автобензина отпущено 6 т и 19 мая отпускается 60 т, а 234 т находятся на нефтебазе и будут выдаваться по мере потребности.

Кроме того, проделано следующее:

Убрано и зарыто 2028 трупов лошадей. В городе Франкфурте-на-Одере вывезено из подвалов 9300 раненых. Осталось в больницах и госпиталях до 6000 человек. На вывозе раненых и больных работают 99 автомашин.

Во всех 22 районах назначены врачи — немцы, в районных комендатурах работают 30 врачей из войсковых частей. Аптеки обеспечены трофейными медикаментами и работают во всех 22 районах города.

16 мая организован Центральный городской банк и 21 районное отделение.

Организован финотдел города Берлина.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

Военного совета 1-го Белорусского фронта

от 31 мая 1945 года № 080

о снабжении молоком детей города Берлина

В соответствии с постановлением ГОКО № 8450 от 8.5.1945 года «О снабжении населения города Берлина» Военный совет фронта постановляет:

1. Организовать снабжение молоком детей до 8-летнего возраста за счет:

а) использования молочных ресурсов пригородов Берлина в количестве ежедневно 70 000 литров молока;

б) передачи из трофейного скота 5000 голов дойных молочных коров для размещения на молочных пунктах в районах города Берлина.

2. Обязать зам. командующего по гражданской администрации тов. Серова: а) закрепить для поставок городу Берлину свежего молока следующие пригородные районы:

Шпандау…..3000 л ежедневно

Науэн…..7000

Нейруппин…..30 000

Ратенов…..15 000

Вестховальланд…..15 000

Итого: 70 000 л ежедневно

Обязать военных комендантов указанных районов немедленно через местные органы власти организовать максимальный сбор молока от населения, восстановить сеть молочных заводов и сливных пунктов, учесть всех специалистов, ранее работавших на молочных заводах, обеспечить их документами и направить в село для организации сбора молока и для транспортировки его на мол заводы. За счет транспорта местного населения организовать транспортировку молока из населенных пунктов и сливных точек на молзаводы, из которых молоко будет транспортироваться в город Берлин.

Обязать генерал-майора Жижина:

а) выделить в распоряжение Берлинского центрального молочного завода 25 автомашин ЗИС-5 для транспортировки молока из районов в Берлин;

б) через бургомистра г. Берлина наладить в пятидневный срок торгующую молочными продуктами сеть.

Обязать интенданта фронта Ткачева до 15 июня с.г. доставить и сдать городскому самоуправлению города Берлина 5000 голов.

Обязать начальников тыла армий организовать подгон коров в район города Берлина, выделив для этого необходимое количество охраны, гонщиков, обеспечить на путь следования кормами. Перегон закончить к 15 июня 1945 года.

Обязать начальника ветслужбы фронта генерал-майора Шпайера до момента сдачи властям города Берлина перегоняемого скота проверить его на предмет благополучия по эпизоотии.

Контроль за выполнением настоящего постановления возложить на начальника тыла фронта генерал-лейтенанта Антипенко.

О ходе выполнения постановления докладывать Военному совету фронта каждые 5 дней.

Подлинник подписан командующим войсками и членом Военного совета 1-го Белорусского фронта.

ДОКЛАД

Начальника тыла Группы советских оккупационных войск в Германии генерал-лейтенанта Антипенко члену Государственного Комитета Обороны тов. Микояну А.И. от 21 июня 1945 года о снабжении населения города Берлина продовольствием и организации нормальной работы коммунального хозяйства и городского транспорта, лечебных и культурных учреждений

Докладываю о реализации решений ГОКО по Берлину:

На июнь выдано два миллиона восемьсот тысяч карточек. Сеть магазинов достаточна, очередей нет. Детям регулярно выдается молоко. Снабжение молоком производится за счет завоза из пригородных районов 60–65 тысяч л молока в день. Из трофейного скота городскому самоуправлению передается 5 тысяч дойных коров.

Обеспеченность продовольствием на 20 июня в сутодачах: мука и зерно хлебное 55, крупа 3, мясо 41, соль 49, сахар 34, чай 39, кофе натуральный 22, кофе суррогат 12, картофель 19, жиров нет. Мука и крупа получаются исключительно за счет переработки на городских предприятиях. На переработку крупы для города дополнительно переключена походная мельница. Жиров на месте не имеется, необходимо завезти.

Проведена санитарно-эпидемиологическая разведка, ликвидированы очаги инфекций. На территории города закопано свыше 2000 трупов животных.

Обследованы водопроводные станции, воспрещены для использования засоренные источники. Организован медицинский контроль на холодильниках и консервно-колбасной фабрике.

Учтены медицинские кадры и лечебные учреждений. Выявлено и работает: больниц 92, детских больниц 4, родильных домов 10, аптек 146, амбулаторий 9, диспансеров 4, медпунктов 13, детконсультаций 3, станций «Скорой помощи» 6. Общее количество коек в больницах 31 780. Врачей, работающих в лечебных учреждениях, — 654, частно практикующих — 801. Создано Главное управление здравоохранения города Берлина и районные органы.

Мощность действующих электростанций доведена до 98 000 квт.

Подключено к электросети: жилых домов 33 000, водопроводных и канализационных станций 51, бань 4, прачечных 7, парикмахерских 480, пекарен 1094. Восстановлено и включено свыше 3000 фонарей уличного освещения.

Пущено в эксплуатацию 15 водопроводных станций с суточной мощностью 510 тыс. кубометров, восстановлены основные водопроводные магистрали. Подключено к водопроводной сети зданий 85 000 и все работающие коммунальные предприятия.

Пущено в эксплуатацию 35 канализационных станций.

Введены в эксплуатацию 39,2 км линии метрополитена, открыты 52 станции, работает 16 поездов в составе 62 вагонов.

Введены в эксплуатацию 8 линий трамвая общей протяженностью 65,4 км…

Введены в эксплуатацию 7 линий омнибусного сообщения протяженностью 91 км, работает 46 омнибусов.

Пущены в эксплуатацию 5 газовых заводов общей суточной производительностью 157 тыс. кубометров, ведутся работы по восстановлению газосети.

Пущены в эксплуатацию 4 бани, подготовлены к пуску 2, ремонтируются 5 бань. Пущены в эксплуатацию 10 прачечных…

Открытие магазинов и ресторанов получило незначительное развитие. Городским самоуправлением по городу зарегистрировано около 100 небольших магазинов, торгующих мелкой галантереей, и до 50 ресторанов.

Организованы и действуют Берлинский городской банк и его филиалы в районах. Берлинскому городскому самоуправлению предоставлена ссуда в 25 млн. рейхсмарок.

Открыты и работают театры: Западный театр, где выступает балетная труппа, Ренессанс-театр (комедия), симфонический оркестр филармонии, в ближайшие дни будут работать оперный и драматический театры. Открыты и работают 45 варьете и кабаре, 127 кинотеатров, посещаемость которых от 80 до 100 тыс. человек в день.

Подлинник подписан начальником тыла советских оккупационных войск в Германии.

СПРАВКА

Военной комендатуры города Берлина о переданном продовольствии с 10 мая по 1 августа 1945 года для снабжения населения города-

Мука…..58 771,2 т

Крупа……11015,9 т

Мясо……8 199,6 т

Жиры…..2 116,2т

Картофель……97 589,6 т

Соль……3 527,2 т

Сахар……5 221,3т

Чай……161,6 т

Кофе натуральный…..382,6 т

Кофе суррогат……804,7 т

Подлинник подписан помощником военного коменданта города Берлина по продснабжению и начальником прод отделения».

Сегодня эти документы могут показаться сухой бухгалтерией, штабной формальностью. Но весной 1945 года это была не формальность, а жизнь для сотен тысяч немцев, которые не несли вины за преступления, совершенные якобы во их имя. У Москвы хватило гражданского мужества не пойти на примитивную месть. Не «око за око, зуб за зуб», а взгляд, смотрящий вперед. Это было не так просто сделать.

Теперь вернемся к нашей призрачной материи, к последним дням в бункере — единственном месте, где еще хозяином был Мартин Борман.

СНОВА ТЕ ЖЕ ДНИ:

25 апреля -29 апреля

Читатель, может, уже и забыл — что записывал Борман в последние дни апреля 1945 года? Напомним:

Среда, 25 апреля

Геринг исключен из партии!

Первый крупный налет на Оберзальцберг.

Берлин окружен!

Четверг, 26 апреля

Гиммлер и Иодль задерживают дивизии, марширующие нам на выручку!

Пятница, 27 апреля

Мы стоим за фюрера и погибнем вместе с ним. Верны ему до смерти. Другие думают, что должны действовать из «высших побуждений». Они жертвуют фюрером, а их неверность — черт их побери! — похожа на их «честь»!

Суббота, 28 апреля

Наша имперская канцелярия превратилась в кучу обломков. «Мир стоит на краю гибели»!

Государственная измена — безоговорочная капитуляция — об этом сообщает иностранная печать. Фегеляйн разжалован — пытался трусливо бежать из Берлина в штатском. День во второй раз начинается ураганным огнем.

Воскресенье, 29 апреля

В ночь с 28 на 29 апреля иностранная печать сообщает о предложении Гиммлера о сдаче рейха. Обручение Адольфа Гитлера с Евой Браун. — Фюрер диктует свое политическое, а затем личное завещание. Предатели Иодль, Гиммлер и генералы оставляют нас в руках большевиков. Снова ураганный огонь! По сообщениям противника, американцы проникли в Мюнхен!

 

Очерк тринадцатый:

Политическое завещание Гитлера — Бормана

Итак, мы с вами снова в полумистической, полуфарсовой обстановке бункера. Подробнее чем Борман ее рисует уже знакомый нам личный адъютант Гитлера от войск СС штурмбаннфюрер Отто Гюнше. Эта запись имеет ряд преимуществ: первое из них — свежесть воспоминаний. Гюнше провел в советском плену долгое время (до 1955 года). Но эту запись он сделал 17 мая 1945 года. Второе преимущество — он диктовал ее не изощренным следователям НКВД на Лубянке, а военным разведчикам в Главном разведуправлении Красной Армии (ГРУ). Им нужна была не политика, а факты. Факты и были доложены начальником ГРУ Ф.Ф. Кузнецовым непосредственно И.В. Сталину. На документе есть пометки: Сталин его читал. Теперь это можем сделать и мы.

«В 10.00 22.4.1945 года, находясь в Берлине в своей квартире по Герман Герингштрассе, дом 17а, я был разбужен сильным грохотом. Сначала я подумал о том, что недалеко разорвалась бомба, но затем убедился в том, что это были разрывы артиллерийских снарядов. Одевшись, я самым коротким путем отправился в бетонированное убежище фюрера Адольфа Гитлера. Там уже находились многие из личного состава эсэсовской команды сопровождения, команды имперской службы безопасности, персонала, обслуживающего кухню фюрера, и т. д.

Они громко обсуждали тот факт, что первые артиллерийские снаряды разорвались уже в самом городе Берлине. Я быстро прошел в переднюю, находящуюся перед жилой комнатой фюрера; там я встретил генерала Бургдорфа, личного адъютанта фюрера группенфюрера Шауба, полковника фон Белова, майора Иоганнмейера и личного адъютанта фюрера группенфюрера Альберта Бормана.

Эти лица также вели разговор об артиллерийском обстреле самого города Берлина. В 12.30 фюрер вышел из своего помещения и осведомился о калибре снарядов, которыми обстреливается Берлин. Затем он выслушал доклад майора Иоганнмейера об обстановке на Восточном фронте. В 14.30 фюрер пообедал со своей женой (урожденной Евой Браун). В 16.30 было сделано несколько больших докладов об обстановке. В обсуждении докладов принимали участие: гроссадмирал ДЕНИЦ, генерал-фельдмаршал КЕЙТЕЛЬ, генерал-полковник ИОДЛЬ, генерал артиллерии КРЕБС, генерал БУРГДОРФ и генерал авиации КОЛЬБЕ. При обсуждении особое внимание уделялось обстановке в районе Берлина и группы армий «Висла». Фюрер имел в виду осуществить наступление 9-й армии в северо-западном направлении и наступление армейской группы генерала войск «СС» ШТЕЙН ЕР в южном направлении; этими наступлениями он рассчитывал отбросить прорвавшиеся, по его мнению слабые, русские силы, достигнуть нашими главными силами Берлина и этим самым создать новый фронт. Тогда фронт проходил бы примерно по следующей линии: Штеттин, вверх по течению Одера до Франкфурта на Одере, далее в западном направлении через Фюрстенвальде, Цоссен, Троенбрицен до Эльбы.

Предпосылками к этому должно было быть следующее:

Непременное удержание фронта на нижнем течении Одера.

Американцы остаются на западном берегу Эльбы.

Удержание левого фланга 9-й армии, стоящей на Одере.

После того как начальник генерального штаба сухопутной армии генерал артиллерии КРЕБС доложил о прорыве больших русских сил на фронте южнее Штеттина, для фюрера должно было быть ясным, что более невозможно создать вышеназванный фронт, и он высказал мнение о том, что в связи с этим Мекленбург будет также через несколько дней обложен русскими силами. Однако, несмотря на это, было приказано 9, 12 армиям и армейской группе Штейнера перейти в наступление в направлении на Берлин. В этот период ряд руководящих лиц ставки советовали фюреру выехать из Берлина. В ответ на это фюрер заявил, что он вообще о выезде не думает и при любых условиях останется в городе. При этом он сказал: «Если Берлину суждено пасть, то, прежде чем это произойдет, я застрелюсь».

Выслушав доклады об обстановке, фюрер приказал позвать к себе доктора Геббельса, и, когда последний явился к нему, он имел с ним длительную беседу. Немного погодя в комнату фюрера явилась также жена Геббельса.

В последующие дни усилился артиллерийский огонь противника. Гроссадмирал ДЕНИЦ со своим штабом, начальник штаба верховного командования вооруженных сил генерал-фельдмаршал КЕЙТЕЛЬ, начальник управления по оперативному руководству генералполковник ИОДЛЬ со своим аппаратом, а также начальник генерального штаба главного командования военно-воздушных сил генерал авиации КОЛЛЕР со своим штабом выбыли из Берлина и должны были направиться в какую-либо неоккупированную часть Германии. Районы, куда они направились, мне неизвестны. Информаторами по вопросам обстановки были:

генерал артиллерии КРЕБС — начальник генерального штаба сухопутной армии,

генерал от инфантерии БУРГДОРФ, главный адъютант фюрера от вооруженных сил,

рейхсминистр доктор ГЕББЕЛЬС,

рейхслейтер БОРМАН, начальник канцелярии нацистской партии,

бывший комендант Берлина, его фамилию я забыл, полковник фон Белов — адъютант от военновоздушных сил,

майор Иоганнмейер — первый адъютант от сухопутной армии,

штурмбаннфюрер Гюнше — адъютант от войск СС.

26.4.45 г. перестали действовать последние линии телефонной связи, соединявшие город с внешним миром. Связь поддерживалась только при помощи радио. Однако в результате беспрерывного артиллерийского обстрела антенны были повреждены, точнее полностью вышли из строя. Донесения о продвижении или о ходе наступления вышеназванных трех армий поступали в ограниченном количестве; чаще всего они доставлялись в Берлин кружным путем. 28.4.45 г. генерал-фельдмаршал КЕЙТЕЛЬ по радио донес следующее:

Наступление 9 и 12-й армий, вследствие сильного контрнаступления русских сил, захлебнулось, дальнейшее проведение наступления более невозможно.

Армейская группа генерала войск СС Штейнера до сих пор не прибыла.

После этого всем в ставке стало ясно, что этим судьба Берлина была решена. Офицер связи рейхсфюрера СС при фюрере генерал-лейтенант войск СС ФЕГЕЛЯЙН 27.4.45 г. выбыл без разрешения из ставки фюрера, т. е. из бетонированного убежища фюрера. Он был пойман, будучи переодетым в гражданскую одежду, в своей квартире и арестован. Было доказано, что он хотел вылететь из Берлина на самолете как гражданское лицо. Вечером 28.4.1945 г. по решению военно-полевого суда он был приговорен к смертной казни и расстрелян.

22.4.1945 г. фюрер дал мне задание создать боевую группу из караульных батальонов и личного состава расформированных служб войск СС. Командовать этой группой в правительственном квартале должен был генерал-майор войск СС МОНКЕ.

Командный пункт боевой группы был создан в бетонированном убежище имперской канцелярии.

В задачу боевой группы входила охрана и оборона правительственного квартала.

Генерал-майор войск СС МОНКЕ вступил в свои обязанности вечером 22.4.45 г. и с этого дня стал принимать участие в совещаниях.

Ночью 28.4.1945 г. фюрер продиктовал своим секретарям Христиан и Юнге свое завещание. Это завещание было отпечатано в 3-х или 4-х экземплярах. Его содержание, если не считать тех, кто его писал, известно только рейхслейтеру БОРМАН. С этими завещаниями утром 29.4.1945 г. был отправлен майор ИОГАННМЕЙЕР к командующему центральной группы армий генерал-фельдмаршалу ШЕРНЕР, к оберберейхслейтеру нацистской партии ЛОРЕНЦ и ЦАНДЕР, к гроссадмиралу ДЕНИЦ, генерал-фельдмаршалу КЕССЕЛЬРИНГУ или же гаулейтеру ГИЗЕЛЕР, находящемуся в Мюнхене. Рейхслейтер БОРМАН поставил курьерам задачу — переодеться в гражданскую одежду и пробраться сквозь русские позиции. Полковник фон БЕЛОВ получил задание таким же образом пробраться через позиции русских и явиться к командующему 12-й армии генералу танковых войск ВЕНКУ. Какой приказ при этом он должен был выполнить, мне неизвестно».

В этих записках Гюнше упоминаются некоторые документы, в которых запечатлены события рассматриваемой недели: брак Гитлера, его политическое и личное завещания. Коли мы взяли на себя труд познакомить читателя с «событиями в оригинале», то придется выдерживать этот принцип. Скажу — придется, но без всякого удовольствия. Более полувека спустя читать напыщенные, экстрадемагогические фразы Гитлера или Геббельса, да еще наполненные грубейшими фальсификациями, передержками и искажениями реальных фактов, — испытание немалое. Единственный документ без этих передержек — это брачное свидетельство Гитлера и Евы Браун:

«Обербургомистр столицы Империи
В. Вагнер в качестве чиновника по записи актов гражданского состояния».

Перед штатратом Вальтером Вагнер, являющимся чиновником столицы по актам гражданского состояния, уполномоченным обербургомистром — с целью немедленного заключения брака предстали:

1. Адольф Гитлер род. 20 апреля 1889 г. (неразборчиво) проживает: Берлин, имперская канцелярия

Отец:

Мать: (неразборчиво)

Личность удостоверяется: известен по занимаемой должности.

Девица Ева Браун род. 6.2.1912 г. в Мюнхене, Вассербургерштрассе… проживает:

Отец: Фридрих Браун

Мать: Франциска Браун, урожденная Кронбургер

Личность удостоверяется: особым удостоверением, выданным 4.4.39 г. начальником германской полиции.

В качестве свидетеля: рейхсминистр д-р Геб-бельс Иозеф род. 29 октября 1887 в г. Рейдт проживает: Берлин Герман Герингштр. 20. Личность удостоверяется: известен по занимаемой должности.

В качестве свидетеля: рейхслейтер Мартин Борман род. 17.6.00 в Хальберштадт проживает: Оберзальцберг

Личность удостоверяется: известен по занимаемой должности.

Явившиеся 1 и 2 заявляют, что они чисто арийского происхождения и не страдают никакими наследственными болезнями, препятствующими браку. Они просят, учитывая военные события, ввиду чрезвычайных обстоятельств о венчании соответственно военному времени, далее они просят принять оглашение в устном виде и отказаться от всех положенных сроков.

Просьба удовлетворяется. Данное в устном виде оглашение проверено и найдено соответствующим установленному порядку.

Перехожу к торжественному акту бракосочетания. В присутствии вышеназванных свидетелей 3 и 4 я спрашиваю Вас

Мой фюрер Адольф Гитлер хотите ли Вы заключить брак с девицей Евой Браун В таком случае прошу Вас ответить «да».

Теперь я спрашиваю Вас, девица Ева Браун хотите ли Вы вступить в брак с фюрером Адольфом Гитлером В таком случае прошу Вас также ответить «да».

После того, как оба обрученные заявили о согласии вступить в брак, я объявляю брак заключенным по закону.

Берлин, 29 апреля 1945 г. Прочитано и подписано:

Супруг: А. Гитлер

Супруга: Ева Гитлер, урожд. Браун

Свидетель от 1: Д-р Иозеф Геббельс

Свидетель от 2: М. Борман