OCOБAЯ ПАПКА «БАРБАРОССА»

Безыменский Лев Александрович

Безыменский Лев Александрович

У ИСТОКОВ. Глава 1.

 

 

 

Когда родился план «Барбаросса»?

Нет ничего важнее для летописи нашего времени, чем раскрытие тайны, в которой рождается война. Когда Ленин говорил о необходимости раскрытия этой тайны, он наметил одну из тех задач, решение которых может стать условием обеспечения мирного существования народов всего земного шара. Ибо нет другой такой тайны, которую бы властители империалистического мира берегли столь же тщательно и, надо оказать, искусно. Здесь не только применяются хитроумнейшие запоры секретных сейфов, но и пускаются в ход хитроумнейшие приемы политической и идеологической дезинформации, которые действуют не только до возникновения войны, но и после ее окончания.

Вот почему, приступая к рассказу о генезисе гитлеровского плана «Барбаросса», мы должны установить его обстоятельства — как принято говорить в классической драматургии — в триединстве «времени, места и действия». Начнем же со времени.

Казалось бы, проще всего взглянуть на документ, носящий название «Директива № 21. Операция Барбаросса». На нем стоит дата: 18 декабря 1940 года.

Или можно заглянуть в документ, который является своеобразной «энциклопедией агрессии», — в служебный дневник начальника генерального штаба сухопутных войск нацистской Германии генерал-полковника Франца Гальдера. Мы еще будем иметь возможность вернуться к обстоятельствам появления этого важного документа, но сейчас нам важно констатировать наличие там записи, касающейся похода на Восток и датированной 30 июня 1940 года: «Взоры обращены на Восток».

Увы, ни первая, ни вторая дата не даст нам правильного ответа. Ибо с датой, которую мы ищем, в последние годы происходит любопытная история: она постепенно движется, отходит назад. Оказывается, «сдерживающие бои» возможны не только на полях сражений, но и на страницах исторических трактатов.

Пожалуй, первую линию обороны на этом необычном участке фронта заняли Геринг, Кейтель и Йодль. Во время допросов на предварительном следствии в июне 1945 года, на которых довелось присутствовать автору этой книги, они пытались уверить, что план нападения на Советский Союз возник ни в коем случае не раньше, чем в начале 1941 года. Когда же дело дошло до Нюрнбергского процесса и стали известны документы из секретных сейфов немецкого генштаба, «обороняющиеся» отошли на осенние, а затем на летние рубежи 1940 года. В частности, после оглашения записей Гальдера линия обороны превратилась в своеобразный укрепленный район. Стало нормой утверждать, что план «Барбаросса» родился в дни успехов вермахта на полях Франции. На первых порах это было трудно оспорить, поскольку в большинстве документов, содержавшихся в папках с красной полосой, указывались даты лета — осени 1940 года. Из этого «укрепленного района» выйти позволил себе лишь генерал Варлимонт, бывший заместитель начальника штаба оперативного руководства в штабе верховного главнокомандования вооруженных сил (ОКВ). В мемуарах, опубликованных в 1963 году, он мельком обронил замечание, что задание планировать новую операцию вермахта было дано «не позднее, чем весной 1940 года». Но эта обмолвка Варлимонта не привлекла особого внимания.

В большинстве исследований, посвященных плану «Барбаросса», западногерманские историки начинают с анализа ситуации, сложившейся после поражения Франции. Так поступают А. Филиппи и Ф. Хейм в книге «Поход против Советской России». Так поступает один из ведущих военных историков ФРГ д-р Ганс Адольф Якобсен в фундаментальном введении к «Военным дневникам ОКВ». Так поступают и многие другие. При этом генералы не оставляют историков без поддержки. Так, на страницах западногерманского журнала «Шпигель» отставной генерал бундесвера Адольф Хойзингер — некогда начальник оперативного управления в штабе Гальдера — изобразил ситуацию предельно просто:

«После блицкрига в Польше и Франции немецкое политическое и военное руководство находилось в состоянии неуверенности. Оно не знало, что делать, колебалось и зондировало, поставив Германию в качестве великой континентальной державы перед проблемой ведения войны против великой морской державы Англии. Оно не справилось с этой проблемой, как не справились и другие державы в другие времена... В 1939 году [у Гитлера. — Л. Б.] не было цельного плана для ведения широкой войны... Гитлер метался между самоуверенными похвальбами и внутренними сомнениями, между реальностью и иллюзиями. С лета 1940 года да весны 1941 года он колебался, медлил, не чувствуя уверенности и не имея твердой линии».

И, упомянув о планах Гитлера в Средиземноморье, о неудачах в переговорах с Испанией, Францией, Турцией, о провалах на Ближнем Востоке, о колебании Японии, даже об угрозе вступления Соединенных Штатов в войну (угрозе, которой, кстати, тогда, в начале 1940 года, и в помине не было), генерал Хойзингер заключил:

«Таким образом, окончательное решение о войне на Востоке представляло собой выход из того состояния прощупывания и поисков».

И впрямь не Адольф Гитлер, а Гамлет, принц Датский! Хойзингер нарисовал нам эдакого мятущегося и во всем сомневающегося Гитлера, который, упершись взором в прибрежные скалы Дувра, готов был схватиться за любую, даже случайную возможность — и вот ею оказалась война против Советского Союза...

Я не хочу отнимать у Адольфа Хойзингера право анализировать психологию своего тезки. В конце концов у него есть для этого определенные основания. Прежде чем возглавить бундесвер, а затем в течение четырех лет быть одним из высокопоставленных чинов НАТО, Хойзингер провел много лет в свите Гитлера, видел его почти каждый день и докладывал ему так же почтительно, как впоследствии американскому генералу Норстэду. Но в своем психологическом этюде Хойзингер занимается политикой: он явно стремится создать впечатление, что война на Востоке была некой импровизацией Гитлера, да к тому же импровизацией вынужденной. По существу концепция, изложенная генералом Хойзингером, не представляет собой ничего оригинального. Точнее, можно сказать, что генерал лишь сформулировал идею, которая вызревала в определенных военных и политических кругах Запада медленно, но верно.

Много лет назад прусский министр Константин фон Альвенслебен сказал как-то, что «прусский генерал умирает, но не оставляет мемуаров». После 1945 гада изречение Альвенслебена надо было переиначить: пожалуй, не было генерала вермахта, который умер бы, не оставив мемуаров. Когда же мемуары были написаны, генералы принялись за более серьезный труд: они стали писать аналитические работы, монографии, обзоры. Менялись формы, и в некотором смысле менялось и содержание. Если в первые послевоенные годы для генеральских мемуаров было типично примитивное стремление их авторов обелить себя, свалив вину за все поражения на Гитлера, то теперь линия несколько изменилась. Вместо простого сваливания вины за провал на фюрера ищут более «объективных» критериев. Например, выдвигается утверждение, будто вся мировая война и, в частности, война против Советского Союза явились продуктом импровизации. Очень рельефно эту точку зрения выразил западногерманский историк Герберг Михаэлис, который в книге «Вторая мировая война» заявил, что «эта война является одной из самых грандиозных импровизаций в истории». С Михаэлисом солидарны генералы-историки Вальтер Богач, Вальтер Варлимонт и другие, которые считают, что у Гитлера не было плана развязывания второй мировой войны, что все делалось случайно и непродуманно...

Откуда родилась эта версия? Говорят, что всякое действие рождает противодействие. В свое время Нюрнбергский международный военный трибунал точно и документировано определил агрессию гитлеровской Германии как «заговор против человечества». Было неопровержимо установлено, что «большой заговор», составленный Гитлером против мира, явился преступлением с заранее обдуманным намерением. А, как известно, такие преступления подлежат особо строгому наказанию. Опровергнуть Нюрнбергский приговор очень трудно: в Нюрнберге всему миру была представлена стройная система доказательств, неопровержимо подтвердившая, что захватнические акции Гитлера вытекали одна из другой, что между ними существовала преемственность. Было доказано, что все акты агрессии и само развязывание второй мировой войны сознательно и последовательно планировались Гитлером, германскими монополиями и военным руководством буквально с первого дня прихода нацизма к власти. Все — от ремилитаризации Рейнской зоны в 1936 году и до нападения на Советский Союз в 1941 году — было связано в единую цепь. С этим приговором и ведут борьбу реакционные историки и политики, которые, стремясь ослабить содержащуюся в нем аргументацию, пытаются доказать отсутствие единой линии, отсутствие единого плана. Мол, не было единого плана войны, были лишь импровизации, сменявшие одна другую...

Но, во-первых, импровизация импровизации рознь. А во-вторых, это понятие вообще трудно приложимо к поведению политических деятелей. Нет людей, которые были бы абсолютно свободны в своих решениях, даже если они располагают полнотой власти. Фашистский диктатор — порождение своего общества, определенных политических и социальных сил, и когда ему кажется, что он действует по собственной воле, он выполняет лишь волю чужую. Только так можно понять его роль, хотя это не всегда бывает достаточно очевидно: ведь процесс «опосредствованно» политических решений всегда очень сложен и далеко не однозначен.

В политике и в решениях Гитлера было много неожиданного. В них было много такого, чего не ожидали даже те, чьим ставленником он был. Но если синтезировать все порой запутанные и противоречивые поступки Гитлера, то получается определенная линия, которая в физике называется равнодействующей: получается четко просматривающаяся политическая равнодействующая, которая и определила планы гитлеровского рейха.

Повторяю: эта равнодействующая не лежит на поверхности. Я глубоко убежден, что даже если обнаружатся какие-либо еще не распечатанные сейфы третьего рейха, то все равно в них мы не найдем единого плана, в котором в хронологическом порядке были бы расписаны этапы «большого заговора», составленного главарями третьего рейха. Не было плана войны как одного документа, и, в сущности говоря, такой документ был просто невозможен. Ибо при всей шаблонности своего мышления германские политики и генералы старались учитывать изменения в международной обстановке, лавировать, использовать существующие возможности. Альфред Розенберг мог хвастливо заявлять, что «дипломатия является искусством делать из невозможного возможное, но гитлеровская дипломатия никогда не упускала случая использовать наличные возможности. И тем не менее отсутствие единого документа — еще не основание для признания теории импровизации.

Действительно ли было так, что только неудача вторжения в Англию заставила Гитлера обратить взоры на Восток? Действительно ли фюрер в 1940 году «сымпровизировал» план нападения на СССР? И вообще, в какой мере можно говорить об импровизации, когда речь идет о плане нападения на СССР? Дать ответ на эти вопросы не так уж трудно, если рассматривать не только оперативные документы германского генштаба, но и весь комплекс политики германского империализма. А сложился он очень давно, чему есть один весьма солидный и информированный свидетель. Его имя — Адольф Гитлер.

Гитлер очень часто говорил о себе и своей политике. Он особенно пристрастился к этому жанру в лихорадке последних ночей, проведенных в бункере имперской канцелярии. Почти каждую ночь в течение зимы и весны I945 года фюрер делился своими самыми сокровенными идеями с человеком, которому мог говорить все. Этим человеком был Мартин Борман. Борман умел молчать. Кроме того, он умел стенографировать, а стенограммы успевал переправлять своей супруге, дабы сохранять их в укромном месте. Так вот, 6 февраля 1945 года Гитлер сказал Борману:

— Главной задачей Германии, целью моей жизни и смыслом существования национал-социализма являлось уничтожение большевизма. Как следствие, это привело бы к завоеванию пространства на Востоке, которое обеспечило бы будущее немецкого народа...

Так говорил Гитлер в 1945 году. Но что для нас в данном случае еще важнее: это же он говорил и двадцатью годами раньше. Говорил и писал. Например: «Мы кладем конец вечному движению германцев на юг и запад Европы и обращаем свой взор к территориям на Востоке». Подобные пассажи в «Майн кампф» уже давно стали, если можно так выразиться, «классикой антикоммунизма». При этом для Гитлера «Восток» был далеко не географическим понятием. Весь смысл «Майн кампф», как евангелия нацизма, сводился к декларации воинствующего антикоммунизма.

.. B начале 50-х годов мне случилось встретиться с одним интересным человеком, судьбу которого можно считать символической. Герман Раушнинг начал свою политическую карьеру сторонником нацизма и, став президентом Данцигского сената, пользовался доверием Гитлера. Они часто встречались, и фюрер поверял Раушнингу свои самые сокровенные планы — планы войны ради завоевания мирового господства. Эти разговоры открыли глаза Раушнингу: он порвал с нацизмом, покинул Германию и опубликовал в 30-х годах сенсационную книгу «Беседы с Гитлером», в которой изложил то, о чем ему говорил коричневый фюрер. На Западе книгу встретили с некотоpым скепсисом — настолько невероятными казались признания Гитлера, провозглашавшего программу убийств, насилия, надругательства над международным правом, уничтожения целых народов, в первую очередь славянских.

Раушнинг говорил мне:

— Печальный опыт показал, что все, о чем я писал в книге, было правдой. Гитлер осуществил многие из своих замыслов, и можно считать подлинной трагедией, что политические деятели Запада не прислушались к предупреждениям, недостатка в которых не было. Ведь стоило лишь внимательно прочитать «Майн кампф», чтобы увидеть, чего же хочет нацизм...

Да, уже в «Майн кампф» была самым недвусмысленным образом провозглашена программа антисоветской агрессии. «Когда мы говорим о новых территориях в Европе, — гласила сия программа, — мы можем думать в первую очередь о России и прилегающих к ней государствах». Или: «Сама судьба дала нам сигнал к этому... Гигантское государство на Востоке созрело для развала... Мы избраны самой судьбой стать свидетелями катастрофы, которая принесет решающее подтверждение правильности расовой теории». Именно для войны против СССР и надо создать мощную коалицию: «Коалиция, целью которой не является война, не имеет ни цены, ни смысла».

Разве эти формулировки оставляли какое-либо сомнение в антисоветской направленности гитлеровской программы? Их нельзя было не понять и, как справедливо заметил в беседе со мной поседевший Раушнинг, может быть, именно это обстоятельство заставляло многих политиков Запада терпимо относиться к гитлеровскому режиму. Анализ событий 30-х годов покажет нам, что это мнение имеет больше чем достаточно оснований. Но пока что мы должны обратить внимание на другой аспект внешнеполитической программы нацизма. Дело в том, что программа эта уже в 1925 году была далеко не оригинальна.

Кто из политиков Запада в 1925 году не призывал к уничтожению большевизма? Гораздо легче было сосчитать (буквально по пальцам) тех, кто этого не делал. Такие слыли либо оригиналами, либо людьми, выжившими из ума, либо «агентами Москвы». Даже когда сомнение в возможности уничтожить большевиков высказывали такие респектабельные в буржуазном мире лица, как генерал Ганс фон Сект, то H их никто слушать не хотел. Зато охотников уничтожить большевиков было хоть отбавляй. Предлагалось много методов уничтожения большевизма, и наиболее простой из них .принадлежал генералу кайзеровской армии Максу Гофману.

План Гофмана лежит, покрывшись пылью, в архивах, листы бумаги, на которых он был изложен, давно пожелтели, лиц, которые в нем упоминаются, уже давно нет в живых. Но перечитывая эти страницы, приходится поражаться снова и снова: как неоригинальны все сегодняшние стратеги антикоммунизма! С какого жалкого плагиаторства начинают те, кто во второй половине ХХ века — века победоносного наступления коммунизма — тратит все усилия на создание и расширение антисоветских коалиций всяких толков и мастей! Ведь все это уже не раз планировалось, не раз создавалось. И не раз авторы подобных планов уповали на тот день, когда придет успех...

Увы, успех так и не пришел — мы это знаем. Но в 20х годах, вскоре после Октября, надежды на успех выглядели еще столь осязаемо реальными, что это побуждало ставить такие ставки на карту «разгрома большевизма», какие только были мыслимы в то время. Видимо, эта внешняя осязаемость и вдохновляла генерала Макса Гофмана — одного из первых, кто в западном мире выдвинул идею антикоммунистической коалиции в форме прямого военного союза с целью разгрома Советской республики. Пожалуй, он сделал это еще до Черчилля с его «походом 14 держав», ибо уже во время переговоров в Брест-Литовске, то есть осенью — зимой 1918 года, был готов к «маршу на Москву». Впоследствии, вспоминая о подписанном им в Брест-Литовске договоре, Гофман в беседе с одним американским дипломатом заявил:

Я сожалею о том, что во время переговоров в Брест-Литовске не сорвал переговоры и не двинулся на Москву, — я легко мог бы сделать это!

Генерал АнриАльбер Ниссель — эмиссар Антанты в Прибалтике — сохранил для истории в своих мемуарах формулу, которую в 1920 году генерал Гофман предложил для создания антисоветской коалиции. В докладе Верховному совету Антанты Ниссель писал, что Гофман хочет убедить Верховный совет в том, что «в нынешней ситуации только немцы способны военным путем восстановить положение в России. Для того чтобы завоевать доверие, они предложат создать межсоюзническое командование и будут выдвигать всевозможные предложения». Одним из таких предложений и было создание совместной франко-немецкой экспедиционный армии для похода в Россию. Разве это не предвосхищение идей НАТО или пресловутого плана создания «европейской армии»? Не будем. однако, перескакивать через ступеньки истории: ведь мы исследуем генезис гитлеровского плана агрессии против Советского Союза.

В плане же этом была повторена гофмановская идея антикоммунистической коалиции. Гофман придал своей идее вполне конкретный облик: совместно с большим любителем закулисной дипломатии Арнольдом Рехбергом (братом немецкого калийного короля) он разработал довольно стройный план совместного похода трех европейских держав — Германии, Англии и Фракции — против Советской России. Как характеризовал этот план видный английский дипломат тех лет BHIKOHT д'Абернон, Гофманом «владела идея, что ничто в мире не сможет совершиться, пока силы Запада не объединятся и не повесят советское правительство». Формулировка грубая, но она отражает замысел антикоммунистов 20х годов, среди которых Гофман был заметной фигурой.

Об идеях, обуревавших Макса Гофмана и Арнольда Рехберга, можно судить по тем письмам, которыми они обменивались между собой и с другими своими единомышленниками. Так, в мае 1919 года Рехберг задал Гофману «теоретический» вопрос: может ли Антанта одна расправиться с Советской Россией? Генерал глубокомысленно отвечал:

«С военной точки зрения нельзя доказать, что Антанта не может обойтись без нас. Однако для Антанты, естественно, было бы легче и проще решить русский вопрос в содружестве с нами... Итак, надо аргументировать не с военных, а с политических позиции, ежели англичане захотят совместно с нами вести борьбу с большевизмом.

Разумеется, обладая опытом военных операций на Востоке, я уже давно думал о том, как быстрее всего провести поход против большевиков. Однако следя за ходом переговоров [в Версале. — Л. Б.], я боюсь, как бы Антанта, заполучив мой план, не стала бы его проводить в жизнь сама, без нас. Итак, уточнять вопрос — как провести поход против большевиков — я готов лишь тогда, когда меня попросят».

В отличие от Гофмана полковник рейхсвера Бауэр был не так боязлив: он называл Рехбергу реальные цифры. По его заверениям, всего для разгрома Советской республики нужно 50 — 60 дивизий, а Германия должна будет выставить около 200 тысяч солдат, исходя из «предпосылки, что большевики не окажут существенного военного сопротивления». Приняв близко к сердцу общий замысел, Рехберг действовал очень активно и, как он сам писал в сентябре 1919 года одному из своих друзей, «вел уже несколько месяцев переговоры с Францией и Англией по поводу ориентации европейской политики в соответствии с вышеозначенным планом». Иногда, правда, он пускал слезу: «Это, конечно, непростая задача — свести вместе три государства, которые долгие годы вели ожесточенную борьбу между собой». Тем не менее ему удалось, по его собственному признанию, заручиться поддержкой со стороны Бриана, Клемансо и Фоша во Франции, лорда Сесиля, Черчилля и Ллойд Джорджа в Англии, а также проинформировать о замысле главу американской военной миссии в Берлине Паркера. Последний сообщил ему после запроса в Вашингтоне, что США не прочь обеспечить за собой «некоторые особые интересы в России».

Мы знаем, что генералу Гофману не удалось осуществить свой план, — и в этом оказались повинны не господа из стран Антанты, стремившиеся выманить у генерала план «быстрой» расправы с большевизмом, а те самые большевики, которых генерал Гофман и полковник Бауэр уже видели на своей штабной карте разгромленными. Предпосылки Бауэра оказались фальшивыми. Потерпели позорное фиаско все попытки разгромить — в одиночку и сообща — непобедимую армию молодой страны социализма. Но Гофман и Рехберг не унимались и вплоть до 30-х годов разрабатывали новые планы: то франко-германской, то англо-германской военной коалиции против СССР. На этот раз речь шла о 300-тысячной армии, после успеха которой Германии предстояло занять «равноправное место в экономическом восстановлении России, освобожденной от большевизма» (из письма А. Рехберга полковнику рейхсвера фон Шлейхеру от 24 февраля 1927 года).

От Гофмана не отставал генерал Людендорф, ставший автором доброй дюжины книг (в том числе и книги «Тотальная война», название коей ничтоже сумняшеся плагиировал для своей пропаганды д-р Йозеф Геббельс).

Генералы не только писали книги, но и развивали свои идеи в салонах капитанов германской индустрии: Людендорф — в кругу мюнхенских промышленников, Гофман — в салонах Арнольда Рехберга и крупнейших магнатов Ростерга и Дина. Могут спросить: но причем здесь Гитлер? Какая могла быть в те годы связь между безвестным завсегдатаем мюнхенских пивных и могущественными баронами Рура?

 

«Второе правительство»

Вопрос о том, какие социальные силы привели Гитлера к власти, продолжает интересовать историков до сегодняшнего дня, и нельзя сказать, что этот интерес является чисто академическим. В конечном счете предупредить повторение роковых событий прошлого можно лишь в том случае, если будет поставлен социальный диагноз агрессии. Тем самым анализ социальных корней нацизма приобретает исключительно важное и принципиальное значение.

К этому надо добавить еще причину личного порядка, которая заставляет автора более подробно остановиться на данном вопросе. Она состоит в следующем. Некоторое время назад я написал книгу «По следам Мартина Бормана». Эта книга, вышедшая также на немецком языке, вызвала ряд откликов, в том числе и со стороны одного из самых солидных буржуазных публицистов Западной Германии, ныне покойного Пауля Зете. Весьма доброжелательная, эта рецензия тем не менее предъявила автору ряд упреков — в первую очередь упрек в предубежденности социального анализа. Отметив, что в рецензируемой книге предпринимается попытка «объяснить феномен Бормана и других фюреров нацистской партии историей классовой борьбы» и что для автора «Борман является болотным цветком пучин капитализма», Пауль Зете замечал: «Экономическое понимание истории может помочь историку. Западные авторы сделали бы доброе дело, если бы они больше уделяли внимания этому методу. Но тот, кто, подобно Безыменскому и его марксистским друзьям, проявляет такую односторонность при защите своей точки зрения, совершает ошибку». Зете утверждал, что нельзя строить вывод о связях Гитлера с монополиями на цифровых данных пожертвованиях крупных фирм в пользу Гитлера, ибо эти пожертвования, по мнению Зете, потекли в нацистскую кассу только после того, как Гитлер пришел к власти. Пауль Зете был сравнительно «терпим» в своих формулировках. Зато такой западногерманский историк, как Вильгельм Тройе, прямо объявляет связи между нацизмом и монополиями «вымыслом». Немецкий промышленный институт в Кёльне даже выпустил специальную работу, в которой отрицается всякая причастность промышленников к приходу Гитлера к власти. Откуда же такое усердие?

Начнем с вопроса об источниках финансирования той или иной партии в условиях веймарской Германии. Даже если исходить из общеизвестного факта, что нацистской партии удалось в конечном счете получить голоса 14 миллионов избирателей, то любой человек, знакомый с механизмом буржуазной парламентской демократии, поставит перед собой вопрос о финансовых источниках подобного успеха. Далее, любой человек, имеющий представление о том, чего стоит содержание постоянных военизированных сил, спросит: откуда брались деньги на многосоттысячные штурмовые и охранные отряды Гитлера?

Вопросы финансирования, несомненно, ставили перед собой также Гитлер и другие руководители тогда еще малочисленной партии, которая начинала свою борьбу за власть: ведь в эту борьбу за власть нацистская партия включалась в условиях, когда основные средства немецких фирм шли на финансирование ведущих парламентских партий буржуазии — немецкой национальной партии или немецкой католической партии центра. Все это было так. Но тем не менее — или именно поэтому с самых первых шагов нацизма его руководители ориентировались на крупных «доброхотных деятелей». Списки же «доброхотных деятелей», вносивших пожертвования в фонд гитлеровской партии НСДАП, читаются как регистры крупнейших фирм тогдашней Германии.

Однако в отношениях между этими фирмами и гитлеровской партией были свои тонкости. Прежде всего: если в истории гитлеризма что-либо и маскировалось с предельным усердием, то именно его связи с финансовым и промышленным капиталом. Началась эта маскировка давно — и первым ее проявлением было то, что Гитлер вошел в политическую жизнь Германии не с парадного хода, не по ковровой дорожке. Это, как ни странно, оказалось очень кстати. Постепенно стала складываться легенда о «человеке из самых низов», чуть ли не с нар ночлежки. Как писал видный западногерманский социолог Эрих Нольте, хозяином Европы стал «человек из притона».

Яо нет легенд, которые остались бы неразоблаченными. Лопнула и легенда о Гитлере как «человеке из низов». Очередной удар ей невольно нанес западногерманский историк Вернер Мазер, автор вышедшей в 1965 году книги «Ранняя история национал-социализма». Мазер решил заняться молодыми годами Адольфа Гитлера и, в частности, исследовать знаменитые венские ночлежки, которые неизменно присутствуют во всех биографиях фюрера. Вот одна из них — на венской улице Мельдеман-штрассе, 27. Оказывается, это была вовсе не ночлежка, а весьма дорогой пансион. Другая ночлежка — в Мейдлинге. Но сюда Гитлер попал не из-за недостатка средств, а для того, чтобы укрыться... от воинской повинности. Все остальные адреса — пансионы и респектабельные меблированные комнаты.

Вслед за этим Мазер доказал, что молодой венский художник располагал приличными денежными средствами, в результате чего возникал образ Гитлера — «нормального», заурядного мелкого буржуа. Кстати, Мазер подчеркивал, что семья Гитлера была вполне состоятельной и вполне буржуазной. Недаром один из рецензентов книги Мазера писал: «В его [Гитлера. — Л. Б.] карьере было совсем не столь необычным, как это раньше предполагали, что перед ним открылись двери рейхсвера и промышленников. Ведь он был респектабельным молодым буржуа...». Конечно, от «респектабельного буржуа Гитлера» еще далеко до рурского монополиста Гуго Стиннеса. Но, пожалуй, ближе, чем от «люмпен-пролетария Гитлера», каким его иногда рисовали некоторые буржуазные авторы.

Не подлежит сомнению, что если бы Гитлер не смог на первых порах обеспечить себе сколько-нибудь значительную финансовую поддержку, то его партия так бы и не выбралась из прокуренных мюнхенских пивных. Тем самым определяется и роль того «первоначального толчка», который был дан нацистскому движению со стороны немецкого финансового и промышленного мира.

Это, разумеется, не означает, что на Гитлера с самого начала была сделана решительная ставка. Деловой мир всегда любит перестраховываться, играть наверняка. Принцип «безопасность в первую очередь» распространяется и на политические симпатии германской буржуазии (впрочем, не только германской!). Поток финансовых благодеяний в те годы разделялся на более крупные и на более мелкие струи: как политические симпатии, так и финансовые ассигнования в 20е годы текли куда более мощными струями в кассы католической партии центра, немецкой национальной партии и других «классических партий» веймарской демократии. Тем не менее историческая справедливость требует отметить, что уже в тот начальный период становления нацизма отнюдь не самый тонкий ручеек тек и в кассу практически еще никому не известной немецкой национал-социалистской рабочей партии (НСДАП).

В истории взаимоотношений нацизма и немецкого промышленно-финансового мира были свои особенности, свои этапы. Первый этап охватывал начало 20х годов, когда НСДАП была лишь одной из многих партий на крайнем правом фланге германской политической жизни. Группа баварских промышленников была в этом смысле «первооткрывательницей» гитлеровской партии. Рядом документальных исследований установлено, что в 19201923 годах вокруг Гитлера сложился небольшой круг вполне определенных «доброхотных деятелей» — преимущественно из мира баварской промышленности. Но уже с 1923 года у Гитлера появляются куда более мощные покровители. В это время среди «кредиторов» Гитлера начинают числиться: глава Стального треста Фриц Тиссен, химический фабрикант, уполномоченный «ИГ Фарбениндустри» Питш, крупный берлинский промышленник Эрнст фон Борзиг, генеральный директор концерна Стиннеса Мину.

Следующий период — примерно с 1927 года — собирает в круге лиц, финансировавших Гитлера и его партию, промышленников, составлявших «цвет» немецкого делового мира. Среди них в первую очередь заслуживает упоминания Эмиль Кирдорф — глава Рейнско-Вестфальского угольного синдиката, организовавший отчисление в пользу Гитлера по 5 пфеннигов с каждой тонны проданного угля. Напомним, что решение Кирдорфа было принято в самом начале 1931 года (то есть до прихода нацизма к власти). Правда, тогда в Руре царил кризис, но годовая добыча угля не падала ниже 300 миллионов тонн. Следовательно, лишь от угольных промышленников стало поступать по 15 миллионов марок в год. Приведем еще одну цифру. По оценке американского публициста Иогана Стила, содержание штурмовых отрядов обходилось примерно в 40 миллионов марок в год. Таким образом, добрую четверть средств на содержание штурмовых отрядов Гитлер получал от предпринимателей угольной промышленности.

Но Кирдорф был далеко не одинок. Директор концерна Круппа и владелец крупнейшего киноконцерна «Уфа» Альфред Гугенберг давал Гитлеру примерно по 2 миллиона марок в год. Генеральный директор Стального треста («Ферайнигте штальверке») Альберт Феглер ассигновал столь значительные средства, что, по признанию самих руководителей гитлеровской партии, это помогло им преодолеть так называемый «партийный кризис» 1932 года. Перечень можно было бы продолжить. Стоит ли это делать? Наверное, стоит.

Воспользуемся свидетельством такого информированного лица, каким безусловно был Вальтер Функ, впоследствии министр экономики третьего рейха. Когда его допрашивали перед началом Нюрнбергского процесса, он назвал в числе покровителей Гитлера крупнейших магнатов промышленности — Кнеппера, Келлермана, Феглера, Тенгельмана, Дина, Ростерга, банкиров Фишера, Рейнгардта, руководителей страховых обществ Штаусса и Хельгардта, главу треста «ИГ Фарбен» Дуисберга и многих других.

«Мои друзьяпромышленники и я, — писал Функ в своей записке на имя обвинения в Нюрнберге, — были убеждены в то время, что националсоциалистская партия в недалеком будущем придет к власти...».

Так оно и было. Недаром практическое решение о переходе власти в руки нацистов, происшедшем 30 января 1933 года, было принято на совещании, которое состоялось 4 января в кабинете крупнейшего финансиста и углепромышленника барона фон Шредера.

Разумеется, эти факты не стоят обособленно в истории Германии. Никто не спорит, что нацистов часто поддерживали озлобленные мелкие буржуа. Никто не хочет сказать, что любое действие нацистской партии было согласовано с Круппом или Дуисбергом. Но генеральное направление нацистской политики определялось пожеланиями крупнейших германских промышленных и финансовых фирм. Ведь демагогический пафос «борьбы против универсальных магазинов» к тому времени давно уже иссяк. Недаром, когда Отто Штрассер спросил Гитлера, останется ли экономика Германии без изменений после прихода нацистов к власти, тот ответил:

— Само собой разумеется. Неужели вы полагаете, что я хочу уничтожения германской тяжелой промышленности?

Конечно, в 20-е годы Гитлер и особенно Геббельс, демагогически выдававший себя за выходца из рабочей семьи, метали громы и молнии против «ссудного рабства» и «господства универсальных магазинов». Но тот же рьяный «антимонополист» Геббельс записывал 3 февраля 1926 года в свой дневник:

«После обеда в понедельник встреча с гном фон Бруком. Он прочитал нам блестящую политическую и экономическую лекцию. С таким человеком можно сотрудничать. Он полностью, до последнего пункта подтвердил наши взгляды на большевизм. Мы находимся на верном пути» .

Кто же направил Геббельса на «верный путь»? Гн фон Брук, видный промышленник, один из руководителей крупнейшего рурского металлургического концерна Хеша. А что это был за путь, на который фон Брук и иже с ним наставляли нацистов, разъяснял сам Гитлер. Выступая 15 февраля того же 1926 года, он провозглашал:

— Италия и Англия — наши естественные союзники! Наша задача — уничтожение большевизма. Большевизм — дело европейское. Мы должны стать властителями России!

Я не склонен упрощать процесс прихода нацистов к власти. Это был очень сложный процесс, отнюдь не сводившийся только к проблеме финансирования той или иной партии. В водовороте политических настроений веймарской эпохи нацистская партия и ее руководство, не спрашивая об этом капитанов Рура, нащупали те струны, на которых они могли играть: в отличие от «классических» буржуазных партий НСДАП нашла себе массовую поддержку у миллионов озлобленных и испуганных, мятущихся обывателей. То, что Гитлеру удалось быстро увеличить число своих приверженцев как в Баварии, так и во всей Германии, было предопределено, разумеется, не только финансовыми ассигнованиями крупных немецких фирм. Восхождению Гитлера способствовали и рейхсвер, и деятели традиционных буржуазных партий, и его зарубежные поклонники в Англии, Франции и США. Однако все это не дает нам права сбрасывать со счетов ту солидную финансовую поддержку, которую германская промышленность оказала Гитлеру.

Но если для доказательства существования связей Гитлера с монополиями до января 1933 года еще надо было спорить с д-ром Зете, то применительно к периоду, последовавшему за этим роковым моментом, и для нашего оппонента было ясно, что Гитлер пользовался реальной поддержкой со стороны делового мира Германии, тем более что фронт этой поддержки был уже не скрытым, а явным.

Сегодня западногерманский историк и социолог Эрнст Нольте констатирует: «Вопрос о том, какую финансовую и моральную поддержку Гитлер получил от крупной промышленности, принадлежит к числу самых сложных, ибо с ним связано много интересов». Последнее заключение справедливо, ибо большинство из тех, кто в свое время финансировал Гитлера, сейчас не особенно заинтересованы в раскрытии тайн, связанных с пополнением гитлеровской кассы. Но так ли уж «сложно» определить степень финансовой и моральной поддержки, которую получил Гитлер?

Свидетельств такой поддержки великое множество. Один из директоров «ИГ Фарбениндустри» Георг фон Шницлер, представ перед Нюрнбергским трибуналом, живописал:

«Как-то в конце февраля 1933 года четыре члена правления «ИГ Фарбен», в том числе председатель правления д-р Бош, получили приглашение от бюро президента рейхстага [Геринга. — Л. Б.} прибыть к нему домой. Цель собрания не была указана... Я пошел на эту встречу; там было около 20 человек, которые, как я полагаю, были самыми крупными промышленниками Рурской области.

Я вспоминаю, что д-р Шахт исполнял роль хозяина. Пока я ждал прихода Геринга, появился Гитлер, поздоровался со всеми за руку и сел во главе стола. В длинной речи он говорил преимущественно о коммунистической опасности...

Крупп фон Болен поблагодарил Гитлера за его речь. После того как Гитлер вышел из комнаты, д-р Шахт предложил создать предвыборный фонд — как я помню — в размере трех миллионов марок».

Это было 20 февраля 1933 года. А 28 февраля концерн «ИГ Фарбен» перевел на счет НСДАП 400 тысяч марок, рурские углепромышленники 23 февраля и 7 марта — 500 тысяч марок. После этого Геббельс записал в своем дневнике: «Мы набрали для выборов огромную сумму, которая одним махом освобождает нас ото всех забот». Ото «всех забот» — в первую очередь от финансовых — нацисты действительно могли чувствовать себя освобожденными: 24 марта 1933 года всемогущий президент всемогущего Имперского объединения германской индустрии Густав Крупп фон Болен писал Гитлеру:

«Немецкая промышленность, считающая себя важным и неотъемлемым элементом национального развития, готова помогать решению этой задачи, и Имперское объединение германской индустрии как ее экономическо-политическое представительство, сделает все, чтобы помочь имперскому правительству в его трудном деле».

Анализируя роль хозяев Веймарской республики в приходе Гитлера к власти, известный философ Карл Ясперс писал: «Поток не прорвал бы плотины, если бы люди, сидевшие на решающих постах, не открыли ему шлюзы». Среди тех, кто открывал шлюзы, фигурировали имена тузов немецкого промышленного и финансового мира, которые не только в одиночку, но и в организованной форме целеустремленно вели Гитлера к власти.

Так, одним из первых организационно оформленных органов немецкой промышленности, осуществлявших прямую помощь нацистской партии, был так называемый «кружок Кеплера». Его официальное название гласило: «Кружок по изучению экономических вопросов», но его участники вряд ли нуждались в подобном занятии они не изучали экономику Германии, они хозяйничали в ней. Так, среди членов «кружка» были:

барон Курт фон Шредер — владелец банка И. Г. Штейна,

Август Дин — глава Калийного синдиката,

Август фон Финк — крупнейший частный банкир,

Карл Люр — член правления «Дрезднер банк», Фриц Тиссен — глава Стального треста,

Альберт Феглер — один из директоров Стального треста.

Сам же Кеплер был един в двух лицах: инженер по профессии, он был экономическим советником Гитлера и служил в обоих этих качествах связным между монополиями и нацистской партией. Такими же «кружками» запаслись и другие органы нацистского аппарата. Так, вокруг Гиммлера образовался свой «кружок друзей», состоявший из виднейших деятелей финансового и промышленного мира Германии. Вот, к примеру, список присутствовавших на одном из собраний у Гиммлера. Среди званых гостей были:

Карл Блессинг — директор «Дойче банк»,

Генрих Бютефиш — директор «ИГ Фарбениндустри»,

Фридрих Флик — генеральный директор концерна Флика,

Карл Риттер фон Хальт — директор «Дойче банк»,

Карл Линдеман — генеральный директор ГАПАГ,

Карл Раше — директор «Дрезднер банк»,

Август Ростерг — генеральный директор калийного концерна «Винтерсхаль»,

Отто Штейнбринк — директор концерна Флика, барон Курт фон Шредер — уже знакомый нам владелец банка Штейна.

Всего присутствовало 38 гостей, из них — 21 банкир и промышленник, 6 высших чиновников и 10 чинов СС. О том, какой характер носили отношения между «кружком друзей» и Гиммлером, выразительно говорит письмо барона Шредера, который верноподданнически сообщал Гиммлеру после одной из встреч, что «и в этом году» он собрал для него 1 миллион марок.

Итак, социальный характер тех сил, которые покровительствовали нацистской партии и ее фюреру, был достаточно определенным. Без финансовой и моральной поддержки со стороны крупной промышленности Гитлер никогда не смог бы прийти к власти, — и это крайне важное обстоятельство выяснения генезиса операции «Барбаросса».

Впрочем, сам Гитлер прекрасно понимал, кто каким влиянием обладает в Германии. В 1931 году он в одной из бесед с представителем так называемой немецкой национальной партии сказал: «Когда Крупп, Шредер и другие представители крупной промышленности поймут, что мы являемся фактором порядка, то они будут счастливы быть принятыми в партию. Они поддерживают наше движение в финансовом отношении...». И далее он добавил, что «...капитаны Рура не наведут порядка в Германии без нашего участия». Иными словами, он самым откровенным образом признавался в том, для кого создается «нацистский порядок».

Как принято говорить, фюрер как бы читал мысли у господ Круппов. Альфрид Крупп фон Болен откровенно признавался на допросе в Нюрнберге: «Экономика нуждалась в спокойном и поступательном развитии. В условиях борьбы между различными немецкими партиями и беспорядка у нас не было возможности заниматься нашим развитием... Мы, крупповцы, никогда не занимались много политикой. Нам нужна была система, которая бы хорошо функционировала и не мешала нам работать».

Так «аполитичные крупповцы» делали свою политику — обеспечивали приход такой системы, которая дала бы им наибольшие прибыли. Недаром глава «ИГ Фарбен» фон Шницлер на вопрос о том, верно ли, что его концерн обогатился в годы нацизма, ответил: «Это правда и даже больше, чем правда».

Не выполняя воли промышленнофинансовых магнатов, нацистское правительство не могло бы просуществовать и дня. Както уже после войны барону Курту фон Шредеру — тому самому, на вилле которого Гитлеру были вручены бразды правления Германией, — был задан вопрос о размерах влияния финансовых магнатов и крупных банков на нацистское правительство. Шредер ответил:

— Они обладали колоссальным влиянием на партию и правительство. Фактически это было чуть ли не второе правительство.

Шредер не преувеличивал: его высказывание лишь можно прокорректировать в том смысле, что к крупным банкам следует добавить и крупнейшие промышленные фирмы. Вместе они и составляли «второе правительство», которое стояло за спиной гитлеровских министров и нацистской партии.

 

О тех, кто захлопнул «двери истории»

Но здесь я сразу предвижу вопрос: позвольте, разве именно связь с финансово-промышленными кругами заранее предопределила антисоветскую направленность нацизма? А советско-германский договор 1922 года? Ведь и договор в Рапалло заключили круги того же социального характера?

Автору книги не раз пришлось беседовать с человеком, который представляет собой своеобразный исторический раритет. Его имя — Николай Николаевич Любимов. Профессор Московского государственного института международных отношений, доктор экономических наук, крупнейший специалист по международным финансовым вопросам, Н. Н. Любимов — единственный из оставшихся в живых советских участников Генуэзской конференции 1922 года и, следовательно, свидетелей Рапалльского соглашения. Он удивительно энергичный собеседник, особенно когда речь заходит о Рапалло: ведь Рапалло для него — не просто какой-то символ из учебников истории, а кусок жизни.

В далеком 1922 году Н. Н. Любимов, молодой профессор Московского университета, был привлечен В. И. Лениным и Г. В. Чичериным для разработки гениального по простоте замысла, но сложного по составлению документа — финансовых контрпретензий Советской России к державам Антанты. Не было секретом, что в Генуе Ллойд Джордж и Барту хотели «задушить» Россию своими финансовыми претензиями по старым царским долгам, и поэтому В. И. Ленин решил, что советской стороне надо подготовить свой ответ...

Да, Любимов все прекрасно помнит: и зал дворца Сан-Джорджо, и совещания на вилле «Альбертис», и своего немецкого партнера по переговорам Рудольфа Гильфердинга. Более того: его рассказ вносит значительные коррективы в ту традиционную картину Рапалло, которая сложилась на основе широко известных мемуаров бывшего английского посла в Берлине лорда д'Абернона и свидетельств немецких авторов (хотя, кстати, ни Иозеф Вирт, ни Вальтер Ратенау или Аго фон Мальцан не оставили воспоминаний). Н. Н. Любимов рассказывал:

— Вопрос о нормализации отношений между Советской Россией и веймарской Германией возник задолго до Рапалло, и в этом отношении едва ли правы те, кто пытался и пытается изобразить договор как «полную неожиданность» или как результат какихто хитроумных маневров. Нет, вопрос этот ставился самой жизнью. Он обсуждался еще зимой 1921 года, а также в январефеврале 1922 года в Берлине. Известно, что в начале апреля 1922 года, проезжая через Берлин, Г В. Чичерин встретился с Виртом и Ратенау и вел с ними переговоры.

Но немецкая сторона не проявила тогда желания достичь соглашения...

На конференции в Генуе после пленарного заседания 10 апреля 1922 года руководители немецкой делегации поняли, что вопрос номер один на конференции — это «русский вопрос». В то же время они почувствовали, что Ллойд Джордж и Барту стремятся отстранить Германию от «большой политики». Уже в первые дни конференции рейхсканцлер Иозеф Вирт и министр иностранных дел Вальтер Ратенау начали сильно сомневаться в правильности своих прозападных позиций. 14 апреля немцы особенно забеспокоились: на вилле «Альбертис», являвшейся резиденцией Ллойд Джорджа, начались неофициальные встречи, на которые были приглашены также советские делегаты. Все это заметно беспокоило Ратенау и Мальцана, которых англичане и французы практически выставили за дверь, хотя и заверяли, что Германия не подвергается никакой дискриминации.

15 апреля Мальцан встречался с советскими представителями и вел переговоры об урегулировании взаимных претензий. Советские делегаты заявили, что лучшим средством решения всех проблем было бы подписать соглашение, предложенное в апреле в Берлине. Мальцан не дал ответа, но — что любопытно отметить — сразу же проинформировал англичан. Те не проявили особого удивления и заявили, что переговоры на вилле «Альбертис» идут успешно.

В этих условиях понятен интерес, который возбудил у Вирта, Ратенау и Мальцана телефонный звонок из резиденции советской делегации.

В западной исторической литературе своеобразным «классическим описанием» Рапалльского соглашения стали мемуары уже упоминавшегося выше лорда д'Абернона. Ссылаясь на рассказ фон Мальцана, д'Абернон изображал события так, будто в ночь с 15 на 16 апреля позвонил сам Г. В. Чичерин и пригласил Мальцана и Ратенау прибыть в «Палаццо империале», чтобы обсудить возможность договора между РСФСР и Германией. Разговор якобы продолжался 15 минут.

Возможно, эта версия выглядит весьма интригующе. В действительности дело происходило иначе. Мальцану звонил не Чичерин, а заведующий экономическо-правовым отделом НКИД А.Сабанин. Он говорил с ним несколько минут и попросил передать рейхсканцлеру Вирту, что Г. В. Чичерин предлагает продолжить переговоры, начатые 4 апреля в Берлине. Это предложение было принято немцами.

Утром 16 апреля, примерно в 11 часов, в резиденцию советской делегации прибыли Ратенау, Мальцан, Гильфердинг и фон Симонс. Они начали переговоры с Г. 3. Чичериным. Совещание длилось примерно два часа. Потом был сделан перерыв, и германская делегация уехала на какой-то дипломатический завтрак. За это время был подготовлен текст соглашения. Во второй половине дня германская делегация вернулась и после согласования текста Вальтер Ратенау и Г В. Чичерин подписали Рапалльский договор.

Смысл соглашения был таков: РСФСР и Германия, выступая как полностью равноправные стороны, отказывались от взаимных претензий, возникших в результате войны между Германией и Россией. Германия отказалась от требования возвратить национализированные предприятия бывшим германским владельцам — при том условии, что РСФСР не будет удовлетворять таких же требований других стран. Одновременно возобновлялись дипломатические отношения и обе стороны предоставляли друг другу режим наибольшего благоприятствования в торговле.

Итак, Рапалло стало реальностью международной политики, и, как известно, В. И. Ленин высоко отозвался о нем, расценив его как подтверждение факта «действительного равноправия двух систем собственности». Сегодня мы называем это фактом мирного сосуществования двух систем и нелишне будет напомнить, что в 20-е годы Георгий Васильевич Чичерин в своих выступлениях применял это понятие, ставшее тоже нормой международного сотрудничества.

За Рапалльским соглашением последовали советско-германские соглашения 1926 и 1931 годов. Для нас нет никакого сомнения, что они родились не без участия влиятельных финансово-промышленных групп Германии, за которых говорило уже само имя Ратенау, генерального директора электротехнического концерна АЭГ (хотя этот деятель лично и не принадлежал к последовательным сторонникам Рапалло). Число крупнейших фирм, которые поддерживали теорию и практику советско-германского сотрудничества, было велико, и среди них были самые громкие имена.

Почему же за 1931 годом последовал год 1933-й? Почему оборвался путь, начавшийся в Рапалло? Этот вопрос действительно нельзя оставлять без ответа, поскольку он имеет прямую связь с интерпретацией решающих событий в истории Германии. Я помню беседу, которую имел в 1961 году с одним из тогдашних руководителей. Христианско-демократического союза ФРГ д-ром Ойгеном Герстенмайером. В разговоре мой собеседник, кокетничая гегелевским инструментарием, упрекал Маркса и исторический материализм в «безнадежном детерминизме», якобы не оставляющем свободы для исторического развития. Д-p Герстенмайер предпочитал идею «открытых дверей истории», которые, мол, должны быть распахнуты для любых возможностей.

Мы спорили о будущем, но та же проблематика существует для прошлого. Истина всегда конкретна, и именно в конкретной ситуации 20х — 30х годов германской истории можно видеть, какие социально-экономические и политические силы захлопнули «двери истории», открытые в Рапалло, и направили Германию по иному, роковому для нее пути агрессии и антикоммунизма.

Двери, вне всякого сомнения, были раскрыты, тем более что страны Запада — Англия, Франция и на втором плане США, — с которыми Германия была связана теснейшими классовыми узами, наносили Германии один удар за другим: военное поражение в 1918 году, Версаль в 1919 году и вторжение в Рур в 1923 году. Запад вел линию на полную дискриминацию и изоляцию Германии. А Советская Россия оказала Германии помощь: она не признала Версаль и, подписав Рапалло, вывела Германию из европейской изоляции.

В этих условиях ответ на вопрос об отношении Германии к России звучал поразному в разных устах. Для понимания этого всегда надо помнить мудрый ленинский анализ: ведь В. И. Ленин в многочисленных речах проводил мысль о «двух партиях» в буржуазном лагере: одну он условно называл «пацифистской», другую «военной». Действительно, обе эти «партии» (не эквивалентные парламентским политическим партиям) существовали в веймарской Германии и вели внутренний спор. Одно время казалось, что верх берет здравый смысл например, у таких деятелей, как руководитель рейхсвера генерал-полковник Ганс фон Сект.

Но подобным образом вели себя далеко не все. «Военная партия» германской крупной буржуазии была сильна и влиятельна. Еще в дни мирных переговоров в БрестЛитовске генерал-фельдмаршал Гинденбург предложил, по свидетельству статс-секретаря Рихарда Кюльмана, «довольно широкую программу аннексии». Когда же Кюльман спросил генерал-фельдмаршала, какие цели преследует это предложение, Гинденбург ответил:

— Я хочу обеспечить пространство для передвижения германского левого крыла в следующей войне с Россией.

За этим, поистине первым предвосхищением плана «Барбаросса» стояли, как можно предполагать, чисто военные мотивы, типичные для Гинденбурга. Но именно в этот период и в этом направлении работала также мысль «мозгового треста» (или многих «мозговых трестов») промышленного мира тогдашней Германии. Немецкий центральный архив сохранил немалое количество документов, отражающих эту работу. Так, 27 февраля 1918 года на имя статс-секретаря министерства экономики было отправлено письмо за подписью директоров «Дойче банк», «Дрезднер банк», «Берлинер хандельсгезельшафт» и многих других финансово-промышленных фирм о немецких претензиях к РСФСР.

16 мая 1918 года в дюссельдорфском «Штальхофе» — мрачном серокаменном здании в центре города — состоялось совещание самых влиятельных деятелей делового мира (Август Тиссен, Гуго Стиннес, Альберт Феглер, Кирдорф, Гугенберг, директора Брунс, Рейш, Клекнер, Рехлинг, Пенсген и другие). Обсуждались предложение о том, чтобы «Германия и ее союзники на длительное время осуществили военную оккупацию коммуникаций, связывающих европейские страны с Севером России», и вопрос «освоения» России, Украины и лимитрофов. Центральная мысль, как гласит протокол, состояла в том, чтобы обеспечить «возможно более глубокое финансовое проникновение в Россию для сохранения политического и военного превосходства Ге мании. В соответствии с этим замыслом Карл Гельоерих призвал участников совещания к тому, чтобы «в оккупированных нами прибалтийских областях, в Финляндии, на Украине, в Донбассе и на Кавказе мы расправились с большевиками». Ибо «только в том случае, если на место большевистского режима придет новый порядок вещей, мы могли бы облегчить ведение войны путем использования русских источников и запасов». Заметим: Карл Гельферих был одним из директоров «Дойче банк» и по странному совпадению событий оказался в 1918 году на посту посла в Москве.

«Военная партия» германской буржуазии родила на свет не только рассуждения Гельфериха, но и планы генерала Макса Гофмана: планы франко-германо-английского военного блока против СССР. Были и другие варианты: например, германо-американский, о чем глава американской миссии в Берлине Эллис Дризел доносил 10 января 1919 года в Вашингтон: «Один из ведущих немецких финансистов разъяснил мне, что нациями, призванными навести порядок в России, являются, несомненно, немцы и американцы... Оба правительства смогли бы навести порядок во всей стране и развивать ее ресурсы».

История не сохранила нам имени этого провозвестника «особых» германо-американских отношений. Но стремление крупнейших немецких промышленных групп к ликвидации Советской власти и захвату русских богатств — будь то вместе с Антантой или без нее — оставалось неизменным. Читатель простит автору скачок в хронологии. В июне 1926 года в Лондоне состоялась секретная конференция с участием все того же генерала Макса Гофмана, немецких политиков фон Клейста, фон Курселя, английского нефтяного короля Детердинга, а также заместителя министра иностранных дел Англии ЛоккерЛэмпсона. Газета «Фоссише цайтунг» 4 февраля 1930 года так излагала содержание переговоров:

«Первый пункт повестки дня — «Государства Европы и большевизм» — заканчивался лапидарной фразой: «Большевизм должен быть ликвидирован». Второй пункт — «Интересы Европы на Ближнем Востоке» — заключался выводом, что в ограничении панславизма и в освоении экономических областей заинтересованы и Англия, и Германия. На Кавказе, как одной из территорий, которые надлежит освободить из-под большевистского ига, Германия и Англия должны будут сообща заняться экономическим освоением и преградить путь большевистской экспансии, направленной на Турцию, Персию и Индию.,

Участие Германии в освободительной деятельности расчленяется на следующие пункты:

а) военно-техническое руководство;

б) людские ресурсы (солдаты и инструкторы);

в) технические ресурсы: производство военных материалов и снаряжения (фиктивные заказы от других государств, частичное изготовление в практически участвующих других странах);

г) характер деятельности в официальной Германии: упоминание договора о нейтралитете (тактически), положение Германии после Версаля;

д) участие в экономическом восстановительном строительстве освобожденных стран (впоследствии на договорной основе);

е) использование зарубежных немцев (колонисты); ж) активизация русских мусульман...».

Итак, идея ликвидации Советской России в течение всех лет после Октября владела умами немецких промышленных магнатов. Не сумев извлечь уроков из своего собственного опыта послерапалльского периода, когда между СССР и Германией установились взаимовыгодные, нормальные отношения, «военная партия» немецкого делового мира вернулась к иллюзиям эпохи Макса Гофмана. Недаром глава «ИГ Фарбен» Дуисберг провозгласил идею создания «экономического блока от Бордо до Одессы», а Гугенберг в 1932 году официально выступил с планом захвата Украины. Вот здесь уже можно говорить о детерминизме: ведь любой путь, отрицавший рапалльскую идею мирного сосуществования с СССР, вел Германию к катастрофе.

Иными словами: лозунг «уничтожения большевизма» появился у Гитлера отнюдь не как импровизация, не как фантазия оратора-демагога. Именно этот лозунг обеспечивал преемственность политических целей германского империализма начиная с 1917 года. И именно здесь надо искать истоки плана «Барбаросса».