Тайный фронт против второго фронта

Безыменский Лев Александрович

В книге известного публициста Л. А. Безыменского рассматривается острая борьба двух линий американской политики в период второй мировой войны: линии поддержки антигитлеровской коалиции и линии на антикоммунистический сговор, на истощение СССР. Пока Запад оттягивал открытие второго фронта, существовал тайный фронт — а именно фронт закулисных переговоров между представителями США и гитлеровской Германии, фактически направленный против Советского Союза. Книга основана на документах, в том числе мало известных.

 

Введение

 

Джозеф Половский и его завещание

Я познакомился с ним в Москве в 1955 году. В то время для американца поехать в Москву, да еще с дружественной миссией было делом непростым, почти героическим. Вовсю бушевала «холодная война», и гражданин Соединенных Штатов Америки, открыто объявивший, что хочет возродить дух боевого сотрудничества с Советским Союзом, рисковал многим. Джозеф Половский и в годы войны не боялся риска. Сержант американской дивизии, высадившейся на берегу Нормандии в памятный день 6 июня 1944 года, он прошел весь боевой путь до немецкого городка Торгау, где 25 апреля 1945 года стал одним из первых американцев, обнявших советских солдат на берегу Эльбы. Вечером этого дня Москва вспыхнула огнями салюта, воздав дань долгожданному соединению войск стран антигитлеровской коалиции.

В зале старинного особняка на Кропоткинской улице, где долгие годы размещался Советский комитет защиты мира, Джозеф Половский и его друзья — члены организации «Ветераны встречи на Эльбе» — рассказывали об апрельском дне сорок пятого так, как будто это было лишь несколько недель назад. Прошедшие десять лет не стерли воспоминаний — не стерли они и памяти о клятве на Эльбе, которую дали тогда советские и американские солдаты. Перед собравшимися в зале советскими ветеранами войны и журналистами Половский зачитал текст совместного заявления ветеранов:

«Дорогие друзья! Мы, советские и американские ветераны, участники исторической встречи двух союзных армий на реке Эльбе в 1945 году, собравшись в Москве по случаю десятой годовщины этого знаменательного события, торжественно заявляем, что мы не забыли дружественного союза, сложившегося в период военных лет.

Встреча наших войск на Эльбе останется в истории человечества символом дружбы, доброй воли и взаимного уважения наших народов. Сегодня, как и десять лет назад, мы заявляем о своей решимости трудиться для дела дружбы между советским и американским народами, за установление мира во всем мире.

Мы выражаем надежду, что эта наша встреча станет традицией, что и впредь американские и советские ветераны будут в день встречи на Эльбе обмениваться дружескими приветствиями и будут собираться вместе, как друзья».

Признаться, эти слова звучали в 1955 году необычно. О дружбе и сотрудничестве между народами Советского Союза и Соединенных Штатов тогда за океаном было просто немыслимо говорить. Да и у нас для этого не было особенных оснований: годы администрации Трумэна ознаменовались подлинным разгулом антикоммунизма и злобных антисоветских кампаний. Не только кампаний: именно тогда в Пентагоне тщательно готовились планы атомной агрессии против Советского государства. И хотя они были предметом строжайшей тайны, на страницы американской печати нет-нет да и выплескивались сообщения, заставлявшие нас быть вдвойне бдительными.

Джозеф Половский не был политиком в традиционном смысле этого слова. Он не занимал государственных постов, созданная им организация была невелика и не располагала достаточными средствами для влияния на американскую политику. Однако шофер такси из Чикаго воплощал в себе то, что принято называть здравым смыслом. Зная ужасы и тяготы войны и умея ценить солдатский труд — будь он американский или советский, — Половский просто не мог себе представить, что вражда и неприязнь должны навеки разделить народы, показавшие в годы войны умение воевать вместе за правое дело. Он так и говорил нам на пресс-конференции, так не раз писал своим друзьям в Москву.

Часто приходили из Чикаго конверты с письмами, на которых я сразу узнавал характерные строки Половского, написанные тонким черным фломастером. Он сообщал о деятельности своей организации, о встрече с советскими ветеранами на американской земле, о своих планах. Потом письма стали приходить реже и реже, пока в одном из них не пришлось прочитать поистине драматическое сообщение:

«24 января 1983 года, — писал он, — меня поместили в Лейксайдскую больницу для ветеранов войны в Чикаго. 10 дней спустя, 3 февраля, мне сделали серьезную операцию, в ходе которой выяснилось, что я поражен далеко зашедшей раковой опухолью. После операции врачи сказали, что мне осталось жить около трех месяцев. Возможно, что я доживу до лета».

Но не таков был солдат Половский, чтобы просто принять этот приговор. Он начал необычную борьбу: решив, что должен быть похоронен в Торгау — на месте исторической встречи на Эльбе, в оставшиеся недолгие месяцы жизни стал добиваться, чтобы его завещание не осталось на бумаге. Половский делился своими заботами: его средств не хватало, чтобы оплатить перевозку скорбного груза в Европу. Сперва он обратился за помощью в министерство обороны США, в управление по делам ветеранов войны. Вскоре пришел ответ (его копию Половский вложил в одно из последних писем). Некий чиновник из ведомства министра обороны США Каспара Уайнбергера на бланке, снабженном гербом «секретаря по делам обороны», вежливо сообщал, что министерство не располагает средствами для похорон ветеранов. Тогда Половский напечатал письмо в газетах и разослал послания своим друзьям. Я рекомендовал ему сообщить о его последней воле посольству ГДР в Вашингтоне — ведь Торгау находится на территории Германской Демократической Республики. Дипломатические представители первого в истории государства немецких трудящихся немедленно ответили согласием. В последнем письме Половский писал, что хочет напомнить всему миру о клятве на Эльбе, которой останется верным до самого конца.

Письма из-за океана порой идут долго. Получилось так, что очередное письмо из Чикаго пришло уже тогда, когда в Торгау состоялась торжественная траурная церемония. Гроб с телом Джозефа Половского в сопровождении почетного караула советских и американских солдат был опущен в могилу недалеко от берега Эльбы. «Джозеф Половский, участник второй мировой войны и советско-американской клятвы на Эльбе 25 апреля 1945 года» — такую надпись сделали на надгробии, ее составил сам Половский. Приехали в Торгау советские и американские ветераны второй мировой войны. Последний долг бесстрашному солдату воздали и многочисленные делегации общественных организаций ГДР. Прозвучали над могилой слова клятвы 1945 года. Я уже прочитал об этом в газетах, а крупными, почти печатными буквами (видимо, перед смертью Половскому было трудно писать) он сообщал мне, что все в порядке, деньги на похороны собраны и завещание будет выполнено…

И опять-таки: насколько не соответствовала миссия Половского в Москву тону американской печати 1955 года, настолько не сочетались сообщения о церемонии в Торгау с тоном западной печати 1983 года. Смерть Половского совпала с периодом нового взлета международной напряженности, злобного «крестового похода» американской реакции против социализма. Но, видимо, в том и заложена высшая правда и подлинная диалектика нынешней истории, что вопреки тону, задаваемому буржуазной пропагандой, на поверхность вырываются глубинные, соответствующие подлинным интересам народов настроения. Завещание, которое оставил своим современникам простой чикагский шофер, стоит куда больше, чем многие выспренние речи лидеров Запада. Оно означает: опыт сотрудничества, накопленный в трудные годы войны и оплаченный священной кровью, не должен остаться втуне!

Чем проще истина, тем сложнее бывает ее восприятие. Минувшие после окончания войны годы оказались такими насыщенными, столь полными крупнейшими и порой драматическими событиями, что простые и, казалось, бесспорные уроки войны стали порой уходить в тень. Замысел германского империализма не сводился лишь к захвату чужих земель вообще (этого добивались и иные агрессоры) — для него главным был захват земель советских, ликвидация первого в мире социалистического государства. Именно этот главный замысел оказался сорванным. Социализм выстоял, причем в условиях, в которых любое другое государство, базирующееся на иных основах, пало бы.

Но вот, казалось бы, парадокс: социалистическое государство не только отстояло себя, но спасло от порабощения многие государства, принадлежащие иной, противоположной социальной системе. Американская газета «Вашингтон пост» в далеком 1943 году красноречиво писала: «Охватывает дрожь при одной мысли, что могло бы произойти, если бы Красная Армия рухнула под напором наступающих германских войск и если бы русский народ не проявил такого мужества и бесстрашия». Какой полезный урок всем, кто — начиная от президенту Вудро Вильсона и кончая рейхсканцлером Адольфом Гитлером — объявлял Советскую страну «угрозой» для мировой цивилизации. А она эту цивилизацию спасла!

Еще более красноречив был факт успешного сотрудничества государств с различными системами — СССР, США и Англии — в рамках антигитлеровской коалиции. Это было, если можно так выразиться, «мирное сосуществование в военных условиях». Сотрудничество сложное, трудное, порой стоявшее на грани невозможного. Но принесшее победный итог.

Вот что приводит в неистовство и бессильную злобу апостолов антикоммунизма и их приспешников! Для них вторая мировая война становится одним из очередных объектов идеологической «переингерпретации», в ходе которой белое должно стать черным, справедливое — несправедливым, закономерное — случайным. Идеологи новых антисоветских походов хотят лишить человечество тех общих ценностей, которые оно завоевало, пожертвовав за это 50 миллионами своих сынов и дочерей.

Если кто-нибудь и сомневался в существовании подобных намерений, то ему следовало бы вспомнить, как отметила и «переинтерпретировала» империалистическая пропаганда недавнюю сороковую годовщину Великой Победы над фашизмом. Исторические даты обладают важным свойством: они высвечивают события сегодняшнего дня, делают их необычайно рельефными. Этому помогает «временная дистанция», которая позволяет взглянуть на давнее более пристально, а самое главное, с куда большей документальной обоснованностью. То, что много лет назад составляло предмет высшей государственной секретности, сегодня можно прочитать в опубликованных сборниках, в мемуарах государственных деятелей и иных непосредственных участников событий.

Сорокалетие разгрома фашизма, сорокалетие победы антигитлеровской коалиции стало своеобразным критерием оценки нынешних событий, понимания целей политики государств в середине 80-х годов нашего бурного века. Да будет позволено так перефразировать известное изречение: «Скажи, как ты отметил 40-летие Победы, — и я скажу, кто ты».

Официальная Америка заранее определила свою линию в вопросах, связанных с окончанием второй мировой войны. Это стало ясно уже в 1984 году — в дни годовщины высадки американских и английских войск в Европе. Тогдашняя поездка президента Рейгана в Нормандию, его выступление, а также неисчислимое количество статей в прессе США по этому поводу показали, что была начата широкая кампания с прозрачной политической целью: принизить значение вклада Советского Союза в победу и соответственно изобразить США в качестве главного действующего лица. Дело доходило до анекдотов. Например, при публикации датированного 1944 годом приказа генерала Эйзенхауэра в 1984 году в Вашингтоне вычеркнули строки, в которых генерал воздавал должное роли Советских Вооруженных Сил в борьбе с Гитлером. Линия на замалчивание роли СССР вызвала недовольство даже в лагере союзников США: это, в частности, нашло свое отражение в некоторых выступлениях президента Франции Франсуа Миттерана.

Но то, что как бы лишь намечалось в 1984 году, стало генеральной линией администрации Рейгана в год 40-летия окончания второй мировой войны. Игнорирование роли Советского Союза и в то же время безмерное преувеличение роли США и Англии, клевета в адрес Советской Армии стали стандартным набором во всех документах правительства — исключая, пожалуй, послание Р. Рейгана советскому руководству, в котором он был вынужден говорить об «общих усилиях». Однако эти признания с лихвой компенсировались в других заявлениях президента (к примеру, в его речи в Страсбуре 8 мая 1985 года) — не говоря уже о неприглядной демонстрации, предпринятой им совместно с канцлером ФРГ Гельмутом Колем на кладбище солдат вермахта и СС в западногерманском городке Битбурге.

Администрация США оценила события второй мировой войны, мягко выражаясь, крайне односторонне. Все свелось к утверждению, будто свободу и независимость мир обрел лишь благодаря США и Англии. А если действия советских войск и имели место, то, мол, они несли не свободу, а «новое порабощение». Советской стране вменялось в вину невыполнение союзнических обязательств, ряда важных решений (в том числе принятых в Ялте и Потсдаме), неверность самому духу великой коалиции. Совершенно замалчивались при этом исторические факты, связанные с умышленной задержкой открытия второго фронта в Европе, с подлинными нарушениями духа и буквы союзнических соглашений военного времени Соединенными Штатами и Великобританией.

Одним словом, подход американской администрации и основных органов печати США к событиям 40-летней давности невольно подтвердил то спорное определение истории, согласно которому она является «политикой, опрокинутой в прошлое». Искажение исторических фактов, их произвольная интерпретация становятся составной частью антисоветского курса администрации США.

Попытки разделить победы на «нашу» и «вашу» не имеют ничего общего с подлинными событиями. Не делили победу советские воины в самые трудные месяцы и годы войны, когда им, стиснув зубы, приходилось слушать многочисленные обещания открыть второй фронт. И хотя песня Булата Окуджавы родилась в послевоенные годы, но мы могли петь и в годы войны:

…И значит, нам нужна одна победа, Одна на всех. Мы за ценой не постоим!

Думаю, что и Джозеф Половский мог присоединиться к этим словам. Но общая победа не только не исключает, но настойчиво требует точного анализа, соответствующего не пропагандистским замыслам, а подлинным фактам истории, — как победа родилась, как складывались факторы, ее обеспечившие. Совместный ратный труд воинов союзных армий, партизан и отрядов Сопротивления имел свою «точную привязку» к географической карте мира — он совершался не «где-нибудь», а во вполне определенном месте. И хотя в военных сводках часто — по понятным соображениям — говорилось об «энском направлении» или «городе N», смерть ожидала солдата в месте, имеющем определенное название. Но от политических и военных руководителей западных стран антигитлеровской коалиции зависело — где, когда и куда они посылали в бой своих солдат.

Советским Вооруженным Силам не пришлось выбирать и не пришлось раздумывать — где им стать на защиту своего государства. Они делали эго там, где их на рассвете 22 июня 1941 года застал чудовищный по силе удар агрессора. У них не было времени на сборы, как это могли делать Англия и Франция в период «странной войны». Им не суждено было оказаться в тысячах километров от полей сражений, как это выпало Соединенным Штатам Америки. Советскому народу пришлось полной мерой испытать, что такое удар агрессора — сильного, умелого, готового на все.

Вот почему, когда советские люди услышали в июне 1941 года ободряющие слова от лидеров западных стран, они восприняли их искренне, с надеждой — независимо от того, что им приходилось слышать от тех же лидеров в былые годы. Медленно, но верно шло становление антигитлеровской коалиции. Чем же оно определялось? Нам хотелось думать, что это будет союз «без задних мыслей», коалиция честных и откровенных, соглашение во имя низвержения гитлеризма. Впрочем, это намерение было закреплено и в дипломатических актах, в которых их участники торжественно обещали вести борьбу до победного конца и не вступать в сепаратные переговоры с противником.

Ловлю самого себя на мысли: да разве можно мерить политиков и политику наших западных партнеров мерками морали, честности, откровенности, дружбы? Как-то М. С. Горбачев напомнил забытые слова лорда Пальмерстона о том, что «…у Англии нет вечных друзей и нет вечных врагов, а есть только вечные интересы».

Давайте же ограничимся лишь анализом интересов США и Англии? Но нет. Послушайте лидеров и пропагандистов Запада: как истово и часто клянутся они моральными принципами, высшими идеалами справедливости и любви к ближнему. Послушайте, как охотно и усердно они обвиняют всех приверженных идеям социализма и коммунизма в нарушении принципов морали — вплоть до того, что объявляют коммунизм заведомо аморальным мировоззрением, а само наше общество — аморальным, «империей зла». И хотя старинная мудрость не советует тем, кто живет в стеклянном доме, бросать камни, приверженцы «западного образа жизни» не находят ничего лучшего (вплоть до своих прямых обращений к советской аудитории), чем клясться в своей извечной приверженности высшим принципам морали, честности и т. д.

История — хороший пробный камень, своего рода лакмусовая бумажка для проверки подлинных качеств общественных формаций. Происходившее в годы второй мировой войны в рядах (и за кулисами) антигитлеровской коалиции выразительным языком фактов рассказывает совсем не о том, что хотели бы внушить общественности Запада те, кто рассматривает историю со своих антикоммунистических позиций сегодняшнего дня. Не о подогнанной под «решающий вклад США» картине дипломатических и военных событий, а о реальной, весьма противоречивой и подчас драматической картине, о которой, подозреваю, Джозеф Половский и другие честные американцы и понятия не имели.

Тем важнее анализ подлинных фактов и реальных ситуаций эпохи второй мировой войны и ее кануна, столь рьяно искажаемых сегодня на Западе. К числу этих фактов принадлежит система многочисленных секретных контактов между представителями США и гитлеровской Германии, имевших место на самых различных уровнях и прямо противоречивших букве и духу соглашений стран антигитлеровской коалиции. По понятным причинам эта сторона событий военного времени сперва оставалась слабо освещенной. Однако работы ряда советских и западных исследователей внесли в эту проблематику достаточную определенность, позволяющую дать политическую оценку фактам, некогда казавшимся разрозненными, а ныне встающим в весьма логичный ряд. Этот ряд дает нам полное право поставить вопрос: а не существовал ли в годы войны некий тайный фронт — но не второй фронт против Гитлера, а «второй фронт», направленный против Советского Союза?

Ответу на этот вопрос и посвящена настоящая работа.

Разумеется, это не исчерпывающая история второго фронта. Последней посвящены фундаментальные исследования — в первую очередь созданная советскими учеными 12-томная «История второй мировой войны 1939–1945», а также работы многих советских историков В. М. Кулиша, Д. М. Проэктора, В. И. Дашичева и других. То, чем будет заниматься автор, можно назвать «антиисторией» второго фронта, ибо внимание в некотором смысле будет сосредоточено на тех политических, экономических и иных факторах, которые мешали созданию второго фронта и укреплению антигитлеровской коалиции — этого выдающегося военно-политического феномена нашего века.

Я не впервые обращаюсь к этой теме. Но таково своеобразие документального поиска: он то и дело приносит новое. Так, вместе с сравнительно известными материалами в книге будут впервые использованы интереснейшие документы из американских архивов, равно как находки, сделанные в документах «третьего рейха», и свидетельства разысканных мною участников событий.

 

1. Истоки

 

Миссия капитана Трумэна Смита

Существует мнение, согласно которому дипломатия Соединенных Штатов и общественное мнение этой страны долгое время не обращали внимание на нацизм, его цели и методы — и стали это делать лишь в конце 30-х годов, когда мир узнал о расистском разгуле новых хозяев Германии.

Это не совсем так — или совсем не так, чему недавно появился весьма компетентный свидетель. Точнее, он существовал давно, но хранил молчание, как и полагается некогда официальному лицу, выполнявшему весьма щекотливые задания своего начальства. Имя его — м-р Трумэн Смит; его последнее военное звание — полковник генштаба американской армии.

Пожалуй, первым, кто наткнулся на этого свидетеля, был западногерманский исследователь Эберхард Йекель, профессор Штутгартского университета. В конце 70-х годов он задался целью собрать всю документацию, касающуюся деятельности Адольфа Гитлера в первые годы его — пользуясь формулой Бертольта Брехта — «неудержимого восхождения». Толстенный том (более 1000 страниц), появившийся в результате поисков Йекеля, не был бесспорным — ибо вместе с интересными документами там было много «мусора истории», в том числе и продукция небезызвестного Конрада Куяу, прославившегося фабрикацией «дневников» Гитлера. Но одна из находок Йекеля бесспорна, ибо была сделана не в «магазине военных реликвий» Куяу, а в США, в архиве Йельского университета. Это была запись беседы помощника военного атташе США в Германии капитана Трумэна Смита с Адольфом Гитлером, состоявшейся 20 ноября 1922 года в Мюнхене.

Беседа была откровенной: будущий фюрер и рейхсканцлер, а тогда безвестный главарь безвестной партии поведал американскому визитеру о своем намерении «ликвидировать большевизм», установить диктатуру и предлагал США свои услуги в «битве между цивилизацией и марксизмом». Запись Смита показалась мне крайне примечательной, поскольку она давала принципиально важное свидетельство для определения времени и места первого знакомства американских, как принято говорить, «компетентных кругов» с нацизмом. Тем было больше оснований заняться обстоятельствами этого знакомства, и теперь можно рассказать о нем подробно и вполне документально.

…Рассказ можно было бы начать так: пасмурным ноябрьским днем далекого 1922 года к одной из платформ огромного мюнхенского вокзала с часовым опозданием подошел поезд из Берлина. Из спального вагона вышел высокий, спортивного типа мужчина. Взглянув на вокзальные часы — они показывали четверть двенадцатого, — приезжий зябко поежился и направился в отель «Мариенбад»…

Но я решительно отвергаю подобную беллетризацию исторических событий, даже если все это действительно было так, как описано выше. История для ее понимания не нуждается ни в пасмурной, ни в солнечной погоде, а ее герои — в театральном гриме. Сущность документальной прозы состоит в том, чтобы позволить читателю «припасть и попить из реки по имени — «Факт», как сказал поэт, независимо от того, в каких берегах течет эта река. Отдадим беллетристику беллетристу; восхитимся мастерством версификатора, которому легче выдумать документ, чем его найти, и останемся наедине с черствым хлебом документалистики.

То, что произошло в Мюнхене в ноябре 1922 года, можно восстановить с достаточной точностью. Ибо, кроме записи, обнаруженной в архиве Йельского университета, существуют более подробные данные, содержащиеся в дневниках и документах того же Трумэна Смита. Они хранятся в другом архиве, а именно в знаменитом Гуверовском институте проблем войны, революции и мира Стэнфордского университета и были опубликованы в очередном документальном сборнике в 1984 году.

Кто же такой капитан Трумэн Смит, и почему он оказался у Гитлера? Архивные материалы и мемуары самого Смита могут дать ответ на этот вопрос. Смит — в будущем один из видных деятелей военной разведки США — тогда еще только начинал свою карьеру. Боевой офицер, участник экспедиции в Мексику и первой мировой войны, он после ее окончания остался в рядах американских оккупационных войск в Германии. А именно — в составе отдела по гражданским делам штаба 3-й американской армии в Кобленце в качестве главного политического советника. Впоследствии, в 1920 году, этот отдел стал частью американской дипломатической миссии, возглавлявшейся Эллисом Дризелом. Миссия выполняла важнейшие задания, поддерживая тайные контакты с представителями немецкого генералитета и промышленности, интересуясь их оценкой положения в послевоенной Европе, в том числе и отношениями Германии с Советской Россией. Так, в одном из донесений (10 января 1919 года) Дризел сообщал секретарю делегации США на Парижской конференции Джозефу Грю о таком предложении одного из ведущих немецких финансистов: «Нациями, предназначенными для наведения порядка в России, безусловно, являются Германия и Америка… Америка не сможет одна выполнить эту задачу, а Германии до этих пор этого также не удавалось, потому что ей не хватало опыта в обращении с русским народом и она была слишком занята войной в других странах… Америка тоже не сможет этого сделать, если будет действовать одна, потому что не разберется в существующих в России условиях. Но Германия приобрела теперь необходимый опыт, и, объединившись, оба правительства смогут навести порядок во всей России и развить ее ресурсы».

Миссия Дризела была одним из многих средств осведомления руководящих кругов США о европейской ситуации. Тем же, что и Дризел, занимался полковник Артур Конжер. Например, еще в 1918 году он вел переговоры с командующим 3-й немецкой армией и его уполномоченным — майором фон Штюльпнагелем, который выяснял, «в какой мере можно рассчитывать на поддержку со стороны бывших противников для совместного сокрушения большевиков». Конжер оказался весьма восприимчивым к идее «сокрушения большевиков» и даже показал своим немецким собеседникам письмо некоего американского солдата, который писал своему отцу: «Мне кажется, что мы нанесли удар не по той нации, по которой надо было». И в дальнейшем Конжер был членом специальных миссий, которые вели секретные зондажи в Германии, выявлявшие позиции крупного германского капитала. В 1919 году он беседовал с директорами фирмы ГАПАГ, обещая им, что «сближение с Америкой после войны не будет представлять никаких трудностей».

Что касается миссии Дризела, в которой Смит занимал пост помощника военного наблюдателя, то она продолжала свои закулисные контакты до 1922 года; в это время ее передали прибывшему в Берлин первому послевоенному посольству США во главе с Алансоном Хьютоном. В посольстве Смит занял должность помощника военного атташе и, по его собственным словам, стал «авторитетом по вопросам послевоенной германской армии». Однако круг его связей был не только военным — в него входили, например, и обербургомистр Кёльна Конрад Аденауэр, и глава рейнских сепаратистов Дортен, и папский нунций Ратти — будущий папа Пий XI, и многие другие.

Видимо, эти обстоятельства побудили осенью 1922 года посла Хьютона дать именно Трумэну Смиту серьезное задание — отправиться в Мюнхен и собрать данные о новой партии, появившейся на политическом горизонте тогдашней Баварии, — о национал-социалистской партии (НСДАП), возглавлявшейся Адольфом Гитлером. Смит должен был не только собрать необходимые данные о партии у официальных представителей баварских властей, но и побеседовать с самими лидерами НСДАП, чтобы определить ее возможности и перспективы. Кроме того, Смиту предстояло дать ответ на ряд других вопросов, в том числе об угрозе отделения Баварии от Германии, об опасности «нового коммунистического бунта» (ведь только недавно была потоплена в крови Баварская Советская Республика). Может ли Гитлер захватить власть? — вот что интересовало посла США.

За несколько дней — с 15 по 22 ноября — Смит успел побеседовать со многими — сначала с американским консулом Робертом Мэрфи (будущим видным дипломатом), чиновниками баварских министерств иностранных и внутренних дел, генералом Крессом фон Крессенштейном, кронпринцем Рупрехтом, журналистами. Затем он подступился к самим нацистам: первым оказался «духовный отец» нового движения генерал Эрих Людендорф, потом Альфред Розенберг (тогда — главный редактор нацистской газеты «Фёлькишер беобахтер»), ближайшие сподвижники Гитлера Эрвин фон Шейбнер-Рихтер и Эрнст Ханфштенгль и, наконец, сам «фюрер».

Пожалуй, самую развернутую программу нацизма изложил Смиту Людендорф. Вот что Смит записал с его слов:

«1. Германия заражена марксизмом.

2. Война с Россией продолжается в пропагандистской форме.

3. Советская пропаганда поддерживает марксизм в Германии и мешает немецкому народу возродить свое политическое здоровье, обрести национальный дух.

4. Людендорф раньше считал, что большевизм, до того как его уничтожат в Германии, сначала должен быть уничтожен в России. Теперь он изменил свое мнение и полагает, что сперва надо разгромить большевизм в Германии.

5. Если марксистский большевизм продолжит свой победный марш, то Англия, Франция и Америка одна за другой станут его жертвами.

6. Все союзные державы должны быть заинтересованы в борьбе против большевизма. В наступающие годы Германия станет плацдармом этого сражения.

7. Союзники должны поддержать сильное германское правительство, способное разгромить марксизм.

8. Такое правительство не может возникнуть в нынешнем парламентском хаосе.

9. Сильное национальное правительство в Германии должно быть сформировано патриотической личностью.

10. За этим сильным национальным правительством должны стоять соответствующие вооруженные силы».

Далее следовали откровения, касавшиеся Франции, Англии и Италии, после чего Людендорф прямо обратился к США: «Америка должна понять, что только сильное националистское правительство в Германии может спасти страну от хаоса и обеспечить выплату репараций союзникам».

Итак, как бы воплощая духовную связь между кайзеровской экспансией и воззрениями новых, нацистских экспансионистов, последний начальник «большого генштаба» кайзеровской Германии развернул перед своим американским собеседником программу политической демагогии, призванной привлечь симпатии «западных демократий» к гитлеризму. Это была программа, о которой В. И. Ленин говорил: «Германские генералы и капиталисты обращаются к союзникам и говорят им: вы хоть и победили нас, но не очень увлекайтесь в ваших экспериментах над нами, ибо и вам и нам грозит мировой большевизм, в борьбе с которым мы можем вам пригодиться». Можно лишь поражаться, с какой прозорливостью определял великий мыслитель самые потаенные намерения германских империалистов, ибо именно о том, что Германия «может пригодиться в борьбе с мировым большевизмом», говорил Людендорф Смиту. Об этом твердили другие, более влиятельные политики кайзеровской и веймарской Германии — и эта идея осталась на вооружении гитлеровского государства вплоть до второй мировой войны!

Наконец, 20 ноября Смит посетил тогдашнюю квартиру Гитлера на Георгенштрассе, 42 в Мюнхене. В своем официальном докладе Смит зафиксировал следующие программные высказывания Гитлера:

«Движение представляет собой союз деятелей физического и умственного труда против марксизма…

…Парламент и парламентаризм следует ликвидировать. Только диктатура может поставить Германию на ноги.

…Для Америки и Англии будет гораздо лучше, если решающая битва между нашей цивилизацией и марксизмом разыграется на немецкой земле, а не на американской или английской. Если мы (Америка) не поможем германскому национализму, то большевизм захватит Германию. Тогда не будет никаких репараций, а Россия совместно с германским большевизмом ради самосохранения нападут на западные нации».

Эта декларация достаточно красноречива, хотя, как свидетельствует сам Смит, беседа продолжалась несколько часов и, очевидно, содержала много иных «красот», не зафиксированных на бумаге. Сам Смит был скуп в оценках: он ограничился записью о том, что Гитлер произвел на него впечатление «логически мыслящего фанатика».

Здесь можно Смита немного дополнить, благо в нашем распоряжении имеются воспоминания д-ра Эрнста Ханфштенгля — одного из соратников Гитлера на первом этапе деятельности НСДАП. Ханфштенгль — широко известный под кличкой Путци — учился в США (в Гарвардском университете), откуда вернулся на родину в 1921 году и обосновался в Мюнхене. Когда приятель по Гарварду советник посольства США в Германии Уоррен Робинс попросил его помочь Смиту познакомиться с видными политиками баварской столицы, Путци выполнил просьбу, устроив Смиту несколько встреч и бесед.

На прощание капитан Смит, поблагодарив Путци, сказал:

— Все эти Серьезные господа ни к черту не годятся. Они ничего не смыслят, и у них нет никакого представления о том, что делать дальше. Только один из них меня заинтриговал. Уверяю вас, это тот еще фрукт! Он знает, чего хочет, и за ним — будущее! Может, еще не сейчас, но, пожалуй, время его не за горами!

Безусловно, он имел в виду Адольфа Гитлера.

Конечно, сегодня нельзя без некоторой иронии читать записи Трумэна Смита, отдаленные от нас более чем шестьюдесятью годами. Прошедшее время показало подлинную цену заботы Адольфа Гитлера о «нашей цивилизации» и его обещанию «истребить большевизм» — не говоря уже о совсем не юмористических аналогиях между антисоветскими аргументами будущего диктатора о «красной опасности» и аргументами нынешних пропагандистов НАТО. Но для нас важно другое: столь раннее (1922 года!) свидетельство точной информированности военно-дипломатической службы США о целях и методах Гитлера. Кстати, Смит был не единственным, кто узнал о планах Гитлера. В числе собеседников фюрера были американский журналист Карл фон Виганд, корреспондент журнала «Америкэн мансли» Джордж Фирек и некий корреспондент американской газеты «Уорлд». Последнему Гитлер заявил: «Америка — американцам, Германия — немцам… поэтому мы никогда не будем сотрудничать с коммунистами… Правительство должно править силой». Все это Гитлер твердил и Трумэну Смиту.

Так в долгой и противоречивой истории отношений официальной Америки к нацизму мы можем зарегистрировать некую исходную позицию. Это только начало, скорее его своеобразный срез. Но как симптоматично, более того, как символично, что на этом срезе явственно проступает главное: глубокое сродство антикоммунистических настроений и прямое, ничем не замаскированное стремление нацизма спекулировать на этом «сродстве душ». И пока в политическом курсе Соединенных Штатов восторжествовали подлинные интересы этой великой державы, диктовавшие ей участие в антигитлеровской коалиции, должно было миновать немало времени — времени напряженной политической борьбы, в которой гитлеризм использовал все методы — от спекуляций на «сродстве душ» до прямой антиамериканской деятельности.

 

Где искать «пятую колонну»?

Напомню, что такое «пятая колонна». Нам, представителям военного поколения, помнящим драматические события 1936–1939 годов в Испании, этого понятия разъяснять не надо. Однако время идет, события громоздятся одно на другое, политические понятия рождаются и умирают, а подчас просто забываются. Понятие «пятая колонна» родилось в дни наступления на республиканский Мадрид франкистских войск и их германо-итальянских опекунов. Тогда командующий наступавшей группировкой генерал Мола хвастался: кроме четырех колонн, двигавшихся на столицу, у него есть «пятая колонна» — фашистские группы в самом Мадриде. О генерале сейчас уже позабыли, а понятие «пятая колонна» как символ предательства осталось в политическом обиходе.

Была ли у Гитлера «пятая колонна» в Соединенных Штатах? Конечно, была. Однако распознать ее было не так просто, ибо со временем ее облик претерпевал изменения, равно как менялась тактика гитлеровской Германии по отношению к Соединенным Штатам.

Если обратиться к начальной стадии этой тактики, то здесь был применен прием, хорошо испытанный в странах Западной и Восточной Европы и базировавшийся на расистских принципах нацистской идеологии. Прием этот состоял в использовании немецких национальных меньшинств в различных странах. Занималась ими специальная Заграничная организация НСДАП (сокращенно АО).

Отношение гитлеровской Германии к немецкому национальному меньшинству в США представляло собой смесь самых различных элементов: унаследованных еще от кайзеровских времен пангерманских претензий, политических замыслов нацизма, расистских замашек и, безусловно, интересов подготовки к будущей войне. Конечно, ни Розенберг, ни сам Гитлер не питали надежд, высказанных в 1904 году президентом Пангерманского союза Эрнстом Хассе, будто «Северная Америка будет покорена германским духом и германский император, возможно, перенесет свою резиденцию в Нью-Йорк». Тем не менее специалист по США в ведомстве Розенберга Колин Росс писал в книге под выразительным названием «Наша Америка»: «Я верю, что час торжества немцев в Америке настанет». Росс даже подсчитал, что немецкая кровь течет в жилах не менее 30 миллионов граждан Соединенных Штатов…

В действительности это было далеко не так. Всего, по официальным подсчетам, за пределами «третьего рейха» проживали около 30 миллионов немцев. Почти третья их часть приходилась на США, причем 5–6 миллионов из них сохраняли родной язык и связь с Германией. Соответственно в штаб-квартире АО (рейхслейтер Вильгельм Боле) действовал отдел США (6-й отдел), а на территории США были созданы — наподобие округов в рейхе — четыре «округа» во главе с крейслейтерами Драгером (Нью-Йорк), фон Шпигелем (Нью-Орлеан), Гислингом (Лос-Анджелес) и фон Киллингером (Сан-Франциско). Крейслейтеры руководили деятельностью членов НСДАП среди американских немцев, но этим не ограничивались, поскольку «по совместительству» они являлись генеральными консулами Германии в указанных городах. Кроме АО, зарубежной — преимущественно пропагандистской и подрывной — деятельностью ведало Внешнеполитическое ведомство НСДАП рейхслейтера Розенберга. Имя последнего стояло на датированном 28 сентября 1932 года документе о назначении специального уполномоченного по пропаганде идей НСДАП в США Курта Людеке. Людеке был не последним человеком в нацистской клике: он вступил в нее еще в 1922 году, участвовал в пресловутом «пивном путче» Гитлера в 1923 году и числился в доверенных лицах фюрера. Известно, что именно перед Людеке Гитлер, попав после путча в Ландсбергскую тюрьму, подробно развивал свой план прихода к власти легальным путем — что и было сделано…

В 30-е годы Людеке занялся специфической деятельностью: сбором финансовых средств для нацистской партии за рубежом — в Италии, Франции и США. За океаном же он совмещал свою функцию «собирателя доброхотных даяний» с руководством различными организациями, объединявшими граждан США немецкого происхождения. Что это были за организации?

Одна из них — общество имени Карла Шурца (носившее имя немца — генерала эпохи гражданской войны в США). Формально общество занималось «поддержанием традиций германо-американской дружбы», однако за этой благопристойной вывеской скрывалась нацистская пропаганда. Не случайно в 1934–1935 годах деятельность общества стала предметом расследования, которым занялась специальная комиссия палаты представителей конгресса под председательством Джона Маккормака и Сэмуэля Дикштейна. Комиссия установила, что для пронемецкой пропаганды общество имени Карла Шурца активно использовало средства крупных немецких фирм, имевших филиалы в США (ГАПАГ, «Дойче ллойд»).

Как подсчитал американский исследователь Леланд Белл, к середине 30-х годов с немцами в США вели работу более 70 учреждений и организаций рейха. Конгрессмен Дикштейн по этому поводу говорил, что в стране набирает силу «хорошо спланированная и хорошо финансируемая гитлеровская пропаганда». Ее центром с марта 1933 года стал Союз друзей новой Германии, который возглавил американский делец немецкого происхождения Гейнц Шпанкнобель. Высшее политическое руководство НСДАП объявило Союз «единственной организацией», пользующейся поддержкой нацистской партии. Дальше разыгрались любопытнейшие события, точнее, — любопытная игра. Чем шире развертывалась деятельность пронацистских организаций, тем усерднее от нее… открещивались официальные германские органы. В октябре 1933 года статс-секретарь министерства иностранных дел Германии фон Бюлов направил государственному секретарю США Кордэллу Хэллу ноту, в которой категорически опровергал, что Союз вмешивается во внутренние дела США. Одновременно из Берлина было дано указание, что члены НСДАП и вообще все немецкие подданные должны выйти из Союза друзей новой Германии. Правда, это не помогло: против Шпанкнобеля было выдвинуто официальное обвинение в заговоре против «американских институтов», после чего он предпочел бежать в Германию. Однако Союз друзей продолжал свою работу до 1936 года, пока не было решено заменить его организацией, получившей название Американогерманский народный союз. Его возглавил Фриц Кун, уроженец Мюнхена, вступивший в НСДАП в 1921 году и эмигрировавший после «пивного путча». Кун был активным деятелем распущенного старого Союза, преобразованного им в типично фашистскую организацию с военной дисциплиной. Но если в Германии нацисты вопили «Хайль Гитлер!», то в организации Куна было введено приветствие «Свободная Америка!».

И опять же повторилась прежняя игра — вплоть до того, что посол Германии Дикхоф официально отмежевался от организации Куна, деятельность которой приобрела изрядный размах. «Марши немцев в коричневых униформах, их антидемократические высказывания, — жаловался американский поверенный в делах в Берлине Джильберт, — оказывают вредное влияние на германоамериканские отношения». Эти жалобы заставили берлинских политиков взвесить, что им выгоднее — рост «пятой колонны» или укрепление престижа нацистского режима в глазах американской общественности? Последнее явно брало верх. Гитлер прямо говорил, что немцы в США должны ограничиваться «заботой о национал-социалистской идеологии» и не мешать нормальным отношениям с США. Главное, говорил он, заключается в том, что надо помешать Соединенным Штатам «оказаться в лагере врагов Германии». В свою очередь, посол Дикхоф в январе 1938 года в специальном меморандуме министру иностранных дел Риббентропу с огорчением констатировал: до сих пор не удалось обеспечить «должное влияние» на американцев, сознающих свое немецкое происхождение», (посол считал, что их в США от 4 до 5 миллионов). Было бы иллюзией, писал посол, надеяться на то, что удастся создать «ударные группы в 10–20 тысяч человек», способные действовать в «критический момент». А прямое вмешательство в американскую внутреннюю жизнь лишь отягощает отношения с США…

Конечно, с «возможностями» нацистов в США дело обстояло не так печально, как это описывал Дикхоф. Различные комиссии конгресса США не раз занимались расследованием подрывной деятельности рейха и его агентуры и публиковали соответствующие данные. По подсчетам конгрессмена Дикштейна, число лиц, сочувствовавших нацизму, равнялось 450–500 тысячам. Когда Кун собрал в Мэдисон-сквер-гарден один из своих митингов, то на нем присутствовали около 20 тысяч человек. Нацистские организации тесно сотрудничали с американскими организациями фашистского толка — ку-клукс-кланом, «серебряными рубашками». Рос поток нацистской пропаганды, шедшей по разным каналам.

Облик организации Куна был вполне определенным. Как писал в 1937 году ее опекун рейхслейтер Боле, «мы хотим вернуть немцам, проживающим в Соединенных Штатах и отчасти отдалившимся от своего германского отечества и от германской нации, сознание великой общности крова и судьбы всех немцев. Для этого необходимо духовное возрождение, подобное тому, какое пережили их соотечественники на родине… Американцы немецкого происхождения, подготовленные таким образом, оздоровленные экономически и активные политически, затем будут использованы в грядущей борьбе с коммунизмом и еврейством для перестройки Америки под нашим руководством». Вслед за Боле Кун требовал: «Наша задача состоит в том, чтобы, во-первых, сплотить все германские расовые группы и, во-вторых, приобрести влияние, с тем чтобы впоследствии продемонстрировать нашу роль в политической жизни Америки».

Эти высказывания примечательны во многих отношениях. Ведь Вильгельм Боле, сам того не желая, подтвердил, что большинство граждан США немецкого происхождения «отдалились» от пресловутого германского духа. Действительно, далеко не все поддавались пению расистских сирен, а большинство оставалось патриотами своей страны. Но не менее ясными были цели Боле и Куна: создать для рейха некий психологический, а затем и политический плацдарм в США. Об этом нельзя забывать, ибо многие западные историки (например, Луи де Ионг в книге «Немецкая пятая колонна во второй мировой войне») считают, что, мол, тревоги были явно преувеличены и нацисты вовсе не были реальной опасностью. Нет, они могли стать ею. Но не стали, ибо американский народ не принял нацистских претензий и активно против них боролся.

Союз Куна создал 71 отделение по всей стране, издавая 4 газеты, другие пропагандистские материалы (на них тратилось не менее 1 миллиона долларов в год), и в момент своего наивысшего расцвета насчитывал 200 тысяч членов. Активное ядро составляли около 25 тысяч человек. Кун был в свое время удостоен личной аудиенции в имперской канцелярии: Гитлер поблагодарил его за «борьбу со злой американской прессой», обещал организовать поездку Куна по Германии и на прощание сказал ему:

— Возвращайтесь и продолжайте вашу борьбу!

Что еще важнее: рядом с Куном и в прямой связи с Союзом действовали десятки других пронацистских или чисто фашистских организаций. Известный американский публицист Альберт Кан составил их список. Вот некоторые из них: Американская фашистская партия, Американская антикоммунистическая федерация, Американская белая гвардия, Крестоносцы американизма, Национал-социалистская партия Америки…

Германское посольство и консульства в США, как это сообщалось в документах конгресса, рассылали свои материалы по спискам, включавшим 650 тысяч учителей, 157 тысяч духовных лиц, 162 тысячи врачей, 144 тысячи юристов, 21 тысячу журналистов, 15 тысяч муниципальных служащих, более 7 тысяч членов законодательных органов различных штатов.

Не менее активно действовал нацистский рейх, прямо вмешиваясь во внутренние дела США. На Нюрнбергском процессе Риббентроп показывал, что в 1939 году в Берлине была задумана специальная операция с целью воспрепятствовать переизбранию Франклина Рузвельта на президентский пост. Когда операция обсуждалась, Геринг выразил готовность израсходовать на нее 100–150 миллионов долларов, а немецкие эмиссары доложили из США, что существует возможность через председателя Американской федерации труда (АФТ) Льюиса получить 8–10 миллионов голосов против Рузвельта.

Итак, цели были весьма разнообразными и далеко простирающимися; их, безусловно, нельзя было достичь только при помощи клиентуры Фрица Куна. Последний, кстати, проворовался и попал в тюрьму, что в очередной раз вызвало сомнения Берлина в том, имеет ли смысл делать ставку на немцев в Америке.

Вот почему необходимо продолжить поиски «пятой колонны».

…Когда в 1933 году в Берлин прибыл вновь назначенный посол США Уильям Додд, то его дневник начал заполняться записями, в которых он не без удивления фиксировал воззрения многих видных визитеров. Еще до отъезда в Германию Додд посетил Чарлза Крейна — крупного промышленника и бывшего дипломата. «Он с жаром говорил о своей работе, — отмечал Додд, — все еще с горечью отзывался о русской революции и был чрезвычайно доволен гитлеровским режимом в Германии. По его мнению, евреи заслуживают проклятия, и он надеялся, что их поставят на место. Неудивительно, что он напутствовал меня словами: «Предоставьте Гитлеру действовать по-своему». А на следующий день собеседником Додда оказался не кто иной, как Джордж Фирек, — тот самый Фирек, который был знаком с Гитлером с 20-х годов и, как узнал потом Додд, был платным нацистским агентом.

Крейн был не одинок. В Берлине Додда посетил и Карл фон Виганд (он работал на газетного магната Херста в Европе), затем профессор Джон Коур. Последний рассказал, что был личным другом Гитлера. Коур сообщил Додду о своих недавних встречах с Гитлером. 11 августа 1933 года собеседником Додда оказался куда более влиятельный человек — Уинтон Олдрич, директор «Чейз нэшнл бэнк». Он выразил послу свое «удовлетворение финансовым планом, предложенным немцам, по которому Германия должна продолжать выплату долгов американским владельцам облигаций». «…C Гитлером можно вести дела» — таково было мнение Олдрича, которое разделял другой банкир, Генри Манн из «Нэшнл сити бэнк».

23 ноября 1933 года у Додда — Фрэнк Гэннет, владелец десятка газет в штате Нью-Йорк. Он сказал, что многие преуспевающие люди в Соединенных Штатах ратуют за установление там фашистского строя во главе с вождем типа Гитлера, в качестве довода они приводят идеальный порядок и отсутствие преступлений в Германии. Подобные высказывания можно было бы продолжить — их смысл понимал сам Додд, когда писал о единстве взглядов многих видных промышленников во всех странах: Дюпонов в США, Круппов и Тиссенов в Германии, членов концерна «Армстронг — Виккерс» в Англии и фирмы «Шнейдер-Крезо» во Франции. Додда коробили эти господа, например один его визитер — крупный делец из штата Огайо, который занимался сделками с военно-промышленными фирмами Германии, «не считаясь с действительными интересами своей страны».

Если оставаться только в рамках дневника Додда, то в нем проходит целая галерея американских единомышленников и поклонников гитлеризма и Гитлера — от малоизвестных дельцов и профессоров до крупных дипломатов. Так, Уильяма Буллита, посла США во Франции, Додд характеризует как «приверженца фашизма». А сколько было их, «приверженцев фашизма», с коими Додду не пришлось встречаться? Ведь далеко не случайно немецкий военный атташе в США генерал Бёттихер докладывал из Вашингтона в Берлин: «Влиятельные слои питают симпатию к третьему рейху, в котором видят бастион порядка и оплот против покушений на частную собственность. Наиболее респектабельные и патриотические круги за редкими исключениями настроены антикоммунистически и еще в большей степени антисемитски». Даже если сделать скидку на понятное желание генерала найти себе союзников, нельзя не видеть оснований для подобных выводов нацистского военного дипломата. И что еще более важно: для симпатий определенных политических кругов США к нацистскому рейху создавалась серьезная база в крупнейших американских монополиях. Здесь образовалась своего рода «пятая колонна», пожалуй, более опасная, чем в среде молодчиков Фрица Куна или Гейнца Шпанкнобеля.

 

Братство бизнеса

Это определение пустил в оборот американский публицист Джеймс Мартин, посвятивший в 50-х годах немало труда анализу взаимоотношений крупнейших фирм США и Германии. Через добрых 30 лет другой американский исследователь — автор книги «Торговля с врагом» — Чарлз Хайэм применил несколько другое определение: просто «братство». Но смысл обоих понятий был один: речь шла о тех американских и германских промышленных и финансовых гигантах, которые свои интересы — интересы бизнеса — ставили выше национальных. Тех гигантах, деятельность которых дала основание одному из главных немецких военных преступников Яльмару Шахту заявить во время Нюрнбергского процесса:

— Если вы хотите судить немецких промышленников, то вам надо посадить на скамью подсудимых и промышленников американских…

К сожалению, процесс над американскими сообщниками нацистских монополий не состоялся. Но с годами становятся известными все новые и новые факты. Обратимся к ним.

Связи промышленных и финансовых групп Германии и США имеют свою давнюю и противоречивую историю. В ней переплетаются конкуренция и сотрудничество, острые столкновения и картельные соглашения. При этом за океаном прекрасно понимали мощь и цели германской экспансии. Сохранилась запись, сделанная Гервартом фон Биттенфельдом — будущим военным атташе в США — во время беседы с тогдашним послом США в Берлине Джерардом в начале первой мировой войны:

Джерард: Да, действительно поразительно, как организовано все здесь, в Германии. Вы могущественный народ. Не сомневаюсь, что вы победите англичан.

Герварт: Я тоже не сомневаюсь. Никто в Германии не сомневается в этом.

Джерард: Я начинаю бояться вас.

Герварт: Странно! Почему вы не боитесь англичан?

Джерард: Победившая Германия стала бы господствовать над миром.

Герварт: А что делали до сих пор англичане, к чему они до сих пор стремились, если не к мировому господству?..

Джерард: Верно, мы боимся и англичан.

Герварт: В таком случае радуйтесь, что мы с ними боремся. Есть только один выбор: или весь мир станет британской тюрьмой, или же народы будут свободны, и среди них вы так же, как и мы. За свободу борется и Германия!

Джерард: Это совершенно верно. Но мы ведь боимся, что победившая Германия будет стремиться к мировому господству…

Не правда ли, как однообразны приемы германских буржуазных политиков: в 1915 году они пугали американцев Англией, в 1922 году — «мировым большевизмом» (что, впрочем, делают до сих пор!). Но не менее примечательно, что были люди в Соединенных Штатах, которые видели подлинные цели Германии — как это увидели их в годы второй мировой войны Рузвельт и его единомышленники.

В этой противоречивой ситуации весьма важно отметить, что линия на сговор с Германией имела в США глубокие корни. Тому же Герварту начальник отдела государственного департамента США Чендлер Хейл и помощник государственного секретаря Чендлер Андерсон говорили в 1914 году:

«Германия и Америка никогда не вели войн между собой и должны сблизиться друг с другом. Это сближение было бы весьма полезным и могло бы со временем углубиться и укрепиться на благо обеих стран. Все предпосылки для этого имеются: оба народа роднят общие интересы и общие опасности. Было бы поэтому вдвойне прискорбно, если бы сейчас не было сделано все необходимое в интересах будущего, для того чтобы построить прочный мост между Соединенными Штатами и Германией».

Ход событий показал, что посол Джерард был куда ближе к истине, чем два других собеседника Герварта фон Биттенфельда. Но стоило кончиться первой мировой войне, как снова подняли голову сторонники сговора. Именно на них рассчитывал тот же Герварт, когда в августе 1918 года поддержал план известного деятеля германского делового мира Арнольда Рехберга о создании англо-германо-французского военно-экономического и военного союза. «Мы должны быстро навести порядок в России», — предлагал Герварт, подчеркивая, что для использования богатств России необходимо наладить контакт с США. Это «…столь огромная область, что мы в одиночку не сможем ее эксплуатировать… В этом гешефте нам нужен компаньон… Достаточно сильны для этого Англия, или Америка, или Япония. У нас есть выбор. Мне Америка или Япония все-таки симпатичнее, чем Англия». Так он писал генерал-лейтенанту Гонтарду, находившемуся в свите кайзера.

Для осуществления своего замысла Герварт использовал находившегося в германском плену американского профессора Эмери, сведя его с видными деятелями немецкого промышленного мира — Штраусом, Манкевицем и Швабахом (руководителями «Дойче банк»), Куно (ГАПАГ). В свою очередь, у Эмери были большие связи в финансовом мире США.

Ноябрьская революция 1918 года в Германии перечеркнула эти планы кайзеровской военщины, но о них, однако, не забыли: в ноябре 1919 года германский посланник в Стокгольме Люциус и некий высокопоставленный американский дипломат обсуждали «важные совместные германо-американские действия в России с целью ее экономического освоения». Так «антисоветский синдром» стал определяющим в связях, которые объединяли влиятельные политические и экономические группы США и Германии. Но суровая действительность проучила авторов далеко идущих планов. Советская Россия разбила всех иностранных интервентов, начиная с кайзеровских полчищ, вторгшихся на Украину, и кончая американским экспедиционным корпусом, помогавшим Колчаку. Веймарская Германия должна была искать пути и средства для восстановления своей экономики. Она надеялась на помощь своих давних деловых друзей из-за океана — и не ошиблась…

«Приди ко мне, внимательно ознакомься с моим положением и сделай предложения, как мне спастись и в чем ты мне можешь помочь» — так рекомендовал немцам обратиться к США некий американец, сын одного из крупнейших железнодорожных магнатов США. Он подсказывал немцам, что руководители экономической жизни Германии должны обратиться к США с просьбой «прислать руководящих и опытных представителей американской экономики как друзей и советников» для наведения порядка во всех отраслях промышленности и торговли. Эта рекомендация — хотя и видоизмененная — была осуществлена в форме знаменитых в 30-е годы планов Дауэса — Юнга.

…Здание это находится совсем не там, где можно было бы его искать. Не в центре Базеля, где немало капитальных, столь типичных для конца XIX века серокаменных домов, фасады которых украшены мраморными портиками. Для европейских строений того времени (и того назначения) сложился определенный торжественный стандарт, в пределах которого варианты зависят только от масштаба деятельности банка. И селятся банки обычно рядом друг с другом, как, например, в Цюрихе, где они захватили целую улицу, идущую от вокзала к центру города (знаменитая Банхофштрассе).

Банк, который я разыскивал, тоже находится у вокзала. Однако в Базеле вокзал далеко от центра, он почти на самой границе. Несколько сот метров — и вот уже ФРГ, железнодорожная станция, носящая название «Базель — Бад». Возможно, приграничное положение одного из старейших швейцарских городов сыграло свою роль при выборе места для созданного в 30-е годы Банка международных расчетов, одним из важных вкладчиков которого стала Германия. Для немецких членов правления было делом нескольких часов добраться, скажем, из Франкфурта-на-Майне (города банков) до Базеля. Да и из Берлина недалеко.

Я повторил этот маршрут, сойдя в Базеле с идущего из Франкфурта трансевропейского экспресса. Не надо было брать такси, поскольку от вокзала до банка метров сто. Его старинное здание не соответствовало «банковскому» архитектурному стандарту. Как мне разъяснили, здесь раньше находилась гостиница «Гранд отель де Савой э де ла Универс». И впрямь, идя по коридорам, можно было видеть типичные гостиничные аксессуары; в голову приходили веселые сравнения со знаменитым ильфо-петровским «Геркулесом», как известно, тоже разместившимся в бывшей гостинице. Но я не мог поделиться этими впечатлениями со своим собеседником — англичанином Макдаффи, который принимал меня в своем кабинете заведующего отделом общественных связей, поскольку он, безусловно, не читал «Золотого теленка».

Попасть сюда оказалось непросто: в банке не любят журналистов, особенно иностранных. Понадобилось несколько дней и десятки телефонных разговоров с моими швейцарскими коллегами из «Базлер нахрихтен» и «Нейе цюрхер цайтунг», чтобы договориться о визите. Темой моей беседы был нашумевший в 70-е годы международный финансовый феномен, именовавшийся «евродолларом». Я не ошибся: в базельском банке я получил подробные и весьма квалифицированные комментарии, очень пригодившиеся мне, малосведущему в этой сложной материи.

В начале нашей беседы Макдаффи заметил:

— О, мы теперь не столь известны, о нас вообще в мире позабыли. А было время, когда здесь совершались большие дела. Тогда, наверное, от журналистов не было отбоя. А теперь вы первый за несколько месяцев. Что же касается нашего банка, — добавил Макдаффи многозначительно, — то он не занимается многим, о чем пишут, и занимается многим, о чем не пишут…

Мой собеседник вручил мне несколько брошюр, рассказывающих о деятельности банка. Мне они пригодились, когда я занялся историей этого внешне скромного учреждения, носящего в немецком варианте трехбуквенное наименование Бе-и-цет, а в английском — Би-ай-пи. Мы же будем для Банка международных расчетов применять русскую аббревиатуру БМР.

Идея создания БМР принадлежала Яльмару Шахту — тому самому немецкому банкиру и финансисту, который окончил свою бурную карьеру на скамье подсудимых нюрнбергского Международного военного трибунала. По предложению Шахта, поддержанному в лондонском Сити и на нью-йоркской Уолл-стрит, было создано это международное финансовое учреждение, расположившееся в Базеле. Для чего?

Ответ на этот вопрос мы получим, обратившись к годам, когда германский империализм, потерпевший крушение в первой мировой войне, судорожно искал возможность восстановить свои утраченные позиции как на мировых рынках, так и в мировой политике. Кого он мог найти в качестве союзника на Западе? Главные державы-победительницы — Англия и Франция — с большой подозрительностью относились к «пенью сирен» из Берлина, где всячески заверяли, что Германия будет вести себя смирно и уж, во всяком случае, послужит Лондону и Парижу в деле борьбы против «безбожного большевизма», появление которого доставило не только головную, но и зубную боль хозяевам Сити и «Лионского кредита». Но Соединенные Штаты…

Соединенные Штаты вышли из войны в исключительном положении. Американские концерны накопили за счет воевавшей Европы огромные средства. Вступив в войну «под занавес» и не понеся никакого ущерба, они мнили себя будущими хозяевами Европы и не особенно считались со своими английскими и французскими коллегами. В этих условиях вполне логично напрашивалась мысль использовать побежденную Германию — страну с огромным экономическим, техническим и финансовым потенциалом. Разве не соблазнительно было сделать ее своим «младшим партнером»?

Именно эта идея стояла за далеко идущим финансовым планом, принадлежавшим международной комиссии, в которой ведущая роль принадлежала Чарльзу Дауэсу, президенту «Сентрал траст компани оф Иллинойс», и Оуэну Юнгу, президенту административного совета «Дженерал электрик», члену правления «Рэдио корпорейшн оф Америка». План был прост как колумбово яйцо: так как Германии по Версальскому договору предстояло выплачивать многомиллионные репарации, а она якобы не в состоянии была это сделать, то союзники (в первую очередь США) дают ей заем. Тогда начнут работать заводы Рура и Германия способна будет вернуть долги — ни рано ни поздно… к концу 1987 года. Планы Дауэса — Юнга предусматривали, что Германия должна была получить международный заем в 800 миллионов золотых марок.

Когда 16 июля 1924 года в Лондоне открылась международная конференция по плану Дауэса, английский премьер Рамсей Макдональд объявил: «Мы подойдем к нашей задаче как деловые люди, стремящиеся заключить сделку». И сделка была заключена. 31 октября 1924 года президент Рейхсбанка Яльмар Шахт пригласил к себе на торжественный обед м-ра Юнга, а с ним членов германского правительства во главе с канцлером Марксом. Шахт провозгласил тост за «новый дух, которому мы желаем следовать и который воплощен в Оуэне Юнге».

Конечно, речь шла совсем не о «духе». Следует помнить, что м-р Юнг воплощал реальную мощь «Дженерал электрик» и «Ар-си-эй», его сосед за столом Паркер Джилберт был совладельцем банка Моргана, а Дауэс представлял не менее влиятельный чикагский банк. Они действительно могли в перспективе осуществить замысел мощных групп американского капитала, которые прекрасно знали, что творили: ведь Германия вскоре прекратила выплату репараций, а проглотив американский заем, вернулась на мировые рынки.

Только при помощи США послевоенная Германия смогла стать на ноги. Планы Дауэса — Юнга стали символом этой помощи, но ими дело не ограничилось. С 1924 по 1929 год прилив иностранного капитала в страну составил 10–15 миллиардов рейхсмарок долгосрочных и свыше 6 миллиардов краткосрочных вложений, из которых более половины поступило из США. К 1930 году общая сумма возросла до 32 миллиардов. В числе кредиторов были «Нэшнл сити», «Диллон Рид», «Кун — Леб», «Гарриман», «Шредер» и многие другие ведущие американские банки. Германские монополии стали непременными участниками крупнейших международных картелей, которые контролировали 42 % всей мировой торговли.

Именно во времена планов Дауэса — Юнга родилась идея создания БМР. Он стал органом сотрудничества крупнейших государственных и частных банков, в том числе Федерального резервного банка США, Немецкого Рейхсбанка, Английского банка, Банка Италии, Французского банка, Бельгийского банка. Иерархия частных банков была представлена моргановским «Фёрст нэшнл бэнк оф Нью-Йорк» и частными банками Японии. И если сначала предполагалось, что БМР займется приемом и выплатой германских репарационных платежей, то уже в 1931 году в Базеле было установлено, что Германия не в состоянии платить долги. Деньги потекли не из Германии, а в Германию — в страну, которая начала планомерную и целеустремленную подготовку к новой войне. Недаром ведущие посты в БМР заняли лица, непосредственно участвовавшие в процессе милитаризации немецкой экономики, а именно:

— Герман Шмиц, председатель правления «ИГ Фарбениндустри», член «кружка друзей рейхсфюрера СС»;

— Вальтер Функ, имперский министр экономики, будущий подсудимый в Нюрнберге;

— Эмиль Пуль, вице-президент Рейхсбанка;

— Курт фон Шредер, обергруппенфюрер СС, глава банка «И. Г. Штайн»; именно на его вилле 4 января 1933 года было принято решение о передаче поста рейхсканцлера Гитлеру.

БМР создавался с ориентацией на возможную войну: в его уставе даже был специальный пункт, согласно которому он в случае войны не подлежал ни конфискации, ни ликвидации. Именно поэтому банк и разместился в стране «вечного нейтралитета». В годы второй мировой войны заседания совета директоров, возглавлявшегося американцем Томасом Харрингтоном Маккитриком, происходили в Базеле в полном составе, с участием представителей обеих воюющих сторон…

О том, насколько удобной для гитлеровской Германии оказалась эта возможность, свидетельствует один пример, относящийся к более позднему времени. Когда в марте 1939 года вермахт вступил в Прагу, нацисты явились в Национальный банк Чехословакии и потребовали выдачи золотого запаса страны в сумме 48 миллионов долларов. Им ответили, что это золото уже отправлено в Базель, в БМР, а оттуда должно быть переправлено в Английский банк. Гитлеровцы заставили директоров Чехословацкого, банка послать в Базель распоряжение о том, чтобы это золото оставалось в Базеле или было возвращено туда из Англии. Глава Английского банка — он же член совета директоров БМР — Монтэгю Норман немедленно выполнил это указание.

— Верно ли, что национальные сокровища Чехословакии попали к немцам? — задал в мае 1939 года в палате общин вопрос лейборист Джордж Страусс.

— Нет, неверно, — ответил премьер-министр Невилл Чемберлен.

А в конце мая телеграфные агентства сообщили: в результате переговоров между БМР и сэром Монтэгю Норманом золото Чехословакии переправлено в Берлин.

Но это была не единственная акция. «Нацистское правительство, — заявил в 1944 году член палаты представителей США Джон Коффи, — имеет на счету БМР 85 миллионов швейцарских франков. Большинство членов правления — нацисты. Как же могут американские деньги оставаться в этом банке?» Тем не менее деньги остались. Более того. По словам министра финансов США Генри Моргентау, «дальнейшее существование БМР немцы будут рассматривать как перспективное для них поле деятельности, что уверит шахтов и функов в сохранении прочных связей между США и Германией».

Предвоенный период был характерен развитием деловых (и личных!) связей между влиятельными деловыми кругами США и Германии. Первая крупная сделка в этой области была заключена в 1929 году между «ИГ Фарбениндустри» и «Стандард ойл компани». Еще в 1926 году уполномоченный «Стандард ойл компани» Фрэнк Говард был направлен для переговоров о сотрудничестве с «ИГ Фарбениндустри», так как в США были немало встревожены новейшим достижением немецкой химии — производством синтетического бензина из угля (т. н. патент «Буна»), Соглашение, заключенное под эгидой семьи Рокфеллеров, предусматривало раздел сфер влияния: за «Стандард ойл компани» оставался нефтяной бизнес, за немцами — бизнес химический. В 1929 году в США был основан филиал «ИГ Фарбениндустри» — «Америкэн ИГ корпорэйшн», в состав правления которой вошли глава «Стандард ойл компани» Уолтер Тигл, Форд-младший и банкир Уорберг. Эта сделка принесла Германии немало, а именно оградила ее от американской конкуренции на ряде рынков.

Рокфеллеры обеспечили себе связи с Германией (или наоборот?) и в финансовой сфере. В 1936 году отделение частного банка Генри Шредера в Нью-Йорке объединилось с домом Рокфеллеров, создав инвестиционный банк «Шредер, Рокфеллер и Кº». Партнерами стали Эвери Рокфеллер (племянник главы дома), барон Бруно фон Шредер и его кузен Курт фон Шредер, уже знакомый нам по БМР. Интересы банка защищала юридическая контора «Салливэн, Кромвелл энд Кº», а именно известные адвокаты Джон Фостер и Аллен Даллесы. Джон Фостер Даллес входил в состав совета директоров американонемецкого банка Шредеров. Прямой контакт с этим банком имело парижское отделение «Чейз нэшнл бэнк» (Морганы).

Хорошо известен был в этом кругу и видный адвокат Уильям Донован, по кличке Дикий Билл. Как член совместной американо-германской комиссии по долгам, он завязал теснейшие связи с немецким представителем в этой комиссии — берлинским адвокатом Паулем Леверкюном. С Леверкюном его связало и другое — не менее доходное и, пожалуй, более эффектное! — судебное дело. Его героиней была международная авантюристка, именовавшая себя «великой княжной Анастасией», сиречь дочерью свергнутого революцией царя Николая II.

Это дело долгие годы не сходило со страниц немецкой и американской «желтой» прессы, после того как в Берлине в 1925 году появилась женщина, объявившая себя «чудесно спасшейся» дочерью царя. Ее появление привело в некоторое беспокойство всю белогвардейскую эмиграцию и особо «претендента» на российский престол великого князя Кирилла, поскольку лже-Анастасия предъявила претензии на деньги и золото династии Романовых, хранящиеся в странах Запада, в том числе и в Соединенных Штатах.

Дело давно минувшее и забытое — но оно до сих пор волнует не только репортеров скандальных листков. Помнится, в 1980 году — добрых 55 лет после «дебюта» Анастасии — меня в Бонне познакомили с человеком, подойдя к которому, один мой западный коллега с низким поклоном произнес:

— Ваше императорское высочество, разрешите представить вам…

Это был своей собственной персоной наследный принц Гогенцоллерн, Луи-Фердинанд Прусский, сын кайзера Вильгельма II. Их императорское высочество изволили милостиво сообщить мне, что испытывают большую любовь ко всему русскому (видите ли, он долгое время был женат на великой княгине Кире Романовой) и посему лично хочет заверить, что «Анастасия была авантюристкой».

— Если будут утверждать иное, не верьте, — говорил несостоявшийся кайзер.

В 1980 году претендентка на русский престол была забыта, а в 20-е годы ее дело шумело. Во-первых, им занимался весь мир белой эмиграции, одним из центров которой был тогда Берлин. Во-вторых, «Анастасию» запустили на антисоветскую орбиту, для того чтобы помешать передаче молодой Советской республике русских авуаров, хранящихся в западных банках. Именно с этой целью прибыл в Нью-Йорк д-р Пауль Леверкюн. Он взял себе в союзники Уильяма Донована. Почему именно его?

Леверкюн не случайно обратился к Доновану. Он, как профессиональный разведчик, по досье немецкого абвера изучил одну страницу из биографии бравого офицера американской армии, проявившего изрядную храбрость на полях первой мировой войны. Об этом хорошо знали в США. Но куда меньше знали о том, что герой битвы на французской реке Урк вскоре после войны направился в иную сторону: он был послан президентом Вильсоном специальным наблюдателем к командующему американским экспедиционным (читай: интервенционистским) корпусом в России генералу Грэвсу. Приехав во Владивосток, где этот корпус высадился в августе 1918 года, Донован сопровождал специальный поезд генерала Грэвса в поездке в Омск к адмиралу Колчаку. В то время США вынашивали план создания под своим протекторатом «Восточно-Сибирской республики» и Донован настойчиво рекомендовал усилить финансовую и военную помощь Колчаку в его борьбе с Советской властью, ассигновав ему 94 миллиона долларов. Такова была «первая встреча» будущего руководителя американской разведки с Советской Россией, и далеко не случайно биограф Донована Ричард Данлоп писал, что корни американских спецслужб «глубоко уходят в историю XX века, а один из корней тянется к этому поезду и этому человеку», сиречь Доновану.

Расчет абвера оправдался: Леверкюн и Донован сразу нашли общий язык и начали антисоветскую кампанию, требуя не выдавать злым большевикам золота и денег Романовых, защитить несчастную лже-Анастасию. Как мы узнаем позднее, антисоветская база контактов Донована — Леверкюна сохранилась на долгие годы и сыграла немалую роль в закулисных интригах эпохи второй мировой войны. А в 30-х годах Донован, начав с «дела Романовых», активно расширил свои контакты с деловым миром Германии. В частности, он, став заместителем генерального прокурора США, оказал немалые услуги концерну «ИГ Фарбениндустри» при разборе ряда спорных вопросов, касавшихся деятельности филиалов этого военно-промышленного гиганта в США.

Я позволил себе этот небольшой экскурс в скандальную хронику 20-х годов, чтобы читатель мог понять, какими путями рождаются международные заговоры и сговоры. Ведь предмет нашего исследования — сговор монополий. Он не является абстрактным понятием, а воплощается в живых носителях. А теперь — обратно к нашей сухой материи…

Список американо-немецких сделок и контактов длинен. В 1931 году «ИГ Фарбениндустри» подписал договор с концерном «Алкоа» — крупнейшим производителем алюминия. Договор обеспечил патентами германское самолетостроение, которое имело огромное значение для подготовки к войне. В руках «ИГ Фарбениндустри» оказались и акции другой корпорации — «Галф ойл», а также дочерней компании Форда в Германии. В правлении последней заседал один из руководителей «ИГ Фарбениндустри» Карл Бош. Сделку заключили немецкие фирмы и с «Ремингтон армс» (производство артиллерийских снарядов), и с «Бауш энд Ломб» (оптические приборы для авиации).

История сближения «Стандард ойл компани» и «ИГ Фарбениндустри» по-своему примечательна. Эти фирмы в принципе могли стать врагами, ибо часто сталкивались на мировых рынках. Но оказалось иначе — как это часто случается в мире всеобщей конкуренции, где сговор бывает выгоднее, чем схватка. Путь сговора был избран Уолтером Тиглом, председателем совета директоров гигантского американского нефтяного концерна в 30-е годы. Он давно испытывал симпатии к немцам, причем по весьма «оригинальной» причине: ему нравилось, как Германия умело обходит ограничения Версальского мирного договора. Испытывал он и политические симпатии к немецким правым партиям, в том числе к нацистам, чему способствовал его друг — сэр Генри Детердинг, глава английского нефтегиганта «Ройял датч-шелл», который не раз давал деньги малоизвестной тогда НСДАП, а также русским белоэмигрантам, обосновавшимся в Берлине и Лондоне. Тигл был дружен и с Германом Шмицем — председателем правления «ИГ Фарбениндустри», будущим членом совета директоров БМР.

Тигл считал Германию хорошим рынком, поскольку страна не располагала своей нефтью, а ее военная промышленность нуждалась в ней. Поэтому было естественно, что он часто наведывался в Берлин. Когда же была создана фирма «Америкэн ИГ кемикл», то он стал одним из ее покровителей. Тиглу принадлежала и идея завербовать в качестве специалиста по рекламе человека, давно работавшего на Рокфеллеров. Звали его Айви Ли. По совместительству Ли информировал «ИГ Фарбениндустри» и его специальный разведывательный орган «Бюро НВ-7» о реакции в США на политику нацистской Германии.

Продукция «Америкэн ИГ кемикл» была весьма важной для военной экономики Германии. Она поставляла из США тетраэтилсвинец — важнейший компонент для производства авиационных сортов бензина. Эти поставки шли не прямо, а через британский филиал концерна Тигла. Так, в 1938 году «ИГ Фарбениндустри» подписала с лондонской фирмой контракт на 500 тонн тетраэтилсвинца. Правда, эти сделки все-таки привлекли к себе внимание комиссии по контролю над операциями с ценными бумагами, причем выяснилось, что Тигл был весьма предусмотрителен: фирма формально не была связана с концерном Шмица, а «породнена» с ним через швейцарскую дочернюю фирму «ИГ Фарбениндустри». Чтобы прекратить ненужные разговоры, но продолжить выполнение контрактов, Тигл вышел из совета директоров, передав пост своему доверенному лицу Уильяму Фэришу. Тот проявил не меньшую энергию в деле сотрудничества с нацистским концерном: укомплектовал немецкими экипажами танкеры «Стандард ойл компани», перевозившие нефтепродукты в Германию. Когда же экипажи, выполнявшие задания немецкой разведки, все-таки пришлось снять, везшие нефть суда подняли нейтральный панамский флаг. На Канарских островах горючее перегружали на немецкие танкеры.

Сотрудничество «ИГ Фарбениндустри» с «Стандард ойл компани», как и деятельность БМР, по замыслу не должно было прерываться и в случае войны. В сентябре 1939 года состоялось так называемое «гаагское совещание» вице-президента «Стандард ойл компани» и члена совета директоров «Чейз нэшнл бэнк» Фрэнка Говарда с представителем «ИГ Фарбениндустри» Фрицем Рингером. Голландия тогда еще была вне войны, и гаагский филиал «Стандард ойл компани» действовал спокойно. В ходе переговоров Рингер передал Говарду пакет акций и патентов, которые должны были таким образом избежать конфискации администрацией США во время войны. После ее окончания переданное подлежало возврату. «Мы постарались, — отмечал Говард, — разработать подробные планы для того модус вивенди, который должен был действовать во время войны независимо от того, вступят ли в нее США или нет».

К «добрым деяниям» преемника Тигла принадлежал и договор о поставке авиационного горючего бразильской фирме ЛАТИ в Рио-де-Жанейро. А из Рио самолеты ЛАТИ в военное время беспрепятственно летали в Рим, создав, как выразился один американский исследователь, «воздушный мост» между Южной Америкой и странами фашистской оси. Для поставки горючего ЛАТИ Фэриш передал под панамский флаг еще несколько своих танкеров, что было санкционировано тогдашним заместителем морского министра США Джеймсом Форрестолом, по счастливой случайности являвшимся вице-президентом «Дженерал анилин энд филм» — одной из дочерних фирм «Стандард ойл компани».

Сотрудничество с «Стандард ойл компани» было освящено одним из крупнейших частных банков Германии — «Дойче банк». В начале века Германия столкнулась с «Стандард ойл компани» на рынках Юго-Восточной Европы, однако предпочла «худой мир доброй войне». В 1907 году «Дойче банк» заключил с «Стандард ойл компани» соглашение, согласно которому обязался «не предпринимать ничего к невыгоде американских интересов». Эта сделка привлекла внимание В. И. Ленина, который в своей работе «Тетради по империализму» отмечал, что банку «…оставалось: либо ликвидировать с миллионными потерями свои «керосиновые интересы», либо подчиниться. Выбрали последнее и заключили договор со «Стандард ойл компани» («не очень выгодный» для «Дойче банк»).«Дойче банк» в межвоенный период умел наладить контакты в США. Так, в 1927 году он получил крупный долларовый кредит от банка «Диллон, Рид энд компани».

Со временем аппетиты росли. Когда в июле 1941 года в Берлине в торгово-политическом комитете Имперской экономической палаты выступил член правлений «Дойче банк» и «ИГ Фарбениндустри» Герман Абс, он заговорил о необходимости послевоенного раздела мирового рынка между «Европой нового порядка» и США. «Объединенная Европа», считал Абс, будет серьезным конкурентом США и Японии. Но пока, готовясь к войне, германские концерны охотно шли на соглашения со своими американскими коллегами. С полным правом государственный секретарь Хэлл еще в 1933 году писал американскому послу в Берлине, что в «построении сегодняшней Германии решающую роль сыграл американский капитал».

Добавлю: сыграл роль и в создании будущих закулисных связей.

 

2. НА ПОРОГЕ ВОЙНЫ

 

Начало действий на тайном фронте

С какого времени начинаются закулисные связи? Ответ на этот вопрос должен учитывать то важное обстоятельство, что в противостоящих лагерях США и Германия оказались лишь с декабря 1941 года. Весь период кануна второй мировой войны и ее начального периода, включая нападение гитлеровцев на СССР, Соединенные Штаты поддерживали с Германией нормальные дипломатические отношения. Хотя ни один высокопоставленный деятель нацистского режима не побывал в США, Берлин часто посещали официальные визитеры из Вашингтона, включая заместителя государственного секретаря. Столицу рейха посещали крупнейшие деятели американского бизнеса, первым из которых был глава концерна ИТТ полковник Состенес Бенн, встретившийся с Гитлером 4 августа 1933 года.

Однако нас больше интересуют контакты закулисные, неофициальные. Начнем с того, что у самого президента Рузвельта была склонность к неофициальной, если не сказать, к тайной дипломатии. Известно, что он регулярно пользовался услугами неофициальных эмиссаров, которых посылал в европейские столицы. Среди них были крупные дельцы, бывшие дипломаты и военные. Как функционировала эта неофициальная дипломатия? Конечно, в первую очередь она касалась союзников США. Но и Германия не оказалась исключенной из ее сферы. Возьмем, к примеру, знаменитого Дикого Билла — Уильяма Донована, будущего шефа УСС — Управления стратегических служб. Рузвельт не раз посылал его со специальными миссиями, а как мы знаем, у Уильяма Донована были некоторые специфические предпосылки для того, чтобы заниматься «германскими делами».

Когда же в 1920 году юрист Донован стал обслуживать банковский дом Джона Пирпонта Моргана, то отставному капитану поручили сбор сведений о Европе и о «красной угрозе». Занимаясь этим, Донован познакомился с меморандумом немецкого генерала Гофмана, который предлагал создать англо-франко-германскую военную коалицию против Советской России.

Первым прямым испытанием для европейской политики США стал период перед Мюнхеном. Назревавший в Европе политический кризис требовал от администрации президента Рузвельта определенных решений, которые нельзя было принять, исходя только из внутреннего конфликта изоляционистов и «интернационалистов». Президенту было ясно, что мир вступает в опаснейшую фазу своего развития и США не могут довольствоваться позицией бесстрастного наблюдателя. К чему же он склонялся?

О том, как трудно и медленно политические деятели США шли в 30-е годы к пониманию гитлеровской опасности, свидетельствует один из интереснейших дипломатических источников: те сообщения, которые направлял в Москву первый советский посол в США Александр Антонович Трояновский.

Лидия Николаевна Иванова — бессменный секретарь посла — рассказывала мне:

— У Александра Антоновича был исключительно широкий круг знакомств среди дипломатов, конгрессменов, представителей делового мира, деятелей культуры и искусства. В его квартире на третьем этаже советского посольства в Вашингтоне с уникальной мебелью, созданной по эскизам Васнецова, бывали многие из них. Много народа привлекали и приемы в посольстве — ведь для американцев Советский Союз являлся «неизвестной землей». Дипломатические отношения были установлены лишь в 1933 году, и А. А. Трояновский был первым посланцем Советской страны. Не раз принимали посла и видные государственные деятели США, в том числе президент Рузвельт, вице-президент Гарнер, государственный секретарь Хэлл.

Один из выдающихся представителей ленинской дипломатической школы, Трояновский понимал всю сложность внутриполитической борьбы в США тех лет и остроту столкновения различных тенденций в их внешней политике. В Западной Европе уже сложился очаг военной опасности, на Дальнем Востоке уже фактически шла война. Однако…

«Пока нет никаких признаков перемены в изоляционистской политике Соединенных Штатов, — писал А. А. Трояновский 9 января 1937 года. — В основе изоляционистской политики лежит предположение, что международное равновесие может быть осуществлено без Соединенных Штатов и, во всяком случае, Соединенные Штаты имеют время решить вопрос о своем вмешательстве в международные дела, когда международное равновесие будет нарушено не в пользу Соединенных Штатов. Изоляционизм увеличивается военной слабостью Соединенных Штатов, во всяком случае, несоответствием между военной силой и технической мощью американского капитала.

При обосновании изоляционистской политики Соединенных Штатов здесь приводилось соображение о том, что Америка была втянута в мировую войну пропагандой союзников, необходимостью защищать капиталы, вложенные на стороне Англии и Франции, и т. д. Эта теория нашла свое отражение и в нашей литературе. На самом деле Америка вступила в мировую войну потому, что над нею нависла угроза победы германского агрессивного империализма, который в случае разгрома союзников в Европе начал бы наступление против Соединенных Штатов не только на Европейском, но и на Американском континенте. Сейчас все это забыто, и большинству американцев кажется, что их участие в мировой войне не было вызвано серьезными причинами… На самом же деле американцы участвовали в мировой войне не как в чужой войне, а как в своей войне, и будут еще участвовать, если положение будет сходно с тем, какое было в 1918 г.

Разумеется, не мелкие вопросы вроде путешествия американца на пароходе воюющей державы или мелкой торговли с воюющей державой приведут к участию Америки в войне, а опять-таки, когда будут затронуты коренные интересы американского капитализма».

…Уже шла гражданская война в Испании, уже, прикрываясь «невмешательством», Германия и Италия участвовали в ней, уже быстрыми темпами шла японская агрессия, но во внешнеполитическом курсе США не определялось изменений.

«Немцы и итальянцы, — сообщал полпред 20 апреля 1937 года, — ведут здесь также огромную работу по улучшению общественного мнения, и, может быть, если бы не антисемитизм Гитлера, то немцам также удалось бы здесь создать благоприятную обстановку, тем более что в Европе Гитлер сейчас не прочь рядиться в тогу миротворца, очевидно, под влиянием демонстрации нашей военной силы. Здесь имеется большое немецкое население, и почва для немецкой пропаганды благоприятная, тем более что реакционные элементы также готовы проявлять свои симпатии к Германии».

Советский дипломат размышлял о возможных ситуациях: «Пока у нас нет никаких гарантий того, что даже при договоренности Соединенных Штатов и Англии мы не будем вынуждены вести войну и на Дальнем Востоке, и одновременно в Европе против Германии. Я, по крайней мере, не вижу признаков того, чтобы Англия и Франция серьезно решили обеспечить наш тыл в войне с Японией. Конечно, это понятие «тыл» довольно-таки условное понятие. Если Англия и Соединенные Штаты не всколыхнутся, то такое положение будет поощрять и возбуждать фашизм на дальнейшие агрессивные действия и ряд колеблющихся стран пойдет за ним, что гораздо опаснее, чем отсутствие линкоров и нескольких сот аэропланов у англичан и у американцев».

Что же, развитие событий в 1937–1939 годах подтвердило этот прогноз!

«Совершенно несомненно, — писал полпред в декабре 1937 года, — что события в Эфиопии, Испании и Китае — все это начало большой войны, часть большого стратегического плана с большой угрозой для Англии и Франции, а также и для Соединенных Штатов».«…Осадить агрессоров, — заключал полпред, — можно было бы сейчас совместными действиями Великобритании, Соединенных Штатов и Советского Союза. Но это дело не вытанцовывается, и трудно сказать, когда эти совместные действия станут возможными».

Увы, в годы кануна второй мировой войны «совместные действия» не только не стали возможными, но были сознательно сорваны Англией и Францией. При одобрении со стороны Соединенных Штатов! В это время фундаментальной проблемой европейской политики было столкновение двух принципиальных курсов: курса коллективной безопасности, к которому призывал Советский Союз, и курса «умиротворителей», то есть курса на сговор с Гитлером и Муссолини. Историческая истина требует констатировать, что в этом важнейшем вопросе Соединенные Штаты практически содействовали победе второго, опаснейшего курса.

Разумеется, нельзя ставить на одну доску линию премьер-министра Чемберлена и президента Рузвельта. Западногерманский исследователь Д. Бавендам, проанализировавший архивные данные, даже приходит к такому, на первый взгляд, парадоксальному выводу: Рузвельт был против чемберленовской «политики умиротворения» — однако лишь потому, что видел в потенциальном блоке Англии с державами «оси» угрозу мировым позициям США. Но что он противопоставил планам Чемберлена? Свой проект, который в качестве сверхсекретного документа направил Чемберлену при любопытных обстоятельствах: сперва министр финансов Генри Моргентау устно изложил содержание этого секретного плана представителю британского министерства финансов в Вашингтоне Кеннету Бэвли, которому даже предложили отложить отпуск и предоставили для поездки в Лондон американский эсминец. 16 февраля 1937 года Бэвли убыл в Лондон, через месяц за ним туда же направился в качестве специального эмиссара Норман Дэвис. Письменный вариант плана поступил в Лондон лишь в начале 1939 года. Что же он предусматривал? Новый вариант «умиротворения», а именно — международную конференцию с участием европейских держав и США с целью «установления норм международных отношений», «ограничения вооружений», в том числе пересмотра версальских установлений. Иными словами — соглашение, однако под эгидой США, которые, по словам Рузвельта, «не хотели быть хвостом британского дракона».

В предмюнхенский период роковую роль сыграли многие американские деятели из изоляционистского лагеря, которые ставили на Гитлера. Глубокие истоки подобной недальновидной политики коренились в настроениях тех империалистических групп, которые чувствовали себя близкими к гитлеровской Германии. За кулисами мировой политики они действовали в пользу сговора с Гитлером.

Если говорить о политике США в мюнхенский период, то нельзя не сказать о Джозефе Кеннеди — человеке, который поддерживал курс на «умиротворение» агрессора не менее энергично, чем Невилл Чемберлен или Эдуард Даладье. Давний знакомый Рузвельта, Кеннеди был не только миллионером, но и заметным политиком. В 1934 году он занял пост председателя комиссии по реформе банковского дела, несмотря на то что его крупные спекуляции на бирже и с земельными участками уже привлекали внимание соответствующих комиссий конгресса. Свою деловую карьеру Джозеф Кеннеди начал как директор верфи, принадлежащей стальной монополии «Бетлехэм стил» и поставлявшей военные суда для флота. Женатый на дочери мэра Бостона, Кеннеди в 1932 году стал активным участником сбора средств в поддержку кандидата на пост президента от демократической партии Рузвельта (Кеннеди ассигновал сначала 25, затем 50 тысяч долларов и сам собрал на Уолл-стрит еще 100 тысяч).

Кеннеди располагал прекрасными связями на Уоллстрит, в том числе с Амадео Джаннини («Бэнк оф Америка») и Оуэном Юнгом — «отцом» планов Дауэса — Юнга. Не менее тесными были его связи с католической церковью — нью-йоркским кардиналом Фрэнсисом Спеллманом и с самим Ватиканом, где поддерживал контакт с кардиналом Пачелли — будущим папой Пием XII, который, посещая США, встречался и с Кеннеди. Джозеф Кеннеди стал ценным кандидатом на дипломатический пост, ибо так обычно использовали миллионеров, оказывавших поддержку президенту. Хотя он придерживался иных взглядов, чем Рузвельт (уже тогда Кеннеди именовал себя изоляционистом), президент доверил ему в 1937 году весьма важный пост в Лондоне и право прямой корреспонденции (минуя госдепартамент).

Появление Кеннеди в Лондоне было встречено без восторга. Католик, в чьих жилах текла ирландская кровь, да ехце вдобавок ведущий деятель американского судостроения, наносившего серьезные удары своим английским конкурентам, — все это шокировало официальный Лондон. Однако прибыв весной 1938 года на туманные берега Темзы, он быстро наладил контакт с Форин оффис и — что еще важнее — с Чемберленом, ибо симпатизировал его курсу гораздо больше, чем курсу своего президента.

Ситуация 1938 года требовала многого, в первую очередь определения позиции перед нараставшими симптомами агрессии. Решение Чемберлена было однозначно: предать Чехословакию. Кеннеди его поддержал. Без прямых полномочий на то от Рузвельта он заявил 30 августа премьер-министру Великобритании, что «какой бы курс ни взял Чемберлен, президент его поддержит».

Но был ли Кеннеди одинок?

 

Возвращение Трумэна Смита

В день вручения верительных грамот новым послом Соединенных Штатов в Германии Хью Вильсоном (весной 1937 года он сменил посла Додда, неугодного нацистам своими взглядами) в зале имперской канцелярии произошел любопытный случай. Господин рейхсканцлер и фюрер великогерманского рейха Адольф Гитлер принимал грамоты в своем кабинете, а остальной персонал посольства выстроился в мраморном фойе. Посол представлял Гитлеру одного дипломата за другим. Когда же очередь дошла до военного атташе — высокого офицера в звании полковника генштаба армии США, Гитлер пожал ему руку и вдруг спросил:

— Послушайте, ведь мы когда-то встречались?

— Так точно, господин рейхсканцлер, — ответил полковник на отличном немецком языке, — в Мюнхене, в 1922 году.

— Ах, помню, помню, — заметил Гитлер, — ведь вы познакомили меня с Ханфштенглем…

Так произошла новая встреча Гитлера с Трумэном Смитом — уже не капитаном, а полковником. Смит работал в Берлине уже несколько лет, с августа 1935 года. После своего «дебюта» в германских делах в 20-е годы он продолжал свою карьеру военного разведчика, побывал на маневрах рейхсвера в Восточной Пруссии в 1932 году, а в 1935 году занял пост военного атташе. Здесь ему предстояла немалая работа, если учесть, что именно в эти годы в Германии создавался инструмент будущей войны — многомиллионный вермахт и, что особенно интересовало американский генштаб, мощная авиация. Но нас интересует не Смит-разведчик, а Смит-политик: ведь и в этой роли он немало преуспел…

Факты были таковы: с некоторого времени в Германию зачастил видный гость из-за океана — известный летчик, первым перелетевший в 1927 году через Атлантику, — Чарлз Линдберг. Его первый визит выпал на время XI Олимпийских игр в Берлине в 1936 году, когда нацистские главари хотели продемонстрировать всему миру рост своего международного престижа. Предложил пригласить Линдберга в Германию не кто иной, как полковник Трумэн Смит. Геринг и его ближайший помощник будущий фельдмаршал Эрих Мильх пришли в восторг. Визит состоялся в июле — августе 1936 года, он сопровождался триумфальным воплем всей нацистской прессы: Линдберга принимали все — вплоть до кронпринца Вильгельма, не говоря уже о самом Геринге. В 1937 году последовал следующий визит Линдберга в Германию, во время которого его принимали так же широко, показывая всю мощь люфтваффе.

Эта поездка имела неожиданные последствия: свою известность летчик использовал совсем не на пользу своей родине. Живя с 1935 года почти беспрерывно в Западной Европе, он стал убежденным приверженцем пресловутой политики «умиротворения». Таковых было немало и в США, в первую очередь среди сторонников так называемого изоляционизма. Эта давняя традиция определенных политических групп была очень выгодна нацистской пропаганде, поскольку помогала удерживать США от активного противостояния гитлеризму.

Давно миновали 20-е годы, когда политическое течение, именовавшееся американским изоляционизмом, еще привлекало иных либералов и противников имперских претензий, которые не хотели активного вмешательства США в мировые дела. В 30-е годы изоляционисты разоблачили себя как прямые пособники «умиротворения» гитлеровского агрессора, среди которых про-нацистские элементы находили наилучшую поддержку и питательную среду. Одним из крупнейших «лоббистов» нацизма в США был д-р Георг Сильвестр Фирек, начавший свою карьеру с интервью с Гитлером в 1922 году и числившийся в госдепартаменте США «зарегистрированным агентом иностранной державы», т. е. Германии. Фирек основал рекламно-информационную фирму, которая начала снабжать своей продукцией… членов конгресса. Почему именно их? Дело в том, что они располагали особой, так называемой «почтовой», привилегией — правом бесплатной переписки со своими избирателями. С годами это право распространилось на любой конверт, который член конгресса передавал любому лицу. А оное имело право послать в нем любой документ…

Фирек, хорошо знавший нравы Капитолийского холма, придумал следующее: он разработал процедуру включения нацистских пропагандистских материалов в протоколы конгресса (это право также имел любой конгрессмен) и рассылки их в десятках тысяч экземпляров — бесплатно, разумеется. Своей резиденцией Фирек избрал бюро конгрессмена-изоляциониста Гамильтона Фиша, своим уполномоченным — клерка этого бюро Джорджа Хилла. Машина работала неплохо: одна антирузвельтовская речь самого Фиша была разослана в 25 тысячах экземпляров, такая же речь сенатора Кларка — в 120 тысячах, речи члена палаты представителей Беннета — в 66 тысячах и так далее. Все это организовывал Хилл по команде Фирека. В рассылке указанных материалов участвовали 6 сенаторов и 14 членов палаты представителей. Все, разумеется, — изоляционисты.

В конце 30-х годов в США сложилась система групп и комитетов, которые ставили своей целью «умиротворение» агрессора, сговор с Германией, и в первую очередь отказ от активной поддержки жертв агрессии. К примеру, Форум американской дружбы, который финансировался представителями концерна «ИГ Фарбениндустри», приютил у себя того же Фирека. В состав форума, выпускавшего журнал «Тудейс челлэндж», входили конгрессмены Гамильтон Фиш, Эрнест Ландин, бывший заместитель государственного секретаря Уильям Кэсл. Фиш организовал и другой комитет — так называемый Национальный комитет борьбы против участия Америки в войнах за границей. Он совершил поездку в Европу, встречался с Риббентропом и считал, что притязания Германии «справедливы». Еще одну организацию — Комитет граждан для борьбы против участия Америки в войне — возглавлял бизнесмен Эйвери Брэндедж, председатель Олимпийского комитета, давшего свое благословение проведению Олимпийских игр 1936 года в Берлине.

Что это были за люди? Вот, к примеру, Лоуренс Деннис, ведущий сотрудник журнала «Тудейс челлэндж». Поклонник трудов Альфреда Розенберга. Автор строк «Я не верю в демократию… Я за нацистскую революцию». Автор книги «Грядущий американский фашизм». Одновременно — сотрудник государственного департамента США, специальный советник финансовой фирмы «Е. А. Пирс». В 1936 году Деннис посетил Германию, встречался с Путци — Ханфштенглем и даже с Гитлером. Смысл деятельности Денниса был по достоинству оценен вашингтонским окружным судом: в 1944 году его судили за участие в «нацистском заговоре против правительства США». Но это лишь в 1944 году! А долгие годы Деннис беспрепятственно служил интересам нацизма.

В 1940 году американский изоляционизм — политика в поддержку гитлеровской агрессии — приобрел новый организационный центр во главе с чикагским бизнесменом-изоляционистом генералом Робертом Вудом. Видными деятелями этого центра стали лидеры изоляционизма: Генри Форд, украсивший свою грудь медалью, полученной от Адольфа Гитлера, Чарлз Линдберг, Гамильтон Фиш, сенаторы Уилер и Най (Уилер, к примеру, в декабре 1940 года призвал Рузвельта вступить в «мирные переговоры» с Германией). Это был пресловутый комитет «Америка прежде всего» — тот самый, который имперским министерством пропаганды Германии был объявлен «истинно американской и истинно патриотической организацией». Что же, рекомендация прекрасная; недаром говорится, что, если враг тебя хвалит, значит, ты на ложном пути…

Линдберг энергично подключился к тем, кто был готов капитулировать перед Гитлером. Побывав в Советском Союзе, где герой американского народа был гостеприимно встречен, Линдберг в узком кругу членов так называемой «клайвденской клики» (в поместье леди Астор под Лондоном) презрительно отозвался о советской авиации и авиапромышленности. Сведения об этом просочились в печать, и, хотя официальные американские дипломатические органы опровергли сообщения, сам Линдберг демонстративно заявил, что «ни подтвердит, ни опровергнет» их. Не меньше, чем в клевете на Советский Союз, «умиротворители» были заинтересованы в преувеличении мощи германских вооруженных сил и запугивании западноевропейского общественного мнения.

Близился мюнхенский сговор. Еще существовала реальная возможность объединения антигитлеровских сил в защиту Чехословакии. Советский Союз был готов принять участие в отражении германской агрессии — однако Чемберлен и Даладье готовили измену. Нужны были лишь доводы в пользу капитуляции.

…За три месяца до Мюнхена у посла США во Франции, закоренелого антикоммуниста Уильяма Буллита раздался звонок полковника Чарлза Линдберга, который вскоре посетил посла. «Германия имеет, — сообщил он, — гигантскую авиацию, в то время как Англия спит, а Франция обманывает себя союзом с Россией».

Буллит немедленно принялся действовать. В своей резиденции в Шантийи он организовал встречу Линдберга с французским министром авиации Ги ля Шамбром — человеком, который активно поддерживал капитулянтскую позицию министра иностранных дел Жоржа Боннэ. Через ряд посредников ля Шамбр был связан и с главным агентом Гитлера в Париже Отто Абецом. Сообщения Линдберга очень устраивали министра авиации, так как он уже располагал такими же «устрашающими» данными от генерала Виллемена — командующего французскими ВВС, перед которым Геринг умело устроил демонстрацию военно-воздушной мощи рейха.

«Данные» Линдберга и Виллемена были сообщены Боннэ и Даладье (по оценке английского дипломата сэра Эрика Фиппса, «Боннэ рухнул»), В свою очередь, Буллит направил соответствующий доклад в Вашингтон, копия которого пошла в Лондон послу Джозефу Кеннеди.

Но Линдбергу этого было недостаточно. Он сам отправился к Кеннеди, а затем подтвердил свою «информацию» в письменном виде. Вот это письмо, сохранившееся в архиве Трумэна Смита:

«Лондон. 22 сентября 1938 года.

Дорогой посол Кеннеди!

Этим письмом я подтверждаю и уточняю сделанное Вам мною вчера заявление о военной авиации в Европе.

Без всякого сомнения, германский авиафлот сейчас сильнее любого другого флота в мире. Темп роста германской военной авиации в течение последних лет не имеет себе равных. Я уверен, что германские воздушные силы превышают вместе взятые силы всех европейских стран и что они будут неуклонно увеличивать свое превосходство. Считаю, что германские заводы сейчас способны выпускать 20 тысяч самолетов в год. Нынешнюю продукцию оценить трудно, но, по наиболее надежным данным, она равна 500–800 самолетам в месяц. Качество германских аппаратов отличное…

Я считаю, что цивилизация никогда не находилась в таком кризисе, как сейчас. Германия, если захочет, способна разрушить Лондон, Париж и Прагу. Англия и Франция, вместе взятые, не имеют достаточного количества военных самолетов для эффективной обороны и контратак… Франция производит 50 самолетов в месяц, Англия — 200…»

На миг прервем поток линдберговских запугиваний. Конечно, германская авиация была сильным оружием агрессии. Однако к 1938 году Германия располагала примерно 4 тысячами машин (Англия — более 3 тысяч, Франция — около 3 тысяч). Даже хорошо информированная британская разведка (да и сам Трумэн Смит) давали куда более низкие, чем Линдберг, цифры. Однако смысл рассуждений Линдберга состоял вовсе не в сообщении «разведывательных» данных об армадах Геринга. Он сводился к следующим политическим выводам:

«Мне кажется существенно необходимым любой ценой избежать в ближайшее время общей войны в Европе. Я уверен, что нынешняя война легко приведет к гибели европейской цивилизации…Общеевропейская война, как я убежден, приведет к тому, что коммунизм захватит Европу и такая война пойдет на пользу России. Поэтому я считаю, что гораздо мудрее будет разрешить Германии ее экспансию на Восток…Мы должны признать, что немцы — великий и способный народ. Военная мощь сделала их составной частью европейской цивилизации, которую они способны либо разрушить, либо защитить».

Вот он, «длинных речей краткий смысл»! Можно впрямь подумать, что Трумэн Смит вложил Линдбергу в уста слова, которые слышал в 1922 году от Людендорфа и Гитлера. Однако Линдберг сам был достаточно антикоммунистически настроен, чтобы усвоить и главный тезис сего, с позволения сказать, мировоззрения: надо направить агрессию на Восток.

Конечно, трудно утверждать, что в данном случае существовал прямой сговор, ведший от Геринга через Линдберга к Буллиту и Кеннеди. Однако объективно их действия шли в одном реакционном фарватере того периода, когда основные усилия международного антикоммунизма были сосредоточены на том, чтобы не допустить объединения антигитлеровских сил и эффективного отпора Гитлеру при прямом участии Советского Союза. Буллит наряду с Кеннеди был ярчайшим представителем той американской политической школы, которая рассматривала грядущую войну лишь как составную часть борьбы за американское господство. Он писал Рузвельту еще в 1935 году: «Я не ожидаю войны в ближайшем будущем. Однако если она начнется — при условии, что мы не втянемся в нее с самого начала, — мы окажемся в прекрасном положении, дабы помочь восстановлению того, что останется от Европы». И далее: «Если разразится война, мы наверняка не примем в ней участия с самого начала… Но мы ее закончим».

В период вызревания мюнхенского сговора вызревали и те нити, которые связывали промышленные и политические группы США и Германии во время войны. Сюда относится связь США с «консервативной оппозицией» в Германии, то есть с группой Гёрделера — Бека, ставшей впоследствии основой заговора 20 июля 1944 года против Гитлера. Этот канал, сперва установленный английским дипломатом Ванситтартом, вел также (через немецкого промышленника Роберта Боша) к государственному секретарю США Хэллу. Один из основных документов Карла Гёрделера, составленных в 1938 году и получивших в Вашингтоне условное наименование «серия Икс», был через специального эмиссара профессора Рейнгольда Шайрера направлен в США. По рекомендации английского промышленника Артура Юнга Шайрер передал материалы Гёрделера видному деятелю американского делового мира Оуэну Юнгу (тогдашнему почетному президенту «Дженерал электрик» и президенту Федерального резервного банка), а затем — Хэллу. Другим посредником стал советник епископальной церкви США по промышленным вопросам д-р Спенсер Миллер (кстати, к этой церкви принадлежал и Рузвельт). Миллер передал еще один документ из «серии Икс», который также стал известен в Белом доме.

Следует отметить, что по военно-разведывательным и иным каналам политическое руководство США было достаточно хорошо информировано о положении в Германии и о целях Гитлера. Не говоря уже о том, что в числе лиц, посещавших самого Гитлера, было немало американцев (в 1933–1937 годах Гитлер принял около 100 визитеров, в том числе 27 — из США); США располагали хорошей сетью наблюдения в Берлине и по всей стране. Приведем такой факт: содержание важнейшего совещания Гитлера с руководителями вермахта от 5 ноября 1937 года, на котором были определены цели предстоящей войны, через месяц (!) стало известно Рузвельту. Информацию для президента собирали его личные эмиссары, в первую очередь Донован. Часто в Германии бывал и канадский мультимиллионер У. Стеффенсон — личный представитель Черчилля и друг Донована. Стеффенсону в Берлине откровенно рассказывали о планах нападения на СССР.

Нельзя забывать: вторая мировая война родилась задолго до того, когда развернулись первые сражения — тогда, когда одни политические деятели не смогли, а другие не захотели воспрепятствовать утверждению гитлеризма у власти в Германии и последующему укреплению его позиций. Прелюдией к трагедии сороковых годов были годы тридцатые, когда ведущие монополистические группировки основных стран Запада пытались осуществить пресловутую политику «канализации» германской агрессии на восток. Ее символом стало Мюнхенское соглашение. Напомню: в сентябре 1938 года Англия и Франция вступили в прямой сговор с державами фашистской «оси» — Германией и Италией. Конкретно он касался судьбы суверенного европейского государства — Чехословакии, к которой гитлеровская Германия предъявила наглые претензии — отдать часть чехословацкого государства. Вслед за аншлюсом Австрии (март 1938 года) претензии к Чехословакии были очередным шагом в осуществлении заговора против мира, разработанного германским империализмом. Тем самым в 1938 году шла речь не только о Чехословакии, а о мире во всей Европе. Будет ли остановлен Гитлер? — спрашивала европейская общественность. К этому призывала и Советская страна, которая была готова выполнить свои союзнические обязательства. Однако западные державы пошли иным путем — путем уступок и сговора. Втайне от СССР было подготовлено и созвано в Мюнхене совещание четырех держав, предавшее Чехословакию и нанесшее непоправимый удар по делу сотрудничества стран Европы против надвигавшейся войны.

США формально не участвовали в сделке. Однако известное послание Рузвельта от 26 сентября 1938 года, в котором он призывал к «мирному урегулированию» вопроса, удовлетворило Чемберлена, а не народ Чехословакии, готовый с оружием в руках защищать свою страну. Американские «умиротворители» были довольны Мюнхеном: поспешно прибывший в Вашингтон Буллит заверил, что у Англии и Франции якобы не было иного выхода, ибо иначе Гитлер «разбомбил бы Париж и Лондон». Однако для Рузвельта были ясны и далеко идущие последствия Мюнхенского соглашения, которое практически открывало путь германской агрессии. Когда из поездки в Лондон вернулся в США ближайший единомышленник президента Бернард Барух, то Рузвельт поручил ему сделать заявление, в котором была поддержана сделанная в эти дни Черчиллем резко критическая оценка Мюнхена как «тотального поражения». Барух добавил:

— Я надеюсь, что мы никогда не окажемся в таком унизительном положении, в котором оказался Чемберлен. Мы должны быть в состоянии защищаться сами…

Увы, далеко не все в Вашингтоне разделяли это мнение. Сложная борьба политических тенденций и острые противоречия как в кругах монополий, так и в правительстве тормозили переход США на позиции открытой и последовательной борьбы с германской агрессией.

 

В году тридцать девятом

Год 1939-й справедливо считается своеобразным зенитом тайной дипломатии Запада в преддверии второй мировой войны. Не только министры и послы, но десятки тайных и сверх-тайных посланцев сновали между европейскими столицами, пытаясь разгадать замыслы «другой стороны», ввести ее в заблуждение, блефовать, уговаривать, обманывать…

Историческая наука уже подробно исследовала основной «театр действий» буржуазной тайной дипломатии — а именно то, что происходило между Берлином и Лондоном. Здесь были разыграны многочисленные хитроумные партии, в ходе которых как гитлеровская, так и английская стороны пытались перехитрить друг друга. Но были, как ни странно, и общие цели. Они диктовались общими антикоммунистическими интересами — стремлением сделать СССР объектом агрессии. В «англо-французском варианте» эта цель сводилась к тому, чтобы направить Гитлера на Восток и не допустить создания англо-франко-советского военного союза, в «германском варианте» — как максимум добиться создания единого антисоветского блока, как минимум — разобщить СССР и Англию, освободив себе руки для агрессии. С этой целью шли параллельные акции, в которых с немецкой стороны принимали участие Г. Геринг, Г. Вольтат, М. Гогенлоэ, Э. Клейст-Шменцин, Г. Шверин, с английской — Г. Вильсон, Р. Ванситтарт, Г. Эштон-Гуэткин, Л. Рэнсимен, Дж. Конуэлл-Эванс, ряд промышленников и военных. Особое место занимали посредники из нейтральных стран Б. Далерус, А. Веннер-Грен и другие.

Какую роль играли в этой «оргии тайной дипломатии» Соединенные Штаты? Имеющиеся данные свидетельствуют о ряде специфических функций США. Во-первых, они располагали полной информацией о ходе тайных переговоров между другими странами. Во-вторых, они принимали прямое участие в организации ряда контактов между Германией и Англией. Так, в беседе с автором этой книги отставной генерал Герхард фон Шверин, являвшийся в 1939 году сотрудником «отдела иностранных войск Запада» (разведки) генштаба сухопутных сил, сообщил, что его неофициальная поездка в Лондон в мае 1939 года была организована при участии нашего давнего знакомого Трумэна Смита.

В апреле — мае 1939 года в число участников секретных контактов включился весьма влиятельный человек — один из президентов «Дженерал моторе», руководитель европейских филиалов концерна Джеймс Муни.

О прогерманских настроениях Муни было известно давно и в Берлине, и в Вашингтоне. Еще в 1936 году он заявил американскому дипломату Джорджу Мессерсмиту: «Нам бы следовало договориться с Германией на будущее. Я не считаю, что наше недовольство происходящими в этой стране событиями должно этому препятствовать». Муни неоднократно бывал в Германии, даже получил от Гитлера орден «Немецкий орел в золоте» (вместе с Генри Фордом). Посетив весной 1939 года Берлин, он обсуждал такую формулу компромисса с Германией: возвращение последней ее колоний, открытие для нее китайского рынка и, главное, — экономическое оздоровление путем предоставления золотого займа на 0,5 миллиарда долларов. В ответ Германия должна была согласиться Hä ограничение вооружений, заключение договоров о ненападении с западными державами и восстановление свободного валютного курса. Одновременно Муни проконсультировался у главы одной из моргановских фирм «Морган — Гренфелл» и получил совет: заем должен быть предоставлен через Базель, через известный нам БМР.

Как утверждал Муни, Гитлер дал на сделку свое согласие, и с немецкой стороны американскому послу в Англии Кеннеди предложили встретиться с Г. Вольтатом — уполномоченным Геринга. Предложено было даже место встречи — парижский отель «Риц». Однако хотя подобные идеи были близки «мюнхенцу» Кеннеди, он не рискнул действовать на свой страх и риск. Рузвельт не разрешил встречу. Но и тогда Муни не сложил оружия: он стал уговаривать Кеннеди согласиться на такой вариант: Германия получает через БМР 500 миллионов долларов; ей возвращают бывшие немецкие колонии, с немецких товаров снимается эмбарго. В ответ Германия ограничивает производство вооружений, заключает пакты о ненападении с западными демократиями и вводит свободный обмен валюты. В этом плане сразу заметен почерк Вольтата и Геринга — ведь в июне — июле 1939 года Вольтат вел переговоры примерно на эту тему с Горасом Вильсоном и Чемберленом. Кеннеди — к своему глубокому огорчению — снова получил от Рузвельта запрет на встречу с Вольтатом в Париже.

Далее нельзя не отметить деятельность тех же Буллита и Кеннеди в Париже и Лондоне, которые, как и в 1938 году, закулисно влияли на правительства Франции и Англии в весьма определенном духе — стремились сорвать шедшие тогда переговоры с Советским Союзом. Уже тогда во влиятельных кругах США зрела концепция, согласно которой надвигавшаяся вторая мировая война должна быть конфликтом гитлеровской Германии с Советским Союзом, который приведет к их взаимному истощению. Например, в беседе с польским послом в США графом Потоцким Буллит 18 ноября 1938 года откровенно изложил свою концепцию будущей войны: «Демократическим государствам нужны еще два года, чтобы вооружиться. За это время Германия, вероятнее всего, начнет агрессию на Востоке. Тогда демократические государства захотят, чтобы начался конфликт между германским рейхом и Россией. Так как потенциал Советского Союза пока неизвестен, может случиться так, что Германия далеко уйдет и будет втянута в длительную и изнурительную войну. Только тогда демократические государства нападут на Германию и принудят ее к капитуляции».

Буллит не только размышлял, он действовал. Когда летом 1939 года он по своим секретным каналам узнал, что Даладье собирается послать в Москву с доверительной миссией Эдуара Эррио — сторонника сотрудничества с СССР, то сорвал эту поездку. Он заявил Даладье, что «на советские обещания нельзя полагаться». Как констатирует западногерманский исследователь Д. Бавендам, «попытки Лондона и Парижа включить Россию в антигерманский фронт… ни к чему не привели, ибо у них не было необходимой американской поддержки». Конечно, говорить о «попытках» — преувеличение, поскольку линия Чемберлена и Даладье шла как раз в противоположном направлении. Но Бавендам прав, отмечая нежелание США в канун войны оказать действенную помощь созданию англо-франко-советской коалиции. Прав он и тогда, когда пишет, что «единственным средством, которое, может быть, могло бы предотвратить войну, являлась коалиция западных держав с Россией, «великая коалиция»… Однако здесь у Бека было абсолютное право вето и… Запад остался пленником собственного решения, ибо Бек до последнего сопротивлялся тому, чтобы дать Красной Армии право прохода через свою страну». США не сделали ничего, чтобы способствовать заключению «великой коалиции», даже когда получили сведения о намерении Германии предложить СССР пакт о ненападении. «Ни у президента, — констатировал Хэлл, — ни у меня не было ни малейшего желания оказать давление на Польшу».

1 сентября 1939 года в 2 часа 40 минут на телефонной станции Белого дома раздался звонок из Парижа: Буллит сообщил Рузвельту, что Гитлер напал на Польшу.

 

3. ЕВРОПА ВОЮЕТ, А США…

 

Продолжение действий на тайном фронте

Казалось бы, начало второй мировой войны должно было положить конец закулисным контактам, поездкам тайных агентов, секретным встречам — ведь отныне мир был разделен на враждебные лагери. Но нет: именно осень 1939 года стала периодом весьма интенсивных действий на фронтах тайной дипломатии, которые не прекращались вплоть до мая 1945 года.

Причин для подобной активности было несколько. Первая: вооруженное столкновение разгорелось между государствами одинакового социального устройства, то есть между государствами, связанными одной и той же «политической пуповиной» капитализма. Вторая: в 1939 году оказался сорванным центральный замысел международного антикоммунизма. Ему не удалось направить гитлеровскую агрессию против Советского Союза. СССР остался вне войны. Третья: Соединенные Штаты не вступили в войну, что означало для них уникальную возможность поддерживать отношения с обоими воюющими лагерями и использовать эти отношения для укрепления собственных позиций.

Если обратиться к деятельности самого активного эмиссара предвоенного периода — шведского промышленника Биргера Далеруса, то сразу после начала военных действий в Польше он возобновил свои поездки по европейским столицам. Цель: поиски компромиссного мира. Далеруса неоднократно принимал Геринг, излагая ему свои представления о возможной сделке с Англией (разумеется, на немецких условиях!). Со своей стороны, британский Форин оффис тщательно регистрировал все поездки Далеруса и держал этот канал открытым. К этому же периоду относятся зондажи других посредников — шведского посла в Англии Притца, бельгийского короля Леопольда III, папы Пия XII и других. Все они били в одну точку: не допустить поворота Гитлера на Запад, возродить шансы на какой-то компромисс с Англией, благо разгромленная Польша уже не требовала защиты.

А как действовали после начала второй мировой войны Соединенные Штаты — страна, объявившая о своем нейтралитете, но президент которой понимал опасность гитлеровской агрессии? Отвечая на этот вопрос, мы расскажем о первой — но далеко не последней! — тайной операции военного времени с непосредственным участием представителей США. Операция эта связана с именем крупного нефтеторговца из штата Техас Дэвиса.

Уильям Родс Дэвис — владелец «Дэвис ойл компани» — представлял собой любопытный экземпляр дельца с большими политическими претензиями. Но за этими претензиями стояли вполне определенные деловые интересы. Конкурируя с «Стандард ойл компани», Дэвис давно сделал ставку на сотрудничество с Германией и ее деловым миром. Когда в 1926 году он, не раз терпевший неудачи в своих спекуляциях, остро нуждался в финансовой помощи, то ее оказали два американца немецкого происхождения (они получили гражданство США лишь в 1932 году) — братья Вернер и Карл фон Клеммы. Связанные с «Штейн унд компани» — банком обергруппенфюрера СС Курта фон Шредера — Клеммы уже давно искали себе опоры в американском нефтяном бизнесе и сделали это через Дэвиса. А Дэвис нашел себе опору в Берлине.

Первый визит Дэвиса в Германию состоялся в 1933 году. Уже тогда он был принят Гитлером, который санкционировал финансирование сделок Дэвиса германским Рейхсбанком. Был создан европейский филиал «Дэвис ойл компани» — компания «Евротанк», а вслед за этим Дэвис получил выгодные для него концессии в Ирландии и Мексике. Так он стал «придворным» поставщиком нефти для гитлеровской Германии вплоть до начала войны. Дэвис получил на откуп снабжение немецкого военно-морского флота («Стандард ойл компани» делала то же для люфтваффе).

Начало войны особо остро поставило перед Германией вопрос о нефти. Мексиканский источник был очень важен для Геринга — и как для командующего люфтваффе, и как для «генерального уполномоченного по четырехлетнему плану» (т. е. руководителя военной экономики). Именно Геринг направил к Дэвису осенью 1939 года д-ра Иоахима Хертслета — директора фирмы «Евротанк». Миссия Хертслета была непростой: во-первых, он должен был через Дэвиса добиться благоприятного для Германии толкования закона о нейтралитете США; во-вторых, выяснить возможность компромисса Германии с Англией (при посредничестве США), который был бы достигнут на базе раздела сфер влияния и признания за Германией свободы рук в Восточной Европе. Геринг уже давно добивался такого компромисса — ведь в августе 1939 года он готов был даже лететь в Лондон для встречи с Чемберленом, его эмиссар Вольтат вел длительные переговоры об этом компромиссе с ближайшим советником Чемберлена сэром Горасом Вильсоном.

В августе 1939 года сделка не состоялась, но с немецкой стороны не оставляли надежд на ее успех. Тогда и был пущен в ход Дэвис с его обширными связями, среди которых особо ценным был контакт с главой Конгресса производственных профсоюзов США Джоном Льюисом. Последний добился у Рузвельта согласия принять Дэвиса, несмотря на то что берлинские связи Дэвиса не были секретом для государственного департамента и ФБР. 14 сентября 1939 года — две недели спустя после начала войны в Европе — президент принял Дэвиса, который изъявил готовность отправиться в Берлин с миротворческой миссией. Рузвельт своего согласия не дал, однако не возражал против «информационной» поездки нефтеторговца в Берлин и Рим.

Некоторые исследователи считают, что Рузвельт с самого начала с подозрением и скепсисом отнесся к проискам Дэвиса. Но у того были свои опекуны. Стоило английским властям задержать самолет Дэвиса на Бермудах, как вмешался государственный департамент США, и он продолжил свой путь в Европу. В Берлине Дэвиса приняли на высоком уровне: среди его собеседников был главный эмиссар Германии на немецко-английских секретных переговорах в Лондоне летом 1939 года д-р Г. Вольтат, встречался он и с самим Герингом (в присутствии Вольтата и Хертслета). Дэвису вручили одобренный Гитлером текст мирных предложений. В них особый упор был сделан на желательность посреднической миссии Рузвельта. Подлинник текста пока не удалось найти, однако известно, что Дэвис (не имея на это полномочий Рузвельта!) предлагал восстановление границ 1914 года, ликвидацию Польского коридора, возвращение немецких колоний и экономическую поддержку со стороны США, для того чтобы сломать монопольное положение Англии на мировых рынках. В ответ на это Геринг дал обещание «разрешить самостоятельные правительства в Чехословакии и Польше». Дэвис, вернувшись в США, передал Рузвельту какие-то два меморандума, был принят и в государственном департаменте.

На немецкое предложение ответа не последовало. Более того: по указанию президента у Дэвиса отобрали заграничный паспорт. Хотя в сенат была внесена резолюция в поддержку миссии Дэвиса, Рузвельт отверг сигналы из Берлина. Возможно, он уже знал, что Дэвис фактически является агентом Внешнеполитического ведомства НСДАП. Но куда важнее было го, что Рузвельт — в отличие от Дэвиса — понимал весьма коварный характер авансов Гитлера и Геринга и не хотел попасть в положение обманутого.

Но на этом попытки немцев «наладить отношения» не прекратились. В октябре 1939 года имперский шеф прессы Дитрих предложил руководителю берлинского бюро американского телеграфного агентства Ассошиэйтед Пресс Луису Лохнеру подобрать более подходящего, чем Дэвис, человека из делового мира США, который мог бы обеспечить американское посредничество. Лохнер предложил кандидатуру уже известного нам Джеймса Муни — одного из президентов концерна «Дженерал моторе», которому принадлежали автозаводы «Опель» в Германии.

Неудивительно поэтому, что, когда в октябре 1939 года Берлин пожелал принять видного представителя американского делового мира, Муни немедля согласился. 15 октября он прибыл в германскую столицу, где встретился с Вольтатом, а затем — с Герингом.

…В Лондоне с тревогой следили за этим. Началось все опять с Далеруса. По указанию Александра Кадогана сотрудник Форин оффис Робертс 17 октября 1939 года отправился в бюро фирмы «Джон Браун энд Кº», где встретился со своими давними коллегами из делового мира — Спенсером, Маунтеном и Рэнвиком (участниками встречи с Герингом 7 августа 1939 года). Они рассказали Робертсу, что встретили в Лондоне м-ра Рикетта, известного американского нефтеторговца. Рикетт прибыл не один, а с видным дельцом Уолл-стрит Беном Смитом со специальным заданием Рузвельта разобраться в подлинном положении дел в Европе. Рикетт и Смит уже беседовали с Муссолини, а Смит побывал в Берлине. Вывод их был таков: американцам должно быть безразлично, какую воюющую сторону поддерживать, но продолжать войну нет смысла. Рикетт и Смит рекомендовали дельцам лондонского Сити подготовиться к «небывалому послевоенному буму». Предложения Рикетта и Смита крайне взволновали английских дипломатов. Ведь если Англия останется один на один с Гитлером, без поддержки США, положение крайне ухудшится! Немедля пошла шифротелеграмма в Вашингтон английскому послу лорду Лотиану. В ней излагались данные о миссии Рикетта — Смита, причем подчеркивались те стороны миссии, которые свидетельствовали о покровительстве Рикетту и Смиту со стороны президента. 24 октября Лотиан подтвердил, что государственный департамент знает о встречах американских дельцов в Берлине и Риме (Смита он характеризовал как «одного из наиболее хитроумных дельцов на Уолл-стрит»).

Но не успели в Лондоне получить информацию (весьма неполную) о Рикетте, как французский посол в Англии Корбэн явился к постоянному заместителю министра иностранных дел Кадогану и в крайнем беспокойстве показал ему телеграмму из Парижа. В ней говорилось о том, что на днях в Париж из Берлина прибыл виднейший американский бизнесмен Джеймс Муни. Он беседовал с Герингом, который изложил план секретной встречи руководящих деятелей трех воюющих сторон для мирных переговоров. Геринг якобы готов на большие уступки. Мол, «глупо продолжать войну», и Геринг даже готов сохранить «в некой форме» Чехословакию и Польшу — разумеется, «под военным и экономическим протекторатом Германии». Об этом Муни поставил в известность американского посла в Париже Буллита.

К сообщению отнеслись весьма серьезно. «М-р Муни, — писал в специальном послании на имя английского министра иностранных дел его главный дипломатический советник сэр Роберт Ванситтарт, — значительно отличается от господ типа Рикетта, Дэвиса и Смита, на которых имеется весьма неблаговидное досье. Муни — человек с высоким личным авторитетом, давно занимает важный пост в крупной американской фирме и имеет свободный доступ к Буллиту и Кеннеди».

Впрочем, Муни сам появился в Лондоне и направился к тому же Ванситтарту. Как бы иллюстрируя связи бизнеса и дипломатии, сэр Роберт докладывал министру: «Мой брат уже давно занимает пост директора европейского филиала американской компании «Дженерал моторе». Как вы знаете, это крупнейшая компания такого рода в США. Начальник моего брата — м-р Муни, президент «Дженерал моторе оверсис корпорейшн». Муни — высокопоставленный американец, с большими военными заслугами. Я был с ним знаком, хотя и не поддерживал связь в последнее время. Сейчас мой брат по совету американского посла м-ра Кеннеди устроил мне встречу с м-ром Муни, и вот что он мне сообщил…»

А узнал Ванситтарт от Муни следующее: во время бесед в Берлине Геринг изложил ему свою концепцию: оказывается, в Германии есть «две школы мышления». Одна считает войну делом, решенным окончательно и бесповоротно, другая рассматривает ее как «открытую проблему» и стремится к «обсуждению возможности или невозможности соглашения». Это был давний и весьма избитый прием, к которому Геринг прибегал не раз. Тем не менее Муни выразил готовность рассказать в Лондоне о программе Германии, якобы сводящейся к следующим пунктам:

«1. Польша. Германия хочет восстановить автономное польское государство с 14 миллионами населения.

2. Чехословакия. Геринг хотел бы гарантировать «политическую и культурную целостность» чехов.

3. Россия. Фельдмаршал Геринг заявил, что если будет достигнуто соглашение по другим пунктам, то его группа предпочтет «вернуться в западную семью». Он заявил, что Германия заключила соглашение с Россией в «состоянии отчаяния» и хочет от него отказаться, как только это будет возможно».

Для обсуждения программы Геринг предложил встречу уполномоченных трех держав «на нейтральной почве». Муни долго обсуждал этот план в Берлине и стал его сторонником, призвав Ванситтарта «поддержать группу Геринга». Для того чтобы ободрить Ванситтарта, он разъяснил ему: речь идет о «тройственном разделе сфер влияния» — дележе мировых рынков между Германией, Англией и США. Но не нужно было особых усилий, чтобы разгадать коварный замысел Геринга, поддержанного главой «Дженерал моторе». Ведь в беседе он был гораздо откровенней, чем Муни, сообщив Ванситтарту:

— Если мы сегодня заполучим соглашение с англичанами, то завтра сбросим русских за борт! — сказал Геринг.

Все те же антисоветские намерения торчали как ослиные уши у гитлеровского фельдмаршала, изображавшего себя миротворцем и хотевшего подцепить на антикоммунистическую удочку Муни, а за ним — Ванситтарта, Чемберлена, а может быть, и Рузвельта.

После своей европейской поездки Муни вернулся в США и проинформировал о результатах государственный департамент. Его сообщение не вызвало там восторга — настолько прозрачны были геринговские уловки. Президент принял Муни лишь в начале 1940 года — почти полная аналогия с «миссией Дэвиса»! Он рекомендовал Муни посоветовать его немецким друзьям, чтобы Германия перестала трубить о своем стремлении к мировому господству. Однако он говорил и о том, что такие проблемы, как силезская и чехословацкая, лучше решать за столом переговоров, и выразил готовность выступить в роли посредника. Президент не возразил против новой встречи Муни с Гитлером, однако потребовал ни в коем случае не предавать гласности содержание бесед и не связываться по этому поводу с Белым домом по телефону.

Рузвельт подробно разъяснил Муни причины того, почему он осенью минувшего, 1939 года не согласился с его предложениями. Он говорил, что готов созвать мирную конференцию, но лишь с определенной целью. Она должна воспрепятствовать «установлению мирового господства» (читай: Германии). Соединенные Штаты должны стать не «честным маклером» между европейцами, а преследовать собственные цели: настолько ослабить экономическую мощь Европы, чтобы США смогли играть ведущую роль. Для вступления в войну, считал президент, время еще не пришло, но посредничество на вышеуказанных условиях возможно. С целью разработки программы США на послевоенный период была создана комиссия под председательством заместителя госсекретаря Сэмнера Уэллеса, который был вскоре послан «на разведку» в Европу, в том числе в Берлин. Однако Рузвельт не забыл и о Муни: он снова принял его 24 января 1940 года — перед тем, как промышленник отправился в Европу.

Характер миссии Уэллеса хорошо известен. А чем же занимался м-р Муни? Хотя считалось, что его визит носит неофициальный характер, он выразил желание быть принятым лично Гитлером. В нашем распоряжении запись беседы, состоявшейся 4 марта 1940 года (Уэллес был принят за два дня до этого, 2 марта). Она производит странное впечатление, особенно по той настойчивости, с которой Муни излагал идеи, принадлежащие не ему, а Рузвельту. Как зафиксировал ведший протокол переводчик МИД Германии П. Шмидт, Муни «передал личные приветы президента Рузвельта и вслед за этим пустился в неясные рассуждения, закончившиеся чтением выдержек из высказываний Рузвельта во время его беседы с Муни и, видимо, записанных последним».

Что же поведал Муни Гитлеру? Приведем эти цитаты в том порядке, в каком излагал их сам Муни:

«Обсуждая проблемы неофициальным путем, мы сможем лучше понять друг друга и определить наши подлинные цели…»

«У президента нет антинемецкого комплекса…»

«Я не заинтересован говорить немецкому народу, что он должен предпринимать по отношению к своим руководителям или к своему правительству…»

«Я так же мало заинтересован в завоевании мирового господства англичанами или французами, как и в завоевании мирового господства немцами».

Далее Муни изложил некоторые экономические взгляды Рузвельта и после этого заявил, что у президента нет намерения «стать между воюющими сторонами и понуждать их к миру». Однако если они этого пожелают, он мог бы выполнить «роль честного маклера». Эти рассуждения Муни нельзя читать без некоторого удивления. Они выглядят очень странно, во-первых, если сравнить их с высказываниями Уэллеса, который воздерживался от каких-либо предложений о посредничестве. Во-вторых, если сравнить их с беседой Рузвельта с Муни, в которой президент определенно отказывался от роли «честного маклера». Почему же Муни так смело отклонился от «подлинника» и решил изобразить Рузвельта чуть ли не в роли человека, симпатизирующего Гитлеру? Например, Муни уговаривал фюрера не обращать внимания на «прессу и радио» и уверял, что «в Америке с пониманием относятся к требованиям Германии по поводу ее жизненного пространства и экономической безопасности». Была ли эта позиция согласована с Рузвельтом, или Муни, известный своими пронацистскими взглядами, решил «подкорректировать» президента?

В любом случае стоит отметить, что подобострастие Муни не возымело особого действия на Гитлера. Тот практически отверг идею посредничества, заявив, что война может кончиться лишь в том случае, ежели Англия и Франция «откажутся от своих военных целей». Германия, в свою очередь, требует признания себя мировой державой. Гитлер прочитал Муни длинную лекцию о своем миролюбии, об агрессивности Англии и Франции, о том, что он начал войну лишь с целью защитить немецкое меньшинство в Польше. Муни заверил, что в США это понимают, и под конец беседы заявил, что у него в кармане есть длинный список «тем для переговоров», который он передаст Гитлеру и Риббентропу для обсуждения в письменном виде. Финал: президент категорически запретил продолжение переговоров. Вскоре в письме к Муни Рузвельт потребовал от него прекратить всякие «миротворческие» зондажи. Однако Муни продолжал свою закулисную деятельность. Летом 1940 года он связался с торговым советником посольства Германии в США Людгером Вестриком. Правда, на этот раз речь шла не о перемирии, а о том, чтобы воспрепятствовать переизбранию Рузвельта на президентский пост. Муни обещал в этом деле поддержку американских промышленных кругов, заинтересованных в торговле с Европой, в том числе Генри Форда. В антирузвельтовскую кампанию включился и другой тайный эмиссар 1939 года У. Дэвис. По рекомендации немецкой стороны, на которую работал, он попытался за 160 тысяч долларов подкупить сорок выборщиков Рузвельта. Все эти факты говорят о том, что Муни и Дэвис в своих секретных миссиях не могут рассматриваться как единомышленники президента.

Иными словами, фронт противников Рузвельта и его внешнеполитических идей был весьма широк: он включал дельцов, политиков и дипломатов, в том числе и послов США. Деятельность одного из них — Джозефа Кеннеди — привлекла к себе внимание не только Форин оффис, но и британской контрразведки МИ-5. Она получила информацию о встречах Кеннеди, Муни и Вольтата и сочла их весьма подозрительными. Подозрения МИ-5 вызвал и новый сотрудник посольства США в Лондоне молодой дипломат Тайлер Кент, которому Кеннеди доверил самый секретный участок — шифровальную службу. Кент работал у Буллита, когда тот был послом в Москве и уже тогда взял себе за правило делать копии с секретных документов. Британская контрразведка предупредила Кеннеди о ненадежности Кента, но сигнал не подействовал.

Прибыв в Лондон, Кент в первую очередь завязал связи с белогвардейской эмиграцией — так называемой «Русской чайной», которую содержал царский адмирал Волков. Здесь подвизалась его дочь Анна Волкова, разоблаченная впоследствии как нацистский агент, а также капитан Арчибальд Рамзей — член палаты общин, убежденный «мюнхенец», член Англо-германского содружества и прогерманского кружка «Линк». Через Рамзея Кент стал членом «Линка». Здесь он сбывал секретные документы, которые регулярно копировал в посольстве. Эти материалы — в том числе переписка Рузвельта и Черчилля — использовались не только для «внутренних» нужд приверженцев сговора Англии и Германии. Как установила МИ-5, они шли в Берлин.

В мае 1940 года Кент и другие посетители «Русской чайной» были арестованы. Суд приговорил Кента к семи годам тюрьмы. Разумеется, Кеннеди отмежевался от своего приближенного, хотя, как заметил Чарльз Хайэм, «его роль была куда хуже роли Кента». В декабре 1940 года Рузвельт выразил возмущение тем, что Кеннеди на «свой страх и риск» ввязался в переговоры американского банкира Бернарда Смита с представителями Петена и Геринга в Виши об участии США в «переустройстве Европы». Сведения об этом получило Федеральное бюро расследований. Не меньше президент был возмущен пораженческими интервью, которые Кеннеди давал английской прессе. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, было публичное выступление посла против ленд-лиза — помощи союзникам США. Рузвельт потребовал отставки Кеннеди, которого сменил в Лондоне Джон Вайнант, сторонник президента.

О чем говорят все эти факты? О том, что мюнхенская политика и попытки ее продолжения после 1 сентября 1939 года обернулись тяжелой трагедией для всей Европы, да и не только для Европы. Преступной оказалась линия тех, кто — несмотря на неоднократные призывы СССР выступить единым фронтом, создать систему коллективного отпора фашистскому агрессору — отказался это сделать. Ведь наша страна была первой, кто предупреждал о гитлеровской опасности, и она же первой предлагала конкретные шаги для ее отражения: в 1938 году перед Мюнхеном, в 1939 году — на пороге войны. Потребовалась гитлеровская оккупация почти всей Европы, чтобы открылись глаза у тех, кому антикоммунизм застилал взгляд на мир.

 

В году сороковом…

Лето 1940 года проучило тех деятелей в Англии и США, которые еще рассчитывали «укротить» Гитлера, применяя новые варианты мюнхенской политики. Захват Германией Норвегии и Дании, нападение и оккупация ею Франции, Голландии, Бельгии и Люксембурга показали, что агрессию нельзя удержать рассуждениями о перемирии и компромиссе. Но затихли ли действия на фронтах тайной дипломатии?

Ответ может быть лишь отрицательным. С одной оговоркой: среди тайных эмиссаров, ставивших себе заветную, но несбыточную цель международного антикоммунизма — создание единой антисоветской коалиции, — с лета 1940-го до лета 1941 года почти не было представителей США. Возможно, что до сих пор известны не все документы, но в обнародованных имена американских дипломатов или иных деятелей США попадаются довольно редко.

Известен эпизод, связанный с пресловутой «мирной речью» Гитлера от 19 июля 1940 года, в которой он обратился с призывом к «силам разума в Англии» прекратить войну. Лондон сразу отверг это лицемерное предложение, хотя в определенных кругах она произвела впечатление (например, на герцога Виндзорского и Ллойд Джорджа). Однако в Берлине почему-то спекулировали по поводу позиции США. Так, Гитлер в беседах с Гальдером и Браухичем утверждал, что Рузвельт «нерешителен», а Англия боится отдать свои морские позиции Соединенным Штатам. На чем основывался Гитлер? Ведь ему была известна общая отрицательная позиция Рузвельта по отношению к германским претензиям. Данные о немецких расчетах неполны, так как соответствующие документы хранились в МИД Германии в специальной стальной кассете и до сих пор не найдены. Однако по косвенным данным известно, что сразу после речи Гитлера американский квакер Малькольм Лоуэлл выступил в роли посредника между английским послом в США лордом Лотианом и немецким посланником Томсеном. Томсен послал Лоуэлла к Лотиану с «предложениями» Гитлера. Лотиан, в свою очередь, выразил неудовольствие политикой Черчилля и задал Томсену вопрос: примет ли Гитлер посредничество США? В Берлине обрадовались этому контакту и приказали продолжать в том же духе (Томсен назвал Лоуэлла своим «лучшим и изобретательным доверенным лицом»), Форин оффис (вопреки запрету Черчилля) разрешил Лотиану продолжать встречи с Лоуэллом, дав немецкой стороне понять, что предложения Гитлера неприемлемы. Лотиан пытался получить более подробные сведения о содержании «мирных предложений» Германии. Это ему не удалось, так как Лоуэлл потребовал от посла официальных полномочий для ведения переговоров. Вскоре Лотиан прекратил связи с Лоуэллом.

Эпизод не очень значительный — но он небезынтересен, так как параллельно с ним шли другие зондажи с участием эмиссаров — немецких (принц Гогенлоэ), английских (посол в Швейцарии Келли, принц Ага-хан), швейцарских (Карл Буркхардт), голландских (директор авиакомпании KЛM А. Плесман). Во всех этих контактах явно просматривалась антисоветская устремленность и идея создания мирового «кондоминиума сильных», то есть раздела сфер влияния между державами «оси» и англо-франко-американским союзом.

Кроме Лоуэлла, следует упомянуть и американского представителя в Ватикане Майрона Тэйлора. Он был в курсе действий Ватикана. Знал он, безусловно, и о содержании беседы папы Пия XII с Риббентропом 11 марта 1940 года, в которой последний всячески расхваливал антикоммунистическую миссию Германии. Тэйлор сам не раз предпринимал попытки разведать отношение Ватикана к возможной посреднической роли США. Кстати, в своих усилиях склонить Черчилля к компромиссу с Гитлером папа использовал и американских изоляционистов, например посла США в Бельгии Кадэхи, которого принял в июле 1940 года.

Даже после поражения Франции, после того, как Англия оказалась под ударами немецкой авиации и вторжение гитлеровцев могло стать реальностью (если бы не возник план «Барбаросса» — план нападения на Советский Союз), германское «лобби» в США (оно же «братство бизнеса») не успокоилось. В знаменитом нью-йоркском отеле «Уолдорф-Астория» был дан прием в честь «успешного» завершения французской кампании, на котором присутствовали Муни и Состенес Бенн — глава ИТТ. Сразу после этого генеральный консул Германии в Нью-Йорке направил в Берлин такое донесение:

«Существует группа влиятельных бизнесменов и политиков, которым я доверяю целиком и полностью. По моему мнению, они пользуются огромным влиянием, но сейчас в интересах нашего общего дела ни в коем случае не хотели бы называть себя. Упомянутая группа уполномочила меня довести до сведения имперского министерства иностранных дел, что намерена в скором времени вынудить президента Рузвельта согласиться на следующие рекомендации:

1. Незамедлительное назначение американского посла в Берлине.

2. Замена посла в Лондоне.

3. Прекращение военных поставок в Великобританию до тех пор, пока новый посол в Берлине будет вести переговоры с правительством Германии».

Вслед за этим сообщением пришло другое: германский поверенный в делах в Вашингтоне д-р Ганс Томсен разъяснил, что эту группу возглавляет Джеймс Муни и ее программу поддерживает Генри Форд. Чем не угодил посол Кеннеди Муни? Видимо, своей нерешительностью в нарушении директив Рузвельта. Как видно, группа Муни серьезно собиралась давить на президента и вести дело к компромиссу.

Упоминание в этой связи д-ра Томсена не лишено интереса. Недавно были рассекречены американские досье того времени, в которых Томсен фигурирует совсем в другом качестве — а именно… американского агента. Тот самый американский квакер Малькольм Лоуэлл, который установил контакт с послом Англии в США лордом Лотианом, уже давно завязал теснейший контакт с Томсеном. Лоуэлл — бывший заместитель министра сельского хозяйства и известный адвокат — докладывал об этом У. Доновану в следующих выражениях: Томсен собирается после войны остаться в США, бросить дипломатическую службу и заняться коммерцией. «Моим всегдашним намерением, — заявил Томсен Лоуэллу, — было установить дружбу между Германией и США. Мои усилия в этом направлении хорошо известны как в Германии, так и в Соединенных Штатах». Если бы Соединенные Штаты оказали «более активную политическую поддержку Германии против Англии и Франции и поддержали бы в 1918 году германскую парламентскую систему, то не было бы войны в Европе».

Дальнейшее развитие бесед Лоуэлла и Томсена — если верить американским документам — похоже на дурной детектив. Донован, узнав о настроениях Томсена, поручил Лоуэллу предложить Томсену 1 миллион долларов за то, чтобы тот перешел на американскую сторону и остался в США. На это Томсен ответил так: «Возможно, что я буду заинтересован… также в моральной и материальной помощи в моих последующих усилиях взять правительство под контроль, если внутренние условия оправдают подобные попытки. Располагая неограниченными фондами, я смогу достичь успеха. Конечно, я согласен с тем, что правительство, которое я сформирую, будет проводить политику, соответствующую целям Соединенных Штатов и подлинным интересам немецкого народа».

Даже со скидкой на стремление Лоуэлла приукрасить своего подопечного трудно представить себе, что можно было серьезно воспринять обещания Томсена «сформировать правительство», то есть образовать немецкое эмигрантское правительство в США (это было сказано в сентябре 1940 года, когда Гитлер хозяйничал в Европе!). Тем не менее меморандум Лоуэлла стал предметом серьезных дискуссий в Вашингтоне — вплоть до декабря 1941 года, когда США вступили в войну и Томсен благополучно отбыл на родину. Чем объяснить готовность Донована и иже с ним проявить такую доверчивость к явно несостоятельному плану? Один из биографов Донована дает примечательный ответ: «Томсен был не больше и не меньше, чем страстным германским националистом и антикоммунистом». Как видно, антикоммунизм так слепил глаза многим американским деятелям того времени, что они не могли правильно распознать ни своих друзей, ни врагов…

Что скрывается за этой полуавантюрной историей? Умелая операция Донована или, наоборот, акция гитлеровской разведки? В пользу второго предположения говорит личность Томсена. Профессиональный дипломат (с 1919 года), он в 1932 году перешел в ведомство имперской канцелярии, где остался после прихода Гитлера к власти — вплоть до 1937 года. Здесь он был референтом по делам министерства иностранных дел, внешней торговли и иностранной прессы. В его задачу входило готовить для Гитлера обзоры печати, обеспечивать прием иностранных гостей, присутствовать во время приема их рейхсканцлером. Он регулярно бывал на заседаниях кабинета, когда обсуждались внешнеполитические вопросы. Таким образом, Томсена едва ли можно считать наивным дилетантом, которого можно купить (даже за миллион долларов!).

После столь важного поста в имперской канцелярии Томсен был направлен в Вашингтон, где стал советником-посланником. Когда же посла Дикхофа временно отозвали, Томсен фактически возглавлял посольство (с 1938 года). Его донесения в Берлин свидетельствуют, что он хорошо знал закулисный мир Вашингтона.

После возвращения из США Томсен продолжал свою деятельность в имперском министерстве иностранных дел и не вызывал никаких подозрений со стороны «всезнающей» службы безопасности СС, Таким образом, можно считать акцию Донована не успехом, а провалом американской разведки.

 

Меморандум Альберта Плесмана

Две концепции западной политики ясно вырисовались в борении сил на пороге войны и в первый ее период: первая — противостояние гитлеровской агрессии и вторая — сговор с фашистской «осью» во имя «мирного» передела сфер влияния — иными словами, во имя новой империалистической перекройки карты мира. Не надо сегодня доказывать, что эти концепции были несовместимы. Тогда же на Западе пытались доказать, что Германию следует «умиротворить», удовлетворить ее «законные требования» и мир сразу будет спасен. Подразумевалось, конечно, что будет спасен мир капиталистический, а если агрессия будет направлена на Восток, против Советского Союза, то это даже лучше… Архивы дают немалый материал для понимания всего тогда происходившего, и мы сейчас познакомимся с одним из таких красноречивых «досье». Оно относится к лету 1940 года, то есть к тому периоду второй мировой войны, когда Франция была повержена, над Англией шли воздушные бои, а в штабах вермахта уже шла интенсивная разработка плана «Барбаросса». Именно в это время на стол генерал-фельдмаршала Германа Геринга лег меморандум, который излагал перспективы войны и позиции в ней Соединенных Штатов:

«Мир стоит в настоящий момент перед решением, которое, возможно, не имеет себе равных в человеческой истории. Наиболее крупные державы, вступившие в нынешний конфликт, — Германия и Англия. Если они достигнут соглашения, гарантирующего длительный мир, это окажет определяющее воздействие на ход мировых событий…

…Народы можно разделить на пассивные и активные. Англия и Германия принадлежат к числу активных, ибо имеют склонность к руководству более пассивными малыми и слабыми народами.

Изменения в международных отношениях нагляднее всего видны в положении США. Они освободились от европейской опеки и после мировой войны 1914–1918 годов выросли в мощное и процветающее государство, но оно вело себя слишком робко в деле влияния на мировые события, не оказывало на него большого влияния.

Нежелание Соединенных Штатов вступать в более тесные отношения с другими государствами может быть преодолено в том случае, если Англия и Германия объединятся и достигнут тесного сотрудничества, не вступая при этом в противоречия с США. Это означает, что США с самого начала присоединятся к двуединому союзу и тем самым превратят его в коалицию трех мощнейших государств мира. Такая коалиция умиротворяюще подействует на ситуацию на Дальнем Востоке, что удовлетворит не только эти страны, но и Францию, Нидерланды и, возможно, заинтересует и другие государства…

Сотрудничество Соединенных Штатов будет в огромной мере зависеть от того, каким образом Англия и Германия достигнут соглашения. Следует нейтрализовать враждебное отношение к Германии, которое в последнее время возникло в Америке и может перерасти во враждебное отношение ко всей Европе. Это отношение должно смениться интересом к сотрудничеству…»

Кто же был автором этой записки, представленной на рассмотрение второго лица в гитлеровском рейхе? Д-р Альберт Плесман — человек из делового мира, в течение долгих лет возглавлявший одну из крупнейших авиакомпаний тогдашней Европы — голландскую KЛM. Конечно, голландские фирмы по своему масштабу не всегда могли во всем сравниться со своими партнерами в Сити и на Уолл-стрит. Но они тоже были не из «последних». Ведь мировой нефтеконцерн «Ройял датч-шелл» был англо-голландским, а голландские заморские владения придавали фирмам из Амстердама особый вес. Что касается KЛM, то она была тесно связана как с Германией (в частности, с вездесущим «Дойче банк»), так и с Англией.

Итак, д-р Плесман решил заняться большой политикой. Как он сам признавался, идея «передела мира» пришла к нему в 1937 году — до первых актов фашистской агрессии.

«Еще в октябре 1937 года, — писал он Герингу, — я пришел к убеждению, что необходимо найти базу для сотрудничества… Я набросал такой план для Африки, предусматривавший создание сообщества девяти держав… с целью эксплуатации Африки. 7 ноября 1937 года мы обсуждали этот план с Муссолини… Мне сказали, что у итальянского премьер-министра нет возражений, если я по этому вопросу обращусь к британскому премьеру. На эту тему я беседовал с сэром Горасом Вильсоном».

Как известно, в 1937 году Вильсон вместе с Чемберленом немало преуспели в политике «умиротворения» агрессора, уступая Германии одну позицию за другой. Но это не помогло: война разразилась. Все же Плесман не счел свой план снятым с повестки дня. Сразу после 1 сентября 1939 года он предложил голландскому правительству свои услуги в качестве посредника между Берлином и Лондоном. Голландские политики, не чувствуя нависшей над ними угрозы, решили угодить Берлину: Плесман тогда же, в 1939 году, написал Герингу письмо, и сам Гитлер счел необходимым сохранять секретные каналы связей.

На этот раз во имя все той же идеи «нового передела» сфер влияния Плесман представил программу прекращения военных действий. Он предлагал, чтобы Германия отвела свои войска из Польши. Для «поддержания порядка» на польской территории (!) заменить их должны были… бельгийско-голландские полицейские части. Затем должны были начаться политические (в Брюсселе) и экономические (в Гааге) переговоры между Англией и Германией о «новом европейском порядке». Дело приобретало вполне определенные очертания — вплоть до того, что Черчилль (тогда еще не занимавший поста премьер-министра и озабоченный интригами «умиротворителей») счел нужным проинформировать посла США в Лондоне Кеннеди, а тот доложил о голландском посредничестве в Вашингтон.

Однако ни Гитлер, ни Геринг вовсе не собирались уходить из Польши. Поэтому, как ни соблазнительна была перспектива компромисса, зондаж голландского дельца осенью 1939 года не дал практических результатов. Но он был повторен осенью 1940 года! Не последнюю роль в этом сыграла позиция США, президент которых, по словам западногерманского исследователя Бернда Мартина, «принадлежал к числу активных сторонников идеи кондоминиума сильных», то есть соглашения о разделе сфер влияния.

Плесман действовал солидно. Сначала он обсудил свои идеи с голландскими экономистами и дипломатами. Последние посоветовали ему использовать давний канал связи с Герингом. Плесман направился в Берлин, благо в качестве пилота в компании КЛМ служил граф фон Розен — племянник первой жены Геринга. 22 июля 1940 года Плесмана приняли в имперском министерстве авиации. Его собеседниками были ближайшие сотрудники Геринга, пришедшие в полный восторг от плана раздела мира: Американский континент — для США, Британская империя — для Англии, Европа — для Германии. Вслед за этим Плесман был принят Герингом в его загородной резиденции «Каринхалль», а через несколько дней встретился с ним в Гааге.

Плесман настойчиво выдвигал свои предложения и — что небезынтересно! — в качестве важного аргумента приводил экономическое превосходство США, которые внесут свою долю в «кондоминиум сильных». В его меморандуме по поводу США говорилось: «Тесное сотрудничество между Англией и Германией окажет благоприятное влияние на США. Факт для настоящего времени весьма важный. В ноябре этого года состоятся президентские выборы, и станет ясно, в каком направлении пойдет эта великая держава. Роль и цель Америки будут определены на долгие годы, и именно поэтому принять решение нужно сейчас. Ведь если достичь выгодных результатов, то можно будет сдержать враждебное отношение (к Германии. — Л. Б.), нарастающее сейчас в Соединенных Штатах. Наоборот, можно будет создать дух сотрудничества». Плесман ставил весь свой далеко идущий проект в зависимость от позиции США.

Однако Гитлер не собирался прекращать свою агрессию, и компромисс с Англией ему не был нужен. Он собирался поставить Англию на колени и тогда говорить с ней, да и с Соединенными Штатами, другим языком — языком оружия. Геринг отмежевался от голландского дельца, а немецкие оккупационные власти на всякий случай арестовали Плесмана. Очередная попытка сговора потерпела крах.

Но вот пришел решающий для хода второй мировой войны 1941 год; он был решающим и для позиции США в этой войне. С момента нападения Германии на Советский Союз изменился сам характер войны, и перед западными державами, пожинавшими плоды мюнхенской политики, встал поистине исторический вопрос: готовы ли они преодолеть свои антикоммунистические предрассудки и во имя спасения собственных народов объединиться в единую антигитлеровскую коалицию с Советским Союзом?

 

4. ИСТОРИЧЕСКИЙ ВОПРОС

 

«Не только наша война»

…Эта книга сейчас стала библиографической редкостью. Ее автор — А. А. Трояновский.

В конце 30-х годов мне выпало счастье познакомиться с Александром Антоновичем. Вернувшись в 1938 году из США в Москву, Александр Антонович продолжал внимательно наблюдать за жизнью США. Хотя болезнь мешала ему, ветеран советской дипломатии был очень активен, много читал, выступал с лекциями, охотно делился своим огромным опытом. Мы, молодые студенты, затаив дыхание слушали его рассказы. Как только началась Великая Отечественная война, Александр Антонович стал заведующим отделом переводов Советского Информбюро, где и проработал до последних дней своей жизни. В 1942 году вышла его книга, о которой я говорю: «Почему США воюют против гитлеровской Германии».

Действительно, почему? Ответ на этот вопрос был особенно важен тогда, во время войны, важен он и сейчас, много лет спустя после ее окончания. Многочисленные опросы свидетельствуют, что очень многие граждане США, в том числе люди с университетским образованием, свято убеждены, что США воевали не против Германии, а против Советского Союза. Такой опрос, проведенный газетой «Нью-Йорк тайме» в 1985 году, показал, что в этом были уверены 28 процентов опрошенных, а 44 процента не знали, что СССР и США были союзниками. Но если заглянуть в прошлое, то мы увидим, что и тогда вопрос о позиции США в войне был одним из центральных пунктов острого столкновения внутриполитических сил в США.

Книга А. А. Трояновского невелика — в ней немногим больше 100 страниц. Но она методично и систематично, на огромном историческом материале раскрывает факты и причины, закономерно приведшие США в лагерь антигитлеровской коалиции. Автор напоминает о взаимоотношениях США и кайзеровской Германии (на Тихом океане и в Европе), о вмешательстве Германии в американские дела. Далее рассматриваются период после первой мировой войны, первые трения между США и гитлеровской Германией, проникновение гитлеровской агентуры на Американский континент, сложности внешнеполитического положения США, пресловутый изоляционизм, противоречивый курс США, Англии и Франции в канун новой войны, говорится о целях гитлеровской агрессии, о том влиянии, которое оказало на США нападение Германии на Советский Союз. Тем самым автор как бы подводит читателя к пониманию факторов, заставивших США принять свое решение.

«По существу, — писал А. А. Трояновский, — война гитлеровской Германии против СССР является все той же войной за мировое господство против Англии и Соединенных Штатов, но другими путями и на другой территории…

«Мир неделим» — и на этот раз в том смысле, что для победы над Англией Германия нуждается в победе над Советским Союзом, а для победы над Соединенными Штатами — в победе над Англией. Эти три этапа мировой войны, по последним планам Гитлера, требуют сейчас сосредоточения всех фашистских сил против Советского Союза с тем чтобы, в случае успеха на первом этапе, вооружиться всеми военно-промышленными и продовольственными ресурсами Советской страны и броситься «обеими руками» на Англию. Если будет пройден удачно второй этап, то война вступит в третий этап. После намеченного поражения Англии все будет сделано для разгрома фашистами Соединенных Штатов».

Замечу: в распоряжении А. А. Трояновского тогда, в 1942 году, не было документов Нюрнбергского процесса и других секретных документов, в которых излагались намерения гитлеровского государства. Но благодаря научному марксистскому анализу событий автор точно прочитал тайные помыслы претендентов на мировое господство. И с полным правом констатировал:

«Надо отдать себе ясный отчет в том, что советско-германский фронт в настоящее время представляет собой основную преграду, которую стремится преодолеть гитлеровская Германия для того, чтобы идти дальше по пути подчинения себе всего мира, всего человечества. Это не только наша война, но и война Англии, Соединенных Штатов и всего прогрессивного человечества… Президент Рузвельт говорил, что помощь странам, борющимся с фашистской агрессией, оказывается «не в порядке благотворительности и сочувствия, а в качестве средства обороны Америки».

А. А. Трояновский был убежден в искренности этих слов президента США, с которым не раз встречался и беседовал в годы своей важной дипломатической миссии, внесшей большой вклад в дело развития советско-американских отношений. Верил он в честные намерения президента, который при расставании сказал ему в 1938 году:

— Да, скоро разразится мировая война.

И добавил:

— Я надеюсь, что в этой войне мы будем на одной стороне.

С тем большей надеждой советский дипломат заканчивал свою книгу словами: «Соединенные Штаты Америки и Великобритания имеют все возможности для выполнения своих обязательств, для нанесения сокрушительного удара с Запада по гитлеровским разбойничьим ордам. Нужно только перейти к решительным действиям и пустить в ход все огромные вооруженные силы, какими Великобритания и США располагают».

Почему же это не свершилось сразу, в 1941 году? Чтобы рассказать о событиях того бурного и очень сложного времени, я обращусь к одному важному источнику, который с полным правом может считаться самым увлекательным предметом чтения и изучения. Речь идет не о детективном романе, а о сборниках, выпущенных комиссией МИД СССР по публикации дипломатических документов. Однако по своей драматичности материалы — донесения советских послов, телеграммы из Москвы в адрес послов, записи бесед с иностранными деятелями — не уступают литературным произведениям. Сама история дышит на страницах архивных документов.

 

Из дипломатической хроники второго фронта (1)

…Название — второй фронт — говорит за себя. Второй — ибо первым и в то же время главным и решающим в минувшей войне все признавали советско-германский фронт. Именно поэтому наш мысленный взор должен снова обратиться к раннему утру 22 июня 1941 года — к злодейскому нападению гитлеровской Германии на Советский Союз.

Итак, лето 1941 года. Половина Европы — под нацистским сапогом. Лишена самостоятельности Австрия, расчленена Чехословакия. Оккупированы Польша, Дания, Норвегия, Греция, Албания, Югославия, Франция, Бельгия, Нидерланды, Люксембург. Идет воздушная война против Англии. Блок агрессоров объединяет Германию, Италию, Венгрию, Финляндию, Румынию, Японию, Испанию, Соединенные Штаты — вне войны.

На рассвете 22 июня вермахт колоссальными силами начинает свою главную операцию — план «Барбаросса», рассчитанный на быстрый разгром Советского Союза и его покорение как предпосылку к мировому господству. В армии вторжения — 190 дивизий, 4300 танков, 5000 самолетов. В Западной Европе остаются лишь незначительные силы: Гитлер обещает своему генералитету, что там второго фронта не будет и «роковые ошибки» первой мировой войны, приведшие к поражению Германии, не повторятся.

События на советско-германском фронте определяют ход истории. За колоссальными битвами с затаенным дыханием следят во всем мире, в том числе в Лондоне и Вашингтоне. С исходом сражений на этом фронте политические деятели во всех странах связывают свои расчеты.

Естественно, советские дипломаты информируют свое правительство о позиции стран, в которых они работают.

Напомним: эти доклады были написаны под свежим впечатлением событий — их авторы не знали тогда секретных документов Лондона и Вашингтона. В частности, они не знали прогнозов английских и американских военных, которые считали, что Советский Союз продержится 6–7 недель (английский генштаб) или 1–3 месяца (военный министр США Генри Стимсон). Не знали они и о том, что говорилось на секретных совещаниях на Даунинг-стрит и в Белом доме.

…О нападении гитлеровской Германии советский посол в Англии И. М. Майский узнал из сообщения лондонского радио и уже около часу дня был у министра иностранных дел Антони Идена, который заверил, что политика британского правительства в отношении СССР будет «дружественной и отзывчивой». Вечером того же дня по радио выступил премьер-министр Черчилль, который категорически отверг идею о возможных переговорах с Гитлером и обещал Советскому Союзу «всю ту помощь, на которую способна Англия». Но какую именно?

Этот вопрос ставил себе и посол. Тем более что уже 24 июня во время дебатов в палате общин лейборист Эньюрин Бивен поставил вопрос о необходимости открыть второй фронт в Европе. Именно эту тему советский посол решил обсудить с одним из крупных политических деятелей страны лордом Бивербруком. Лорд входил в английский военный кабинет, однако не был настолько связан своим положением (как, скажем, Черчилль или Иден), чтобы не высказать своего отношения к этому серьезнейшему вопросу. Встреча состоялась 27 июня. На следующий день посол сообщал в Москву:

«…Бивербрук заявил, что Британское правительство готово принять все возможные меры для ослабления нажима немцев на СССР. В частности, в качестве «личного предложения» Бивербрук высказал мысль о том, что Англия могла бы не только еще усилить бомбежку Западной Германии и Северной Франции (что она в значительной степени уже сейчас делает), но также направить часть своего флота в район Мурманска и Петсамо для морских операций против немцев. Бивербрук говорил также о возможности крупных рейдов на северный французский берег, то есть временного захвата таких пунктов, как Шербур, Гавр и тому подобное. Если Советское правительство поставило бы перед Британским правительством вопрос о более тесной кооперации в военной области, Британское правительство охотно обсудило бы, что можно сделать».

Так идея второго фронта впервые появилась в дипломатической документации. Правда, без малого три года пришлось ждать ее реализации, но тем важнее отметить, что именно вокруг этой идеи сосредоточивались дипломатические и общественные дискуссии. После беседы И. М. Майского с Бивербруком нарком иностранных дел СССР В. М. Молотов пригласил 29 июня английского посла в Москве Стаффорда Криппса и заявил, что «…все предложения Бивербрука Советское правительство считает правильными и актуальными…». В записи беседы читаем:

«Учитывая эти предложения, Молотов заявил, что ввиду происходящего сейчас мощного наступления германских и финских частей в районе Мурманска, не говоря уже о том, что имеется крупный нажим и на всех остальных фронтах, Советское правительство специально отмечает актуальность участия английских военных кораблей и авиации в этом районе. Военно-морская помощь со стороны Англии в районе Петсамо и Мурманска была бы как раз своевременной. Однако, разумеется, желательны всемерное усиление действий английской авиации против Германии и на западе, а также десанты на побережье Франции. Молотов отметил заявление Британского правительства, что если возникнут какие-либо вопросы помощи, то оно всегда будет готово их обсудить. В настоящий момент Советское правительство такой вопрос ставит и, ввиду его актуальности, желало бы иметь положительное решение».

Но положительного решения не последовало. Более того: когда сообщение Криппса пришло в Лондон, то Иден пригласил к себе И. М. Майского и, указав на шифровку Криппса, стал выспрашивать: с кем именно посол беседовал о втором фронте? В шифровке, на его взгляд, что-то напутано.

Майский сказал:

— Моим собеседником был лорд Бивербрук.

Иден дал послу понять, что недоволен «нарушением компетенции». Хотя он и пообещал поставить вопрос на обсуждение кабинета, явно ощущалось его отрицательное отношение. Действительно, идеи Бивербрука не нашли поддержки.

Этот вопрос был задан прибывшей в Москву английской военной и экономической миссии — ответа не было дано. В. М. Молотов заметил в беседе с Криппсом: «…Технические переговоры слишком затягиваются, и… они могут вообще происходить без конца. Такая постановка вопроса может сделать всю операцию в районе Мурманска совершенно непрактичной. Время в настоящий момент очень дорого…»

Хотя 8 июля в послании И. В. Сталину Черчилль говорил о подготовке «серьезной операции» в Арктике «…с целью согласования будущих планов», но на деле советское предложение, увы, реализовано не было. 15 июля правительство СССР повторило предложения, касающиеся района Мурманска и освобождения Норвегии, а также о желательной высадке английских войск на островах Шпицберген и Медвежий. Время торопило. Шло Смоленское сражение, вермахт рвался к Москве и Ленинграду. Именно в эти дни в Лондон пришло послание И. В. Сталина на имя премьер-министра. В этом важном документе, датированном 18 июля 1941 года, говорилось:

«…Военное положение Советского Союза, равно как и Великобритании, было бы значительно улучшено, если бы был создан фронт против Гитлера на Западе (Северная Франция) и на Севере (Арктика).

Фронт на севере Франции не только мог бы оттянуть силы Гитлера с Востока, но и сделал бы невозможным вторжение Гитлера в Англию… Легче всего создать такой фронт именно теперь, когда силы Гитлера отвлечены на Восток и когда Гитлер еще не успел закрепить за собой занятые на Востоке позиции».

Итак, вопрос был поставлен прямо и на самом высоком уровне. Ответ пришел неожиданно скоро — более чем скоро. Черчилль на этот раз даже не передал его на рассмотрение военных. Когда И. М. Майский 19 июля лично вручал премьеру послание, тот, высказав положительное отношение к «северному варианту» (что, кстати, не имело практических последствий), возразил «против создания фронта в Северной Франции». Посол сообщал: «…попытка установить сколько-нибудь прочный фронт на севере Франции кажется Черчиллю нереальной».

Эту свою позицию Черчилль официально подтвердил в послании от 21 июля, сославшись на наличие во Франции 40 немецких дивизий и «сплошную цепь укреплений», а также на слабость английских войск. Мы здесь не будем приводить мнение ряда военных историков, которые впоследствии доказали несостоятельность английских аргументов. Важен факт: советское предложение натолкнулось на отказ. Практически это был уже второй отказ, если учесть нежелание провести операцию в районе Мурманска.

Июль и август 1941 года прошли в сложных и малорезультативных переговорах не только по данному вопросу, но и о поставках вооружения, а также о заключении политического соглашения. 26 августа, посетив Идена, советский посол сказал министру:

«Разумеется, мы благодарны Британскому правительству за те 200 «Томагавков», которые были переданы нам около месяца назад и которые до сих пор еще не доставлены в СССР, но по сравнению с нашими потерями в воздухе, о которых я только что говорил, — что это значит? Или еще пример: мы просили у Британского правительства крупных бомб — министр авиации в результате длинных разговоров в конце концов согласился исполнить нашу просьбу, но сколько же бомб он дал нам? Шесть бомб — ни больше и ни меньше. Так обстоит дело с военным снаряжением…

Что еще мы имеем от Англии? Массу восторгов по поводу мужества и патриотизма советского народа, по поводу блестящих боевых качеств Красной Армии. Это, конечно, очень приятно (особенно после тех всеобщих сомнений в нашей боеспособности, которые господствовали здесь всего лишь несколько недель назад), но уж слишком платонично. Как часто, слыша похвалы, расточаемые по нашему адресу, я думаю: «Поменьше бы рукоплесканий, а побольше бы истребителей». С учетом всего сказанного выше надо ли удивляться чувствам недоумения и разочарования, которые сейчас все больше закрадываются в душу советского человека? Ведь фактически выходит так, что Англия в настоящий момент является не столько нашим союзником, товарищем по оружию в смертельной борьбе против гитлеровской Германии, сколько сочувствующим нам зрителем».

Посол докладывал, что на Идена его слова произвели большое впечатление. Оправдываясь, тот заметил, что он и Черчилль хотят «оказать СССР максимальную помощь. В силу разных причин это не всегда легко сделать». Прав ли был И. М. Майский в своих действиях? Не превысил ли он полномочия? Жизнь показала, что не превысил. 30 августа непосредственно на его имя была отправлена телеграмма Председателя Совета Народных Комиссаров СССР:

«Ваша беседа с Иденом о стратегии Англии полностью отражает настроения советских людей. Я рад, что Вы так хорошо уловили эти настроения. По сути дела, Английское правительство своей пассивно-выжидательной политикой помогает гитлеровцам. Гитлеровцы хотят бить своих противников поодиночке — сегодня русских, завтра англичан. То обстоятельство, что Англия нам аплодирует, а немцев ругает последними словами, нисколько не меняет дела. Понимают ли это англичане? Я думаю, что понимают. Чего же хотят они? Они хотят, кажется, нашего ослабления. Если это предположение правильно, нам надо быть осторожными в отношении англичан.
Сталин». [36]

Последующие события, к сожалению, подтвердили эту оценку. В Лондоне слышать о высадке во Франции не хотели, а Мурманскую операцию под благовидными предлогами фактически сорвали. 3 сентября — в момент нового обострения ситуации на советско-германском фронте, когда бои шли у Киева и возникала угроза возобновления наступления на Москву, — Советское правительство в очередном послании И. В. Сталина с большой настойчивостью повторило свое предложение «…создать уже в этом году второй фронт…», который бы оттянул с советского фронта 30–40 немецких дивизий. Ответ? Вот рассуждения Черчилля, которые зафиксировал И. М. Майский:

«Черчилль ответил, что он понимает наше положение и полон самого горячего желания оказать нам помощь всеми доступными ему средствами. Он клялся, что готов пожертвовать 50 тысячами английских жизней, если бы он мог оттянуть с нашего фронта хотя бы 20 германских дивизий. Он признает важность того, что в течение одиннадцати недель мы ведем борьбу против Германии одни лишь с маленькой поддержкой со стороны британской авиации и что весь расчет Гитлера построен на ликвидации своих врагов поодиночке. Однако Черчилль и на этот раз повторил то, что я слышал от него раньше: вторжение во Францию невозможно».

Горько было читать эти строки в Москве, к которой рвались нацистские полчища. Советский народ должен был надеяться лишь на свои силы. Именно поэтому, несмотря на исключительно тяжелое положение, Советский Союз не поднимал вопроса о втором фронте ни во время московской Конференции представителей СССР, Великобритании и США в конце сентября — начале декабря 1941 года, ни во время визита Идена в Москву в декабре 1941 года. О настроениях в Англии И. М. Майский писал в конце года:

«Впервые со времени прихода Черчилля к власти в палате чувствовалось сильное «настроение» и раздалась действительно сильная критика Британского правительства в связи с его позицией в отношении СССР… Любопытная деталь: когда после заседания я покинул парламент, ко мне вдруг подошел совершенно незнакомый мне молодой солдат и с сильным волнением в голосе произнес: «Я хочу Вам только сказать, мистер Майский, что мне стыдно за мою страну» [39] .

6 ноября 1941 года в осажденной Москве И. В. Сталин в своей речи на торжественном заседании, проходившем в подземном зале станции метро «Маяковская», говорил:

«Одна из причин неудач Красной Армии состоит в отсутствии второго фронта в Европе против немецко-фашистских войск. Дело в том, что в настоящее время на Европейском континенте не существует каких-либо армий Великобритании или Соединенных Штатов Америки, которые бы вели войну с немецко-фашистскими войсками… Обстановка теперь такова, что наша страна ведет освободительную войну одна, без чьей-либо военной помощи…»

Если на советско-германском фронте действовали более 200 дивизий противника, то на остальных «фронтах» — точнее говоря, на фронтах, которых практически не существовало! — оставались: во Франции, Голландии, Бельгии — 38, в Норвегии и Дании — 9 гитлеровских дивизий. Когда же вскоре вермахт потерпел первые сокрушительные поражения под Москвой, Ростовом и Тихвином, то (с декабря 1941-го по апрель 1942 года) были заменены и переброшены с Запада 39 дивизий и 6 бригад, в том числе из Франции — 18. Во Франции оставались дивизии ослабленного состава, несшие охранную службу, а в резерве ставки Гитлера были всего-навсего 5 дивизий и 3 бригады! С другой стороны, Англия находилась в состоянии войны с 1939 года. Поражение Франции было уже позади. Английский экспедиционный корпус — 338 тысяч человек — успешно эвакуировался с континента. В английских доминионах была проведена мобилизация. Англию твердо поддерживали Соединенные Штаты Америки. Иными словами, реальная возможность для действий с целью хоть немного оттянуть войска с Восточного фронта была. Но ею не воспользовались.

Гитлер торжествовал. 30 сентября 1941 года он заявил: «Утверждали, будто придет второй фронт. Когда мы начинали нашу атаку на Востоке, предсказывали, что второй фронт — у дверей. Мол, будьте предусмотрительны. Мы не обращали внимания и вместо этого маршировали дальше».

Вермахт продолжал маршировать, и в декабре 1941 года Черчилль, отправляясь в Вашингтон, писал в меморандуме, озаглавленном «Атлантика»:

«Главными факторами в ходе войны в настоящее время являются поражения и потери Гитлера в России. Мы не можем сейчас предсказать, как это повлияет на немецкую армию и нацистский режим. До сих пор этот режим существовал благодаря легко и дешево одерживаемым победам. Теперь вместо предполагаемой быстрой и легкой победы ему предстоит зима, полная больших потерь в живой силе и огромных расходов горючего и снаряжения.

Ни Великобритания, ни Соединенные Штаты не должны принимать никакого участия в этих событиях, за исключением того, что мы обязаны с пунктуальной точностью обеспечить все поставки снабжения, которые мы обещали».

Итак, «никакого участия» США и Англии — пусть русские истекают кровью! Этот циничный расчет, о котором в «Нью-Йорк тайме» еще 24 июня 1941 года писал тогда малоизвестный сенатор Гарри Трумэн, а в Англии разделялся министром авиационного производства страны Дж. Мур-Брабазоном, был не только частным мнением отдельных политиков. В отчете государственного департамента США, составленном в июне 1941 года, прямо указывалось: «Мы не должны заранее давать никаких обещаний Советскому Союзу о помощи, которую мы могли бы оказать в случае германо-советского конфликта, мы не должны брать на себя никаких обязательств в отношении наших будущих отношений с Советским Союзом».

 

Позиция Вашингтона

Листая страницы архивных документов 1941 года, мы чаще обращались к донесениям из Лондона — и это понятно. Если речь могла идти о совместной борьбе против агрессора, о непосредственной помощи Советскому Союзу, то советские государственные, военные и дипломатические деятели в первую очередь могли рассчитывать на Англию, которая находилась в состоянии войны с Германией, а не на США, пока еще сохранявшие нейтралитет. Но было понятно и другое: без участия США в войне Великобритания не пойдет на решительные действия.

Обратимся же к донесениям из Вашингтона. Вот первое развернутое сообщение от 22 июня 1941 года, пришедшее в Москву от советского посла К. А. Уманского:

«Буквально вся Америка живет только вопросами германского нападения на нас. Однако картина первой реакции значительно более пестрая, чем в Англии:

1. В широкой среде трудящихся и мелкобуржуазной публики, настроенной в основном изоляционистски, но искренне антифашистски, явный подъем нашей популярности, которому за истекшие с момента нападения 18 часов имеем десятки примеров в виде дружественных обращений к посольству, включая ряд просьб о принятии добровольцами в Красную Армию. В этих широких массах в связи с изменением характера войны после нападения на нас следует ожидать быстрого падения изоляционистских настроений, что отчасти диктуется и иллюзией, что фашистская опасность для Англии уменьшилась, следовательно, и перспектива прямого включения США в войну отдалилась. Это падение изоляционизма укрепляет внутриполитические позиции Рузвельта (…).

2. Реакционные изоляционисты Гувер, Линдберг и вся антирузвельтовская фашиствующая группировка сразу показали свое лицо, например заявление Уилера, что советско-германской войне надо радоваться, а коммунизму помогать нечего. Эта группа республиканцев и отдельных демократов плюс группа наших профессиональных врагов типа Буллита — Бэрли, плюс католическая иерархия уже начали, судя по ряду признаков, осуществлять давление на Рузвельта и взбешены выступлением Черчилля. Агентура этих людей крепко сидит в аппарате госдепартамента, влиятельного морского министерства, имеет влияние в прессе, например, скриппс-говардовской. Но хотя это и оппозиционное меньшинство внутри господствующих сил, у него имеются фашиствующие массовые организации, широкие связи, мощный аппарат пропаганды. Именно от этой группы и исходит основное тормозящее давление на Рузвельта по вопросу о сотрудничестве с нами в духе речи Черчилля. Рузвельт с этими кругами борется, но с ними считается, и в его непосредственном окружении имеются агенты этой клики, которые в недавнем прошлом сумели закрепить его на антисоветских позициях. В частности, Рузвельт боится влиятельных католиков.

3. Относительно прогрессивное крыло американского правительства (Икее, Моргентау, Гопкинс) взяло благоприятную для нас линию — распространение на нас закона о снабжении вооружением взаймы и в аренду, фактически союзные отношения в духе заявления Черчилля. Выражением этой линии являются известные Вам по сообщению ТАСС заявления сенатора Пеппера (с ним у нас хорошие отношения). Но и эта группа, хотя и очень близка к Рузвельту и давит на него, является меньшинственной…

4. Рузвельт, правительственный лагерь в целом и рузвельтовское большинство в конгрессе заняли сегодня по вопросам германского нападения на нас молчаливую, выжидательную позицию, которая, наверное, завтра прояснится, но пока что на фоне как нельзя более полезного, адресованного прямо США выступления Черчилля, еще более бросилось в глаза как доказательство колебаний, вытекающих из указанных групповых противоречий…

Сегодняшнее молчание американского правительства отражает стоящий перед Рузвельтом нелегкий выбор: слишком явного разрыва между линией своей и Черчилля он никак допустить не может, а стать целиком на черчиллевскую позицию боится по внутриполитическим соображениям.

Перспектива победы немцев для него неприемлема, ибо угрожает Англии и в конечном счете планам США, перспектива же нашей «слишком» сокрушительной победы и влияние на всю Европу его пугает с классовых позиций. Весь Рузвельт и его политика состоят сейчас из зигзагов между этими противоречиями. А запасы классовой ненависти к нам в США очень велики».

Действительно, «запасы классовой ненависти» продолжали свое действие очень долго. Тем более что за предыдущие годы, как мы имели возможность убедиться, была создана широкая «инфраструктура» тайных межимпериалистических связей между Германией и Англией и Германией и США, которая функционировала как в канун второй мировой войны, так и в ее первый период. В 1941 году ей снова пришлось быть запущенной в ход.

Сегодня мы можем сказать: анализ советского посла был точен, хотя он не знал и не мог знать содержание многих документов, которые после войны были преданы гласности. Близкий к Рузвельту человек — Роберт Шервуд, возглавлявший бюро военной информации, опубликовал ряд свидетельств, характеризующих обстановку в Белом доме после 22 июня.

Первое из них принадлежало военному министру, который, по его собственным словам, «за последние 30 часов почти все время размышлял о германо-русской войне» и пришел к таким выводам:

— Германия «будет основательно занята минимум месяц, а максимально — три месяца задачей разгрома России»; за это время она «оставит или отсрочит» все другие военные планы (от вторжения в Англию до действий в Средиземноморье и возможной агрессии в Южную Америку);

— нападение Гитлера на СССР представляет собой «дар провидения», который позволит США обеспечить защиту Западного полушария.

Как видим, Стимсон не был слишком оптимистичен в оценке возможностей Советского Союза (британский генштаб давал такие же прогнозы). Но было бы несправедливым игнорировать и другое: в Белый дом поступали и иные предложения, куда более близкие к подлинным интересам Соединенных Штатов. «Самыми разумными» Шервуд называет идеи, содержащиеся в меморандуме видного политического деятеля Герберта Баярда Соупа. Процитируем его:

«Мы противники догмы коммунистов и нацистской догмы.

За двадцать семь лет — с тех пор как Россия стала коммунистической — Советы никогда серьезно не угрожали нашим национальным интересам и нашему укладу жизни. Однако за два года безумного похода Гитлера, предпринятого им с целью порабощения всего мира, возникла серьезная угроза самому нашему существованию как свободного народа.

Потенциальные квислинги в нашей собственной стране пытались внести раскол в нашу среду. Они старались вызвать расовые и религиозные разногласия; они обещали, что, умиротворив нацистов, мы обретем мир и спокойствие.

Теперь мы видим, какая это мрачная трагедия — мирный договор с нацистами. После того как были уничтожены одна за другой пятнадцать стран, положившихся на обещания нацистов, мы видим теперь еще одну жертву.

Мы не за коммунизм, но мы против всего, за что выступает Гитлер. Он и его безбожные нацисты — главная угроза миру, справедливости и безопасности. Путь к нашей безопасности — разгром Гитлера.

В этот момент, как и всегда, мы должны помнить, что наша главная сила в единстве, а величайшая опасность — в разногласиях».

Прекрасные слова! Того же мнения, что и Соуп, придерживался бывший посол в СССР Джозеф Дэвис. Когда война в России шла уже две недели, он написал:

«Сопротивление русской армии более эффективно, чем все ожидали. По всей вероятности, результаты будут зависеть от воздушной мощи. Если Гитлер будет господствовать в воздухе, в Белоруссии и на Украине произойдет, вероятно, то же самое, что случилось во Фландрии и во Франции, а именно — мы увидим неспособность сухопутных войск, не имеющих защиты с воздуха, отражать комбинированные атаки авиации, механизированных войск и пехоты…

…Я не забываю о том, что в нашей стране есть значительные группы людей, ненавидящие Советы до такой степени, что они желают победы Гитлера над Россией. Гитлер играл на этой струне в Европе последние шесть лет, извлекая большие выгоды для себя и подрывая «коллективную безопасность». Это, если возможно, следует нейтрализовать. Попыткам Гитлера может быть дан хороший отпор, если Сталин получит какое-то заверение, что, невзирая на идеологические разногласия, наше правительство бескорыстно и без предубеждения желает помочь ему разгромить Гитлера…»

Кто же были эти «группы людей», о которых писал Дэвис?

Вот, к примеру, Уильям Буллит. После 22 июня он заявил: «Мы должны быть счастливы, что происходит эта борьба между Сатаной и Люцифером. Будем надеяться, что Россия и дальше будет истреблять германские войска. Но не надо быть настолько слепыми, чтобы использовать ее поддержку в установлении мира». Такова была вполне определенная концепция. Сэмнер Уэллес характеризовал ее так: «Многие финансовые круги США были твердо убеждены в том, что война между Советским Союзом и гитлеровской Германией лишь соответствует их собственным интересам. Россия, по их мнению, должна была неминуемо потерпеть поражение, и это повлекло бы за собой крах большевизма».

Упомянутые Уэллесом круги не только ожидали «краха большевизма». Печально известный комитет «Америка прежде всего» призывал правительство США принять участие в «крестовом походе» против большевизма. Комитет добивался не «вступать в войну под флагом Сталина». Для них Гитлер был желанным союзником. Так, когда упоминавшийся выше бывший посол Соединенных Штатов в Брюсселе, ведущий изоляционист Кадэхи 25 мая 1941 года — буквально на пороге немецкого нападения на СССР — был принят Гитлером, он рассыпался в похвалах фюреру. В протоколе беседы записано: он (Кадэхи) находился «под глубоким впечатлением от стратегического гения фюрера» и «надеется, что окажет своей стране услугу, если удержит ее от вступления в войну». В сентябре 1941 года журнал «Лайф» опубликовал прогитлеровские дифирамбы Кадэхи.

Что касается Линдберга и его единомышленников, то они развернули кампанию травли Советского государства. Гитлеровская агрессия вызвала у них ликование. Вот образцы из документов комитета «Америка прежде всего»:

«Нам не опасны ни конкуренция Гитлера на рынках, находящихся вне нашего полушария, ни Европа под господством нацистов» (11 сентября 1941 года).

«Еще в 1938 году я призывал Англию и Францию позволить немцам осуществить экспансию на Восток» (Линдберг, 10 октября 1941 года).

Совершенно недвусмысленным было обращение одной из руководящих деятельниц комитета, актрисы и летчицы Лауры Инголлс. Оно было адресовано германскому посланнику Гансу Томсену: «Настанет день, когда я буду приветствовать триумф великого фюрера и великого народа. У меня уже заготовлена телеграмма «Зиг хайль!», которую я пошлю Вам…»

Могут сказать: это уже крайности, в США господствовали иные настроения. Но при всей отрицательной реакции американской общественности на германскую агрессию в тиши кабинетов планировались действия, которые объективно шли на пользу агрессору.

Известен следующий — по хронологии первый после нападения Гитлера на СССР — эпизод. Он связан с именем нью-йоркского дельца Ф. Сталл форта. Сталл форт был давним знакомым бывшего немецкого посла в Риме Ульриха фон Хасселя. И, как считает западногерманский исследователь П. Гофман, «хотел помочь сохранению шаткого мира между Германией и США». Весной 1941 года он приехал в Германию и остался там надолго, добиваясь приема у Риббентропа. Встретившись с ним в сентябре, Сталлфорт предложил направить Хасселя в Рим, чтобы начать там переговоры с послом США. Другим возможным эмиссаром он назвал Шахта, визит которого предлагался прямо в США. Риббентроп не пошел на это (видимо, в сентябре 1941 года, когда было сделано предложение, в Берлине хотели выждать «падения Москвы»). Зато Хассель, который принадлежал к консервативной оппозиции, использовал Сталлфорта, чтобы передать свой вариант компромисса с США: устранение Гитлера, возвращение Германии к границам 1933 года (однако оставляя за рейхом Австрию, Данциг и Саар), отказ союзников от репараций. Сталлфорт действовал не на свой страх и риск: он был связан с военной разведкой США. В октябре Сталлфорт сообщил Хасселю, что для вышеупомянутой программы «в Америке есть хорошая почва».

Сам Хассель упоминает в своем дневнике и другие попытки установить связь с Западом — с Буркхардтом через агента-двойника Лангбена, через Гизевиуса, Герстенмайера и других. Но особенно полезным для него оказался американский журналист Луис Лохнер. Через Лохнера в США были направлены развернутые предложения. В частности, когда германские оппозиционеры решили осведомиться о точке зрения Рузвельта на возможность реставрации в Германии Гогенцоллернов, то в ноябре 1941 года в Берлине была устроена встреча с Лохнером, который обещал довести до сведения Белого дома этот вопрос.

Здесь отметим следующий важный факт: в июле 1941 года Рузвельт учредил Управление координатора информации во главе с Уильямом Донованом. С этого момента родился мощный центр — не только информации, но и тайной дипломатии. Вступая на этот пост, Донован поставил ряд условий. Еще 26 апреля он писал военному министру, что такую организацию должен возглавить человек, «который, будучи назначенным президентом, станет персонально ответственным только перед ним и более никем». Далее, во время встречи с Рузвельтом в июне, он повторил, что примет пост, если:

— будет докладывать только самому президенту;

— станет получать финансовые средства из специального президентского фонда (т. е. бесконтрольно);

— все правительственные учреждения будут снабжать его необходимой информацией.

Так были заложены основы значительной самостоятельности (и безответственности!) будущего разведывательного ведомства, чем Донован активно пользовался все военные годы, действуя вопреки политической линии Рузвельта. Первоначально ведомство координатора информации состояло из двух основных частей — собственно стратегической разведки и информационной «ветви». Последнюю возглавил близкий к Рузвельту либерально настроенный драматург Роберт Шервуд. Затем эта служба была выделена как специальное бюро военной информации. Собственное «хозяйство» Донована получило название Управления стратегических служб — УСС. Оно росло быстро: от 92 человек летом до 600 к концу года.

Конечно, не все сотрудники УСС были крайними реакционерами или закоренелыми изоляционистами. Но его ядро имело одно вполне определенное свойство: оно рекрутировалось из представителей крупнейших монополий и банков. Первым заместителем Донована стал полковник Бакстон — владелец крупной текстильной фирмы из Новой Англии, вторым заместителем — Отто Дёринг, известный адвокат и сотрудник юридической фирмы Донована с 1929 года. Вот другие новоявленные разведчики: адвокаты крупных финансовых и промышленных компаний Чарльз Бэйн и Роберт Турн, будущий вице-президент «Чейз манхэттен бэнк» Джон Вильсон, директор «Стандард ойл компани» Тэрнер Макбэйн, сотрудник «Юнайтед стил» Луис Рим, владелец крупной фирмы на Гавайях Этертон Ричардс. За ними маршировали Эндрю Меллон из династии Меллонов, миллионер Дэвид Брюс, сын Джона Пирпонта Моргана, родственники Вандербильтов, Дюпонов, Райанов (не было только Рокфеллеров, которые имели собственную разведку) и, наконец, Аллен Даллес — совладелец банка Шредеров, адвокат крупных фирм.

Среди этих людей нетрудно заметить и тех, фирмы которых в довоенное время имели теснейшие связи с германским деловым миром. Такими были и сам Донован, и Даллес. От «Стандард ойл компани» шли нити к «ИГ Фарбениндустри», от «Чейз нэшнл бэнк» — к «Дойче банк». Как мы увидим, по этим нитям потянулись многие секретные операции УСС.

 

Странная история «Рейнбоу-5»

Проще быть пристрастным, чем объективным. Но история в отличие от некоторых исторических повествований очень редко бывает однозначной, и не хочется, чтобы читатель мог упрекнуть меня в необъективном подборе фактов и высказываний, когда я, рассказывая об обстановке в США летом — осенью 1941 года, познакомил его в первую очередь с недоброжелательными, даже враждебными высказываниями в адрес нашей страны, подвергшейся агрессии. Но ситуация отнюдь не определялась только воплями Линдберга или сентенциями Трумэна — Буллита. Было другое, куда более ободряющее: настроения в пользу решительных действий против Гитлера. Они в конечном счете победили, и в этом историческая заслуга принадлежит Франклину Делано Рузвельту и его единомышленникам. Однако для того, чтобы они победили…

Об этом и будет рассказ.

Осенью 1941 года Рузвельт и высшее военное командование страны напряженно работали над планами действий в новой обстановке, значительно усилившей угрозу, нависшую над США и всем миром. Так родился документ, который назывался: «Мнение объединенного комитета относительно общей производственной программы Соединенных Штатов». По требованию президента в нем давалась оценка военного положения, на основе которой должна была строиться эта программа. Документ получил кодовое название «Рейнбоу-5», был датирован 11 сентября 1941 года и подписан начальниками штабов — генералом Маршаллом и адмиралом Старком. Готовился он давно — еще с апреля, но после 22 июня был переработан.

Я заранее прошу извинения за длинные цитаты. Однако иначе нам будет трудно войти во «внутренний мир» военно-политической верхушки США. А это очень нужно!

Итак, обратимся ко второму разделу «Рейнбоу» — «Основная военная политика»:

«…5. Основные национальные цели Соединенных Штатов, относящиеся к области военной политики, могут быть в общем охарактеризованы следующим образом: сохранение территориальной, экономической и идеологической целостности Соединенных Штатов и остальной части Западного полушария; предотвращение распада Британской империи; предотвращение дальнейшего расширения территориального господства Японии; создание в конечном счете в Европе и Азии равновесия сил, которое вернее всего обеспечит политическую стабильность в этих районах и будущую безопасность Соединенных Штатов и, насколько это возможно, создание режимов, благоприятствующих установлению экономической свободы и гражданских свобод.

6. Поскольку главные территориальные интересы Соединенных Штатов находятся в Западном полушарии, очень важно, чтобы Соединенные Штаты выделили соответствующим образом размещенные вооруженные силы, которые при любых случайностях, действуя в сотрудничестве с вооруженными силами других американских держав, могли бы успешно предотвратить распространение на Западное полушарие европейской или азиатской политической или военной мощи даже в том случае, если Британское содружество наций потерпит крах.

7. Достижение одной лишь этой цели не приведет к успешному решению всех национальных политических задач, упомянутых в параграфе 5; эти национальные задачи могут быть полностью осуществлены лишь в результате военных побед, одержанных за пределами нашего полушария, либо вооруженными силами Соединенных Штатов, либо вооруженными силами дружественных держав, либо теми и другими».

Таковы были основные принципы американской стратегии, причем в последнем, 7-м пункте выражался один из самых важных моментов подхода ко всей второй мировой войне, а именно: решающие битвы должны вестись за пределами Западного полушария, а не на собственной территории США, когда она подвергнется нападению.

Далее в документе говорилось:

«8. Если Германии удастся покорить всю Европу, она может пожелать затем установить мир с Соединенными Штатами на несколько лет, чтобы закрепить свои завоевания, восстановить экономику и увеличить свои военные силы, с тем чтобы в конечном счете завоевать Южную Америку и одержать военную победу над Соединенными Штатами». [45]

Итак, в Вашингтоне прекрасно понимали опасность. Как же оценивались перспективы войны?

«…10. Полагают, что свержение нацистского режима в результате действий народа Германии является в ближайшем будущем маловероятным и что это не произойдет, пока Германия не окажется на грани военного поражения. Но даже в том случае, если в Германии будет создан новый режим, нет никакой уверенности, что такой режим согласится на приемлемые для Соединенных Штатов мирные условия.

11. Считая мнение, изложенное в предыдущем параграфе, правильным, объединенный комитет полагает, что Германия и ее европейские сателлиты не могут быть разгромлены европейскими державами, сражающимися теперь против нее. Поэтому для разгрома наших европейских противников необходимо вступление Соединенных Штатов в войну и использование части вооруженных сил США в наступательных операциях в восточной части Атлантики, а также в Европе или Африке.

12. Объединенный комитет считает также, что, если при нынешних обстоятельствах Япония двинется против англичан в Малайе и против голландцев в Голландской Индии, английские и голландские войска, по-видимому, не смогут оказать успешное сопротивление такому продвижению при отсутствии активной военной помощи Соединенных Штатов. Сейчас еще нельзя предугадать результаты нападения Японии на Восточно-Сибирскую Советскую Республику». [46]

В разделе III («Возможный характер основной стратегии противника») генерал Маршалл и адмирал Старк предполагали:

«16. Нынешние основные стратегические цели Германии, а также средства, с помощью которых она пытается их достигнуть, по-видимому, заключаются примерно в следующем:

а) Завоевание европейской части России, уничтожение русских армий и свержение советского режима. Такова задача, стоящая перед германской армией и германскими военно-воздушными силами, и выполнением ее, несомненно, будет занята в течение нескольких месяцев большая часть ее вооруженных сил. Возможность успешного достижения этой цели все еще неясна…»

А вот выводы:

«…21. Объединенный комитет убежден, что первой основной целью Соединенных Штатов и их союзников должен явиться полный военный разгром Германии. Если Германия будет разгромлена, рухнет вся ее европейская система, и Япония, весьма вероятно, будет вынуждена отказаться от многих из своих территориальных приобретений, если только она не закрепится уже настолько прочно, что Соединенные Штаты и их союзники не смогут найти достаточные силы для продолжения войны против нее. …Основной стратегический метод, который следует применить Соединенным Штатам в ближайшем будущем, должен заключаться в том, чтобы материально поддержать нынешние военные операции против Германии и усилить их путем активного участия Соединенных Штатов в войне и в то же время держать Японию в узде в ожидании дальнейшего развития событий…

Поддержание действующего фронта в России до сих пор дает наиболее верную возможность добиться успеха наступления против Германии на суше, поскольку одна лишь Россия обладает соответствующими людскими резервами, находящимися достаточно близко от центра германской военной мощи… Надлежащее вооружение русских сил как путем снабжения их оружием извне, так и путем обеспечения производственных мощностей в бассейне реки Волги или к востоку от Уральских гор явится одной из наиболее важных мер, какие могут быть приняты союзными державами». [48]

Как видим, «Рейнбоу» содержал в себе вполне трезвые суждения. Если учесть, что он в основном разрабатывался еще до вступления США в войну, когда изоляционистские настроения не только были сильны, но и преобладали во влиятельных кругах, то достоинства «Рейнбоу» очевидны. Ведь план исходил из правильных посылок:

— необходимости вступления в войну и активного участия США в антигитлеровской войне;

— безотлагательной поддержки Советского Союза;

— признания невозможности разгрома Гитлера без активных действий в Западной Европе;

— нежелательности сговора с Германией.

Конечно, это еще не был план «Оверлорд» — план открытия второго фронта в Европе. Да и оценки Советского Союза хотя и были не такие пораженческие, как в июне, но все-таки допускали «отбрасывание за Урал» Советских Вооруженных Сил. Зато в документе было вполне ясно сказано, что успех советского сопротивления жизненно необходим для национальных интересов США.

Но вот вопрос: почему же так медленно воплощались в жизнь идеи «Рейнбоу»? В качестве одного из ответов расскажем о поразительной — и удручающей! — истории дальнейшей судьбы плана, который, безусловно, не устраивал заклятых антикоммунистов в вашингтонских «коридорах власти».

…Практические работы над документом, который готовился на протяжении двух лет, были сосредоточены в руках бригадного генерала Леонарда Джероу — начальника отдела военного планирования. Вся документация была совершенно секретной, и доступ к ней жестко ограничивался. Каковы же были удивление и ужас сотрудников военного министерства, когда утром 4 декабря 1941 года, развернув свежий номер вашингтонской газеты «Таймс геральд», они прочитали огромный заголовок:

«Военные планы ФДР! [49] Цель — десять миллионов под ружьем, половина из них — за океаном. Предлагается срок высадки для разгрома нацистов 1 июля 1943 года».

В статье говорилось: «Секретный доклад, подготовленный объединенным командованием армии и флота под руководством президента Рузвельта, требует создания американских экспедиционных войск в составе 5 миллионов человек, которые должны начать заключительный наземный удар по Германии и ее сателлитам. Он предусматривает общую численность вооруженных сил в 10 045 658 человек…» Доклад выражает общее мнение стратегов армии и флота о том, что «Германия и ее сателлиты не могут быть разгромлены европейскими державами, сражающимися теперь против нее». Поэтому «для разгрома наших европейских противников необходимо вступление в войну и использование ее вооруженных сил в оборонительных операциях в восточной части Атлантики, а также в Европе и Африке». Дата начала последней, решающей операции — 1 июля 1943 года.

Как можно видеть, цитаты — почти дословные (изменено лишь «наступательные» операции на «оборонительные»). Можно представить, какой шум подняла антирузвельтовская пресса: нарушение нейтралитета! Обман конгресса! В свою очередь, посланник Томсен доносил в Берлин 4 декабря, что публикация «вызвала здесь сенсацию», что документ абсолютно аутентичен и «безусловно не вызовет восхищения в стане союзников» США. Рузвельт был вынужден отказываться отвечать на все вопросы журналистов. Но что же произошло?

Ирония судьбы: единственным человеком, который утром 4 декабря не прочитал «Таймс геральд», был полковник Альберт Ведемейер — ближайший сотрудник генерала Джероу. Но именно на него были обращены глаза всех офицеров отдела военного планирования и именно его вызвал к себе помощник военного министра Джон Макклой. Он встретил полковника недвусмысленной фразой:

— На руках того, кто это сделал, — кровь!

Полковнику было заявлено, что виновник будет предан суду военного трибунала. Когда же Ведемейер вернулся в кабинет, то его ожидала еще одна неприятность: прибывший сюда сотрудник ФБР держал в руках экземпляр «Рейнбоу» с подчеркиваниями, сделанными Ведемейером. Именно эти фразы и были опубликованы в прессе. Казалось, круги подозрения замкнулись на полковнике — и далеко не случайно.

Альберт Ведемейер был человеком определенной репутации. Сам немецкого происхождения, он окончил не только американский военный колледж, но и военную академию в Берлине. За два года учебы близко сошелся с тогдашним начальником генштаба генерал-полковником Людвигом Беком, чему активно способствовал немецкий военный атташе в США генерал-лейтенант Фридрих фон Бёттихер. Вернувшись на родину, Ведемейер продолжал свои берлинские контакты. Другой сферой его привязанности были члены комитета «Америка прежде всего». Еще в Германии будущего полковника познакомили с Чарлзом Линдбергом: небезызвестный Трумэн Смит приставил молодого капитана Ведемейера переводчиком к летчику. В Вашингтоне Ведемейер еще более тесно сошелся с Линдбергом, председателем комитета генералом Вудом, его единомышленником адмиралом Стэфордом Хупером и, разумеется, с вернувшимся из Берлина Трумэном Смитом. Так сложился кружок военных, ставших регулярными гостями германского посольства. А на Капитолийском холме опорой кружка стал сенатор Бэртон Уилер из штата Монтана.

О подготовке «Рейнбоу» (другим, более поздним названием документа стало «Программа победы») уже шли толки в Вашингтоне. В октябре 1941 года об этом даже появилась заметка в «Уолл-стрит джорнэл». Увы, власти не обратили внимания на утечку информации. Зато она вызвала интерес как в нацистском посольстве, так и в кружке военных недругов Рузвельта. Впоследствии ФБР установило, что 3 декабря поздно вечером некий молодой офицер отдела военного планирования в чине капитана, нарушив все строгие правила, взял домой несколько сот страниц документа из специального сейфа. Положив их в пакет, он вынес сверхсекретные материалы из здания министерства, а придя домой, позвонил сенатору Уилеру и договорился о встрече.

— Вы не боитесь вручить мне, сенатору, самый секретный документ, который только существует в Америке? — спросил Уилер.

— Конгресс — это часть правительства, — ответил пришелец и передал Уилеру документы. Сенатор был в восторге: в его руках оказалось свидетельство того, что Рузвельт «лгал», обещая удержать США от вступления в войну. Тут же был вызван вашингтонский корреспондент изоляционистской газеты «Чикаго трибюн» и ее вашингтонского издания «Таймс геральд» Чесли Манли — человек, вхожий в немецкое посольство. Манли изготовил газетный вариант сенсационного сообщения и показал его своему редактору. Однако тот в последний момент испугался: а вдруг газету обвинят в разглашении военной тайны? Стали советоваться с хозяином газеты, полковником Робертом Маккормиком, заклятым врагом президента. Того угрызения совести не мучили: газета вышла 4 декабря с сенсационным сообщением.

Кстати, ФБР так и не нашло источника «утечки». Считалось, что подозревать можно было пронемецкого бразильского генерала Кавальканти, сенаторов Уилера и Уолша, наконец, Ведемейера. Однако уличить никого «не удалось». «Молодого капитана» так и не нашли, хотя английский радиоперехват точно зафиксировал, что немецкое посольство сообщило шифром из Вашингтона в Берлин текст «Рейнбоу». Видно, Уилер передал его не только в газеты.

Вот какая сложная судьба оказалась у этого важного документа. Но 7 декабря 1941 года…

 

5. США ВСТУПАЮТ В ВОЙНУ

 

Из дипломатической хроники второго фронта (2)

7 декабря 1941 года вероломным нападением на Пёрл-Харбор Япония начала войну против США. На следующий день конгресс объявил войну японскому агрессору, а 11 декабря Германия объявила войну США. И хотя непосредственное противостояние вооруженных сил было «локализовано» Дальним Востоком и боевыми действиями против Японии, Соединенным Штатам необходимо было определить и свою роль в борьбе против гитлеровской Германии.

Обратимся к дипломатическим документам конца 1941 — начала 1942 года. Уже В декабря президент Рузвельт принял советского посла М. М, Литвинова и заверил его, что новое развитие событий не отразится на обещанной Советскому Союзу помощи. Рузвельт с пониманием отнесся к решению Советского правительства соблюдать нейтралитет по отношению к Японии, поскольку в ином случае была бы ослаблена сила советского сопротивления гитлеровским полчищам. Президенту было заявлено, что «…главным нашим общим врагом является все же гитлеровская Германия, ввиду чего ослабление сопротивления СССР германской агрессии привело бы к усилению держав оси в ущерб СССР и всем нашим союзникам». Рузвельт сказал послу, что он «…на нашем месте поступил бы так же».

20 января 1942 года, проанализировав обстановку, М. М. Литвинов запросил Москву: «…не следует ли нам поставить прямо вопрос об оказании прямой военной помощи созданием второго фронта на Европейском континенте?» Однако в ответ на запрос нарком иностранных дел СССР В. М. Молотов отправил 4 февраля 1942 года такую шифровку: «Мы приветствовали бы создание второго фронта в Европе нашими союзниками. Но Вы знаете, что мы уже трижды получили отказ на наше предложение о создании второго фронта, и мы не хотим нарываться на четвертый отказ. Поэтому Вы не должны ставить вопросы о втором фронте перед Рузвельтом. Подождем момента, когда, может быть, сами союзники поставят этот вопрос перед нами».

Да, Советский Союз не собирался просить милостыню. Он был уверен, что жизнь заставит руководителей Англии и США отбросить предрассудки и понять, что открытие второго фронта — в их собственных интересах. К этому призывало и общественное мнение западных стран, где в конце 1941 — начале 1942 года все чаще высказывалось требование перейти к активным действиям. 28 октября 1941 года временный поверенный в делах СССР в США А. А. Громыко телеграфировал в Москву:

«Митинг, созванный вчера в Нью-Йорке комитетом медицинской помощи Красной Армии «Рашен уор релиф», прошел с очень большим подъемом. Самый большой в Нью-Йорке зал, вмещающий до 25 тысяч человек, был переполнен. Много желающих не смогли попасть на митинг ввиду отсутствия мест. Список ораторов и содержание речей переданы ТАСС. С замечательной речью выступил Джозеф Дэвис (бывший американский посол в Москве)…

К концу митинга выступил лорд Галифакс. Ему досталось немало. Со всех углов неслись крики: «Почему не открываете второй фронт?» и «Почему не открываете новый фронт?»…

В марте 1942 года советское посольство в США отмечало, что призывы к открытию второго фронта находят благоприятную почву и отклик на страницах газет, а в апреле сообщило, что «чем больше поражений японцы наносят англичанам и американцам, тем громче становятся требования общественности относительно второго антигитлеровского фронта». Эти настроения не могли не учитывать в Белом доме. 11 апреля 1942 года посол Литвинов докладывал:

«В мое отсутствие (я только что вернулся из Филадельфии) сегодня утром Рузвельт вызвал Громыко, которому вручил текст личного послания Сталину. Он заявил, что считает более целесообразным передать послание нашим кодом, который, по его мнению, более надежен. Текст послания передаю отдельно.

Рузвельт зачитал текст послания и заявил, что он, как и Сталин, является реалистом и хочет предпринять конкретные шаги для того, чтобы оттянуть часть сил Гитлера с советского фронта. Он считает, что это можно сделать летом этого года, не откладывая. Рузвельт, по мнению Громыко, явно имел в виду открытие второго фронта».

В новом послании выражалось желание обсудить эти вопросы прямо с В. М. Молотовым. 14 апреля, получив соответствующее указание из Москвы, посол уточнил вопросы, которые Рузвельт хотел обсудить с наркомом:

«…Я передал Рузвельту Ваше пожелание выяснить конкретные вопросы, которые он намерен обсуждать с Вами. Рузвельт вначале хотел отделаться ссылкой на свое послание, где цели приглашения определены, а именно создание второго фронта. Когда я указал, однако, что это слишком общо, что желательно знать конкретнее, президент сообщил следующее. Он со своими советниками пришел к заключению о необходимости оказания нам помощи созданием нового фронта против Гитлера. Обсуждались 4 варианта.

1. Через Персидский залив на Кавказ, но это слишком далеко по морю.

2. Наступление из Египта на Триполи и затем нападение на Италию. Но это тоже далеко и не означало бы нападения на Гитлера.

3. Наступление на Триполи через Марокко, Алжир и Тунис. Но этим французы были бы брошены в объятия немцев.

Путем исключения они пришли к варианту о высадке во Франции».

Действительно, вопрос об открытии второго фронта стал важной темой визита В. М. Молотова в США в мае 1942 года. Протокол состоявшихся переговоров гласит:

«Рузвельт заявляет, что он считает, вопреки мнению многих американцев, необходимым в первую очередь покончить с Гитлером, а затем с Японией. Поэтому он готов сделать все в 1942 году, чтобы облегчить бремя борьбы СССР против Гитлера. Рузвельт советовался со своими военными. Они, как узкие специалисты своего дела, всегда видят трудности. Но мы должны толкать их вперед. Рузвельт просил, чтобы для помощи СССР сделать больше того, что возможно. США к концу года будут иметь в своем распоряжении армию в 4 миллиона человек и флот с численным составом в 600 тысяч человек. Американские военные считают, что вторжение в Европу может быть произведено через Англию».

Обсуждение этого вопроса завершилось принятием СССР и США соглашения от 11 июня 1942 года, а также англо-советского коммюнике от 12 июня 1942 года. В них недвусмысленно говорилось о намерении открыть второй фронт в 1942 году. Обещание было дано, но…

В августе 1942 года Черчилль посетил Москву, и выяснилось совсем иное. Премьер-министр стал объяснять, что до сентября у союзников нет достаточных средств для высадки, а в сентябре портится погода. Зато США и Англия «…готовятся к большим операциям в 1943 году».

Итак, обещание оказалось не только невыполненным, но, как выяснилось, к его реализации даже не собирались приступать. Более того, союзники начали саботировать военные поставки — вплоть до того, что были сняты с уже готового к выходу в Мурманск каравана 150 самолетов «Аэрокобра». Это вызвало естественное возмущение в Москве — ведь в это время бушевало Сталинградское сражение! Можно понять И. В. Сталина, когда он телеграфировал послу в Англию И. М. Майскому 19 октября 1942 года:

«У нас у всех в Москве создается впечатление, что Черчилль держит курс на поражение СССР, чтобы потом сговориться с Германией Гитлера или Брюнинга за счет нашей страны. Без такого предположения трудно объяснить поведение Черчилля по вопросу о втором фронте в Европе».

США и Англия, хотя и по разным соображениям, были едины в стремлении оттягивать открытие второго фронта. 14 августа 1942 года в Москву направил письмо советник посольства СССР в США. В нем, в частности, указывалось:

«Вопрос о втором фронте в Европе, безусловно, волнует миллионы людей США. Обсуждение этого вопроса не сходит со страниц американской печати. Рабочие крупных городов США собираются на митинги, на которых выражают свое отношение к данному вопросу, выносят резолюции, призывающие правительство Рузвельта ускорить открытие второго фронта. Широкие массы населения видят и не могут не видеть, что открытие второго наземного фронта в Западной Европе означало бы ускорение разгрома гитлеровских армий и ускорение победы союзных государств…

И все же, несмотря на требования миллионов об открытии второго фронта в Европе в нынешнем, 1942 году, нет признаков того, что правительство США серьезно готовится к этому».

Итак, в Вашингтоне — как и в Лондоне — противостояли друг другу две тенденции. Одна из них рождалась в огне сражений, под давлением расширения фашистской угрозы, которая заставляла западных политиков трезво смотреть на мир, на реальные потребности своих стран. Бомбы, упавшие на Лондон, а затем на Пёрл-Харбор, сметали циничные расчеты на то, что война «обойдется» лишь за счет жертв народов Советского Союза, а первые победы Красной Армии закладывали материальную основу для договоренности о сотрудничестве с Советским Союзом. Эта тенденция пробивала себе путь. Но мощными закулисными силами питалась другая тенденция, которая мешала США и Англии понять жизненную необходимость антигитлеровской коалиции. Эти силы, родившиеся задолго до войны, не исчезли с момента вступления США в войну.

 

«Братство» за работой

Воскресным днем 20 ноября 1985 года по улицам вольного ганзейского города Бремена в полном молчании двигалась необычная демонстрация. Ее участники — преимущественно молодежь — все были в черном, несли огромное черное полотнище с надписью: «Пусть наш народ научится никогда больше не угрожать другим народам». Демонстрация шла к заводам фирмы МББ, где юноши и девушки развернули фанерные стенды и начали раздавать прохожим листовки.

Что же это была за демонстрация? Мне попала в руки листовка с текстом, из которого все становилось ясным. Это оказались выдержки из дневника одной жительницы города, которой в 1943 году было всего лишь 16 лет. В нем она рассказывала о том, что каждый день мимо ее дома прогоняли под конвоем группы советских военнопленных. Гнали их из лагеря Даммаккер (в просторечии «русского лагеря») на работу, на военный завод. «Шли они истощенные, в обносках. В задних рядах можно было видеть, как совершенно изможденных несли на руках. Бывало, кто-то падал, товарищи его подхватывали. Сегодня охранник ударил прикладом одного из узников, он упал. Вечером его уже не было в шеренгах».

Более 40 лет спустя молодые бременские антифашисты решили напомнить своим землякам о страшных днях фашизма, о страданиях, причиненных им другим народам, в первую очередь советскому.

— Мучения этих людей напоминают нам о необходимости бороться сегодня против опасности новой войны, — говорил у стенда молодой парень.

— А почему именно в этот день вы вышли на улицу? — спросил я.

— Сегодня в нашей стране так называемый День поминовения. Мы в последнее время провели большую работу по расследованию нацистских злодеяний в нашем городе, где страдали сотни ваших соотечественников. Поэтому мы решили провести марш молчания, причем по тому самому маршруту, по которому гнали узников.

— Куда?

— К заводской площадке, где они работали.

— На каком заводе?

— Это был авиазавод фирмы «Фокке-Вульф». Сейчас здесь предприятие крупнейшего в ФРГ военного концерна МББ…

«Фокке-Вульф», «Фокке-Вульф»! Это словосочетание крепко запало в память каждого, кому в годы войны приходилось испытать на себе удары гитлеровской авиации. Три зловещих названия: «Мессершмитт», «Юнкере», «Фокке-Вульф» несли гибель советским людям, советским воинам. Помнится, лежа в траншее на берегу Дона, всматривался я в небо — будут бомбить паромную переправу или нет? Пройдут ли через нее машины нашего радиодивизиона? И вот слышится зловещий гул, а силуэты самолета малознакомые: «Юнкерсы» уже всем были известны, а вот эти четырехмоторные? «Фокке-Вульф-200», — пояснил кто-то. «Дальний. Идет бомбить тыл».

Но одного мы тогда не знали: что бременская авиационная фирма «Фокке-Вульф» была в значительной части… американской.

Могло ли такое быть? Выпущенные на американском заводе бомбардировщики — на службе Геринга, идут бомбить Сталинград? Увы, все возможно в том мире, где решают не совесть и честь нации, а прибыли.

Итак, вот эта позорная история. Когда в начале 30-х годов глава ИТТ Состенес Бен расширял свою всемирную телефонно-телеграфную империю, его путь вел и в Берлин. Здесь, побывав на приеме у Гитлера (об этом мы знаем), он завязал тесные связи с Герингом. Именно ему Бен оказал огромную услугу, приобретя 28 процентов акционерного капитала бременской фирмы «Фокке-Вульф». Сделано это было умело: формально эти 28 процентов перешли к «чисто немецкой» фирме «Лоренц АГ». Однако «Лоренц» уже давно принадлежала ИТТ вместе с другой крупной фирмой СЭГ.

Европейские филиалы Состенеса Бена приносили ему немалые прибыли, и он не собирался терять их из-за какой-то там войны. Например, после того как США вступили в вооруженную схватку с Гитлером, Бен — это было в марте 1942 года — отправился в Мадрид, где встретился с главой своего немецкого филиала Герхардом Вестриком — тем самым, который пытался по указанию Геринга организовать сопротивление избранию Рузвельта в 1940 году. В Мадриде обсуждался сугубо практический вопрос — как улучшить систему связи Германии, ее авиации и флота? ИТТ заключил с германскими ВВС и ВМФ контракты на поставки телефонной аппаратуры, радаров, взрывателей (30 тысяч в год), систем воздушного оповещения; впоследствии ИТТ поставляла компоненты для «Фау-1» и «Фау-2», которые разрушали английские города. На долю стран «оси» выпадало добрых 13 процентов мирового объема операций концерна. Неудивительно, что центральное управление ИТТ не прерывало своих связей с заводами, работавшими в гитлеровской Германии и ее сателлитах. На процессе венгерского филиала ИТТ «Лоренц», состоявшемся после войны в Будапеште, эти связи были раскрыты. Вот выдержка из протокола допроса одного из директоров филиала Гейгера:

«Судья: Поддерживали ли американцы во время войны какие-либо контакты с фабрикой?

Гейгер: Контакты были.

Судья: Каким образом?

Гейгер: Они присылали своих представителей, которые раньше работали на берлинском филиале фирмы «Стандард». Уполномоченный бывшего берлинского завода «Стандард» контролировал наше предприятие и управлял им.

Судья: А это лицо поддерживало контакт с американцами в военное время?

Гейгер: Насколько я информирован — да.

Судья: Где?

Гейгер: За границей.

Судья: У меня есть данные, что вы сами поддерживали контакты. Вы знали, что полковник Бен часто бывал в Швейцарии?

Гейгер: Да, после вступления США в войну.

Судья: И тогда производство на ваших заводах не было затронуто?

Гейгер: Да, дело шло до самого конца войны».

Да, почти до самого конца войны — вплоть до того, что оборудование ИТТ использовалось вермахтом для системы перехвата, развернутой в Северной Франции на случай высадки англо-американских войск. Что же касается фирмы «Фокке-Вульф», то за годы войны бременские американо-немецкие авиастроители поставили для воздушных армад Германа Геринга:

— истребитель «Фокке-Вульф-190», который с 1941 года стал широко заменять известный Me-109 (это была так называемая «программа Удета», названная по имени главного инспектора фашистской авиации);

— транспортный «Фокке-Вульф-200» (он же бомбардировщик, которому было присвоено название «Кондор») сыграл большую роль в борьбе люфтваффе против англо-американских морских конвоев;

— истребители Та-152, Та-153 и Та-154, которые в конце войны конструировались профессором Куртом Танком и на которые возлагались большие надежды.

И вот, мягко говоря, шутка истории: после окончания войны концерн ИТТ предъявил претензии американскому правительству… за ущерб, нанесенный его заводам в Германии в результате действий англо-американской авиации. Иск разбирался более 20 лет, и в 1968 году правительственная комиссия по урегулированию иностранных претензий вынесла решение: выплатить ИТТ 17 миллионов долларов, в том числе за ущерб заводам «Фокке-Вульф» — 5 миллионов. Так концерн нажился вдвойне: и за счет гитлеровской Германии, и за счет своего собственного государства. Поистине деньги не пахнут!

Американские власти установили десятки фактов прямого участия ИТТ в работе гитлеровской военной машины. В 1946 году министерство юстиции подготовило обвинительный акт против ИТТ и его европейского филиала ИСЭК (та же фирма «Стандард»!), который — цитирую — «во время войны поддерживал контакты с фирмами в Англии, в нейтральных странах, а также, насколько это позволяли обстоятельства, с фирмами, находящимися во вражеских или оккупированных врагом странах под руководством нацистского агента Герхарда Вестрика. Вестрику во время войны Состенес Бен поручил руководство сетью заводов ИТТ в ряде стран и уполномочил представлять интересы системы ИТТ в Германии». Однако это обвинительное заключение так и не было подписано, и в 1947 году его отправили в архив. А как могло быть иначе, если Состенес Бен своей собственной персоной в форме полковника армии США появился сначала в освобожденной Франции, а затем в оккупированной Западной Германии, чтобы восстановить свою «европейскую империю»?

Если авиация Геринга летала на самолетах ИТТ, то моторизованные колонны Гудериана и Манштейна пользовались услугами других американских концернов — «Форд» и «Дженерал моторе». Заводы Форда в Кёльне спокойно работали всю войну, хотя город был превращен в развалины. Кроме того, с 1940 года начал выпускать двигатели и автомашины фордовский завод в Пуасси; членом его правления был Эдзел Форд, получивший от госдепартамента США право неконтролируемой переписки со своим филиалом, работавшим на вермахт. Другой филиал Форда был создан в Оране (Алжир) — он работал на армию фельдмаршала Роммеля. Когда министерство финансов США занялось деятельностью этих предприятий, то констатировало, что их «характер отвечает интересам исключительно Германии». Но дальше констатации дело не пошло…

А как вели себя наши старые знакомые из базельского Банка международных расчетов (БМР)? В конце войны этот вопрос специально расследовало то же министерство финансов США. Его представитель Орвис Шмидт отправился в Базель, чтобы подробно побеседовать с американским представителем в БМР Маккитриком.

— Почему немцев устраивало то, как действовал банк в годы войны, и почему они продолжали платежи банку? — спросил Шмидт.

Банкир ответил:

— Для того чтобы это стало понятно, необходимо, во-первых, оценить всю меру доверия, которое ведущие банкиры испытывают друг к другу и степень их решимости вести честную игру…

О какой же «честной игре» шла речь? Маккитрик пояснил, что уже тогда, в годы войны, шла речь о предоставлении банковских займов «для послевоенного восстановления Германии». Когда же Шмидт спросил своего собеседника о судьбе золота, награбленного нацистами, тот сказал, что знает, где оно. Более того, он признал, что нацисты переправили часть этого золота в сейфы БМР.

— После войны вы его найдете тщательно отсортированным и учтенным! — заверил Маккитрик.

О каком золоте шла речь?

…Когда король Бельгии Леопольд III оказался интернированным немецкими войсками в загородном замке Лаакен, то счел нужным сообщить оккупантам, что золотой запас его страны находится во Франции и спрятан в местечке под Бордо. Король спросил: не будет ли Гитлер любезен вернуть это золото?

Любезность Гитлера? Как бы не так! Оккупанты стали искать золото — как бельгийское, так и французское, — но отнюдь не для возвращения его хозяевам. Вишийское правительство не скрывало: да, бельгийский Национальный банк депонировал у своих французских коллег 4944 ящика, в которых находились 221 730 килограммов чистого золота. Кроме того, в распоряжении Банка Франции имелись 1208 ящиков (57 000 килограммов) польского золота, а также 10 тысяч килограммов золота, принадлежавшего Люксембургу, Норвегии, Чехословакии и другим странам. Но все эти запасы уже находились вне Франции: 18 июня 1940 года, через 20 часов после капитуляции маршала Петена, от причалов портов Брест и Лориент отошли тяжело груженные суда, в том числе крейсер «Виктор Шельхер» с золотом Бельгии. «Золотой караван» достиг Дакара через десять дней. Здесь ценности выгрузили и отправили железной дорогой в Сенегал — сначала в военный городок Тиес, а затем в глубь страны, в город Каес, находящийся в 670 километрах от побережья. Казалось бы, надежно?

Но захватчики не унывали. Не смущаясь в выражениях, глава немецкой делегации на «переговорах» Иоганнес Хеммен заявил президенту Банка Франции Бреару де Буасанже:

— Мы завоевали Бельгию! Теперь командуем мы. Все права и собственность перешли к нам!

Месье де Буасанже недолго сопротивлялся: когда Хеммен, не имея никаких полномочий на это, заявил, что Бельгийский банк желает «вернуть золото» из Сенегала, французский финансист принял это как должное. Дало свое согласие и правительство Виши. Так началась вторая «одиссея» бельгийского золота. Только на пути из Каеса в Тиес ящики перегружали четыре раза, дальше повезли железной дорогой до Куликоро, потом снова автомашинами, затем на лодках по Нигеру до Томбукту, старинными караванными путями через Сахару — на верблюдах и автомашинах-вездеходах — более 1700 километров до Бешара, наконец, снова по железной дороге до Алжира. Отсюда золотой груз был переброшен по воздуху в Марсель. Последний этап пути — в немецких военных вагонах до Берлина. 2 октября 1942 года Немецкий Рейхсбанк подтвердил получение 4854 ящиков (кое-что, видимо, «пропало» по дороге).

Но главное было впереди: нацистской военной экономике нужно было золото, чтобы расплачиваться за сырье и другое необходимое за пределами Германии — в Швейцарии, Швеции, других странах. Золотой запас страны был на исходе, а награбленное бельгийское золото, отлитое в слитках с соответствующими штемпелями, иностранные банки брать не хотели. Как быть? Надо было найти нетребовательного покупателя, готового пойти на нарушение правил международного финансового обмена. И эти покупатели нашлись — в первую очередь банк м-ра Маккитрика. Недаром в ноябре 1943 года специальный советник министерства финансов США Гарри Уайт заявил:

— Банк контролируется немцами. Германия действует очень хитро и надеется использовать его для восстановления своей финансовой мощи. В то время как наши американские парни сражаются с немцами, президент-американец ведет цела с немцами…

Газета «Нью-Йорк тайме» была такого же мнения, спрашивая: «Должно ли это означать, что в нашем столь безнадежно разорванном на части мире воюющие стороны молчаливо согласились сохранить своеобразный оазис?..»

Да, США согласились. Вслед за похищенным гитлеровцами в Вене австрийским золотом, осевшим в сейфах БМР, последовало золото чешское, оказавшееся в Берлине не без помощи руководителей БМР. Теперь была очередь за золотом бельгийским. Похищенные слитки (а также золотые коронки, снятые с жертв Освенцима) стали поспешно в Берлине переплавлять, ставить на слитках имперские штемпеля и отправлять в Швейцарию, в специально для этого оборудованное «депо» Рейхсбанка в Берне. Отсюда золото на 428 миллионов швейцарских франков перекочевало в БМР. Другим покупателем стал Швейцарский национальный банк: он выплатил за награбленные слитки Берлину 1,2 миллиарда франков. Причем господа банкиры в Базеле и Цюрихе прекрасно знали суть дела: ведь к концу 1938 года немецкие золотые запасы равнялись 70,8 миллиона марок (что равнялось 122 миллионам швейцарских франков). Откуда же взялись еще 1,6 миллиарда? Изучив все прямые и косвенные данные, швейцарский историк Вернер Ринге подсчитал: гитлеровская Германия в результате своих «трансакций» в Берне получила ни много ни мало — 3 миллиарда швейцарских франков на свои прямые военные нужды.

Но вернемся к американским поставщикам вермахта. Их «философию» отлично выразил президент «Дженерал моторе» Альфред Слоан в письме одному из акционеров компании: «Дженерал моторе» является международной организацией. Она действует почти во всех странах мира… Много лет назад — еще до прихода "итлера к власти — «Дженерал моторе» вложила значительные средства в фирму «Адам Опель А Г». Эта операция принесла большую прибыль, и, отвлекаясь от политики, я полагаю, что в будущем, с точки зрения возможностей развития и получения прибылей, эта акция окажется равной, если не большей по значению, чем многие другие инвестиции нашей корпорации. Фирма контролирует около 50 процентов данной отрасли промышленности Германии… В этих условиях, я полагаю, мы должны вести себя как немецкая организация, привлекающая немецкий капитал».

Пожалуй, отчетливее не сформулируешь принципы «транснационального» предательства, легализирующего сотрудничество американских монополий с нацистскими агрессорами!

Есть и другой аспект. Когда сейчас многие западные историки и экономисты упорно повторяют легенду о «решающем вкладе» американских поставок в победу Советских Вооруженных Сил, то к их утверждениям надо сделать еще один серьезный корректив. Из тех нескольких процентов, которые действительно составили поставки США (мы за них были и остаемся благодарными!), необходимо вычесть те суммы, на которые ИТТ, «Дженерал моторе» и другие участники зловещего «братства» поставили вооружения Гитлеру.

 

УСС в действии

Год 1942-й. Завершилось победоносное наступление под Москвой, и оно возвестило на весь мир конец легенды о «непобедимом вермахте». Основная группировка немцев на советско-германском фронте потерпела сокрушительное поражение, откатившись на сотни километров на восток от Москвы. Советскую победу высоко оценило и общественное мнение Соединенных Штатов. Но это совсем не означало, что антикоммунистические силы в этой стране сложили оружие. Скорее наоборот.

Для того чтобы оценить действия США на фронтах «тайной дипломатии» в 1942 году — первом для них году войны, необходимо учесть одно специфическое обстоятельство, которое до сих пор оставалось для нас как бы «за скобками», или, как выражаются при арифметических действиях, «в уме». Перед кардинальным вопросом — как относиться к гитлеровской Германии, какую позицию занять во всемирном конфликте? — стояли не только США. Возможный компромисс и сделку с гитлеризмом рассматривали представители не только американских промышленных фирм и банков. Это был, если можно так сказать, «общий знаменатель» для всех империалистических держав того времени, в первую очередь для Англии, претендовавшей на ведущую роль в мировой политике 20–30-х годов XX века. Поэтому многое, к чему Соединенные Штаты и их политические деятели приходили в 1942 году и позже, являлось как бы «пройденным этапом» для Лондона, для Форин оффис и уж подавно для Интеллидженс сервис — одного из наиболее опытных разведывательных ведомств западного мира.

Когда мы рассматривали внешнеполитическую деятельность прогерманских антикоммунистических кругов США в 1937–1939 годах, то отмечали, что они стояли на некоей периферии общих событий: ведь основные группы «мюнхенцев» функционировали не столько в Вашингтоне, сколько в Лондоне и Париже, а главное, нити закулисных связей тянулись из Берлина опять-таки не в Вашингтон и Нью-Йорк, а в Лондон. Более того: когда в берлинской имперской канцелярии вынашивали планы создания единой антисоветской коалиции, то в первую очередь старались заручиться согласием со стороны влиятельных английских кругов, определявших курс Британской империи. Теперь положение стало медленно меняться.

…С чего Уильям Донован начал свою деятельность, главным объектом которой, как само собой разумелось, являлась нацистская Германия? Архивы УСС (насколько они рассекречены) называют в качестве первой крупной операции так называемый «проект Джордж». Его руководителем стал американский делец немецкого происхождения Джордж Муле Мертенс, получивший американское гражданство в 1938 году. Он открыл и зарегистрировал в Нью-Йорке компанию «Уэстерн континенте». В действительности это была разведывательная организация, созданная англичанами и лишь весной 1942 года переданная Доновану. Мертенс до эмиграции служил в берлинском «Коммерцбанке» и был деятелем буржуазной республиканской организации Рейхсбаннер, близкой к Социал-демократической партии Германии. Попав в США в американо-немецкую фирму «Шеринг», он обнаружил, что она является «ширмой» для нацистской деятельности, и попытался начать против нее дело. Не получив поддержки от американских властей, Мертенс нащупал пути к бюро английской разведки в Нью-Йорке (знаменитой «комнате 371») и предложил ей свои услуги. Так была создана фирма «Уэстерн континенте».

По указанию Донована Мертенс начал искать «разведывательные источники» в самих США. Ими стали знакомый нам Путци — Эрнст Ханфштенгль, эмигрировавший из Германии, и другой — «главный источник» — эрцгерцог Отто Габсбургский, претендент на австрийский престол. Сиятельный отпрыск Габсбургов уже давно сделал ставку на западные державы как на средство вернуться в венский дворец Хофбург и получал немалые средства — по 50 тысяч фунтов стерлингов в месяц! — от британской разведки. Когда же последняя убедилась в бесполезности эрцгерцога, ему пришлось переселиться в США. Сообщение об этом легло на стол руководителя отдела УСС «по вопросам иностранных подданных» Девитта Пуля.

Девитт Пуль? Это имя заслуживает того, чтобы остановиться на нем для определения политической направленности американской разведки. Мы знаем, что Донован начал свою карьеру с участия в американской интервенции против Советской России. Он был у Колчака, а Пуль в то время занимал немаловажный пост американского генерального консула в Москве. И действовал…

Если открыть сборник документов государственного департамента за 1917–1920 годы, то там можно прочитать немало любопытных докладов м-ра Пуля. Так, до того как он попал в Москву, Пуль в декабре 1917 года побывал на Дону. «Добровольческая армия, — сообщал Пуль своим вашингтонским начальникам, — будет представлять подвижную полицейскую силу, действия которой могут привести к восстановлению порядка в тех областях России, которые еще не заняты германскими войсками». Для этого, отмечал он далее, необходимы средства. «Пуль полагает, — добавлял его предшественник в Москве Саммерс, — … что правительство США и союзники должны оказать этому ядру всю возможную моральную и материальную поддержку». Попав затем в Москву, Пуль вместе с Локкартом возглавил подрывную контрреволюционную деятельность. Так, в мае 1918 года он докладывал о группе, действующей «с целью образования правительства, которая с помощью Германии сместит большевиков и будет служить немецким интересам». Пуль имел в виду так называемый кадетский «правый центр». Следующая ставка была сделана на Савинкова и эсеров, причем Пуль принял прямое участие в организации антисоветского заговора в Москве, провалившегося в августе 1918 года.

«Большая тройка» — И. В. Сталин, Ф. Рузвельт, У. Черчилль.

Уже в июне 1941 года на страницах «Нью-йорк тайме» тогдашний сенатор Гарри Трумэн призывал ждать, пока СССР и Германия истощатся в войне…

Капитан Смит (справа) был первым официальным представителем США, посетившим Гитлера. Слева на снимке — известный американский летчик Линдберг.

Братство бизнеса: немецкие промышленники и финансисты Шмиц, Шахт, Штаусс с бывшим президентом США Гувером.

Эти господа не спешили в Москву: английская военная миссия в 1939 году всячески затягивала, а затем сорвала создание единого фронта Англии, Франции и СССР.

Гитлер был готов к войне, которую он начал при попустительстве Запада.

Хотя шла война, за кулисами готовился сговор. Его участники: глава гитлеровского абвера адмирал Капарис, руководитель разведки СС Шелленберг, резидент американской стратегической разведки Даллес.

Документы американской разведки свидетельствуют, что уже в 1943 году американские генералы готовили «холодную войну» против своего советского союзника.

Но второй фронт все-таки был открыт. Высадка войск союзников в Нормандии.