Набитый донельзя автобус, как это бывает в часы пик, проскользил юзом до остановки, и, когда дверцы, сдерживаемые сплотившимися телами, наконец отворились, Лена не сошла — её буквально вынесло потоком нетерпеливых пассажиров. Сразу стало свободно и легко. Оттого что позади длинный рабочий день, душный переезд в переполненном «Икарусе» и впереди, метрах в пятидесяти, родная девятиэтажка.

Лена поправила на голове сбившуюся песцовую шапку, что никак не удавалось сделать в автобусе, вдохнула морозный воздух, пахнувший почему-то молоком, и быстро зашагала по дорожке, проложенной среди редких голых берёзок и рябин.

Снег падал косо, из-за чего казалось, что их дом не стоит на месте, а движется вбок и вверх. Почти все окна горели уютным жёлтым светом, и здание походило на корабль, пробирающися сквозь непогоду по студёному северному морю.

Лена не заметила, что убыстряет шаги. Непроизвольно отыскала два окна на шестом этаже. Потухшие, как глазницы покойного.

«Может, он в спальне?» — тешила себя надеждой Лена, забегая в подъезд и машинально набирая номер кода входной двери. Окно из спальни выходило на другую сторону дома.

Вот так последнее время каждый день она обманывала себя надеждой, что Глеб вернулся в положенный час и ждёт её, как было прежде, в первые годы её замужества.

Лифт поднимался медленно-медленно, мучительно долго не открывались автоматические двери.

Лена уже приготовила ключи, вставила один из них в верхний замок, импортный «аблоу».

«Глеба нет».

Потому что, если кто-нибудь из них дома, «аблоу» поставлен на жучок.

Неповторимый запах родной квартиры. Одеколона «Арамис», которым муж освежает лицо после бритья, её французской туалетной воды и едва-едва — сигарет «Космос»: других Глеб не курит. Но дом пуст, и от этих запахов становится ещё грустней. Это запах одиночества…

Лена повесила свою дублёнку на вешалку, сняла сапоги, положила вдруг ставшую мокрой и съёжившейся шапку на столик в углу прихожей и поплелась в комнату. Когда она бывала одна, то включала все светильники: люстру с хрустальными висюльками, огромную фарфоровую настольную лампу на журнальном столике, бра у тахты. Полумрак, нравившийся Лене, если в квартире находился муж, сегодня угнетал её.

И все же этот праздник света, выявлявший всю прелесть хорошего дерева мебели, глубину тонов ковров на стенах и полу, тонкость расцветки и узора обоев, не вносил в душу покоя.

Лена пошла в спальню, зажгла плафон на потолке, ночники у изголовья широкой кровати, застеленной диковинным покрывалом с золотистыми драконами, и, бросив равнодушный взгляд на это уютное гнёздышко, стала переодеваться в домашнее.

И, уже облачившись в длинный, ладно облегающий её тело халат, посмотрела на своё отражение в зеркалах трельяжа, показывающих её с трех сторон.

Себе она не понравилась.

«В самом деле толстею», — вздохнула Лена.

Особенно тоскливо было идти на кухню. Неведомо откуда (с детских лет?) в ней жило ощущение, что кухня в семье — самый заветный уголок, определяющий человеческие отношения. А скорее — выявляющий. Какие там происходят разговоры, как ведёт себя Глеб на кухне — это для Лены барометр того, что происходит между ними.

И ещё — кухня была всегда желанным полем деятельности. От бабушки и от матери Лена унаследовала талант кулинарки.

Сколько Лена себя помнила, особой заботой в их семье была еда — покупалось больше, чем надо, готовилось в изобилии, вкусно, жирно и сладко.

Лену прочили в кулинары, уже загодя, с семилетки, выбирая соответствующее учебное заведение, но стала она инженером-химиком. Совершенно случайно, из-за солидарности с ближайшей подругой. Вместе приехали в Средневолжск, областной город, где вдовствовала её бабушка по матери, поселились у неё в просторной двухкомнатной квартире (где теперь жила Лена с Глебом) и вместе подали документы в университет на химфак, куда поступили с первого захода. На втором курсе между ними «пробежала чёрная кошка», и подруга ушла в общежитие. Дружба больше так и не вернулась. На память о прежней привязанности осталась профессия.

— Может, и хорошо, что химик, — говаривала покойная бабушка. — А ублажать вкусной едой будешь мужа и деток. На службе небось надоедало бы кормить других, для дома не оставалось бы пороху…

Глеб и очаровал бабушку тем, что при первом их знакомстве (привести на «смотрины» кавалера внучку заставила сама бабушка) заинтриговал знанием рецептов древних римских гастрономов.

Ещё тогда, когда они только встречались на вечерах, ходили вместе в кино, театр, Лена мечтала, как будет холить и нежить своего мужа. В Глеба она влюбилась, как говорится, с первого взгляда, а любовь у Лены прочно связывалась с понятием «замужество». Правда, к глажке, шитью и уборке квартиры душа у неё не лежала. Да и замечено: кто любит поварёшку и кухонный нож, тот не особенно жалует иголку, швабру и утюг. И наоборот. Однако выполнять любую работу по хозяйству её приучили. Но услышанное где-то, ещё девочкой, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, давало Лене основание надеяться: в этом она добьётся своего наверняка. И вот — не получилось. Глеб оказался не тем мужчиной. Похоже, ему не нравилось и пристрастие жены к еде. С неделю назад, за обедом, — дело было в воскресенье — он вдруг сказал:

— Господи, ну разве мыслимо так много есть!

Лена убежала из-за стола, бросилась на тахту и разревелась, как девчонка.

Глеб пришёл виноватый, сел рядышком и стал гладить её по голове.

— Ну-ну, Фери, не надо разводить сырость. Я же любя… — извиняющимся тоном говорил он, употребив самое ласковое прозвище, которое взял бог знает откуда. — Сама ведь жалуешься, что платья надо расставлять.

Лучше бы он не касался этого. Самое больное её место.

В понедельник муж пришёл рано, и Лена решила, что теперь-то он будет больше уделять ей внимания. Куда там! Во вторник Глеб вернулся домой за полночь, в среду — ещё позже. Словом, опять забыл о жене. Диссертация перевесила супружеский долг.

Ох уж эта диссертация! Третий год пошёл аспирантуре Глеба. Как он выразился, впереди — финишная прямая.

Он целыми днями пропадал в библиотеках, да ещё засиживался в архиве.

Вчера у неё терпение кончилось. Когда Глеб заявился без четверти два, она закатила ему скандал: библиотеки уже давно закрылись…

— У патрона был, — невозмутимо сказал Глеб, выслушав её упрёки.

Патроном он называл доцента кафедры Михаила Емельяновича Старостина, своего научного руководителя.

Муж, отказавшись даже от чашки чая, сразу направился в спальню. А она весь вечер ждала, приготовив его любимые (единственное желанное для Глеба) пирожки с капустой и яйцами.

— Неужели ты не мог хотя бы позвонить? — хрустя пальцами, увещевала Лена супруга, когда он, усталый и равнодушный, скидывал одежду. — Ведь у Михаила Емельяновича телефон.

Глеб, не удосужив её ответом, свалился в постель, отвернулся и накрыл голову одеялом. Ей стало до того тоскливо и обидно, что она разревелась. И уже не помнила, что говорила мужу. Умоляла сказать правду, если разлюбил, нечего обманывать себя и её. Цепляться за него она не станет.

Глеб вдруг всхрапнул. Лена думала — притворяется. Но нет. Он действительно спал. Она пошла на кухню, сварила крепкий кофе и до утра размышляла о том, что семья рушится, если уже не рухнула совсем, и не диссертация является причиной его поздних возвращений, а наверняка женщина, и, может быть, не одна.

Лена пыталась отнестись к своему открытию спокойно, философски. Но…

Как можно думать о таких вещах отвлечённо, если она любит Глеба! Любила!

Лена пила кофе, страдала, ела пирожки (такая привычка: когда худо на душе, она ела ещё больше) и дождалась на кухне холодного синего рассвета. Уехала на работу с опустошённым, израненным сердцем, тщетно попытавшись скрыть косметикой тёмные впадины под глазами.

Слава богу, предаваться своим паническим мыслям не было времени — на комбинате приближался срок сдачи новой технологической линии. И, как это всегда бывает в предпусковые дни, обнаруживались неполадки за неполадками. Никто из инженеров не пошёл даже на обеденный перерыв. И только в автобусе по дороге домой в душе с новой силой вспыхнула тоска и боль. Опять пустая квартира, запах одиночества…

Лена толкнула дверь на кухню, щёлкнула выключателем. Мягкий свет абажура осветил стол, на котором лежала какая-то бумажка. Лена взяла её в руки.

Два билета во Дворец спорта. Первый ряд. На завтра.

Она повертела билеты в руках, удивляясь, чего это Глеба потянуло на спортивные соревнования. И тут зазвонил телефон. Аппараты стояли во всех помещениях — блажь мужа. Лена взяла трубку.

— Фери! — раздался чуть загадочный голос Глеба. — Ты довольна?

— Устала… — попыталась проявить строгость и независимость Лена, но на самом деле волна спокойствия и радости уже поднималась к горлу. — Что мы не видели во Дворце спорта?

— Вот те на! — искренне удивились на том конце провода. — Юрий Антонов!

— Да ну? — невольно вырвалось у Лены.

Весь город только и говорил о гастролях популярного эстрадного певца. Девчонки на комбинате умрут от зависти. Всего два концерта! Спекулянты, как она слышала, взвинтили цены до двадцати рублей за билет. Да и за такие деньги трудно достать.

— Глебушка, милый, — заворковала Лена, начисто забыв о всех обидах, которые ей пришлось вынести в последнее время. — Я безумно рада! Антонов! Да ещё первый ряд!..

— И будешь ты царицей мира, — весело пропел в трубку Глеб, — подруга верная моя.

— А мой неверный опять сегодня?.. — не удержалась Лена.

— Это почему же неверный? — обиделся Глеб.

— Не цепляйся к словам. — Лена уже пожалела о сказанном. — Задержишься?

— Фери, ты даже не представляешь, что у меня в руках! — восторженно произнёс муж.

— Какой-нибудь раритет? — спросила Лена, зная увлечённость мужа.

— Не раритет, но… В общем, я у Арсения Карловича. Дай бог управиться до трех часов. Не сердись и не хмурь бровей.

— Ладно уж. Ты на машине?

— Разумеется.

— Глеб, умоляю, осторожнее. Жуткая гололедица.

— Двадцать кэмэ в час, не больше! — пообещал Глеб и положил трубку.

Лена подошла к окну. Снег, холодный, искрящийся, кружил и кружил, тихо шелестел о стекло и напоминал о том, как неуютно там, на дворе.

— Эгоистка! — сказала Лена своему отражению в окне.

Она представила мужа в огромной квартире у старого, всеми уважаемого в городе библиомана Арсения Карловича Воловика, заставленной (даже на кухне!) шкафами с редчайшими книгами.

Значит, муж действительно занят делом. Как она могла подумать?

Устыдившись своих подозрений, Лена открыла холодильник.

Но есть не хотелось. Душа её тихо ликовала.

Весь следующий день Лена провела на работе в каком-то розовом тумане. Неувязки с новой линией словно бы и не трогали. Даже когда их распекал главный инженер, Лена думала о том, что ожидает её вечером. Конечно же она не удержалась и раззвонила сослуживцам о походе с мужем на Антонова. Девчонки завидовали, и это было Лене — как маслом по сердцу. Вот только Вера Сухотина… Нет, она тоже радовалась за Лену, но нельзя ощущать своё счастье до конца, если рядом обделённый человек. А Вере Лена сочувствовала глубоко и искренне. Деваха хоть куда — красивая, стройная и неглупая. Но не дай бог кому мыкать горе, как она! Всего двадцать четыре года, а уже вдова при живом муже. Прожили они полтора года. Он пил беспробудно, спустил все, что было в доме, и в один прекрасный день ушёл. Вера вздохнула было с некоторым облегчением, но… Ребёнок, девочка… Дефективная (по мнению врачей, из-за алкоголика-отца), в пять лет она в своём развитии оставалась на уровне годовалого дитя. И никакой надежды на выздоровление! Вот этот ужас безнадёжности так и поселился навсегда в чудных голубых глазах Веры.

«Господи! — думала Лена, глядя на Сухотину. — А я ещё жаловалась на свою жизнь! Подумаешь, Глеб весь отдаётся диссертации. Так ведь временно! Стремится выбиться в люди не только для себя, но и для меня».

Лена старалась избегать её взгляда, но получилось так, что из проходной они с Верой вышли вместе. И тут же увидели бежевую «Ладу-Спутник», за рулём которой сидел Глеб.

Давненько он не заезжал за женой после работы. Лена вспыхнула было счастьем, но тут же устыдилась его перед подругой. А Глеб весело махал из машины, приглашая обеих в салон: Вере было по пути, и раньше они иногда подвозили её.

Сухотина на этот раз отказалась, пробормотав что-то насчёт магазина, и пошла прочь, жалко опустив плечи.

Глеб, в темно-сером костюме, чёрной водолазке, оттеняющей его белое холёное лицо, тёплый в нагретой и уютной машине, чмокнул жену куда-то в висок и медленно тронул с места.

— Ну что же ты, мать, — улыбнулся он. — Если бы я не проявил мудрость и не заехал за тобой, опоздали бы.

Глеб щёлкнул по циферблату своих фирменных часов: Лена действительно задержалась минут на двадцать.

— У нас аврал. Я думала взять такси.

Утром она ушла, когда Глеб ещё спал, потому что приехал от Воловика около четырех часов ночи. Даже будучи вся во власти сна, Лена почувствовала, что у мужа отличное настроение. Сейчас он тоже был улыбчив, несколько ироничен — значит, дела шли хорошо.

«Какая я все-таки дура! — счастливо ругала себя Лена. — Не ценить того, что мне выпало…»

Она вспомнила, когда Глеб подошёл к ней впервые. Это было на университетском вечере по случаю первомайского праздника. Лена ещё раньше приметила этого высокого аспиранта с темно-русыми волосами и серыми глазами. Может быть, потому, что, ей казалось, он походил на артиста Олега Янковского. Правда, чем больше они были знакомы, тем меньше сходства она находила. Но то, первое, впечатление осталось. Лена не могла и мечтать о том, что красивый аспирант остановит своё внимание на ней: по нему вздыхали несколько её подруг и вздыхали безнадёжно. Исключительной красавицей Лена себя не считала. Талия коротковата, плечи широковаты… Правда, все хвалили её карие глаза, густые волнистые волосы, прямой нос. Она бы ещё добавила: рот тоже неплох, и зубы. Ровные, белые, они составляли предмет особой гордости Лены. Но чтобы он (Глеб Ярцев!) протанцевал с ней весь вечер, не отходил ни на шаг и вызвался провожать — это было как в сказочном сне.

За те четыре-пять часов она наслушалась столько интересного, сколько, пожалуй, не узнала за всю предыдущую жизнь. Глеб был историком, но он с такой же лёгкостью говорил о музыке и литературе, как и об истории. Впрочем, о неведомых ей вещах — тоже.

Глеб очаровал не только её. Бабушку, родителей. Правда, отец отнёсся к выбору дочери более сдержанно, чем женщины, но все же симпатизировал зятю. Во всяком случае, беседовал с ним с большим удовольствием.

Поженились они за два месяца до получения Леной диплома. И за полгода до смерти бабушки. Её квартира досталась молодожёнам.

Глеб свернул к их дому, подрулил к подъезду и предупредил жену:

— Фери, у тебя максимум пятнадцать минут. Я жду в машине.

— Беру обязательство управиться за десять, — засмеялась Лена.

Но она едва-едва уложилась в полчаса: не давалась причёска, платье, которое Лена наметила для концерта, оказалось неглаженым.

Прихватив бутерброд, она спустилась к машине, когда до начала концерта оставалось всего ничего. Глеб жал на всю железку.

После первого отделения, в антракте, они пошли в буфет. В фойе яблоку негде было упасть. Лена с некоторым удивлением для себя обнаружила, что молодёжи среди зрителей меньше, чем солидных, степенных людей, хотя это — эстрада, а не какой-нибудь серьёзный концерт.

— Наивнячка ты у меня, — объяснил Лене Глеб, когда они потягивали у высокого столика пепси-колу из бутылочек. — Билеты ведь в основном кому достались? Блатовикам! А студенты и школьники связями не обзавелись, а посему остались с носом.

Лена ещё больше зауважала себя и мужа. Не только попали на концерт, но сидели на первом ряду! Впрочем, к подобным вещам она привыкла и принимала как должное. Её Глеб имеет право быть везде первым. И она — с ним.

Даже ректор университета — и это знали все студенты и преподаватели — всегда здоровался с Глебом за руку, не забывая справиться о семье и передать привет отцу. Многие считали, что причиной тому — Ярцев-старший и не верили Лене, когда она говорила, что Глеб никогда не использует имя отца, ничего у него не просит. Все, чего её муж добивается, делается только своими руками и своей головой.

— Приветствую вас, молодые люди! — раздался рядом низкий, с хрипотцой голос.

Глеб и Лена обернулись — коренастый крепкий мужчина с редкими седыми волосами, тщательно зачёсанными назад, держал в руках бутылку минеральной воды с надетыми на неё двумя тонкими стаканами и картонную тарелочку с пирожными. Возле него стояла высокая женщина в темно-синем шерстяном платье с воротником и манжетами из елецких кружев.

— Добрый вечер! — обрадовался Глеб, сдвигая на мраморной столешнице пустую посуду. — Пристраивайтесь к нам.

Это был начальник областного управления внутренних дел генерал-майор Игнат Прохорович Копылов с женой Зинаидой Савельевной.

Лена тоже обменялась с ними приветствиями.

— Духотища! — промокнул лоб платком Копылов, наливая себе и супруге минеральной воды.

Без мундира генерал не смотрелся. Впрочем, Глеб чаще видел Копылова в домашнем и теперь не мог решить, как обращаться к нему — по имени-отчеству или же просто дядя Гоша.

— Говорила тебе, овчинка выделки не стоит, — с укоризной произнесла Зинаида Савельевна. — По телевизору лучше.

— Скажешь тоже, — покачал головой генерал. — Да и транслировать не будут. Я узнавал.

— Его чуть ли не каждый день показывают, — не сдавалась жена.

— Вам не нравится Антонов? — округлила глаза Лена.

— Ничего особенного, — пожала плечами Зинаида Савельевна. — Такой ажиотаж, а из-за чего? На уровне художественной самодеятельности.

— Это ты зря, Зинаида, — сказал Игнат Прохорович. — Действительно, простоват вроде, а что-то есть. За душу берет.

— Он прекрасный мелодист! — подхватила Лена, потому что не могла сдержать своего восторга от концерта.

— Антонов подобрал удачный образ, — вставил Глеб. — Свой парень, доступный, понятный… Словно ваш друг и поёт только для вас. Людям всегда приятно то, что они легко воспринимают. А вообще-то о вкусах не спорят. Чарли Чаплин считал, что к искусству надо относиться по принципу — нравится или нет.

— Это кто понимает и имеет своё суждение, — продолжала спорить Зинаида Савельевна. — Но скажи честно, Глебушка, неужели это, — она кивнула на дверь в зал, — стоит того, чтобы с выпученными глазами бисировать, кричать, выскакивать на сцену, как та девчонка? Разве нормальный человек…

Во время концерта одна девица несколько раз выбегала с цветами, даже пыталась поцеловать руку певцу.

— Фанатичка, — поддержал её Глеб. — Но в таланте Антонову не откажешь.

Жена генерала относилась к Глебу как к родному сыну (своих детей у Копыловых не было), и не только потому, что знала его чуть ли не с пелёнок. Детский врач, Зинаида Савельевна спасла в своё время Глеба, когда у него был заворот кишок.

— Господи, да покажи тебя несколько раз по телевизору, тут же станешь звездой! Экран — вот что делает славу! — сказала она, имея в виду домашние таланты Глеба: он неплохо играл на гитаре, и голос у него был — несильный, но приятный.

— А что? — усмехнулся Игнат Прохорович. — Данные у тебя подходящие. Прогремел бы на весь Союз! И деньги бы лопатой грёб.

— Я не завидую, — улыбнулся Глеб. — Каждому своё.

— Вообще с этими артистами — что в кино, что на эстраде — форменное помешательство, — развивала свою мысль Зинаида Савельевна. — Молятся на них, как на идолов, честное слово! Считается, посмотреть их вблизи — словно прикоснуться к святым мощам. А уж познакомиться!.. — Она махнула рукой. — Я ещё понимаю — поклоняться гениальному уму учёного, таланту гениального писателя, изобретателя! Разве может идти в сравнение то, что дают человечеству они и что дают эти! Какой-нибудь академик всю жизнь бился и разрешил проблему, как накормить, согреть миллионы людей… И что же? Кто его знает? Кто забрасывает его цветами, ловит на улице — подпишите фотографию? Никто. А тут — спел шлягер, сразу на руках носят, все блага в кармане. Без пота, как говорится, и крови.

— Насчёт пота ты, Зиночка, того, — почесал затылок Игнат Прохорович. — Видела, как у Антонова он по лицу ручьями лился? Нет, этот парень трудяга. Они тоже бесплатно завтраки не получают.

— И музыку сам пишет! — поддержала генерала Лена.

— Между прочим, — вставил своё веское слово Глеб, — Тургенев, наш писатель-классик, сравнивал работу певца с тяжёлым крестьянским трудом. Юрий Гагарин как-то зашёл к Зыкиной после концерта за кулисы и говорит: «Ну и перегрузки у тебя, Люда! Под стать космическим».

Спор был прерван звонком, возвещавшим о конце антракта. Зрители шумно повалили в зал. Двинулись и Ярцевы с Копыловыми.

— Как батя на новом месте? — спросил у Глеба генерал, когда они медленно продвигались с толпой по фойе.

— Мой старикан доволен, — ответил Глеб.

— Старикан, — усмехнулся Копылов. — Хочешь сказать, мы уже вышли в тираж, пора на пенсию?

— Что вы, Игнат Прохорович, и в мыслях не было, — смутился Глеб.

— Знаем мы вас, молодёжь, — шутливо погрозил пальцем генерал. — Не терпится занять наше место. — Он вдруг погрустнел, посерьёзнел. — Не спешите. Годы, они, брат, так быстро летят — не успеешь оглянуться. Вот, кажется, давно ли мы с твоим батей были такими же зелёными, как ты? Словно бы вчера, ан видишь… — Игнат Прохорович провёл рукой по совершенно седой, без единого тёмного волоса, голове.

Они разошлись по своим местам.

После концерта поговорить с генеральской четой больше не пришлось. В раздевалке образовалась огромная очередь. Копыловы пристроились где-то в хвосте. А к Ярцевым, как только они вышли из дверей зала, протиснулась старушка-гардеробщица с дублёнкой Лены и волчьей шубой Глеба. Надевая шапку у зеркала, Лена поймала на себе удивлённый, не без оттенка зависти взгляд Зинаиды Савельевны.

— Что скажешь, Фери? — спросил Глеб, когда они отъехали от Дворца спорта.

— Полный кайф! — зажмурив от счастья глаза, сказала Лена.

Она была ещё во власти праздничной атмосферы концерта, переживала блеск огней, музыку, аплодисменты и цветы, к чему, казалось, имела сама непосредственное отношение. Происходило это, наверное, оттого, что они сидели с мужем в двух шагах от рампы, рядом с самыми именитыми, избранными людьми города. И ещё Лену возвышало в её глазах сознание того, что остальные несколько тысяч зрителей долго будут давиться в очереди за своими пальто, потом ждать автобуса и трястись в нем до дома, а они с Глебом катят в уютном теплом автомобиле, свободные и независимые от обстоятельств.

— Говорят, эстрадные певцы зарабатывают кучу денег, — нарушила она молчание.

— Тебя это волнует? — недовольно покосился на неё Глеб.

— Я так… — стушевалась Лена, досадуя, что вылезла со своими глупыми мыслями.

Глеб не любил мелкотравчатых мещанских разговоров. Она ждала упрёков, насмешки, но он неожиданно задумчиво произнёс:

— Ты знаешь, а Зинаида Савельевна в чем-то права. Действительно, иным лавры достаются слишком легко. Да, миллионы телевизоров, транзисторов, магнитофонов и из пигмея делают великана! Угадай, кого я сейчас вспомнил?

Лена знала, что не угадает, потому что не умела даже приблизительно проследить за ходом его мысли. Она отрицательно покачала головой.

— Островского… Я имею в виду — драматурга, — сказал Глеб. — Талантище, конечно, огромный! Вклад его в русскую литературу не оценить. А он признался как-то, что тридцать лет работает для русской сцены, написал более сорока пьес, давно уже не проходит ни одного дня, чтобы в нескольких театрах России не шли его пьесы, которые дали сборов только в императорских театрах более двух миллионов рублей, а он не может позволить себе отдохнуть хотя бы один месяц в году! Представляешь?

— Неужели ему не хватало на жизнь? — удивилась Лена.

— Островский так и писал: я только и делаю, что или работаю для театра, или обдумываю сюжет вперёд, в постоянном страхе остаться к сезону без новых пьес, то есть без куска хлеба с огромной семьёй. Вот так, мать…

«Боже мой, — с нежностью подумала Лена, — какая у Глеба светлая голова. Все помнит».

Он молча вёл «Ладу», внимательно следя за скользкой дорогой. Лене хотелось слышать его голос, и она спросила:

— Откуда твой папа знает Копыловых?

— Тысячу лет знакомы. Вместе начинали работать в Ольховском районе. После войны. Дядя Гоша служил обыкновенным постовым милиционером.

— Стоял на перекрёстке и регулировал движение на дороге?

— Да, Фери, — усмехнулся Глеб. — Ты у меня эрудит. Спутать регулировщика из ОРУДа и постового…

— Не все же такие умные, как ты, — обиделась Лена.

— Не фырчи, — миролюбиво сказал муж. — Понимаешь, постовой милиционер отвечает за порядок на каком-нибудь участке города. Например, на нашей улице. Чтоб на ней было все спокойно.

— Понятно, — кивнула Лена. — А кем в Ольховке работал твой папа?

— О, отец был на три головы выше Копылова! Зампред райисполкома! Потом дядя Гоша ездил учиться, вернулся уже в Средневолжск. И отца повысили, перевели в облисполком. Так они и шли оба вверх. — Глеб усмехнулся. — Да, история развивается по спирали. Отец снова работает в Ольховке. Так сказать, на круги своя…

— Вернётся, вернётся ещё в Средневолжск, — успокоила мужа Лена. — Такой квартирой не бросаются.

Когда Семена Матвеевича, её свёкра, направили в Ольховский район, в городе осталась за ним квартира. Четырехкомнатная, в самом центре, на проспекте Свободы. В этом же доме проживали и Копыловы. Глеб был прописан на площади отца и иногда заезжал туда, чтобы проверить, все ли спокойно и на месте.

— Да, думаю, что старикан долго в Ольховке не задержится, — сказал Глеб, сворачивая к их девятиэтажке.

Он обогнул дом, подъехал к гаражу. Заперев машину, они поднялись к себе.

— Мать, я страшно голоден! — признался Глеб, целуя жену в губы.

Лену обдало сладостной волной: муж давно не был так ласков.

— Глебушка, милый, что тебе приготовить? — спросила Лена, схватив его руку и прижимая её к своей груди. — Табака пожарить? Или лангет? Можно отбить и в кляре.

— Действуй, мать, а я полезу в ванну.

Лена пошла в спальню. Она слышала, как Глеб включил в большой комнате телевизор, затем в ванной комнате послышался шум воды.

Она сняла праздничное платье, повесила в шкаф, накинула на себя прозрачный пеньюар, подаренный мужем ко дню рождения, присела на пуфик у трельяжа и посмотрелась в зеркало. Глаза у неё были счастливые и оттого глупые. Лена подумала, что в них слишком уж видно желание.

«Ну и пусть!» — улыбнулась она, уже предвкушая всем своим горячим, нетерпеливым телом сладостные безумные минуты.

Лена выдвинула ящичек, где хранила украшения, сняла серебряный витой браслет, серебряные серёжки с бирюзой и такой же кулон, сложила все это в коробочку из-под французских духов, потом открыла длинный футляр из старинной тиснёной кожи с потускневшей от времени монограммой — витиевато переплетёнными заглавными буквами «Л» и «Г», — чтобы положить туда перстень, и обомлела.

Футляр был пуст.

— Странно, — пробормотала Лена, машинально шаря в ящичке.

Затем она стала проверять другие коробочки с такой же монограммой.

Они тоже были пусты.

— Глеб! — закричала Лена. — Глеб!

Но муж, вероятно, не слышал.

Она бросилась в ванную. Глеб уже разделся до трусов, пробуя рукой пенящуюся от шампуня воду.

— Ничего не понимаю… — испуганно сказала Лена.

— Ты о чем? — повернулся к ней муж.

— Драгоценности! Ну, бабушки Лики! Их нет!

— Брось, — недоверчиво посмотрел на неё Глеб.

— Сам пойди посмотри.

Глеб торопливо вытер полотенцем пену с рук и двинулся вслед за женой в спальню.

Лена в какой-то нервной лихорадке вынимала из трельяжного ящика свои украшения — клипсы, серёжки, браслеты, кольца, нитки жемчуга, броши. Все это было в основном недорогое, для разных нарядов. Подарки самого Глеба, его и её родителей. Но драгоценности, что хранились в футлярах с монограммой, исчезли. Кроме перстня, который Лена надевала на концерт.

— Видишь, нет! — истерично крикнула она, демонстрируя пустые коробки.

— Нету!

— Успокойся, Фери! — проговорил Глеб. Он побледнел, на лбу резко обозначились две продольные морщины. — Может, ты сунула куда-нибудь? Вспомни!

— Что я, чокнутая, да? Перед отъездом на концерт видела! Понимаешь, тут все лежало, на месте!

Швырнув пустые футляры на трельяж, она прижала кулаки к глазам и тонко заголосила.

— Фери, Фери… — растерялся Глеб. Он обнял жену за плечи, но она оттолкнула его, плюхнулась на постель и заплакала навзрыд.

— Что… скажу… папе? — сквозь слезы выдавила она из себя. — Прокутили, да?

У Глеба на скулах заходили желваки. Он зябко поёжился, переступая с ноги на ногу.

— Ну, делай же что-нибудь! — взвизгнула Лена. — Чего стоишь? Конечно, это не твоё!

— Заткнись! — вдруг заорал Глеб.

Лена от неожиданности замолчала и со страхом посмотрела на мужа.

— Прости… — пробормотал он. — Прости, Фери… Я понимаю… Но нельзя же так убиваться. — И стал гладить её по голове.

Лена схватила его руку, прижала к губам.

— И ты извини, — тихо прошептала она. — Я вела себя отвратительно. Дурочка, это точно. Но… Это ведь не какая-нибудь бижутерия! Сам знаешь — бриллианты, платина, золото. Отец с ума сойдёт!

Глеб распахнул шкаф.

— Ты что? — удивилась Лена.

— Нас обворовали! Понимаешь, здесь кто-то был! — зловеще-спокойно сказал он.

И только теперь до неё дошёл жуткий смысл происшедшего. Лена встала и принялась вместе с мужем осматривать вещи.

Его и её кожаные пальто висели на месте. Мохеровая шаль и свитер — тоже. Нетронутыми остались и многочисленные платья Лены, коробки с туфлями, костюмы Глеба, его кожаный пиджак и ни разу не надёванные мужские немецкие сапоги «саламандра».

— Тут все вроде цело, — мрачно констатировал Глеб. — А в комнате?

— Глеб, вода! — вспомнила Лена.

Со словами «ах, черт!» он побежал в ванную. И вовремя. Пенная шапка уже вываливалась из ванны. Глеб закрыл краны и вернулся к жене.

— Оденься, — сказала она. — Простудишься.

Он натянул на себя спортивный костюм «адидас», и оба супруга пошли ревизовать большую комнату.

Первым делом занялись стенкой. Лена дотошно пересчитывала хрустальные вазы, фужеры, наборы с богемскими рюмками и бокалами. Затем осмотрела ледериновые коробки с серебряными столовыми приборами.

Все было на месте. Как и прочие дорогие и недорогие безделушки: фарфоровые статуэтки, настольные зажигалки, паркер с золотым пером, китайское блюдо семнадцатого века, севрский сервиз.

Радиоаппаратура — а она стоила очень дорого, все японского производства: «сони» и «джи-ви-си» — не заинтересовала вора.

— Смотри, и дублёнка моя здесь, — показал на вешалку в прихожей Глеб.

— Наверное, фасон не понравился, — мрачно сострил он.

— Ты ещё шутишь, — вздохнула Лена.

— Что же теперь — вешаться? — усмехнулся муж. — Но как они вошли? — Он осмотрел входную дверь, замки. — Вроде все цело.

— Что гадать, — сказала Лена и, неожиданно для себя, решительно произнесла: — Вот что, Глеб, звони-ка Игнату Прохоровичу! Срочно!

— Погоди, — отмахнулся он.

— Так время!.. Понимаешь? Время дорого! Воры успеют скрыться!

— Не волнуйся, — осклабился Глеб, — уже скрылись.

— Ну, знаешь! — возмутилась Лена.

— Ради бога! Пожалуйста! — Глеб направился в комнату, снова начиная злиться. — Сейчас примчится куча милиционеров, начнутся вопросы, допросы. — Он снял, трубку. — Только я хотел бы знать, как к этому отнесётся Антон Викентьевич?

— А как? — удивлённо спросила Лена. — Я думаю, папа поступил бы именно так.

— Ты уверена? — Глеб, играя трубкой, внимательно смотрел на жену.

И Лена вдруг почувствовала, что твёрдой уверенности на этот счёт у неё нет.

Она почему-то представила себе не отца, а бабушку. Бабу Лику, Леокадию Модестовну. Властную, надменную старуху, которая в свои восемьдесят лет ходила прямо, гордо неся красивую седую голову. И этот вензель на футлярах

— Леокадия Гоголева — ассоциировался у Лены с чопорностью и загадочностью матери отца.

Баба Лика занимала отдельную комнату — самую светлую в квартире. Лену приучили входить к бабушке только с её разрешения. Но Лену туда и не тянуло, хотя у Леокадии Модестовны было множество диковинных, красивых вещей. Ширма, обтянутая шёлком, разрисованная хризантемами, фарфоровый божок с монгольским лицом, который долго качался, если его тронуть; веер из чёрных пушистых перьев: негритёнок в чалме, атласных шароварах и с серебряной саблей в руке; альбом семейных дагерротипов в красном сафьяновом переплёте.

Баба Лика редко выходила из своего обиталища. Она словно презирала мир настоящего, оставаясь там, в своём прошлом.

В дни бабушкиных именин (не рождения, а именин!) отец с утра просил Лену одеться понаряднее и навестить Леокадию Модестовну с поздравлением. Старуха сидела у окна в кресле в торжественном тёмном платье из кастильских кружев. Она, касаясь холодными сухими губами лба девочки, говорила:

— Спасибо, моя милая… — И закрывала глаза, словно засыпала.

Лена, боясь нарушить малейшим звуком её забытьё, тихо удалялась.

Месяца за три до смерти — Лене тогда было пятнадцать лет — баба Лика неожиданно сама пригласила её в своё логово (так про себя называла девочка комнату старухи). Усадив внучку на старенькое канапе, она достала резной, инкрустированный перламутром и серебром ларец, открыла его ключом, висевшим на шнурке на шее.

— Елена, — торжественно проговорила Леокадия Модестовна, — это все достанется тебе…

Негнущимися, малопослушными пальцами она разложила на диванчике красивые футляры с золочёной монограммой.

— Что это? — наивно спросила девочка.

— Посмотри…

На лице бабушки, пожалуй, впервые промелькнуло что-то наподобие улыбки.

Лена осторожно открыла длинный футляр. И замерла, очарованная красотой золотого колье и перстня, усыпанных драгоценными камнями.

— Шпинель, — дотронулась до самого крупного из них искривлённым ревматизмом пальцем старуха. Камень таинственно чуть желтовато искрился лучиками, исходившими из его глубины. — А это — бриллианты… Бразильские…

Они венчиком окружали шпинель.

В других коробочках были серёжки, тоже с бриллиантами; ещё один перстень из платины с изумрудом; золотой кулон в виде сердечка, выложенного по краям кроваво-красными рубинами и крупным бриллиантом посередине, а также — что больше всего понравилось Лене — браслет из золота с голубой эмалью и александритами.

Дав насладиться девочке этой завораживающей красотой, старуха сложила драгоценности в ларец, заперла его и сказала:

— Когда я умру, а это будет скоро…

— Что вы, бабушка! — запротестовала было Лена, но та остановила её властным жестом.

— Я знаю… Я чувствую… Так вот, после моей смерти все это достанется тебе. Храни до конца дней своих. — Она указала на портрет своего отца в рамке из красного дерева, стоявший на столе. — Его подарки.

Через день или два, Лена не помнит точно, отец привёз в дом нотариуса.

После этого баба Лика уже не выходила из своей комнаты. Умерла она через три месяца.

В завещании, которое прочитал Лене отец, была выражена последняя воля Леокадии Модестовны: все свои сбережения и имущество она оставляла сыну, Антону Викентьевичу Гоголеву, за исключением драгоценностей, которые переходили по наследству к её внучке Елене Антоновне Гоголевой по достижении восемнадцати лет. Список драгоценностей приводился полностью и с дотошным описанием камней.

Тогда ещё Лена не придавала значения наследству и не имела понятия о его стоимости. Да ещё была обижена за мать, которую свекровь, будучи даже на смертном одре, не простила за что-то.

— Подумаешь — завещание! — сказала Лена матери. — Предрассудки! Носи что хочешь!

— Нет, Леночка, — наотрез отказалась мать. — Ни за что! Душу будут жечь.

Она тоже не могла забыть и простить. Что именно, Лена так и не узнала.

Отец вручил (пустая формальность, конечно, коробочки с вензелем как лежали в шкафу, так и остались там лежать) фамильные драгоценности дочери в тот день, когда Лене исполнилось восемнадцать. Но одеть их ей в общем-то так ни разу и не удалось. По настоятельной просьбе Антона Викентьевича.

— Прошу тебя, доченька, — сказал он, — не дразни гусей. Люди завистливы, и при моем положении могут подумать бог знает что.

И теперь, когда надо было решать, стоит ли заявлять в милицию о похищении драгоценностей, Лена засомневалась.

— Давай посмотрим на вещи трезво, — сказала она.

— Если смотреть на вещи трезво, то голова пойдёт кругом, — заметил Глеб.

— Может, позвонить папе? — неуверенно предложила Лена. — Посоветоваться…

— Хочешь, чтобы его хватила кондрашка? — усмехнулся муж.

— Не дай бог! — замахала она руками. — Как же быть? Что я скажу, где драгоценности?

— С чего это он вдруг заинтересуется ими?

— А если все-таки спросит?

— Будем надеяться, что в ближайшее время не спросит. Словом, как-нибудь выкрутимся.

— Как?

— Закажем у ювелира.

— Это же безумные деньги!

— На золото найдём. А уж камни придётся вставить поддельные. В дальнейшем же…

— Нет! — решительно отказалась Лена.

Бабушкино наследство было её единственной надеждой. Вдруг Глеб уйдёт от неё? Что тогда?

— Значит… — вопросительно посмотрел на неё муж.

— Звони Копыловым!

— Неудобно! — поёжился Глеб. — Пользоваться добрым его отношением… — Видя недовольство жены, он добавил: — Я позвоню дяде Гоше завтра на работу. А сейчас — дежурному по городу.

Глеб набрал 02.

Дежурный по горуправлению внутренних дел принял сообщение от Ярцева в двадцать два часа семь минут. Через три минуты из ворот горуправления милиции вылетела спецмашина с оперативной группой в составе следователя Воеводина, эксперта-криминалиста Баранчикова, оперуполномоченного уголовного розыска Богданова и кинолога Васильева со служебно-розыскной собакой по кличке Король.

В двадцать два часа двадцать пять минут они уже звонили в квартиру потерпевших.

Открывшая дверь хозяйка ахнула: так быстро работников милиции не ждали.

— Я думала, что подобная оперативность существует только в кино, — слабо улыбнулась Лена.

В прихожей сразу стало тесно: помимо сотрудников милиции зашли ещё дворник и соседка по лестничной площадке — в качестве понятых.

Следователь Воеводин попросил рассказать о случившемся. Лена повела работников милиции в спальню и поведала о пропаже.

— Когда вы видели ваши ценности в последний раз? — спросил Воеводин.

— Сегодня. В половине седьмого. Понимаете, собиралась на концерт Антонова. Из бабушкиных драгоценностей я надела лишь перстень. Остальное лежало в футлярах.

Эксперт-криминалист занялся фотографированием и снятием отпечатков пальцев на футлярах, трельяже, на ручках дверей — входной и той, что вела в спальню.

— Кто помимо вас был ещё в квартире? — продолжал спрашивать следователь.

— Никого. Муж, — показала Лена на Глеба, стоявшего в коридоре, — ждал меня внизу, в машине.

— Кто закрывал дверь?

— Я.

— На сколько замков?

— На два, — ответила Лена. — Как всегда. Верхний — «аблоу», нижний — нашего производства.

— Хорошая машина, — заметил Баранчиков, внимательно осматривая верхний замок. — Финны умеют делать.

— Капризный, — заметил Глеб. — Чуть перекос — заклинивает.

— Есть такое, — согласился эксперт-криминалист, щёлкая фотоаппаратом со вспышкой.

— Когда вы обнаружили пропажу? — спросил Воеводин.

— Когда вернулись. Без двадцати пяти десять, — ответила Лена.

— Откуда такая точность?

— Муж включил телевизор. Заканчивалась программа «Время». Погоду говорили.

— Сколько у вас ключей от входной двери? — продолжал вести допрос следователь. — Я имею в виду — комплектов?

— Два, — ответила Лена. — У меня и у мужа. — Она зачем-то открыла сумочку, показала связку.

— Хорошо, — кивнул Воеводин. — Вспомните, вы когда-нибудь давали ключи посторонним? — Он посмотрел на Лену, потом на Глеба.

— Вроде нет, — ответила Лена.

— А точнее?

— Нет, — твёрдо сказала Лена.

— Я тоже, — сказал Глеб.

— Что ещё пропало, помимо драгоценностей?

— Ничего! Ни иголки! — заверила Лена. — Мы с мужем проверили. Сразу!

Воеводин заглянул в открытый платяной шкаф, потом прошёл в большую комнату, огляделся, вышел в коридор и сделал знак Васильеву.

Кинолог поднял сидевшую до сих пор спокойно собаку. Король обнюхал трельяж, ткнулся носом в предложенные ему футляры с монограммой и грозно направился к Лене.

— Фу! — коротко приказал Васильев.

— Поработайте ещё, — сказал Воеводин и продолжил допрос потерпевших. — Кто знал о наличии у вас драгоценностей?

Этот вопрос поставил Лену в затруднение: она и впрямь не помнила, кому говорила или показывала бабушкино наследство. Разве что той, давней подруге, с которой не виделась со времён окончания университета — она сразу уехала в другой город. Лена решила, что её приплетать не стоит.

— Никто, — ответила она.

— Что, не надевали? — несколько удивился следователь.

— Только перстень. Да и то раза три, не больше, — уточнила Лена.

Наказ отца она выполняла строго.

— А вы что скажете? — обратился Воеводин к Глебу.

Тот пожал плечами:

— Меня её украшения не интересуют.

— Может, все-таки говорили кому-нибудь? — настаивал следователь.

— Нет, — ответил Глеб.

Воеводин попросил описать похищенные вещи. Лена не только их описала, но и нарисовала по памяти, попутно рассказав, как они к ней попали.

— И во сколько вы оцениваете пропажу? — спросил следователь.

— Точно сказать не могу. Папа считает, что сейчас это стоит тысяч шестьдесят, не меньше. А ему можно верить.

— Он что, ювелир?

— Директор универмага.

Воеводин кивнул. Лене показалось, что он усмехнулся. И вероятно, историю с завещанием поставил под сомнение.

«Ох, надо ли было вызывать милицию? — подумала она. — Наверное, будут допрашивать папу, наводить справки и так далее, и тому подобное. А у него давление».

— Следов взлома не обнаружено, — доложил следователю эксперт-криминалист. — Скорее всего, дверь открывали ключами.

— Но откуда у воров наши ключи? — удивилась Лена.

— Не знаем, не знаем, — задумчиво протянул Воеводин.

Лене опять показалось, что он ей не верит. И снова пожалела, что заварила всю эту кашу.

— Когда вы вернулись с концерта, в каком виде нашли квартиру? — задал ещё один вопрос Воеводин. — Может, заметили что-нибудь подозрительное?

— Ничего подозрительного мы не заметили, — сказала Лена. — Все было на своих местах.

Следователь принялся составлять протокол осмотра места происшествия, набросал схему квартиры.

Раздался звонок в дверь — это вернулся оперуполномоченный уголовного розыска Богданов. По его лицу следователь понял, что вернулся он с пустыми руками.

На прощание Воеводин протянул хозяевам листок бумаги.

— Вот мой служебный телефон. Если что припомните — звоните.

— Конечно, конечно! — пообещала Лена.

— А когда у меня появятся вопросы, я приглашу вас к себе.

Оставшись вдвоём, Ярцевы долго молчали. Лена вдруг почувствовала невероятную усталость. Она свалилась в кресло и обхватила голову руками.

Глеб стоял у окна, глядя вниз на отъезжающий «рафик» с мигалкой на крыше. Жена почувствовала в его позе укор себе. И расплакалась — это была разрядка нервного перенапряжения. Ей стало нестерпимо жалко себя, отца. Отца даже больше.

— Пропади они пропадом, эти бриллианты! — всхлипывая, проговорила Лена.

Муж сел в кресло напротив, положив подбородок на сцепленные кисти рук. Он словно говорил: ведь предупреждал…

Часы показывали четверть третьего ночи.

А в машине, возвращавшейся в горуправление внутренних дел, Богданов рассказывал следователю о том, что ему удалось выяснить у соседей. Никто из них не видел, чтобы к Ярцевым заходили посторонние, когда хозяева были на концерте. И вообще не заметили подозрительных людей ни возле дома, ни в подъезде.

— И Король оплошал, — вздохнул Воеводин. — След не взял.

Васильев сконфуженно хмыкнул.

— Не думаю, чтобы эта Леночка не похвасталась перед кем-нибудь своими драгоценностями, — сказал эксперт-криминалист. — Такого не бывает. Женщина есть женщина. Вы верите, что действительно наследство? — спросил он у следователя.

— А зачем ей врать? — ответил Воеводин. — Проверить не трудно. Меня сейчас занимает другое. Я почти уверен, что похититель знал о существовании драгоценностей. Вероятно, тщательно готовился к краже.

— Похоже, что так, — согласился Баранчиков. — Ключи… Потом, ему было известно, что в этот вечер Ярцевы поедут на концерт.

— Обратите внимание, — сказал оперуполномоченный уголовного розыска, — он больше ничего не взял из квартиры. А там было чем поживиться. Хотя бы радиоаппаратура.

— Тысяч на десять, не меньше, — подтвердил эксперт-криминалист.

— Больше! — сказал следователь.

— И откуда столько добра? — покачал головой кинолог Васильев. — Ведь они совсем молодые. Мой пацан давно просит хотя бы самый дешёвый магнитофон, а я не могу себе позволить.

— Ты же не директор универмага, — усмехнулся Баранчиков.

— Ярцев, Ярцев, — вспомнил Богданов. — Не папаша ли этого Глеба? Ну, начальник облсельхозтехники? — спросил он у Воеводина.

Тот пожал плечами и задумчиво произнёс:

— Ох, чует моё сердце, придётся поломать голову с этим делом.

Глеб проснулся в начале одиннадцатого. Он даже не слышал, как ушла жена. Сон у Глеба был чуткий. Его всегда раздражал по утрам скрип дверей, возня Лены у трельяжа. А тут — не помнит ни звука.

Легли они в четыре часа, и Глеб словно провалился в бездну.

В спальню лился яркий солнечный свет. В комнате стоял запах французской туалетной воды.

Глеб босиком пошёл в ванную комнату. Привычка ходить по дому босиком осталась с детства.

Чувствовал он себя разбитым после кошмарной ночи. Полез под душ, пуская попеременно то горячую, то холодную воду — это всегда отлично помогало.

Действительно, контрастный душ взбодрил тело. Но на сердце было скверно. Он вспомнил объяснение с работниками милиции. Ощущение — словно тебя увидели голым…

Глеб сварил крепчайший кофе, с трудом проглотил холодную котлету без хлеба и с удовольствием убрался из квартиры — тянуло скорее на люди.

Выйдя на улицу, он зажмурился от ослепительного сверкающего снега. Дорога — словно каток. Глеб решил не выводить машину — гололедица, ещё вмажут по его новенькой «Ладе».

В университет он поехал на городском транспорте. И сразу пошёл в библиотеку.

Люся Шестопалова за столом выдачи зарумянилась при виде Глеба, заулыбалась (он уже привык к обожанию) и протянула ему книгу и две тоненькие брошюрки.

— Вчера весь день пролежали, — с укоризной сказала библиотекарша. — Сделали заказ, а не пришли.

— Эх, знал бы, что на выдаче вы, обязательно пришёл бы! — одарил её улыбкой Ярцев и вручил японский календарик с лукаво подмигивающей девицей: Люся коллекционировала карманные календари.

Она смутилась ещё больше, горячо и бессвязно поблагодарила за подарок.

Он нашёл свободный столик в читальном зале, углубился в чтение, но сосредоточиться не мог — все время прокручивал в голове ночное событие. Обрадовался, когда на его плечо легла чья-то рука.

— Покурим?

Это был Аркадий Буримович, аспирант кафедры философии.

— Айда, — поднялся Ярцев.

В курительной комнате стояла холодина: форточка была открыта настежь. Глеб достал «Космос», и Аркадий тут же полез за сигаретой. Он, как персонаж из пьесы Островского «Без вины виноватые», курил один лишь сорт — чужие…

— Ну что, румяный мой философ? — шутливо спросил Глеб.

— Да так как-то все, братец историк, — в тон ответил Буримович словами из «Ревизора».

Он был небольшого роста, кругленький, с распадавшейся посередине головы пышной шевелюрой и розовыми пухлыми щёчками. По его виду нельзя было подумать, что он занимается такой серьёзной наукой. Разве что умные пытливые глаза за сильными линзами очков.

Болтать с ним — одно удовольствие. Аркадий чуть ли не каждый день делал очередное открытие — гениальное, как он выражался. Однако оно жило недолго: его или быстро опровергали, или же выяснялось, что подобная идея давно была высказана кем-то другим.

Если этого толстяка что-нибудь увлекало, то он непременно стремился зажечь кого-нибудь ещё. Кто попадётся под руку.

Сегодня это был Ярцев.

— Слушай, старик, это грандиозно! — теребя Глеба за рукав пиджака, горячо начал Аркадий. — Я понял…

— С какого конца есть сваренные всмятку яйца? — сыронизировал Глеб.

— Не скалься! — не обиделся Буримович. — Ну, вот скажи мне, почему неистребим шабашник?

— Проще пареной репы. Налево больше платят.

— Фу! — поморщился Аркадий. — Рассуждаешь как обыватель. А тут политэкономия! Целая научная система!

Глеб улыбнулся.

Приняв улыбку Глеба на свой счёт, Буримович покачал головой:

— Я серьёзно, старик.

— Давай, давай, я слушаю, — сказал Ярцев.

— Понимаешь, шабашничать экономически выгодно, — стал развивать свою мысль Аркадий. — Смотри, — он начал загибать пальцы. — Строитель какого-нибудь СМУ из каждой заработанной десятки отдаёт государству в виде налога и других удержаний — на содержание управленческого аппарата, армии, милиции, на здравоохранение, образование и прочее — определённую сумму. Скажем, рубля три…

— Ну, а как же иначе?

— Верно, все это надо, — согласился Буримович. — И что же? В результате, работая в государственной системе, строитель получает на руки, допустим, семь рублей из десяти. А шабашник? Армию он не содержит, милицию

— тоже, больницы, школы… В больницу же ходит, как и мы, детей своих учит бесплатно! Заметь, на мои и твои деньги! Выходит, что десятка, которую он получает у частника, остаётся целёхонькой. Да плюс ещё те рубли, которые он должен был отдать врачу и учителям своих детей. То есть он получил все тринадцать целковых за тот же труд, который потратил бы на государство.

— Ты хочешь сказать, эти три рубля он украл из общественного фонда? — проявил знание предмета Глеб.

— Скажем — вocпoльзовался, — пoпрaвил Аркадий. — А я хочу сказать насчёт этого общественного фонда потребления. Видишь ли, старик, по моему глубокому убеждению, тут у нас перегиб. Так сказать, забегание вперёд. За счёт общественных фондов выплаты и льготы населению выросли с тысяча девятьсот сорокового года почти в двадцать раз. С двадцати четырех рублей до четырехсот семидесяти пяти на душу населения. Вникни!

— Это же хорошо, — сказал Глеб.

— Сам рост — да, — кивнул Буримович. — Но вот как происходит распределение? И потом, нужно ли продолжать этот курс? Не забывай, что основной принцип социализма — каждому по труду. Однако принцип этот, увы, соблюдается далеко не всегда. Например, построили дом, как сейчас говорят, с улучшенной планировкой. Очередь в исполкоме подошла для академика и шофёра. Оба получили одинаковые квартиры. Справедливо?

— Демократия…

— Погоди! — остановил собеседника жестом Буримович. — Общественная значимость, вклад обоих разве равен?

— Нет, — согласился Глеб.

— Вот именно! Принцип — каждому по труду — нарушен! Более того, уменьшается степень непосредственного стимулирования. Зачем какому-нибудь изобретателю ломать голову, не спать по ночам, проталкивать на нервах свою идею, если он за свои муки получит такую же квартиру, путёвку в такой же дом отдыха, что и безынициативный коллега? Горишь ты на работе или делаешь её тяп-ляп, все равно получаешь те же блага из общественного фонда потребления.

— Ну и что же ты предлагаешь? — спросил Глеб.

— Сократить общественные фонды потребления! — рубанул воздух рукой Аркадий.

— Позволь, позволь, — возразил Ярцев. — Это одно из важнейших достижений нашего общества! Бесплатное лечение — а значит, доступное всем, понимаешь! А жильё? Копейки…

— А зачем? — с вызовом спросил философ. — Объясни, почему за жильё установлена символическая плата?

— Потому что это одна из основных потребностей человека! Как хлеб! Как одежда! Их должны иметь все. Умные и не очень, здоровые и больные, многодетные и одинокие.

— Позволь, позволь! — распалился Аркадий. — Я не спорю, квартиры должны иметь все. Но вот какие — это вопрос!

— Нормальные! Со всеми удобствами!

— Я не о том. Смотри, что получается. У нас в семье шесть человек. Живём в двухкомнатной квартире. Правда, стоим на очереди. А соседка напротив — одна в трехкомнатной! У неё умер муж, а дети давно ушли, получив свою площадь.

— Что же делает соседка одна в трех комнатах?

— Сдаёт! А вот если бы она платила не символическую плату, а реальную

— черта с два занимала бы три комнаты! Переехала бы, миленькая, в однокомнатную!

— А ты бы — в её? — усмехнулся Глеб.

— Почему в её? Может быть, в пятикомнатную. Или — семи! Словом, такую, какая необходима для нашей семьи.

— Не дадут! И не просите.

— И вообще, почему мы должны просить у кого-то квартиру? Почему? — запальчиво произнёс Буримович. — Мать с отцом вкалывают за милую душу. Моя жена… Ну, и я не бездельничаю. Так дайте же нам возможность самим выбирать ту или иную услугу, благо…

— Многого хочешь, — раздался насмешливый голос.

Они обернулись.

— Привет, Женя, — поздоровался с высоким худым парнем Глеб.

Это был лаборант с химфака. Буримович молча кивнул ему.

— Я не конкретно о себе, — пояснил философ. — О тебе, о нем… О каждом. Потому что убеждён: чрезмерное сокращение принципа возмездности, эквивалентности и оплаты получаемых услуг, ограничение сферы товарно-денежных отношений, замена их прямым административным распределением приносит больше отрицательных, чем положительных результатов. И мы ещё удивляемся, откуда берутся так называемые «деловые» люди, разные проныры и прохиндеи! Надо за квартиру брать столько, сколько она стоит в действительности, за путёвку в санаторий — тоже. Хочешь иметь дачу — плати за землю не символический налог, а сумму, соответствующую затратам на благоустройство посёлка, проведение дорог, электричества, газа и тому подобное. Причём — дифференцированно. Желаешь поближе к городу или, например, у речки — дороже, подальше — дешевле!

— С моей зарплатой я могу рассчитывать на клочок болота за триста километров, — рассмеялся лаборант. — Да и мать, хоть она и доцент, тоже не разгуляется.

— Конечно, все эти меры не могут быть проведены при сохранении теперешних окладов, — сказал Аркадий. — Их нужно увеличить. Как и другие регулярные выплаты — пенсии, стипендии… Пусть каждый получает по труду и платит по потребности! Пора уже снять с плеч государства отдельные функции распределения.

— И будет рай! — воздел руки Женя.

— Порядок будет! — сказал Аркадий. — Исчезнет блат. Многие проблемы самоурегулируются…

Глеб вдруг спохватился — заседание кафедры, на котором он должен сделать сообщение. Глянул на часы — в запасе было минут двадцать. Он оставил Буримовича разворачивать свои идеи перед лаборантом, сдал литературу Люсе и пошёл в буфет. Перехватить чашку кофе.

По пути в буфет Глеб вспомнил, что нужно позвонить Копылову. У телефонов-автоматов толклись студенты. Не объясняться же с генералом при народе… Ярцев зашёл на кафедру русского языка и литературы, к знакомой лаборантке. Она собиралась идти обедать и, узнав, что требуется телефон, сказала:

— Звони… Будешь уходить, захлопни дверь на английский замок.

— Непременно, — улыбнулся Глеб, протянув ей пачку иностранной жевательной резинки.

— Ну, Ярцев, ну, душка! — лаборантка сделала ему ручкой и убежала.

Оставшись один, Глеб набрал номер служебного телефона Игната Прохоровича. Ответил помощник генерала. Соединил он с начальником управления весьма неохотно.

Ярцев поздоровался с Игнатом Прохоровичем деревянным голосом: повод не очень приятный, да и не знал он, о чем просить Копылова.

— Знаю, Глеб, знаю, — сказал генерал. — История, конечно, скверная. Передай Лене, пусть не вешает нос. Следователь опытный. Но и вы должны ему помогать.

— Само собой, Игнат Прохорович. Я звоню почему — просто поставить вас в известность.

— Нет, хорошо, что позвонил, — сказал Копылов, хотя Глеб чувствовал, что этот звонок вряд ли что изменит. — От бати вестей нет?

— Он не любитель писем. Я сам собираюсь в Ольховку. Надо же навестить.

— Добре, добре, — обрадовался чему-то генерал. — Передай большой привет Матвеевичу!

Глеб понял, что Игнат Прохорович занят, и поскорее закончил разговор.

В буфете — не протолкнуться. Глеба окликнул доцент Старостин. Научный руководитель Ярцева устроился в уголке.

— Приятного аппетита, Михаил Емельянович, — поздоровавшись, сказал Глеб.

Тот молча кивнул, указал на стул рядом.

— Куда ты, батенька, запропастился? — спросил доцент, прожевав кусок сосиски. — Интересовался зав…

— В библиотеке, — улыбнулся Глеб, усаживаясь за стол и потягивая тёплый кофе. — Яко книжный червь. Знаете, очень любопытные сведения удалось разыскать о Суворове.

— Да? — заинтересовался Старостин.

— Генералиссимус был скромен в еде и не любил давать парадных обедов…

— Знаю, знаю… Прижимист был полководец.

— Совершенно верно. — Глеб рассмеялся. — Особенно к нему набивался в гости Потёмкин. Суворов все отшучивался, но был вынужден наконец принять светлейшего князя. Понятное дело, фаворит государыни! Суворов призвал к себе метрдотеля Потёмкина, Матоне, заказал роскошный обед и просил не щадить денег. Для себя же Александр Васильевич попросил своего повара сготовить два постных блюда. Настал день приёма. Обед получился изумительный! Такие блюда подавали, что даже Потёмкин ахал! А уж кто-кто, но этот вельможа привык к роскоши! Как выразился о том обеде Суворов, «река виноградных слез несла на себе пряности обеих Индий». Сам же он, сославшись на нездоровье, клевал приготовленное собственным поваром. Назавтра Матоне прислал ему счёт. Генералиссимус ужаснулся — тысяча рублей! Платить он отказался, написав прямо на счёте: «Я ничего не ел». И отправил его Потёмкину. Светлейший князь посмеялся и оплатил счёт, сказав при этом: «Дорого стоит мне Суворов».

Глеб замолчал, заметив вдруг, что Старостин его не слушает.

— Забавно, не правда ли? — на всякий случай сказал он.

— Да, да, — встрепенулся Старостин.

— Что это с вами, Михаил Емельянович?

— Так, ничего… — доцент отодвинул тарелку с недоеденной сосиской. — Понимаешь, инспектор из Министерства высшего образования пожаловал. Проверять.

— Кого и зачем?

— Очередную кляузу, — кисло поморщился Старостин и вздохнул. — И дёрнул же меня черт согласиться на участие в приёмной комиссии! Лучше бы докторскую закончил! Осталось всего ничего, чепуха…

«Затянул старую песню», — подумал Глеб. Насчёт докторской он слышит от патрона уже четыре года. С тех пор, как стал на последнем курсе посещать студенческий научный кружок, которым руководит Михаил Емельянович.

Ярцев ожидал, что патрон опять заведёт сказку про белого бычка, то бишь про свою докторскую диссертацию, но Михаил Емельянович заговорил о его, Глеба, делах.

— С тобой надо что-то решать. Сегодня будем утверждать план защит на будущий год.

— Сделайте все, чтобы меня вставили, — зажёгся Ярцев.

— Когда, милый? — усмехнулся доцент.

— Ну, хотя бы в третьем, в крайнем случае — в четвёртом квартале.

— Успеем ли, — покачал головой Старостин. — И потом, публикаций у тебя

— раз-два и обчёлся. Сам понимаешь: уж если идти, то наверняка!

— Публикацию мне в Москве обещали. Около печатного листа. И в записках нашего университета выйдет в мае лист. Это — во! — провёл ладонью над макушкой Глеб, но, видя, что патрон сомневается, хмуро добавил: — По-моему, вы заинтересованы в защите товарища Ярцева не меньше, чем он сам. За два года вы не имеете ни одного кандидата наук из своих подопечных. И потом, срок аспирантуры у меня кончается. Что, в преподаватели подаваться? На сто двадцать рэ в месяц? К тому же существует наш уговор…

Старостин вытер бумажной салфеткой рот и поднялся:

— Ладно.

Телефон не прозвенел, а прошептал на тумбочке возле кровати. Ставя аппарат около себя на ночь, следователь Воеводин убирал громкость почти до конца, чтобы в случае экстренного вызова не поднимать на ноги весь дом. Сам он уже натренировался просыпаться от этого шёпота.

— Разбудил? — раздался в трубке голос оперуполномоченного угрозыска Богданова.

— Разбудил, — тихо ответил Воеводин, засовывая ноги в шлёпанцы. — Погоди…

С аппаратом в руках он вышел в коридор — шнур был длинный, хватало до кухни — и, плотно притворив дверь, чтобы не слышала жена, устроился на сиденье под вешалкой.

— Ну, здорово! — сказал следователь уже громче.

— Доброе утро, — с опозданием приветствовал его Богданов. — Понимаешь, Станислав Петрович, надо встретиться.

— Прямо сейчас?

— Часиков в восемь. Чтоб спокойно обмозговать. А то потом будут дёргать.

— Сколько сейчас?

— Семь.

— Лады, — ответил Воеводин.

Расспрашивать оперуполномоченного, чем вызвано его желание увидеться до работы, он не стал — причина, значит, была.

Он прошёл на кухню, автоматическим движением включил две конфорки электроплиты. На одну поставил чайник, на другую — сковороду для бесхлопотной яичницы. И тут только увидел на столе лист бумаги с одним словом, написанным большими буквами: «ЁЛКА!!!» — с тремя восклицательными знаками.

— Вот незадача! — сказал вслух расстроенный Воеводин.

Это было напоминание дочурки, что отец обещал сегодня купить пушистую красавицу к Новому году. Он хотел пойти на ёлочный базар в восемь часов, к открытию, — это было рядом, за углом, — а потом уже на работу. Ёлки привозили поздно вечером, торговать начинали утром, и к обеду оставались лишь самые захудалые с несколькими жалкими ветками на макушке.

Звонок Богданова нарушил планы.

С ёлкой тянуть дальше было нельзя — на календаре 27 декабря.

Ровно в восемь следователь открыл дверь своего кабинета, где за столом коллеги уже восседал капитан Богданов.

— Вот, Алексей Павлович, — сказал следователь, вешая пальто на крючок за шкафом, — был зван и прийдох…

За окном было ещё совсем темно из-за туч, плотно заблокировавших небо и принёсших такую привычную предновогоднюю оттепель.

— Небось вчера отсыпался весь день? — спросил Богданов, вертя на столешнице зажигалку, с которой не расставался никогда, хоть и бросал курить время от времени.

— После дежурства свалился как убитый, — признался следователь. — А потом бегал, искал ёлку. Все впустую.

— А у меня поспать не получилось. Разделся, лёг, да только извертелся весь. Не идёт из головы эта кража, и все тут! И ещё приказание Копылова… Ты же знаешь генерала — «отыскать и доложить!».

— Что, дело у него на контроле? — удивился Воеводин.

— Да, короче, вернулся я в управление, потолковал с ребятами, может быть, есть или было что похожее… — Богданов щёлкнул зажигалкой, некоторое время смотрел на длинный язычок синеватого пламени.

— Ну и как?

— Никаких аналогий, — ответил оперуполномоченный. — Поехал на Большую Бурлацкую, в дом Ярцевых. Поговорил с участковым, дворником. С соседями потерпевших — с первого этажа и на их лестничной площадке. Результат — ноль!

— Спасибо! — отвесил шутовской поклон следователь. — И ради этого ты вытащил меня на час раньше?

— Терпение, Петрович, терпение, — улыбнулся Богданов. — Потом я махнул на комбинат химволокна, где работает Ярцева. Хотел уточнить кое-что. Может, она отдавала драгоценности в ремонт ювелиру? Только рот раскрыл, а эта Леночка заявляет: «Знаете, кто украл?» — «Нет», — говорю. А она мне: «Мужчина!» Спрашиваю, откуда ей это известно. И Ярцева поведала такую историю… Оказывается, в день кражи около восьми часов вечера к ней домой позвонила по телефону её подруга Людмила Колчина. Ей ответил низкий мужской голос. Колчина попросила позвать к телефону Лену, но мужчина сказал, что её нет. «А Глеб?» Мужчина ответил, что его тоже нет, они на концерте Антонова.

Оперуполномоченный уголовного розыска замолчал, насмешливо глядя на следователя.

— Оригинал этот ворюга, — сказал Воеводин. — Даёт справки знакомым, где находятся хозяева в то время, как он их очищает. Ну а Колчина? — спросил недоверчиво следователь. — Подтвердила?

— Да, да! — кивнул Богданов. — Я говорил с ней. Она ещё кое-что сообщила. Эта самая Колчина поднималась к Ярцевым около семи часов вечера. Говорит, после работы, не заходя домой, заскочила к Лене, чтобы взять журнал мод. Их не было. Колчина пошла к себе. Она живёт в такой же девятиэтажке, только её дом слева, под углом к ярцевскому. Из квартиры Колчиной, которая находится на седьмом этаже, видны окна Ярцевых. Около восьми Людмила увидела в них свет, позвонила. Тогда и состоялся разговор с любезным похитителем.

— Но она хоть поинтересовалась, с кем говорит?

— Не догадалась.

— Жаль! Интересно, что бы ей ответили…

— Колчина была уверена, что это приятель Ярцевых или родственник.

— А она не заметила из своих окон, сколько человек в квартире Ярцевых?

— Нет, окна были зашторены. Закрутилась, говорит, сына купала, спать укладывала. Потом — телевизор. О журнале мод вспомнила только на следующее утро, на работе. И тут же позвонила Лене. Та ей поплакалась насчёт кражи. Ну а Колчина сообщила о звонке… Вот такая, Петрович, история, рассказанная вашему покорному слуге и зафиксированная по всем правилам.

Богданов протянул следователю протокол допроса. Воеводин открыл сейф, достал папку с делом. Протокол допроса Колчиной стал в ней четвёртым по счёту документом.

— Негусто, — заметил следователь, и было непонятно, к чему относились эти слова, к сообщению оперуполномоченного или к количеству материалов в деле.

— О, человеческая неблагодарность! — трагически вздохнул капитан, приняв это все-таки на свой счёт. — Смотри: теперь мы знаем, что вор был отлично осведомлён о походе Ярцевых на концерт. Это раз! Он прекрасно знал, что в квартире есть ценности. И немалые! Это два!.. Похитителю было известно, где они лежат. Потому что, по словам Ярцевых, он больше ни к чему не прикасался. Это три!.. Напрашиваются кое-какие выводы. Или вор из числа знакомых семьи Ярцевых, или его кто-то навёл.

— Все так, Алексей, — Воеводин подошёл к окну. Буквально на глазах светлело. Тротуары заполнили спешащие на работу люди. Машины прокладывали колеи в жидком месиве потемневшего снега. — Все так, — повторил следователь. — Но почему ты уверен, что Колчиной ответил вор?

— А кто же, по-твоему? — удивился Богданов. — Выходит, помимо воров квартиру посещал ещё кто-то? Без ведома хозяев?! Или ты хочешь сказать, что Ярцевы что-то скрыли от нас?

— Понимаешь, меня смущает этот воспитанный похититель. Ну, представь себе, какой дурак, забравшись в квартиру для грабежа, будет отвечать на телефонный звонок?

— Почему дурак? — пожал плечами капитан. — А может, умный! Отличный психолог!

— Ничего себе психолог! — усмехнулся следователь. — Голос — это улика!

— Только записанный на магнитофон, — возразил Богданов. — Я вот подумал, а если он из тех самоуверенных типов, кто перед уходом из ограбленной квартиры выкурит сигарету да ещё опрокинет рюмочку-другую из бара жертвы, а? Правда, этот не курил и не пил, но самоуверенности ему, видно, не занимать.

— Возможно, ты прав, — задумчиво произнёс Воеводин. — Что и говорить, вор необычный. Незаурядный домушник.

— Точно, — согласился оперуполномоченный. — Взял лишь старинные драгоценности… А ведь там было ещё чем поживиться!

Они перешли к тому, каким образом преступник проник в квартиру. Отмычка или взлом, по утверждению эксперта, исключались. Через форточку или балконную дверь — тоже: были заперты изнутри. Да и соседи с верхнего и нижнего этажей в это время находились дома, так что заметили бы.

— Выходит, вор воспользовался ключами, — констатировал следователь. — А вот как он их заполучил? Поговори ещё с Леной. Не теряла ли? Не давала ли кому на время?

— Бу сделано! — пообещал Богданов. — А с Глебом?

— Я сам приглашу его сегодня на допрос.

Капитан покинул кабинет Воеводина, когда здание ожило, наполнилось голосами, шумом шагов, хлопаньем дверей.

Станислав Петрович набрал номер квартиры Ярцевых. Трубку взял Глеб. Голос у него был хрипловатый, заспанный. Поздоровавшись и назвавшись, следователь сказал:

— Мне бы хотелось с вами встретиться.

— Ради бога, — ответил Ярцев.

Но по кислому тону Воеводин понял, что особой охоты идти в милицию он не испытывает.

— Через час сможете? — спросил следователь.

Он услышал в трубке какое-то бормотанье, разобрав лишь слова «библиотека» и «университет». Наконец Глеб внятно произнёс:

— Хорошо.

Станислав Петрович стал наспех набрасывать план допроса, но раздался звонок внутреннего телефона — вызывал начальник следственного отдела. Воеводин проторчал у него битый час. Начальник поинтересовался и кражей на Большой Бурлацкой.

— Пока похвастать нечем, — откровенно признался Воеводин.

— Форсируйте, Станислав Петрович, форсируйте, — строго сказал шеф и, чтобы несколько смягчить приказание, добавил: — Меня тоже теребят. Генерал сегодня лично интересовался.

— Буду стараться, товарищ подполковник, — ответил следователь.

Возвращался он к себе несколько задетый словами начальника отдела. Ведь тот отлично знал, что помимо кражи у Ярцевых в производстве у Воеводина находилось ещё шесть дел. И упрекать следователя в прохладном отношении к службе повода вроде бы не имелось.

Подготовиться к разговору с потерпевшим Воеводин так и не успел: Глеб Ярцев явился минут на пять раньше назначенного времени. Он был без шапки, в мохнатой волчьей шубе, которая очень ему шла — этакий положительный киногерой, покоряющий суровые северные просторы.

— Можете раздеться, — указал на свободный крючок следователь.

— Благодарю, — с достоинством ответил Ярцев, но шубу не повесил, а небрежно кинул на стол соседа Воеводина по кабинету. Станиславу Петровичу это не понравилось, но замечание он делать не стал, благо коллега сегодня отсутствует, уехал в город по делу.

Занося в бланк протокола допроса данные потерпевшего с его слов, Воеводин отметил про себя, что глаза у Ярцева красные, веки чуть припухли. Подумал было: может, он кутил всю ночь? Но перегаром от Глеба не пахло, и на похмельного он не походил. А вот недоспал — явно. Словно в подтверждение мыслей следователя, Ярцев пару раз прикрыл рот рукой, маскируя с трудом сдерживаемую зевоту.

— Ну, Глеб Семёнович, хотелось бы услышать ваше мнение…

— Относительно?.. — вопросительно посмотрел на следователя Ярцев.

— Кто мог украсть драгоценности вашей жены. Вы, наверное, прикидывали, а? И время у вас было.

— Ни в Шерлоки Холмсы, ни в Мегрэ не гожусь, ей-богу! — развёл руками Глеб.

— Даже не мечтали никогда?

— Разве что на заре юности. И то мимолётно. История — это, простите, серьёзнее, глубже.

— Историк, простите, тоже в своём роде следователь, сыщик. Разве не так?

— Да, — после некоторого размышления сказал аспирант, — в наших профессиях есть кое-что общее. Хотя бы загадка смерти Наполеона. Тут действительно историкам приходится быть и криминалистами…

— Вот видите, — заметил следователь, — криминалистика и история рядом. Попробуйте вспомнить, проанализировать события, предшествующие краже. Кто бывал у вас дома? Часто заходят?

— Мы с женой не затворники. Вполне коммуникабельные люди. Сами бываем в гостях, и к нам, естественно, приходят. Но, смею вас заверить, порядочные люди. Я вообще не завожу сомнительных знакомств. Да и жена… Ведь ещё древние говорили: скажи, кто твой друг…

— И я скажу, кто ты, — закончил Воеводин. — Стало быть, вы за всех ручаетесь?

— Скажем по-другому: верю. Просто не допускаю мысли, что кто-то из них… — Ярцев подумал и твёрдо произнёс: — Нет, не допускаю!

— И все же, — мягко настаивал следователь, — кто чаще всего бывал у вас? Конкретно, по фамилиям?

— Конкретно? — недовольно передёрнул плечами Глеб и, посмотрев в потолок, стал перечислять: — Да хоть бы Лев Сафронов, Светлана Ненашкина…

— Кто они, где работают? — уточнил следователь, делая запись в блокноте.

— Оба аспиранта. Мои коллеги.

— Хорошо. Кто ещё?

Ярцев назвал ещё с десяток человек, заключив с иронией:

— Как видите, они не из тех, кто проникает в дом через форточку или с помощью отмычки.

— Вашу дверь открыли ключами, — сказал следователь, не обратив внимания на иронию. — Понимаете, Глеб Семёнович?

— Разумеется, — посерьёзнел Ярцев. Стряхнув с колен несуществующие соринки, он с обидой произнёс: — Уж не хотите ли вы сказать, что я самолично любезно предоставил вору свои ключи?

— Он мог снять с них слепки и изготовить такие же. Или, имея ключи на руках какое-то время, изготовить копии. Вспомните, вы никому не давали ключи?

— Я уже говорил. Когда вы были у нас, — холодно ответил Ярцев. — Могу лишь повторить: не давал никому!

— Когда вы не дома, где их держите? — продолжал допрос Воеводин.

— В кармане.

— Чего?

— Осенью и зимой — плаща, пальто, шубы или дублёнки… Если тепло — в пиджаке. Ну, ещё в брюках… Исчерпывающе?

— Вполне. Допустим, вы сдаёте плащ, пальто или дублёнку в гардероб… С ключами?

Этот вопрос озадачил Ярцева. Он помолчал, потом расплылся виноватой улыбкой.

— Никогда бы в голову не пришло! Действительно, ключи я отдаю вместе с одеждой. Бывает, на целый день. — Он с уважением посмотрел на следователя.

— Вот видите, какой уж из меня Мегрэ! — Глеб махнул рукой. — Значит, вы считаете, что могли сделать ещё один комплект?

— Могли, — кивнул Воеводин. — Где вы чаще всего бываете?

— В университете, в публичной библиотеке, — стал припоминать аспирант.

— В архиве… Раз в неделю посещаю сауну.

— Какую?

— Во Дворце спорта. Одно время ходил в Научно-исследовательский институт машиностроения, но там хуже. И обслуживание не то… Вот, пожалуй, и все места, где я обретаюсь постоянно.

— Больше ничего не припомните?

— Ну, может, в кафе, в ресторанах. Но это очень редко, так сказать, эпизодически.

— Хорошо. Когда вы в последний раз видели драгоценности жены? Я имею в виду пропавшие?

— О-о! — протянул Глеб. — Давненько. Когда мы только поженились.

— И больше не видели? — удивился следователь.

— Представьте себе, нет! И вообще, у нас с Леной правило: её вещи, письма и прочее меня не касается. Так же ведёт себя жена по отношению к моим личным делам. По-моему, иначе и не может быть у интеллигентных людей.

— А что, разве она не надевала эти украшения?

Ярцев рассказал о тесте, о его щепетильном отношении к своей репутации честного человека, о просьбе к дочери, чтобы она не носила бабушкины драгоценности.

— И Лена, поверьте, его просьбу выполняла, — заключил Глеб. — Исключение — перстень. Его она надевала, но редко.

— А не могли драгоценности исчезнуть раньше? — спросил Воеводин.

— Не понял…

— Может, они пропали до того дня, когда вы ходили на концерт? — уточнил следователь.

— Извините, — сухо произнёс Ярцев. — Странное предположение. Вы считаете, я должен поставить под сомнение слова жены?

Воеводин пожал плечами.

— Думаете, она обманывала меня? — хмуро продолжал Глеб. — И вас? Но зачем? С какой целью? Драгоценности не застрахованы, так что… И потом, надо было видеть её лицо! Честное слово, самая гениальная актриса не смогла бы так сыграть!

— Глеб Семёнович, может, у вашей жены в последнее время возникли денежные затруднения? Например, хотела купить себе что-нибудь, а денег не было.

— Ну и вопросы вы задаёте! — с откровенным раздражением заметил Ярцев.

— Кажется, все ясно: похищены ценности… Так ищите их! Зачем подвергать сомнению честность моей жены?! Мою, между прочим, тоже! Я верю Лене! Когда ей что-то надо, она обращается ко мне.

— Но вы же сами сказали, что не лезете в дела друг друга.

— Говорил, — вдруг устало провёл по лицу рукой Глеб. — Но я не представляю себе повода, зачем было жене разыгрывать комедию. Уж если честно, натура она простая, бесхитростная. Обдумывание и исполнение какой-либо сложной ситуации — не для неё. — Он потёр пальцами глаза, вздохнул. — По правде говоря, мне вся эта история до лампочки.

— Шестьдесят тысяч, — усмехнулся следователь. — Целое богатство!

— Нет, я, конечно, переживаю, но только из-за Лены. По существу же какой от этих бриллиантов толк? Лежат себе, и все! Надеть — значит насмерть обидеть отца. Продать — нельзя тем более. — Глеб вдруг виновато посмотрел на следователя. — Простите меня, Станислав Петрович, за резкость. Устаю. Диссертацию надо подбивать, вчера утвердили срок защиты, а дел ещё невпроворот. Хорошая машинистка — и то проблема. Я уж не говорю о самой защите. Для меня главное — работа, а тут надо произвести впечатление, играть какую-то роль.

— И все же я попрошу вас: подумайте, кого могли заинтересовать драгоценности вашей жены, — сказал Воеводин в завершение.

Ярцев промямлил:

— Постараюсь… Попробую…

Подписав протокол допроса, он удалился, галантно раскланявшись со следователем. Станислав Петрович видел, как Глеб вышел из подъезда управления, подошёл к новенькой «Ладе», стоящей у тротуара, снял шубу и, кинув на заднее сиденье, уселся за руль. Машина медленно тронулась с места.

У следователя осталось странное впечатление от Глеба. «Пропажа на шестьдесят тысяч, — размышлял Воеводин. — А ему, видите ли, до лампочки! Разве это естественно? А если действительно ему безразлично? Или играет?.. Может, с женой у него не ладится, тогда и впрямь потеря не трогает».

Станислав Петрович записал в план следственных мероприятий по делу: «Связаться с родителями Лены». Но, подумав, зачеркнул. Потому что вспомнил просьбу самой Лены и Глеба не сообщать пока Гоголевым это неприятное известие, которое могло бы серьёзно сказаться на здоровье Антона Викентьевича.

Позвонил Богданов.

— Я с комбината химволокна, — сообщил он. — Беседовал с Ярцевой… Ключи она держит в сумочке, а с сумочкой никогда не расстаётся.

— Понятно, — сказал следователь. — Куда теперь?

— К ювелиру. Год назад Лена отдавала бабкин перстень в мастерскую, чтобы увеличили размер. Думаю такую дорогую вещь он вспомнит.

— Хорошо, — согласился Воеводин. — Но у меня есть несколько адресов, по которым тебе необходимо работать.

И он вкратце рассказал о разговоре с Глебом, попросив зайти в университет, библиотеку, архив и во Дворец спорта.

— Постарайся разузнать, где ещё бывает Ярцев и оставляет пальто с ключами.

— Это же сколько времени потребуется! — присвистнул капитан.

— Что поделаешь, Алексей. Ключи — это у нас пока единственный ход…

В этот же день после работы Лена уехала в Кирьянов, к родителям. С того самого момента, как пропали драгоценности, она больше всего опасалась визита отца или матери: вдруг поинтересуются бабушкиными украшениями! Родители имели привычку навещать под Новый год единственную дочь и привозить гостинцы к праздничному столу: пироги, жареного гуся или индейку, банки с домашними соленьями и маринадами. В обязательном порядке вручались подарки. Лене — что-нибудь из белья, а Глебу — рубашку. И вот она решила, так сказать, упредить родителей, намереваясь вернуться в Средневолжск в субботу вечером (воскресенье было рабочим днём, так как отдых перенесли на тридцать первое декабря).

Лена уехала в скверном настроении. Как она ни храбрилась, Глеб видел, что кража выбила жену из колеи. Он решил по её возвращении провести вечер дома. Купил её любимый торт «Пражский», охладил бутылку шампанского, до которого жена была большая охотница. Надо было развеять её хандру. В конце концов, с кражей бриллиантов жизнь ведь не кончалась! Не в этих блестящих побрякушках счастье!

Часу в седьмом, когда Лена вот-вот должна была переступить порог, раздался телефонный звонок.

— Глеб? — послышался в трубке медлительный отдышливый голос. — Здравствуй! Узнал?

— Как же! Добрый вечер, Николай Николаевич! — обрадовался Ярцев. — Из Москвы звоните?

— Зачем же… Я тут, в Средневолжске.

— В Плёсе?

— Нет, в «Волжской».

В Плёсе, живописнейшем пригороде Средневолжска, располагалась дача, на которой жило приезжее высокое начальство. Там обычно и останавливался Николай Николаевич Вербицкий. Правда, гостиница «Волжская» самая лучшая в городе, но все же…

— Давно у нас? — полюбопытствовал Глеб.

— Третий день… В командировке… Послушай, Глеб, ты не мог бы навестить старика?

— О чем речь! С удовольствием! В каком вы номере?

— Тридцать втором.

— Буду у вас через пятнадцать минут! — не дал договорить ему Ярцев.

Глеб быстренько переоделся и, досадуя, что опять обрекает Лену на одиночество, черкнул ей записку: «Фери! Приехал Вербицкий, зачем-то вызвал меня в гостиницу. Целую».

«Ничего, — успокаивал себя Глеб, спускаясь к машине, — не обидится. Должна понять. Не кто-нибудь, сам Николай Николаевич!»

По дороге в центр, к «Волжской», Глеб мучительно размышлял, зачем он понадобился Вербицкому. Тот был другом отца. Собственно, дружбы-то особой не замечалось. В своё время Вербицкий занимал должность председателя облисполкома, а Семён Матвеевич работал управляющим облсельхозтехники. Их связывала, насколько понимал Глеб, скорее уж служба. Потом Николай Николаевич перебрался в Москву, стал начальником главка и членом коллегии министерства. Наезжал в Средневолжск редко, последний раз — в прошлом году. Для отца это были счастливые дни: Ярцев-старший мечтал переехать в столицу, надеясь на помощь Николая Николаевича Вербицкого. Тот вроде обещал, но…

«Может, теперь Вербицкий вытащит отца снова хотя бы в область? — подумал Глеб. — Дай-то бог».

Единственно, что смущало Ярцева, почему начальник московского главка остановился не в Плёсе? А вдруг он уже не член коллегии? Тогда…

И все же Глеб волновался, когда постучал в дверь тридцать второго номера гостиницы: он сам втайне надеялся, что знакомство с Николаем Николаевичем может сыграть роль в его, Глеба, судьбе.

— А ты, я смотрю, все такой же добрый молодец! — с улыбкой встретил Глеба столичный гость. — Располагайся.

Глеб сел в кресло, огляделся. Номер «люкс» производил впечатление: толстый ковёр на полу, цветной телевизор, хрустальный графин со стаканом на столе, бар-холодильник. В полуоткрытую дверь была видна солидная деревянная кровать под роскошным покрывалом.

— Тоже вполне, — сказал Вербицкий, словно отвечая на невысказанный вопрос Глеба. — Дачи нынче не в моде. — И, покончив с этим, спросил: — Ну, рассказывай, как живёшь?

— Спасибо, Николай Николаевич, все нормально. Вы знаете, папа…

— Знаю, знаю, — кивнул Вербицкий, — мне Копылов сказал, что он в Ольховке. У тебя в семье, надеюсь, полный порядок?

— Лично я доволен, — на всякий случай улыбнулся Глеб.

— А жена? Лена, кажется? — подмигнул Николай Николаевич.

— Да, Лена. Вы же знаете, она из Кирьянова. Инженер. А я ввёл её в круг интересных людей. Потом у меня самого есть перспектива. На будущий год защищаюсь.

— Кандидат наук — звучит, — благосклонно кивнул Вербицкий.

— Сто семьдесят в месяц.

— Для твоего возраста весьма и весьма.

— И сразу засяду за докторскую. Мой научный руководитель считает, что материала у меня достаточно.

— А идей? — усмехнулся Николай Николаевич.

— Ну, этого добра больше чем достаточно! — прихвастнул Глеб. Впрочем, так же, как и насчёт мнения Старостина о докторской диссертации Ярцева. Но почему бы не покрасоваться перед Вербицким? Для будущего… Ведь если сам себя не похвалишь, от других не дождёшься. Скромность, конечно, украшает, но вот помогает ли?

— Что ж, успеха тебе, — пожелал Николай Николаевич. — Голова у тебя на месте, я всегда говорил.

Глеб слышал это впервые, и от слов Вербицкого сладостно защемило в груди. Авось!

— А вы как? — в свою очередь, спросил Глеб. — Татьяна Яковлевна, Вика?

— Мы с Татьяной Яковлевной стареем. Она, как ты, наверное, знаешь, на пенсии. Я, правда, не думаю. Да и не отпустят. Ну а Вику ты увидишь завтра.

— Как? — вырвалось у Глеба.

— Как говорится, не в службу, а в дружбу — сможешь встретить её? Она едет поездом.

— Конечно! О чем речь! — радостно закивал Ярцев, подумав, что это, вероятно, и есть причина, зачем он понадобился бывшему председателю облисполкома. — Но как же… А Новый год?

— Отпразднуем здесь. Знаешь, Глеб, как она иной раз тоскует по Средневолжску!

— Понятное дело, город детства.

Вербицкий встал, подошёл к бару. Фигура Николая Николаевича была довольно смешной: длинное худое тело, узкие плечи и заметно выдающийся живот, обтянутый шерстяным спортивным костюмом с белой полосой вдоль рукавов — мода пятнадцатилетней давности.

Он достал бутылку минеральной воды, открыл и предложил гостю:

— Будешь?

— Полстаканчика, если можно, — сказал Глеб и, приняв тяжёлый хрустальный стакан, осторожно поинтересовался: — Вика замужем?

Вербицкий отпил пару глотков воды, вздохнул.

— Я и сам не знаю, — как-то виновато улыбнулся он. — Дочь у нас своеобразный человек. Дитя своего времени. Мы вас плохо понимаем. Короче, увидишь, поговоришь сам. Одно гарантирую — прежнюю Вику ты не узнаешь.

Слова Вербицкого заинтересовали Глеба.

Вика… Виктория… Они учились в одной школе, только Глеб — двумя классами старше. Была худая, угловатая, с прямыми чёрными волосами. За её большой рот кто-то назвал девочку Щелкунчиком. Прозвище пристало надолго.

Это теперь Глеб понимал, сколько слез, вероятно, было пролито из-за насмешек сверстников. Но тогда…

Дети жестоки. Не сознавая того, они могут причинять нестерпимую боль и обиду друг другу, которая иной раз не выветривается из души и памяти всю жизнь.

Вику даже не защищало то, что она прекрасно рисовала. Старшеклассники, и те восхищались красочно оформленными стенгазетами, к которым приложила свою руку Вербицкая.

У Глеба с Викой была своя тайна. Когда он учился в десятом классе (она соответственно в восьмом), то получил от дочери предисполкома записку. Невинную по форме, но значительную по смыслу (о, Глеб уже был избалован обожанием девчонок и умел расшифровывать недомолвки!): «Не взялись бы Вы достать пригласительные билеты на концерт учащихся музыкальной школы для меня и моей подруги?»

Во-первых, Вика могла бы обратиться к нему с такой просьбой устно. Во-вторых, билеты не были проблемой. Но главное заключалось в другом. Это была записка к мальчику…

Глеб был избалован, но циником не был. Он передал в запечатанном конверте просимые билеты через посредника, но во время концерта к двум восьмиклассницам не подошёл. А сколько было благодарности, призыва и в то же время смущения во взглядах Вербицкой, которые она бросала на него!

К своей чести (а Ярцев ставил себе это в заслугу), он никому никогда не говорил об этом случае. Даже отцу, который более чем прозрачно намекал сыну, что весьма желал бы дружбы между Глебом и дочерью председателя облисполкома. Сиречь, хотел бы видеть её в своих снохах.

— Папа, — отмахивался Ярцев-младший, — да ты посмотри на неё!

— Что ты понимаешь! У Вики красивые глаза, рот…

— Рот?! — смеялся Глеб. — Ой, умру, ой, держите меня!

Летом, после того концерта, Вербицкие уехали в Москву. С тех пор Глеб не видел Вику. А прошло уже семь лет!

Единственное, что о ней знал Глеб (из разговора отца с Николаем Николаевичем), — Вика училась в художественном институте имени Сурикова в Москве.

— И все-таки в такой праздник уезжать сюда… — Глеб с сомнением покачал головой. — Провинция, она и есть провинция. Тут даже апельсинов или мандаринов не достанешь.

— По мне хоть бы их и век не было, — махнул рукой Николай Николаевич.

— Не понимаю, что на них так бросаются? Ну что может быть лучше хорошей антоновки или семиренки! Я всегда говорю: везём за тридевять земель, с другой, можно сказать, стороны земного шара всякие там бананы, манго, папайю! А своё добро — душистое, ароматное и полезное, да-да, в тыщу раз полезнее! — яблоки, груши и другую прелесть собрать и сохранить не можем! Частник предлагает заготовителям почти бесплатно: берите, пользуйтесь! ан нет! Для своего не хватает транспорта, тары и ещё черт знает чего! Вот, ей-богу, дай мне ананас, так я откажусь от него в пользу крыжовника! — Видя, что Глеб улыбается, Вербицкий прервал свою филиппику. — Ты не согласен?

— Да нет, просто вспомнил… — сказал Ярцев. — Был когда-то такой граф Завадовский, по-моему, в начале прошлого века… Так его сын прямо-таки помешался на ананасах. Потреблял их в несметном количестве. Сырыми, варёными…

— Как варёными? — удивился Вербицкий.

— Более того, их для него даже квасили. В бочках, как капусту… А потом варили из них щи или борщ.

— Нет, ты серьёзно? — все ещё не верил Николай Николаевич.

— Исторический факт!

— Это же… Это же стоило, наверное, кучу денег!

— Совершенно верно. Сын Завадовского умер чуть ли не в нищете!

— Да, — вздохнул Вербицкий. — Русская натура. — Не остановишь. — Он усмехнулся. — Вот что, Глеб, квашеными ананасами я тебя угостить не могу. А вот ужином…

— Нет-нет, — запротестовал Ярцев. — Спасибо. Я дома…

— Ох уж эта провинциальная скромность, — недовольно заметил Николай Николаевич. — Возьмём что-нибудь лёгкое, перекусим. От этого не растолстеешь. Понимаешь, не люблю я есть в одиночестве. Ну как?

— Уговорили! — засмеялся Глеб.

— Вот и ладненько, — потирая руки, произнёс Вербицкий. Он снял трубку, позвонил в ресторан и заказал ужин в номер. А Глеб, пока Николай Николаевич перечислял блюда, гадал, чем все-таки вызвана такая милость? Почему Вербицкий столь любезен с ним?

Вербицкий, положив трубку, продолжил разговор о дочери:

— Открою ещё один секрет. Вика едет поработать на пленэре. Ну, рисовать с натуры, на воздухе. Так это у них называется.

— Знаю, — кивнул Ярцев.

— У неё талант. Не как отец говорю… Послушай, как у тебя завтра день? — неожиданно перескочил он.

— Располагайте мною сколько вам надо, — с готовностью откликнулся Ярцев.

— Ну как же… Перед Новым годом… У тебя жена, — все ещё сомневался Вербицкий.

— Николай Николаевич, — обиделся Глеб. — Если я говорю…

— Хорошо, хорошо, — поднял вверх руки Вербицкий. — Сможешь подбросить нас с Викой в Ольховку?

— Запросто! Я бы рекомендовал прямо к отцу.

— Я так и хотел, — улыбнулся Николай Николаевич. — Примет?

— Господи! Доставьте ему такую радость! — воскликнул Ярцев, размышляя, кокетничанье это или просто элементарная вежливость? Уж кто-кто, а Вербицкий отлично должен знать, как к нему относится Ярцев-старший, испытанный приятель и бывший подчинённый.

За ужином договорились, что Глеб заедет за Николаем Николаевичем завтра к одиннадцати часам утра. Потом они встретят Вику и сразу отправятся в Ольховку.

— Стряхну с себя московские заботы, поброжу с ружьишком по лесу, — мечтательно произнёс Вербицкий. Он был заядлым охотником.

Глеб засиделся у Николая Николаевича до начала двенадцатого.

— Не мешало бы позвонить отцу, — прощаясь, сказал Глеб. — Предупредить.

— Ой, — поморщился Вербицкий, — эти пышные встречи, застолья… Я же знаю Семена Матвеевича! Мы тихо, скромненько.

Он проводил Глеба до лифта.

А когда Ярцев вернулся домой, Лена бросилась ему на шею, довольная поездкой к родителям, радостная от того, что хоть остаток вечера они проведут вместе, попивая холодное шампанское. По её словам, отец действительно собирался в Средневолжск накануне Нового года, но теперь не приедет. И вообще до весны не выберется. Глеб сообщил, что завтра повезёт Вербицких в Ольховку.

— А как же праздник? — жалобно вырвалось у Лены.

— Так в запасе целых двое суток! Успею вернуться десять раз!

— Смотри, — шутливо погрозила мужу Лена, — положит на тебя глаз московская художница.

— Вот уж чего не приходится опасаться! Ты бы видела эту страшилу!

Жена встала, подошла к нему сзади и тёплыми руками обняла за шею. Её волосы, мягкие, пушистые, пахнущие шампунем, щекотали Глеба.

— Боже мой, — не то прошептала, не то простонала Лена, — какая же я счастливая!

Он ощутил трепет молодого, жаждущего ласки тела.

— Ну? — тихо произнесла жена.

— Пойдём, — так же тихо и ласково ответил Глеб.

Ровно в одиннадцать Ярцев подкатил к гостинице «Волжская». Вербицкий, стоявший под большим бетонным козырьком, приветствовал его поднятием руки и солидно подошёл к машине.

— По тебе можно сверять часы, — сказал он, довольный, устраиваясь рядом с Глебом и энергично пожимая ему руку.

Глеб отметил про себя, что Николай Николаевич одет не по-полевому. Рассчитывает на амуницию отца?

— Ну и погодка! — озираясь, сказал Вербицкий.

— Все же лучше, чем гололедица, — ответил Глеб.

С неба сыпался не то снег, не то дождь. Из-под колёс автомобилей веером разлетались серые брызги. Дворники едва успевали смахивать с лобового стекла грязные потёки.

— Завтра обещали мороз. Так что гололёд обеспечен.

— Но мы уже будем в Ольховке.

Так, перебрасываясь незначащими фразами, доехали до вокзала, где пришлось протомиться в ожидании опоздавшего поезда три часа. Наконец объявили прибытие московского.

Когда возле них медленно остановился мягкий вагон, Николай Николаевич радостно замахал кому-то в окне и бросился к двери.

Глеб едва поспевал за ним. Пришлось ждать, пока выйдут скопившиеся в проходе пассажиры. Потом они зашли в опустевший вагон, пахнущий цитрусовыми: все пассажиры были увешаны авоськами с апельсинами и мелкими бледными мандаринами.

— Привет, — спокойно сказала стоящая у входа в купе женщина в джинсах, высоких сапогах, меховой короткой курточке и огромной лисьей шапке.

Вербицкий запечатлел на её полных, сочных губах нежный поцелуй, потрепал по щеке и нырнул в купе, откуда донеслось нетерпеливое радостное собачье повизгивание.

— Ну, здравствуй, Глеб! — протянула ему длинную изящную кисть незнакомка, чудесные глубокие серые глаза которой смотрели с чуть насмешливым любопытством.

— Вика! — Глеб задержал её ладонь в своих руках, от неожиданности растеряв все слова, которые приготовил для встречи. — Сколько лет, сколько зим!

— Я тебя сразу узнала, — сказала Вика, остановив свой взгляд на его ямочке на подбородке.

— А я тебя нет, — ответил Ярцев с улыбкой. — Честное слово! Ну прямо…

Договорить ему не дали: дородная женщина с двумя чемоданами разделила их. Вика отступила в купе. И когда Глеб вошёл в него, то увидел трогательную картину: Николай Николаевич расположился на сиденье, а в его колени упирался лапами лохматый пёс, стараясь лизнуть хозяина в лицо. Но псу не удавалось это из-за намордника.

— Познакомься, — показала на собаку Вика. — Дик.

Услышав своё имя, пёс повернул голову. Был он весь какой-то круглый, с плотным лоснящимся мехом и кольцом закрученным хвостом.

— Лайка, — скорее утвердительно, чем вопросительно произнёс Ярцев.

— Порода! — протянул Николай Николаевич, потрепав собаку по загривку.

— Носильщика, наверное, надо?

— Зачем? — деловито взялся за чемодан Глеб, обозревая немногочисленный багаж Вики. — Управимся.

— Конечно, — поддержала она, надевая на плечо зачехлённое ружьё и беря в руки спортивную сумку. — А ты, папа, возьми мольберт. Надеюсь, донесёшь?

— усмехнулась дочь.

— Мы ещё можем! — бодро ответил Николай Николаевич, подхватывая деревянный плоский ящик, и, скомандовав собаке: «Рядом!» — первый двинулся к выходу.

Ярцеву помимо чемодана досталась ещё целлофановая сумка с рекламой сигарет «Кент», полная огромных, чуть ли не с голову ребёнка, грейпфрутов.

В машине Вербицкий сел рядом с Глебом, а Вика расположилась с собакой на заднем сиденье.

— Как мать? — поинтересовался Николай Николаевич у дочери. — Небось сердится на нас, что бросили?

— По-моему, даже довольна, — ответила Вика, не отрывая глаз от окна. Первый Новый год не будет торчать у плиты. Её пригласили Колокольцевы. Ты же знаешь, зимой у них на даче — прелесть!

— Ещё бы! Барвиха! — Заметив, что дочь не налюбуется родным городом, Вербицкий сказал: — Средневолжск-то, а? Не узнать! Строят не хуже, чем в матушке-Москве.

— Угу, — кивнула Вика, оглядывая громаду проплывающего мимо Дворца спорта. — Но я люблю набережную, Рыбачью слободу…

— Это ты сейчас увидишь, — пообещал Ярцев, сворачивая к Волге.

Слова гостьи несколько задели его: намеренно показывал Вике новые современные строения в городе, чтобы поняла, каким он стал, а ей, видишь ли, подавай провинциальные прелести.

Впрочем, это, наверное, и есть ностальгия по детству, с которым связаны и великая река, и тихие окраины, утопающие в садах и рощах. Совсем ещё юными они каждую весну ходили смотреть на ледоход, а в Рыбачьей слободе ботаничка проводила занятия на свежем воздухе.

Правда, сейчас стояла зима, и все же Вика не смогла сдержать восторга, когда они ехали по набережной, потом — по кривым улочкам предместья.

Глеб видел её лицо в зеркале заднего обзора и вдруг вспомнил замечание своего отца, когда-то сделанное в адрес Вики. Насчёт её глаз и рта.

«А батя-то был прав, — подумал Ярцев. — Какие чувственные, манящие губы… Глаза тоже красивые, ничего не скажешь. Николай Николаевич не соврал: Вику не узнать. Как в сказке Андерсена — из гадкого утёнка вырос прекрасный лебедь».

Всегда чувствующий себя выше женщин, с которыми ему до сих пор приходилось встречаться, Глеб ощущал — теперешняя Вика словно бы смотрит на него сверху вниз. Он старался понять — отчего? Может, столичность? Принадлежность к кругу людей, занимающих высокое положение? Вращение в художественной элите?

— Глеб, сделай милость, остановись, — попросила Вика.

Они уже пересекли городскую черту. Ярцев встал на обочине.

— У Дика очень важные дела, — с улыбкой объяснила девушка, выходя с собакой из машины.

Пёс бросился к молодым сосенкам, растущим у дороги, и бесцеремонно задрал ногу у первого же дерева.

Николай Николаевич вопросительно посмотрел на Ярцева — что он скажет о Виктории? Но Глеб отвёл глаза.

Он наблюдал за девушкой, которая в ребячьем восторге лепила снежки и бросала в Дика, который, покончив со своими делами, кидался за белыми кругляшами и радостно повизгивал. А мысли Глеба снова переключились на своего отца, и он не мог не признать, что Семён Матвеевич понимал толк в женщинах, в их красоте. То, что Глеб чувствовал ещё в раннем детстве, с годами открылось во всем своём точном и полном смысле: батя был увлекающимся (мягко выражаясь) мужчиной.

Судя по старым фотографиям, Калерия Изотовна, мать Глеба, была красивая, очень женственная, в её облике чувствовалась какая-то светлая одухотворённость. Ярцев не помнит, чтобы она хоть раз повысила голос, сделала резкий жест, сказала грубое слово. Даже в те, прямо скажем, не редкие периоды, когда отец вдруг на некоторое время превращался в сверхзанятого человека, заявлялся домой под утро, а то и вовсе не ночевал. Детям — старшему Родиону и младшему Глебу — с непонятной виноватостью Семён Матвеевич объяснял, что его замучили работа и вымотали командировки. Но они каким-то шестым чувством (особенно Родя) ощущали, что не в этом причина. По окаменелости матери, по её повышенной ласковости и нежности к сыновьям…

Глеб до сих пор не знает, кто от кого ушёл: Семён Матвеевич от матери или Калерия Изотовна от него. В один прекрасный, как говорится, день Глебу сказали, что батя уехал в длительную командировку. Однако это была липа, причём шитая белыми нитками. Глеб видел отца в служебной машине в Средневолжске, а один раз столкнулся с ним чуть ли не нос к носу на улице.

Открыл глаза младшему брату старший. Вызвал его пройтись по городу и, остановившись на набережной, глядя на вечернюю холодную Волгу, хриплым срывающимся голосом произнёс:

— Ты уже не сосунок. И должен знать, что этот… Этот бабник нас бросил.

Словно кипятком ошпарили душу Глеба эти слова. Он знал, о ком речь. Но его поразила ненависть брата к отцу. А ещё больше, что тот ушёл от него, младшего сына, своего любимца!

— Врёшь, — тихо сказал Глеб.

— Спроси у него самого, — презрительно ответил Родион и пошёл прочь, в ярости стуча сжатым кулаком по парапету.

Ему тогда был двадцать один (недавно вернулся из армии), а Глебу — пятнадцать.

Глеб не знает, почему он тут же бросился в учреждение Семена Матвеевича. Привычка всегда слышать, что отец работает допоздна?

Батя действительно находился ещё там, хотя время было около девяти.

Увидев полные слез глаза сына, его перекосившееся лицо, Семён Матвеевич ласково сказал:

— Здравствуй, Глеб… Садись.

Тот послушно сел, не заметив, однако, особого смущения отца. Скорее уж в Семёне Матвеевиче ощущалась решимость. Видимо, поставить последнюю точку.

— Для твоего ума это пока очень сложно, — продолжал Ярцев-старший. — Дай господи, чтобы понял потом. Поверь только, бросать я никого не собирался. Так получилось. Словом… — Он махнул рукой.

— А Родион говорит… — с клёкотом вырвалось у Глеба.

— Эх, Родька, Родька, — вздохнул отец и неожиданно жалобно спросил: — Ты-то хоть будешь со мной?

— Конечно, папа, конечно! — бросился к отцу Глеб.

— Ну и слава богу, — с облегчением произнёс тот, прижимая к себе сына.

Отец расспросил о школе, поинтересовался, есть ли в чем нужда — в деньгах, вещах. Прощаясь, он сказал:

— Не переживай шибко, скоро все утрясётся…

Смысл «утрясётся» прояснился только через полгода. А в тот день Глеб вернулся домой за полночь: бродил по городу с потрясённой, переворошённой душой и разумом. На вопрос встревоженной матери, где он пропадал, Глеб сказал, что был у отца.

— Ну и хорошо, — почему-то спокойно произнесла она. Была с Глебом ровна, нежна, но ничего не объясняла.

Полгода отец не жил на своей квартире по улице Свободы. За это время Родион женился на женщине старше себя на четыре года, с ребёнком. Они работали на одном заводе. Вскоре старший брат со своей супругой получили трехкомнатную квартиру от предприятия. Глеб потом узнал, что в этом помог Родиону отец. Через Николая Николаевича Вербицкого. Мать переехала жить к старшему сыну. Вот тогда-то и вернулся Семён Матвеевич в свой дом. С двадцатисемилетней Златой Леонидовной. Она была красавица. И очень соответствовала внешностью своему имени — золотые кудри, персиковый цвет лица и светло-янтарные глаза.

Глеб остался с ними. Единственным чадом, так как Ярцев-старший с новой женой детей не заимели.

Вопрос же, кто кого оставил, так и остался для Глеба открытым, потому что Родион как-то сказал брату, что Калерия Изотовна сама, мол, указала отцу на дверь, не в силах дольше терпеть его измены.

Первое время после разъезда семьи Глеб метался, считая, что совершил предательство по отношению к матери. Развалилась и его дружба с братом, который не скрывал своего неудовольствия, когда Глеб приходил к ним. Как всегда, мать оказалась мудрее всех.

— Не принимай слова Роди близко к сердцу, — сказала она сыну однажды.

— Брат есть брат.

И то, что младший сын остался с отцом, она не осуждала. С Глеба словно сняли непосильную ношу. Вскоре у Родиона в семье произошло прибавление. И какое — сразу двойня!

Никогда Глеб не забудет того дня, когда он, выходя из школы, попал в объятия брата. И хотя стоял лютый мороз, тот был весь нараспашку, без шапки, с невероятно радостным и глупым лицом.

— Поздравляю дядьку! — Он схватил Глеба поперёк тела и попытался подбросить вверх. — Слышь, дядька, у тебя два племяша! Яшка и Аркашка! Знай наших!

Родион потащил брата разыскивать живые цветы (выложил кругленькую сумму улыбчивому и загадочному человеку с южной внешностью), и они вместе пошли в роддом, чтобы передать букет роженице.

Глебу казалось, что теперь-то они снова будут близки с братом, как в детстве, вернётся к ним радостное единение. Но то оказалось лишь единичной, последней вспышкой братской дружбы.

Родион окунулся в заботы (шутка ли, двое детей) и Глеба словно не замечал. Но былое отчуждение исчезло — и то слава богу! Осталось лишь равнодушие. Правда, отца старший сын так и не простил…

— Ну, тронулись? — сказала Вика, хлопая дверцей и утихомиривая расходившегося пса.

Глеб, оторвавшись от своих мыслей, включил зажигание.

— Ой, Виктория, — недовольно заметил Николай Николаевич, — загубишь ты охотничью собаку! Тебе бы все играться.

— Сам виноват, — парировала дочь. — Не стоило, живя в Москве, обзаводиться охотничьей собакой.

— Что поделаешь, люблю, — вздохнул Вербицкий и, обращаясь к Глебу, сказал: — Охотничьи собаки — моя страсть.

Пёс, словно поняв, что говорят о нем, радостно взвизгнул.

Николай Николаевич стал расписывать достоинства лаек. Действительно, собаки были его коньком. Глеб сделал вид, что внимательно слушает, но его больше занимала дорога. И это не ускользнуло от Вики.

— Папа, в этом деле ты профессор, но не отвлекай нашего водителя.

— Молчу, молчу! — поднял руки Вербицкий.

А шоссе было действительно тяжёлым для водителя. Подмораживало, и надо было быть предельно осторожным. Летом Глеб добирался до Ольховки часа за три, теперь же они прибыли в райцентр через добрых четыре. Отсюда до совхоза «Зеленые дали», где директорствовал Семён Матвеевич Ярцев, было ещё километров двадцать. Так что когда бежевая «Лада» Глеба въехала на центральную площадь совхоза, уже стемнело.

— Заглянем к бате в контору или сразу домой? — спросил Глеб.

— Домой, только домой! — воскликнул Вербицкий. — Не будем афишировать наш приезд.

— Все равно через минуту весь посёлок узнает, — улыбнулся Глеб, сворачивая в боковую улочку. — Деревня есть деревня.

Они миновали ровный ряд добротных домов с мезонинами, гаражами и аккуратными хозяйственными постройками.

— Богато живут, — не удержался от замечаний Вербицкий.

— Вот и приехали, — сказал Глеб, останавливаясь у ажурных металлических ворот, за которыми виднелся роскошный двухэтажный особняк с большими окнами, светившимися уютно и зазывно.

Ярцев вышел из машины, нажал на кнопку звонка. Трепыхнулась занавеска на одном из окон, и чьё-то лицо прильнуло к стеклу. Через полминуты створки ворот сами раздвинулись, и Ярцев подал «Ладу» к дому, из которого уже выходила радостная хозяйка в накинутом на плечи оренбургском платке.

— Господи! — всплеснула руками Злата Леонидовна, увидев, что из машины помимо пасынка выходят Вербицкий и его дочь. — Николай Николаевич, дорогой! Вот радость-то!

Николай Николаевич галантно поцеловал ей руку, указал на Вику:

— Узнаете?

— А как же! — заключая в объятия дочь Вербицкого, проговорила с торжественными модуляциями в голосе Ярцева. — Дай-ка я на тебя посмотрю!.. Расцвела!

Вика ответила просто:

— Я очень рада видеть вас, тётя Злата.

Дошла очередь до Глеба. Мачеха чмокнула его в щеку, прошлась пятернёй по волосам.

— Забываешь нас, сынуля.

— Диссертация, — начал было оправдываться Глеб.

— А позвонить нет времени?

Потом был представлен Дик, вызвавший у хозяйки дома совершеннейший восторг.

— Ну, в дом, в дом! — провозгласила Злата Леонидовна.

Не успели вынуть из машины вещи, как у ворот взвизгнул тормозами примчавшийся как бешеный «уазик».

Сработал невидимый сельский телеграф.

— Вот черти! — гремел баском широко шагающий к дому Ярцев-старший в расстёгнутой дублёнке. — Ну хороши, ничего не скажешь! Даже не сообщили!

— Сюрприз, так сказать, — улыбнулся Вербицкий, обнимаясь с хозяином. — Но ты как узнал?

— У меня разведка поставлена, будь здоров, — засмеялся Семён Матвеевич. — Батюшки, Вика! — развёл он руками. — Уважили, братцы! Ей-ей! Такой подарок к Новому году!

Он поцеловал девушку в лоб.

— Приглашай в свои апартаменты, — сказала мужу Злата Леонидовна, кивая на дом.

— Дом твой, — хохотнул Ярцев-старший. — А я прописан в Средневолжске.

— Милости просим, дорогие гости, — нараспев произнесла Злата Леонидовна.

Все потянулись в особняк, радуясь, что утомительная дорога позади и их ждут уют и гостеприимство.

Утром следующего дня — а это было 30 декабря — гости, в том числе и Глеб, проснулись поздно. Семён Матвеевич давно уже уехал в контору, так что потчевала приезжих завтраком одна хозяйка.

За ночь убрались куда-то тучи, небо очистилось, и на дворе стоял волшебно-прозрачный солнечный день.

Завтракали в просторной кухне, обшитой деревом и украшенной огромными блюдами семеновской росписи, играющими пламенными красками от яркого света, льющегося из широкого окна.

— Какая у вас тут красота, тётя Злата! — восторгалась Вика, глядя через окно на голубые ёлочки у самого дома, усыпанные сверкающим снегом.

— А тишина! — добавил Николай Николаевич.

— И красота и тишина в наличии, — усмехнулась Злата Леонидовна, подавая всем кофе со сливками. — Особенно хорошо, если на недельку-другую.

— В город тянет? — спросил Вербицкий.

— Ещё бы, — со вздохом призналась хозяйка. — Я же городская до мозга костей. Дачку здесь иметь не отказалась бы, а вот жить постоянно…

— И Семён Матвеевич того же мнения? — продолжал интересоваться Вербицкий.

— Спросите у него, — ответила Ярцева и переменила тему. — А вам как в Москве? Небось совсем превратились в коренных столичных жителей?

— Да как сказать, — неопределённо ответил Николай Николаевич. — В Москве, конечно, масштабы другие. Но, признаюсь честно, никак не привыкну к сутолоке, коловороту людскому. А транспорт! Переполненное метро, автобусы… Иной раз это просто убивает! Выбраться куда-нибудь в гости — целая проблема.

— Но вас, наверное, это не касается, — перебила гостя Злата Леонидовна.

— В каком смысле? — не понял Николай Николаевич.

— Ну, видимо, у вас персональная машина.

— Никакой персональной.

— Как? — изумилась хозяйка. — Начальник главка! Член коллегии!

— Ну и что, — пожал плечами Вербицкий. — Персональные только у министра и его заместителей. Я же пользуюсь одной «Волгой» на двоих. И, чтобы не ссориться, мы договорились, что каждый ездит через день.

— Ну и ну! — все ещё удивлялась Ярцева. — Ведь вы вершите огромной отраслью! На всю страну! Это же выше, чем председатель облисполкома!

— В принципе — да, — кивнул Николай Николаевич.

— Но ведь в Средневолжске у вас была персональная! И, насколько я знаю, даже два шофёра!

— Было, было, — улыбнулась Вика. — Случалось, едешь в папиной машине, регулировщики честь отдают.

— Не тебе же, — усмехнулся Вербицкий.

— Вот я и говорю: самой машине козыряли! — засмеялась Вика. — Здесь папа был кум-королю! Знаете, я очень стеснялась. Особенно в школе. Везде меня совали первой. Учителя помнили день моего рождения, поздравляли. Ученики добивались дружбы. А за спиной — шептались. — Она вздохнула. — Спросите у Глеба, что обо мне говорили за глаза. Так ведь, а?

Все посмотрели на Ярцева. А он не знал, что ответить.

— Что ты, Вика, — пробормотал Глеб, ошарашенный вопросом, и вспомнил её прозвище — Щелкунчик.

— Брось, — махнула рукой Вика. — Я знаю. — Видя, что щекотливая тема не очень пришлась к столу, она улыбнулась. — Тётя Злата, в Москве другие кумиры. Вот взять хотя бы папиного министра. В своём кабинете он Зевс-громовержец! А вышел на улицу — никто! Другое дело — Вячеслав Тихонов, Иосиф Кобзон, Инна Чурикова или Алла Пугачёва. Их узнают, млеют от восторга.

— Это понятно — звезды, — с почтением произнесла хозяйка.

— Ну, ещё космонавты или дикторы телевидения, — добавил Вербицкий.

— Так что наш папуля… — сказала Вика и замолчала, прислушиваясь к чему-то.

В прихожей раздался какой-то странный шум.

— Злата Леонидовна! — послышался голос.

— Это ёлка, — сказала хозяйка, выходя из кухни.

— Ёлка? — обрадовалась Вика и бросилась в переднюю.

Глеб тоже вышел и увидел парня с высокой, под потолок, лесной красавицей.

— Познакомьтесь, это Рудик, мой незаменимый помощник, — представила парня Злата Леонидовна.

Тот вежливо поздоровался, с трудом удерживая в руках ёлку, густые ветви которой шуршали по стенам.

Дом наполнился запахом хвои.

— Куда? — спросил Рудик.

— В большую комнату.

Все забыли о завтраке и собрались в просторной гостиной, где «помощник» по-хозяйски освобождал место для новогодней красы. К дереву была уже прилажена деревянная крестовина. Поместили ёлку в углу, передвинув диван, журнальный столик и кресла.

— Я пойду, Злата Леонидовна, — сказал парень. — Семён Матвеевич просил вас отыскать шампуры, я их прихвачу.

— Сейчас, сейчас, — засуетилась хозяйка. — Кофе выпьешь?

— Спасибо, — улыбнулся белозубым ртом Рудик, приглаживая русые вихры.

— Я уже чаёвничал… И ещё Семён Матвеевич просил передать, что скоро будет.

Получив из рук Ярцевой связку шампуров, он ушёл. Буквально минут через пятнадцать приехал на своём «уазике» хозяин дома.

— Ну как, гости дорогие? — весело произнёс он, застав всех ещё в гостиной. — Выспались?

— Давненько не задавал такого храпака, — признался Вербицкий.

— Теперь я весь в вашем распоряжении, — провозгласил Ярцев-старший.

— Так закинем ружьишки за плечи — и в лес! — обрадовался Николай Николаевич.

— Э, Николай Николаевич, быстро сказка сказывается, — усмехнулся Семён Матвеевич. — И потом, ты сам виноват. Предупредил бы заранее.

— За чем же остановка? — удивился Вербицкий.

— Не будем же мы палить по зайчишкам на совхозных полях! — рассмеялся Ярцев. — Надо подальше, в лес. Там у меня избушка на такой случай имеется. А избушку ту трэба, как говорят хохлы, протопить, прибрать. Да и не доберёшься к ней на машине, вон сколько снега за последние дни навалило.

— Сани, я думаю, найдутся? — спросила Вика. — Моя мечта — прокатиться в розвальнях. Так, кажется?

— А ты что, тоже собираешься с нами? — удивился отец.

— Конечно!

— Охотиться? — уточнил Семён Матвеевич.

— Зачем? Писать зимний лесной пейзаж… и вообще…

— Сани, конечно, можно, — посмотрел на Вербицкого хозяин. — А это значит, ещё двоих кучеров.

— Нет-нет! — запротестовал Николай Николаевич! — Вика, что за барство?

— сделал он выговор дочери. — Отрывать людей. Да и лишние разговоры ни к чему…

— Я тоже так подумал, — сказал Семён Матвеевич. — Сейчас к той избушке очищает дорогу бульдозер. И раз с нами Вика — поедем на двух машинах. Вы на Глебовой «Ладе», а я со всем снаряжением — на «уазике». Сам за рулём. Устраивает?

— Во-во! — обрадовался Вербицкий. — Никого из посторонних.

— Не беспокойся, — заверил его Семён Матвеевич. — Все свои. Рудик — парень проверенный.

— А что Рудик? — не понял Вербицкий.

— Который ёлку принёс, — объяснила Злата Леонидовна. — Это шофёр Семена… Он поехал на бульдозере в Кабанью рощу, где охотничий домик. Поверьте, Николай Николаевич, на него можно положиться, как на родного сына.

— Короче, часика через два тронемся, — подытожил хозяин. — Дотемна, может быть, ещё успеем поохотиться. Переночуем в той избушке, а уж завтра, с утречка, загоним зверя поосновательней. И вернёмся. К праздничному столу и… — он указал на ёлку. — Принимается?

— Отлично! — потёр руки Вербицкий.

Каждый занялся своим делом. Виктория отправилась с Диком на околицу посёлка: ей не терпелось взяться за фломастер. Семён Матвеевич и Николай Николаевич принялись готовить охотничье снаряжение. Злата Леонидовна достала коробки с ёлочными украшениями. Дела не было только у Глеба. Но мачеха нашла — попросила разобраться с электрогирляндой: несколько лампочек не горели, надо было заменить их.

Но сначала он позвонил в Средневолжск, на работу жене, и сказал, что вернётся завтра вечером. Та поворчала и попросила, чтобы приезжал пораньше. Не к самому застолью — ведь приглашены гости, их надо кому-то развлекать, так как на её плечах праздничная готовка. Глеб пообещал.

А тем временем Семён Матвеевич у себя в кабинете на втором этаже забросал гостя вопросами: что думают и говорят в Москве о перестройке, какие ходят слухи.

— А ты не можешь задать мне вопросы полегче? — усмехнулся Вербицкий.

— Могу. Тогда скажи, что делается в вашем ведомстве?

— Что касается нашей конторы, то в ней в основном перестраивают кабинеты, — осклабился Вербицкий. — Да ускоренным темпом плодятся новые инструкции и указания.

— Это уж точно, бумаг заметно прибавилось, — согласился Ярцев. — На себе чувствую. И все же, перемены какие-нибудь будут?

— Ой, Матвеевич, о чем ты говоришь! — усмехнулся Николай Николаевич. — Вспомни, сколько на нашем с тобой веку провозглашалось разных новых широковещательных программ! И что из того?

— Как же так? — несколько растерялся хозяин. — А переход на хозрасчёт, самофинансирование, самоокупаемость?

— Это всего лишь новая упаковка, а содержание старое, — пожал плечами Вербицкий. — Пока живы министерства, без наших инструкций, указаний, одним словом, директив, вам не обойтись.

— Значит, ты считаешь… — вопросительно посмотрел на него Семён Матвеевич.

— Поговорят, пошумят, а в основном все останется по-прежнему.

Слова гостя удовлетворили Ярцева. И он стал нахваливать ружьё Николая Николаевича.

— Ты же знаешь, — сказал тот, — я всегда предпочитал бельгийские. Именно эти — «франкотт». Штучное производство. Отделка-то, отделка, а?

— Классная, — кивнул Семён Матвеевич, рассматривая рельефную художественную гравировку на металлических частях. — Пробовал?

— В Белоруссии. Отличная балансировка, посадистость. Я уже не говорю о постоянстве боя! А ты что возьмёшь? — спросил Вербицкий, оглядывая солидную коллекцию оружия хозяина.

— Моего «Джемса Пэрдэя», — ответил Семён Матвеевич, переламывая двустволку и глядя стволы на просвет. — Верная штука, ни разу не подводила. Между прочим, отдал за него семь с половиной тысяч.

— Семь с половиной? — присвистнул Вербицкий, беря ружьё из рук хозяина.

— Копейка в копейку, — подтвердил Ярцев. — Уверяю тебя.

— Девятый калибр, — сказал Николай Николаевич, рассматривая ружьё. — Думаешь, подстрелим кабанчика?

— Или лося, — подтвердил Ярцев. — Попадаются частенько. Ещё хочу прихватить вот это. — Он взял плоский футляр из кожзаменителя, открыл его и бережно вынул красиво инкрустированное и гравированное ружьё. — Испытаю в первый раз.

— Дай-ка, дай-ка! — загорелись глаза у Вербицкого. — ТОЗ-34 Е… Какая прелесть!

— Новинка.

— Слыхал, а вот держать в руках не приходилось. Молодцы, туляки, что возрождают производство уникального оружия! Где достал? — спросил Николай Николаевич с завистью.

— Где достал — секрет, — улыбнулся Семён Матвеевич. — Но вот если хочешь, сделаю и для тебя.

— Спрашиваешь! Конечно, хочу! — Вербицкий не мог налюбоваться ружьём.

— Смотри, ведь могут же у нас. И ещё как! Получше всяких там «зауэров», «манлихеров» и «винчестеров»!

— Патриот, — похлопал его по плечу Ярцев. — А у самого — «франкотт».

— Так если бы у нас раньше выпускали такую красотищу! — потряс ТОЗом Николай Николаевич. — Ведь туляки всегда делали отличное оружие, но серийное. А я люблю, чтоб редкое. И отделка. Кому нравится шаблон?

— Ты прав, — согласился Ярцев.

— Послушай, — вдруг спросил Вербицкий, отдавая ружьё, — как ты сюда…

— Скатился? — с кислой улыбкой закончил за него Семён Матвеевич. — Обстоятельств несколько. А началось все с того времени, когда создали областной агропром. С Лагутиным, председателем, у нас сразу начались трения. Уж кто-кто, а ты его знаешь как облупленного. Твой бывший зам.

— Занозистый мужик, — нахмурился Вербицкий. — Он и под меня копал. Да не по зубам я ему оказался. И что же вы с ним не поделили?

— Во-первых, как ты правильно сказал, любви к тебе он особой не питал. А я вроде бы твой кадр.

— Не думал, что он такой злопамятный, — покачал головой Николай Николаевич. — Дальше?

— Дальше, — усмехнулся Ярцев. — Это уже из порядка причин не личного характера. Понимаешь, у Лагутина свои, местные заботы и проблемы, а у моего республиканского начальства — свои. Да что объяснять! Сам отлично знаешь эти увязки-неувязки. Словом, господа грызутся, а у слуг щеки от оплеух горят. А тут пленум обкома… Нового первого избрали. При старом я бы удержался. Новый же поддержал Лагутина. Вообще сейчас прополка идёт — о-е-ей! А мой участок всегда был трудным. Раньше я умел ориентироваться, а тут чувствую — надо делать ход конём. Понимаешь, из проигрыша сделать выигрыш. Хотя бы для видимости…

Ярцев замолчал, укладывая ружьё в футляр.

— Ну и? — нетерпеливо спросил Вербицкий, слушая Ярцева с большим вниманием.

— В октябре прошлого года хоронили Костюкова, директора «Лесных далей»… Представляешь, только что повесили на грудь вторую Звезду Героя, а он…

— О, Костюков был голова! — закивал Вербицкий.

— Что ты! Оставил хозяйство — любо-дорого посмотреть! Я сейчас забот не знаю! У меня главный агроном — хоть завтра в академики ВАСХНИЛ! А жилищный фонд! А культура! Не говоря уже о самом производстве!

— Так ты сам сюда напросился?

— А что оставалось делать? Ждать, пока дадут по шапке и предложат какой-нибудь колхоз поднимать?

— Что ж, ход правильный, — после некоторого размышления одобрил Вербицкий. — Отличный ход, ты на виду… Сам себе голова. Вокруг все с тобой здороваются каждый день, уважают. Понимаешь, знают, как говорится, в лицо. И сделать можно много хорошего. Главное — видишь результаты своего труда. А природа чего стоит! Так что живи себе на здоровье. — улыбнулся он.

— Радуйся жизни.

— Легко сказать, — вздохнул Ярцев. — Я из таких, кому подавай простор. Пусть область, но все же размах! Порох-то есть! А тут, как ни верти, понижение… даже снится, что я снова в Средневолжске. Ведь столько трудов там положено! Возьмите хотя бы квартиру — в центре, четырехкомнатная! Такую теперь не получишь. Потолки под четыре метра! Не могу с ней расстаться, и все тут!

— Это ты правильно сделал, что сохранил её за собой, не выписался, — одобрил Вербицкий. — Хотя дом у тебя тут — шикарный! Шесть комнат!

— Ну уж дураком меня не назовёшь, — усмехнулся Семён Матвеевич. — А в этой хатке, — он оглядел стены, — Злата прописана. Так что комар носа не подточит. Правда, она рвётся в Средневолжск — спит и видит!

— Говорила… Насколько я понял, ты считаешь это временным, так сказать, тактическим отступлением? — пристально посмотрел на приятеля Вербицкий.

— Мы предлагаем, а бог располагает.

— И все же какие планы?

— Ну, через годик хорошо бы сюда, — Ярцев ткнул себя в грудь, — Героя… Поможешь, а?

— Это можно. А потом?

— И дальше рассчитываю на дружескую помощь, — хохотнул Семён Матвеевич, однако не очень смело. — Верные люди тебе небось нужны? Я имею в виду Москву.

— Хочешь честно? — посуровел Вербицкий.

— Разумеется, — несколько напрягся хозяин.

— Когда ты ещё возглавлял облсельхозтехнику, я делал заход насчёт тебя в министерстве. В кадрах обещали поддержать. А тут вдруг — бац! Узнаю, что ты теперь в Ольховке. Ну сам подумай, как я теперь буду ставить вопрос? — Увидев, что Ярцев нахмурился, он добавил: — Понимаешь, должность — не проблема, а вот прописка, квартира…

— Неужели твой министр не может снять трубку и позвонить председателю Моссовета? — с надеждой посмотрел на приятеля Ярцев.

— Министров много, а председатель один. И потом, за кого просить? Директора совхоза?

— Насколько я помню, однажды один товарищ с должности директора совхоза попал прямо в кресло министра сельского хозяйства Союза, — серьёзно проговорил Ярцев и улыбнулся. — Но я, как ты понимаешь, в министры не набиваюсь.

— Ладно, вернусь в Москву, провентилирую, — пообещал Вербицкий.

— И на том спасибо, — обрадовался Семён Матвеевич. — Что это мы все обо мне да обо мне… Сам-то как живёшь?

— Жаловаться грех.

— Понимаю, — хитро посмотрел на Вербицкого Ярцев, — значит, правда, что тебя хотят в замминистры?

— Ну ты даёшь! — хмыкнул Николай Николаевич. — Действительно, разведка у тебя работает отменно! Ведь насчёт этого и в Москве-то в курсе лишь узкий круг.

— Выходит, скоро?

— Не знаю, не знаю… — ответил неопределённо Николай Николаевич. — В ЦК решается. Только прошу тебя, об этом пока…

— Ни-ни! — приложил обе руки к груди Семён Матвеевич. — Ни одной душе!

— Даже Злате! — поднял палец Николай Николаевич.

— Будь спокоен, — заверил Ярцев и радостно потёр руки. — Поохотимся мы с тобой на славу! Гарантирую!

В Кабанью рощу добрались не так быстро, как предполагали. Бульдозер хоть и расчистил дорогу, но для сугубо городской машины, какой являлась «Лада», она была нелёгкой. Семён Матвеевич, ехавший впереди, несколько раз останавливался, чтобы помочь увязавшему в снегу сыну. Однако эти помехи никому не испортили настроения: уж больно прекрасно было все вокруг — и погода, и торжественно-величественный лес, и ожидающие впереди удовольствие и отдых.

Наконец показался домик на берегу озера, а возле него — бульдозер.

— Как в сказке! — с восторгом произнесла Вика. — Избушка, дымок из трубы и укутанные снегом ели!

Встречать их вышел Рудик. Он помог отнести в дом сумки с продуктами и снаряжение для охоты.

— Солидно, — сказал Вербицкий, когда они зашли в «избушку».

Это был огромный сруб, разделённый перегородками на несколько вместительных комнат. Самая большая — нечто вроде горницы, только вместо русской печи — камин, отделанный чеканкой. В нем яростно пылал огонь.

На стенах висели шкуры медведя и крупного лося, рога которого были прибиты над входом. На полу лежал грубый палас. Из мебели — лишь простой стол и тяжёлые стулья из толстых досок.

Рудик выдал всем тулупы и валенки, что привело Вику в восторг.

— Можем играть трагедию, — заметил Глеб, когда они облачились в тулупы.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Вика.

— По-гречески козёл — трагос, — объяснил Глеб. — В Древней Греции во время праздников, или дионисии, как их называли, актёры разыгрывали представления. Одеты они были в козлиные шкуры. Отсюда и пошло название — трагедия.

— Так это же овчина! — засмеялся Семён Матвеевич, одёргивая на сыне тулуп.

— Да? — смутился Глеб и поправился с улыбкой: — Что ж, мы можем разыграть русскую трагедию. Не в козлиных, а в бараньих шкурах.

Ярцев-старший повёл всех посмотреть баню, которая стояла на самом краешке берега. А дальше простиралось плоское блюдо озера. До противоположного берега было километра три.

— Русская баня — это хорошо, — одобрительно отозвался Николай Николаевич, осмотрев предбанник, парилку и самоварную. — А то в Москве все помешались на саунах… И что прямо у воды, тоже здорово! Попарился — и сразу бултых в озеро!

— Так и задумано, — кивнул Семён Матвеевич. — У меня тут в августе отдыхал Элигий Петрович…

— Соколов? — удивился Вербицкий.

— Начальник управления? — уточнила Вика.

— Он самый, — ответил довольный Ярцев-старший. — Был в полном восторге от баньки.

— Кстати, — сказал Глеб, — знаете, как в России многие раскусили, что Лжедмитрий чужестранец?

— Интересно, — повернулся к нему Вербицкий.

— Потому что он не любил баню, — объяснил Глеб. — Об этом писал знаменитый учёный и путешественник Адам Эльшлегер, известный больше под именем Олеарий.

— Действительно, перефразируя Гоголя — какой русский не любит баню! — засмеялся Николай Николаевич. Он посмотрел на солнце и предложил: — Ну, Матвеич, махнём в лес? А то светило скоро закатится.

— Я готов!

Взяв ружьё и приладив к валенкам лыжи, они отправились в лес, сопровождаемые возбуждённой собакой.

Вика, чтобы не терять времени даром, тут же устроилась на берегу озера с этюдником. Глеб наблюдал за её работой. На бумагу ложились быстрые линии, штрихи, складываясь постепенно в пейзаж, который Ярцев видел перед собой. Девушка молчала.

— Не мешаю? — на всякий случай спросил Глеб.

— Нисколько… Даже люблю поговорить, когда пишу. — откликнулась Вика.

— Послушай, а тебе не будет скучно на Новый год с…

— Предками? — с улыбкой подхватила девушка.

— Начнётся «а помнишь?», «а вот в наше время», — сказал Глеб, у которого вдруг мелькнула мысль увезти Вику в Средневолжск; пусть гости, которых он пригласил к себе, знают, какие у него, Глеба, знакомства!

— Знаешь, надоели компании, суета… Так здорово встретить Новый год в деревне!

— Обычно ты где встречаешь? — поинтересовался Глеб.

— Где только не встречала! И в Доме кино, и в ЦДЛ, и в Доме работников искусств, и в Доме композиторов! Публика вроде разная и в то же время одинаковая. — Она криво усмехнулась. — Сплошные знаменитости, аж плюнуть некуда!

«Красуется? — подумал Глеб. — Вроде не похоже».

Сам бы он многое отдал, чтобы встретить новогодний праздник в любом из тех творческих клубов в Москве, которые назвала Вербицкая.

Вдруг издалека, из леса, прогремел выстрел, затем второй. И это показалось таким неестественным среди белой царственной тихой природы.

— Тешатся наши старики, — усмехнулась Вика.

— Пусть им… Разрядка…

— Нет, я рада за отца, — проговорила, как бы оправдываясь, девушка. — Работает он действительно на износ. И такая разрядка у него только в командировках. Когда едет, обязательно прихватывает с собой ружьё. В прошлом году охотился даже на Камчатке. Привёз оригинальный трофей — голубую выдру. Вернее, шкурку. Её там охотники ему выделали.

— Голубую? — удивился Глеб. — Никогда не слышал.

— Папа говорит, очень редкий экземпляр.

— И что ты из неё сделала?

— Пока лежит.

— Знаешь, Вика, — предложил Ярцев, — пошли-ка в дом.

— Я не замёрзла.

— Не заметишь, как отморозишь нос или щеки.

А мороз на самом деле густел, щипал лицо. Вербицкая с сожалением оторвалась от своего занятия.

В избе после холода показалось особенно уютно. Рудик сидел у портативного телевизора.

— Прохватывает? — спросил он, когда Глеб и Вика скинули с себя тулупы и устроились у камина.

— Хорошо! — тряхнула головой девушка и протянула к теплу руки. Она блаженствовала.

— Неплохо бы перекусить, а? — предложил Глеб.

— Стоящая идея, — улыбнулась Вика.

— Организуем, — деловито поднялся шофёр.

Не суетливо, но споро и ловко он накрыл стол — поставил солёные грибочки, огурцы, помидоры, домашнюю ветчину и колбасу.

— Закусывайте пока, — сказал Рудик и исчез на кухне.

— Расторопный малый, — заметил Глеб.

— Внимательный, — кивнула Вербицкая, уплетая аппетитную снедь за обе щеки.

Все ей нравилось, все её умиляло. И больше всего — шашлык, приготовленный тут же, в камине.

Болтали о разном и не заметили, как за окном стемнело. Рудик зажёг свет. Вика вдруг забеспокоилась за отца и за Семена Матвеевича. Но тут дверь распахнулась, и в дом ввалились охотники. Румяные от быстрой ходьбы, радостные и усталые. Дик выражал свою собачью радость тем, что бросился к Вике и стал лизать лицо.

— Лежать! — приказал Вербицкий, показывая дочке трофей — глухаря. — Красавец, а?

— Чудо! — сказала Вика, оглядывая великолепную птицу, веером раскинувшую большие крылья.

Семён Матвеевич передал Рудику свою добычу — беляка и, потирая руки, сказал:

— Ну, Николай, за стол!

— Заповедь охотника какая? — спросил Вербицкий и сам же ответил: — Сперва накорми собаку.

— Рудик накормит.

— Не-не! Только хозяин, — решительно заявил Николай Николаевич.

Дали есть Дику и наконец уселись обедать. Все ещё не остыв от азарта, оба охотника, перебивая друг друга, рассказывали, где и как они выследили дичь, и как добыли её.

— А пёс у тебя экстра-класс! — нахваливал Ярцев-старший. — Зайца поднял, навёл на глухаря…

— Так он же записан в книге ВРКОС! — с полным ртом ответил Вербицкий.

— А что это такое?

— Всероссийская родословно-племенная книга охотничьих собак, — пояснила Вика.

— Смотри-ка, есть и такая? — удивился Рудик, который сел за стол лишь вместе со своим шефом.

— Надо же вести учёт породистым собакам, — сказал Николай Николаевич.

— В этой книге — только самые лучшие, имеющие полную четырехколенную родословную, имеющие дипломы за испытание рабочих качеств и высокую оценку по экстерьеру… Между прочим, Дик записан в самую высшую группу из русско-европейских лаек.

— И много таких групп? — полюбопытствовал Глеб.

— Пять, — ответил Вербицкий. — В группе, куда входит и Дик, около пятидесяти собак. И все они имеют по нескольку дипломов первой степени! У моего пса дипломы по медведю, утке, копытным и пушным зверям.

— Значит, многостаночник, — улыбнулся Ярцев-старший. — Что же, испытаем его завтра на зверя покрупнее…

Так, за охотничьими разговорами прошёл обед. После еды встал вопрос: чем заняться? Вику разморило. От впечатлений, свежего воздуха, тепла. Она пошла в одну из комнат прилечь.

— Эх, пулечку бы расписать, — мечтательно произнёс Николай Николаевич.

— Это можно устроить, — улыбнулся Семён Матвеевич. — Карты есть…

— А третий? — спросил Вербицкий.

Ярцев-старший кивнул на сына.

— Играешь в преферанс? — обратился Николай Николаевич к Глебу. Тот кивнул. — Рискнёшь с нами?

— Можно…

— Смотри, мы с твоим отцом имеем приличный стаж, — предупредил Вербицкий.

— На ковёр, на ковёр, — потёр руки Ярцев-старший.

Тут же появилась нераспечатанная колода, бумага, карандаш.

— Только просьба, братцы, — попросил Николай Николаевич, — поменьше курите. — Он показал на сердце.

— Конечно, конечно, о чем речь! — откликнулся Семён Матвеевич, расчерчивая лист бумаги. — По сколько?

— По копейке, а? — неуверенно предложил Вербицкий, кинув взгляд на Глеба: мол, он ещё молод и на большее не потянет.

— Боишься, без штанов оставим? — засмеялся Ярцев-старший. — Не будем мелочиться.

— Лично я готов, — усмехнулся московский гость, ловко тасуя карты и сдавая их для игры. — Ну, Матвеич?

— Я — пас.

Глеб стал торговаться. Николай Николаевич не уступал, и игра досталась ему.

— Разложимся, папа, — сказал Ярцев-младший, раскрывая карты.

Вербицкий остался без двух.

Раздали снова. На этот раз играл Глеб, притом успешно.

— Однако же, — заметил Вербицкий. — Наш гуманитарий не только в истории разбирается… Я думал, у тебя в голове лишь всякие там битвы при Ватерлоо, Бородино…

— Как говорится, нам, гуманитариям, ничто человеческое не чуждо, — улыбнулся молодой историк.

Время летело быстро. Вербицкий нервничал, Семён Матвеевич хмурился.

— Покурим, Глеб, — предложил он.

Отец с сыном вышли на улицу.

— Ты что, спятил? — спросил Ярцев-старший. — Я прикинул: раздел гостя уже рублей на двести…

— Карта идёт, — оправдывался Глеб.

— Умерь пыл! Видишь, он расстроился.

— Трус не играет в хоккей, — отшутился было сын.

— Кончай мне эти хохмы! — не на шутку рассердился отец. — Дай ему отыграться. Понял?

— Попробую…

— Не попробую, а сделаешь! — твёрдо приказал отец.

Они курили в накинутых на плечи тулупах, глядели на синеву морозной ночи, не нарушаемой ни единым звуком.

— Понимаешь, Вербицкий может помочь мне выбраться отсюда, — продолжал Семён Матвеевич. — И даже не в Средневолжск, а в Москву…

— Иди ты! — не поверил Глеб.

— Факт! Так что смотри… Нужно его ублажать. Пусть выиграет сотню-другую. Вербицкому радость, а мы не обеднеем. И не бойся просадить побольше — я тебе компенсирую дома.

— Идёт! — согласился Глеб. И, помолчав, попросил у отца: — Батя, может, я с утра махну домой?

— А гости? Нас ведь трое да плюс собака, ружьё и прочее. И потом, в «уазике» холодно.

— Попроси Рудика, чтобы прислал кого-нибудь с машиной, когда поедет в посёлок.

— Ни в коем случае! — отрезал Семён Матвеевич. — Почему, ты думаешь, Николай Николаевич попросил привезти их сюда именно тебя? Да заикнись Вербицкий в Средневолжске — десяток машин выделили бы! И ещё спасибо сказали бы, что удостоил. Понимаешь, время сейчас такое… Каждый тени своей боится.

— Понял, понял, — сказал Глеб, и впрямь наконец-то сообразив, почему Вербицкий не остановился в «Плёсе», почему так любезничал с Глебом.

— А Николай Николаевич тем более не хочет никакой огласки. Нельзя ему

— вот-вот назначат замминистра.

— Ух ты! — вырвалось у Глеба.

— Факт. Так что этот человечек мне нужен. И тебе, между прочим, тоже может пригодиться. Сам говорил, что диссертации в Москве утверждают. Усёк?

— Все-все! — с улыбкой поднял руки вверх Глеб.

— Знаю, Леночка твоя скучает. Сочувствую. Но дело есть дело. Я вон сам уехал от коллектива. Сегодня же у нас в клубе новогодний бал. Обижаться будут, что директор даже не поздравил. А что поделаешь? У самого сердце болит… Так что обслужим москвичей по высшему разряду. Договорились?

— Со всей душой!

Вернулись в дом. Играли ещё пару часов: завтра надо было рано вставать. Когда подвели итог, Вербицкий оказался в выигрыше — около трехсот рублей.

— Детишкам на молочишко, — весело проговорил Николай Николаевич и погрозил Глебу пальцем. — А с тобой нужно держать ухо востро.

Но больше гостя радовался Семён Матвеевич, однако вида не показал.

Открытки с новогодними поздравлениями стали приходить за три дня до праздника. Вынимая поздравления из почтового ящика, Лена каждый раз вспоминала отца. Он считал обычай рассылать десятки открыток по праздникам нелепым: отнимает массу времени на ненужную писанину, да и искренность «сердечных» пожеланий весьма сомнительна. Настоящим близким и друзьям заверения в любви не нужны. По его мнению, открыточная эпидемия — изобретение подхалимов, но, к сожалению, оно охватило буквально всех. И теперь уже не поздравить (вернее, не откликнуться на поздравление) стало как-то неприлично. Вот и переводятся впустую тысячи тонн бумаги.

Сама Лена жила в предновогодние дни как в лихорадке. Готовилась к приёму гостей. За их совместную с Глебом жизнь этот праздник они решили провести дома впервые. Раньше — то у родителей мужа, то — у её, в Кирьянове, то в ресторане.

Приём гостей — дело очень серьёзное и хлопотливое Лена, во всяком случае, относилась к этому ответственно.

Первое — кого пригласить? Споры были долгими. Список получался огромным, более двадцати человек.

— Так не пойдёт, — решительно заявил Глеб. — Ярмарка получится…

Решили пригласить Люду Колчину с мужем и Федю Гриднева. Гриднев, инженер-электронщик, был почти своим в доме. Золотые руки: навесить полки, провести параллельные телефонные аппараты, сделать раздвижную дверь — для него раз плюнуть. Он ещё не был женат, а вот придёт один или нет, Ярцевы не знали.

С гостями вроде бы утряслось, но в последнюю минуту, перед самым отъездом с Вербицким в Ольховку Глеб позвонил жене на работу и сказал, что будет ещё гость, какой-то профессор из Москвы — Валерий Платонович Скворцов-Шанявский. О нем Лена слышала впервые. Для расспросов не было времени: муж очень торопился. Единственное, о чем он успел предупредить — московский гость вегетарианец. И это повергло Лену в ужас: что для него приготовить?

Наверняка этот Скворцов-Шанявский — важная птица, во всяком случае, нужен Глебу, если он пригласил его на такой интимный праздник. Видимо, будущий оппонент на защите диссертации…

К этим заботам прибавились и другие: муж позвонил из совхоза «Лесные дали» и сказал, что возвратится вечером тридцать первого. А это значит, ей придётся мотаться по магазинам и рынкам на общественном транспорте. О такси нечего и думать — нарасхват.

Колчина помогала Лене готовить. Лена вообще не представляла, что бы делала без подруги. И не только потому, что нужны были руки, просто очень уж тоскливо одной в квартире. А тут рядом живой человек, с кем можно болтать и не думать о том, где и что делает сейчас Глеб. Честно признаться, нет-нет да и кольнёт у Лены в груди. Муж был далеко, в компании с девушкой. Глуши не глуши в себе ревность, она все равно рвётся наружу.

Людмила не обладала кулинарными способностями, но помощницей была расторопной. Болтали обо всем. Людмила поинтересовалась, нашла ли милиция вора. Лена высказала сомнение, что драгоценности вообще когда-нибудь отыщутся.

— Не волнуйся, найдут, — успокоила подруга. — А чем же все-таки ты собираешься кормить профессора?

— Свежие помидоры, огурцы, — загибала пальцы Лена, — на рынке купила. Ну ещё цветная капуста, зелень и дыня…

Пока в духовке и на конфорках жарилось, парилось, варилось и тушилось, Колчина украшала квартиру. Тут она была мастер — посещала кружок икебаны.

По её совету традиционную ёлку решили не ставить. Людмила принесла хвойные лапы, купленные специально на ёлочном базаре, цветы, красивые свечи.

То, что она соорудила из этого, привело Лену в восторг.

На тумбочке, журнальном столике и горке Колчина поставила блюда. В них ухитрилась расположить горизонтально и вертикально ветки, которые украсила цветами, блестящими шарами, завершив сооружение свечками. Потушили свет, зажгли свечи — зрелище получилось удивительным!

— Оригинально! Просто потрясающе! — восхищалась Лена, гася свечи и включая люстру.

Колчина побежала проведать своего малыша, находящегося на попечении матери и мужа.

Когда Лена осталась одна, тоска навалилась с ещё большей силой. Шёл девятый час, а Глеба все не было.

«Может, с ним в пути что-нибудь случилось? — с тревогой думала она. — Перед праздником такая спешка, такая коловерть на дорогах. А сколько пьяных?..»

Беспокойство постепенно переросло в панику. Она позвонила на междугородную и заказала Ольховский район. По срочному тарифу.

Дали минут через десять. В трубке послышалось грудное контральто Златы Леонидовны.

— Леночка! — обрадовалась мачеха Глеба. — Здравствуй, милая! Поздравляю тебя с наступающим…

— Спасибо. И вас также…

— Не знаю даже, что и пожелать тебе в новом году, — продолжала Злата Леонидовна, а Лена с трудом сдерживалась, чтобы не перебить её вопросами о Глебе. — Конечно же, здоровья, счастья, исполнения всех, всех желаний!

Поблагодарив, Лена со своей стороны наговорила ей массу хороших слов и наконец поинтересовалась:

— Глеб давно выехал в Средневолжск?

— А он будет с нами встречать.

— Как?! — вырвалось у Лены.

— Понимаешь, золотко, мой благоверный и Николай Николаевич решили поохотиться. Вика увязалась за ними. Нет, не на охоту, а чтобы побыть в лесу… Поняла?

— Да, — машинально ответила Лена, хотя пока ничего не понимала, а в голове билась одна лишь мысль: Глеба не будет, и это связано с Викой.

— Короче, они вернутся домой часам к десяти, и куда уже Глебу ехать в Средневолжск… Не скучай, золотце. Как только они приедут, я заставлю Глеба тебе позвонить.

Злата Леонидовна щебетала ещё о чем-то, Лена отвечала, почти не вникая в смысл слов. А когда положила трубку, разревелась. Обида жгучей волной захлестнула душу. «К черту всех гостей! К черту встречу! — твердила она про себя. — Отменить!»

Уже потом, рассуждая более трезво, подумала: «А как же новое платье? Надо же показаться в нем гостям? А закуски куда девать? И вообще — чего сидеть одной? Да и перед приглашёнными было бы неудобно, особенно перед этим профессором. Лена даже не знала, где, у кого он остановился.

Она посмотрела на новое платье, и ей стало нестерпимо жалко себя. Все, ну буквально все сделала, чтобы понравиться мужу, доставить ему приятное, а он… Перед глазами возникло расплывчатое видение: счастливый Глеб обнимает…

Вику она никогда не видела, но теперь представляла красивой и коварной обольстительницей.

Лена встала, топнула ногой и сказала вслух:

— Буду встречать Новый год с гостями! Буду танцевать! Буду кутить! Буду веселиться!

Пришла Людмила. Увидев заплаканную, с покрасневшими глазами подругу, встревожилась.

— Глеб не приедет. Машина сломалась.

Для Глеба день тянулся невыносимо медленно. Отец с Вербицким отправились в лес поздно: с утра повалил снег, и охотники едва не отказались от намерения поохотиться. Но часам к двенадцати снегопад прекратился, и старики укатили с Диком, а Вика засела за свои этюды. Даже Рудик и тот поехал домой — ждала семья.

Глеб некоторое время наблюдал за тем, как гостья рисует, потом включил телевизор, который тоже вскоре наскучил. Разнообразие внёс обед с Викой. Однако она быстро покончила с едой и снова пошла писать, оторвавшись от своего занятия лишь когда совсем стемнело. Глеб попытался растормошить девушку анекдотами, забавными историями, но она была рассеянна, задумчива, и Глеб совсем загрустил. Он был раздосадован тем, что торчит без толку в этом дурацком домике, пытается безуспешно развеселить гостью, которой это совсем не нужно.

Мысли его теперь были далеко, в Средневолжске, где Лена готовилась к встрече гостей и где ему, Глебу, было бы сейчас куда уютней и спокойнее. А главное, он там нужнее.

И вообще получилось некрасиво: назвал гостей, а сам укатил бог знает куда. Ну, Колчины и Федя простят. А Скворцов-Шанявский? Придётся оправдываться перед профессором…

Разожгли камин. Но и это не развеяло скуку. И когда уже Глеб готов был бросить все к чертям и махнуть домой, в город, снаружи у двери послышались голоса и шум.

— Слава богу! — невольно вырвалось у него.

— Глеб! — заглянул в дом Семён Матвеевич. — Помоги…

Шапка у Ярцева-старшего съехала набок, волосы были мокрые от пота. На рукаве полушубка — кровь.

Глеб и Вика вскочили встревоженные и бросились к двери.

Возле крыльца лежало что-то большое, тёмное. Вербицкий, тяжело отдуваясь, говорил, довольный:

— Вот это трофей! Отвели-таки душеньку!

— Господи! — выдохнул Глеб. — А мы перепугались!

— Помотал он нас, — вытирая пот со лба, хрипло проговорил Семён Матвеевич.

Приглядевшись, Глеб узнал лося. Его царственные рога неестественно заломились на спину. Свет, падающий из двери, сверкал точечками на остекленевших глазах.

— Как же вы его дотащили? — удивился Глеб.

— Жерди приспособили, — ответил отец. — Давай его сразу в машину.

Трое мужчин с трудом заволокли тушу на заднее сиденье «уазика». Туша зверя почти уже закоченела.

Во время этой процедуры Вика не проронила ни слова. А когда зашли в дом, спросила у отца:

— Неужели вам не жалко было его?

— Милая Вика, — улыбаясь, сказал Семён Матвеевич, снимая перепачканный кровью тулуп, — шашлычок любишь? Или бифштекс, а?

— Но… Понимаете, это совсем… — попыталась было что-то сказать девушка, но Семён Матвеевич перебил.

— Так ведь барашков и коровок тоже… — он провёл ребром ладони по горлу.

— И все же, — вздохнула Вика, — стрелять в живого…

— А бифштекс разве из падали? Брось, дочка, — устало опустился на стул Вербицкий. — Ты мне напоминаешь тех чистоплюев, что вещают по телевидению или строчат статейки в газетах: мол, охота — это варварство, жестокость…

— Во-во! — поддержал гостя Семён Матвеевич. — Такую чушь порют! Сами же ни черта в этом не понимают!.. Охота — древнейшее занятие.

— И чем выстрел хуже удара ножа на бойне? — уже с раздражением спросил у Вики отец.

— Или электричества, — поддакнул Ярцев-старший.

— Да нет, я вообще… — смутилась девушка и замолчала.

— Мы его добыли по всем правилам, — продолжал Николай Николаевич. — По-мужски… Километров десять шли за ним.

— Сдаюсь и преклоняюсь, — подняла вверх руки Вика и улыбнулась. — Умывайтесь и садитесь есть.

— Вот это другой разговор! — повеселел Николай Николаевич.

Вербицкая захлопотала у стола.

Семён Матвеевич вышел в другую комнату и вернулся с двумя бутылками коньяку.

— Заслужили, а? — вопросительно посмотрел он на гостя.

— С удовольствием! — потёр руки Вербицкий. — Теперь — не грех.

— Кутнём! — радостно произнёс Ярцев-старший. — Все свои… Дела в этом году сделаны. Как говорится, потехе — час!

Вика тоже охотно согласилась выпить. Глеб стал отнекиваться, ему ведь предстояло вести машину.

— Кончай сачковать, — отмахнулся отец, наливая ему полную рюмку. — Тут мы сами себе ГАИ и ОРУД!

Только успели выпить по первой, Семён Матвеевич налил ещё.

«Действительно, — подумал Глеб, — какая тут, в лесу, милиция!»

От коньяка стало веселее. Уплывало, растворялось чувство вины перед женой и приглашёнными гостями.

Вика тоже оживилась. Щеки у неё раскраснелись, глаза заблестели.

— Запомни, доча, — размахивая вилкой с насаженным на неё куском мяса, проповедовал Вербицкий, — настоящие охотники — друзья природы! Понимаешь, настоящие, а не паршивые браконьеры! Вот взять хотя бы лося… Да, прекрасный зверь! Сильный! Но пусти его размножаться самотёком, знаешь, сколько вреда он принесёт лесу?

— Это точно, — поддакнул Семён Матвеевич. — Губит молодую поросль…

— Что молодую? Крепкие деревья сводит. Обдирает кору — хана деревьям.

— А кто регулирует его численность, — поднял вверх палец Ярцев-старший. — Мы, охотники. Наука тоже за нас! Вот так, милая Вика! А какое отдохновение и удовольствие доставляет сам процесс идти по следу или караулить зверя! Недаром Тургенев, Пришвин боготворили охоту.

— Лев Толстой как-то сказал, — вставил своё слово Глеб, «не запрещайте вашим детям заниматься охотой. Это увлечение убережёт их от многих ошибок и пороков молодости».

Вербицкий вдруг встал, подошёл к нему и смачно поцеловал в макушку.

— Молодец! — произнёс Николай Николаевич прочувствованно. — Золотые слова!

И все поняли: он уже изрядно навеселе. Впрочем, остальные тоже были под хмельком. Кто больше, кто меньше.

Время летело незаметно. Ярцев-старший выставлял бутылку за бутылкой. Сам он, казалось, больше не пьянел, зато Вербицкий уже, как говорится, лыка не вязал.

— Пора в посёлок, — напомнила Вика. — Тётя Злата, наверное, заждалась.

— Нет! — решительно заявил Семён Матвеевич. — Ещё одно важнейшее мероприятие… Банька!

При этих словах Николай Николаевич оживился. Насколько это было возможно в его состоянии.

Растопили баню быстро, благо Рудик приготовил сухие берёзовые поленья. Парились одни мужчины, оставив Вику у телевизора, по которому перед Новым годом показывали развлекательные передачи.

С жару, с пару Семён Матвеевич выбегал во двор, бросался в снег. И снова в парилку… Он уговаривал последовать его примеру сына и гостя, но те не решились.

Потом пили чай из самовара. Хмель заметно выветрился. Что касается Ярцева-старшего, так он выглядел совершенно трезвым.

Вернулись в дом. Вербицкий предложил дочери пойти поблаженствовать в бане, но Вика не захотела: в одиночестве вроде как-то не с руки.

— После баньки сам бог велел по сто грамм! — откупорил новую бутылку Семён Матвеевич.

Предложение было встречено мужчинами с восторгом.

Ярцев-старший подхватил Вику и закружил в танце под ритмичную музыку из телевизора.

— Батя у тебя — во мужик! — показал большой палец Вербицкий. — За него! — чокнулся он с Глебом.

«Да, мне бы столько энергии в его возрасте», — с завистью подумал Глеб. И понял, почему мачеха вышла за Семена Матвеевича замуж, будучи младше чуть ли не на двадцать лет. В Ярцеве-старшем была какая-то неувядающая сила, задор, мужественность и постоянная готовность к риску.

«Есть ли все эти качества у меня?» — прикидывал Глеб. Хотелось думать, что есть. Хотя иной раз он и замечал с грустью, что многое взял от матери. Её мечтательность и мягкость. То, что отец всеми силами старался вышибить из сына.

Любимая поговорка Семена Матвеевича — победителей не судят!

Так он и жил — стремясь всегда побеждать и даже из своих поражений делать победу. Над обстоятельствами, над женщинами…

Музыка кончилась. Семён Матвеевич галантно довёл партнёршу до стула, наполнил коньяком рюмки.

— Славно! — произнёс он с чувством. — Славно, друзья!.. Пью за то, чтобы дорогие гости в скором времени опять посетили эту уютную обитель!

— Да я бы здесь остался навсегда! — совершенно искренне признался Николай Николаевич.

— Я тоже, — поддержала его Вика.

Дружно сдвинули рюмки и выпили «посошок» на дорогу.

— По коням! — торжественно провозгласил Семён Матвеевич, постучав пальцем по своим наручным часам.

Стрелки показывали половину одиннадцатого.

Последние часы перед Новым годом для любой хозяйки самые суматошные. И когда вся посуда была перетерта, поставлена на праздничный стол, а Людмила Колчина ушла домой переодеться, дел Лене оставалось ещё достаточно.

Первым из гостей явился Федя Гриднев. Со своим «волшебным», как называла его Ярцева, чемоданчиком и трогательным букетиком распустившегося багульника. Инженер был в своём сером скромном костюме, который Лена видела на нем уже третий год.

— Я специально пораньше, — сказал Федя.

— И отлично, — чмокнула его в щеку хозяйка. — Одной тоскливо.

Она сказала, что Глеб скорее всего не приедет. Гриднев огорчился.

— А я такой сюрприз приготовил.

— Какой? — загорелись глаза у Лены.

— Увидишь, — загадочно улыбнулся Федор. — Прошу, не заходи, пожалуйста, некоторое время в комнату.

— Ладно, — кивнула Лена.

— А чтобы тебе было веселее, вот… — Федор поставил на холодильник маленький, с папиросную коробку, телевизор, который смастерил сам.

Лена принялась резать закуску, овощи, заправлять салаты.

Инженер возился со своим сюрпризом минут двадцать. И когда он появился на кухне, Лена спросила:

— Теперь можно посмотреть?

— Все равно ничего не увидишь. Он сработает неожиданно.

— Ну и интриган же ты, Федор. Давай, тащи все это на стол…

Они принесли готовые блюда в комнату. Как ни старалась хозяйка увидеть, что же сотворил инженер-электронщик, но так ничего и не обнаружила. А он только улыбался.

Федор помог Лене расставить угощение, попутно починил кран в ванной, из которого текло, подкрутил расшатавшуюся дверную ручку в спальне.

— Из тебя муж — просто клад! — нахваливала его Ярцева. — Действительно, почему не женишься?

— А куда приведу жену? — усмехнулся Гриднев. — У нас на тридцать два квадратных метра пять человек. Я, мама, сестра с мужем и ребёнком.

— Первое время можно снимать…

Федор присвистнул:

— На какие шиши? Сто тридцать в месяц — не разбежишься.

— Ну, возьми с квартирой.

— Как будто невесты с квартирой валяются на дороге. И потом, насмотрелся я на сестру. Все, буквально все проблема! Племяшка грудная была

— пелёнок не достать. Хотели в ясли пристроить, сказали, что очередь подойдёт не раньше, чем через два года. Из-за этого у сестры прервался рабочий стаж: сидела дома. Хорошо, хоть теперь в детсад определили. Ну и другое прочее… Представляешь, ботиночки ребёнку не купишь! Поневоле задумаешься, заводить семью или нет.

Вопрос о детях для Лены был больной: она очень хотела ребёнка, но Глеб считал, что это помешает его научной работе. Никакие мольбы и слезы не помогали. А ей часто снилось, особенно в последнее время, что у них дитя — светловолосый мальчишка, ужасно похожий на Ярцева.

— Я тебя оставлю в одиночестве минут на десять, — сказала Лена, показывая на халат.

— Пора уже, — кивнул Федор. — Наверное, вот-вот гости нагрянут.

Лена пошла переодеваться. И только успела сделать причёску и нанести, так сказать, последние штрихи, в дверь позвонили.

Она пошла открывать.

На лестничной площадке стояли три человека. Мужчина лет шестидесяти пяти, среднего роста, в строгом драповом пальто с воротником-шалькой и нерпичьей шапке. Второй — высокий парень атлетического сложения, в кожаном пальто, щегольских сапожках и без головного убора. С ними была женщина в шубе искусственного меха и шерстяном платке. В руке у неё была какая-то нелепая кошёлка.

— Если не ошибаюсь, Леночка? — спросил старший, протягивая ей огромный букет чуть распустившихся роз. — Валерий Платонович…

— Да! Да! Проходите, пожалуйста. Спасибо. Очень рада. Какие чудные розы, — несколько растерялась Ярцева: она ожидала, что профессор придёт один, а тут ещё два гостя.

В прихожей началась церемония раздевания и представления.

Скворцов-Шанявский был в темно-синем костюме, прекрасно сшитом и ладно сидящем; на ослепительно белой рубашке выделялся галстук-бабочка.

— Простите, дорогая хозяюшка, что я не один. Понимаете…

— Очень хорошо, — перебила его Лена. — Мы всегда рады гостям.

— Позвольте представить — Орыся, — показал он на молодую женщину, но объяснять, кто она, не стал.

Орыся пожала протянутую руку и смущённо проговорила:

— Вы уж извините… Меня затащили к вам…

Выговор у неё был южный, с фрикативным «г». Сняв шубу, она оказалась в скромном, несколько мешковатом платье, которое, однако, не могло скрыть её ладную фигуру.

Очередь дошла до парня.

— Эрнст Бухарцев, — сказал профессор. — Моя жизнь в его руках…

— В каком смысле? — не поняла Лена.

Эрнст расплылся в улыбке и покрутил обеими руками, словно держался за баранку.

— Очень приятно! — протянула ему руку Лена.

— Можно просто Эрик, — гоготнул парень.

На нем были фирменные джинсы и свитер. Без пальто Бухарцев выглядел ещё внушительнее: могучий торс, мощные бицепсы и, как говорится, буйволиная шея.

На что обратила внимание Лена — нос у него был слегка деформирован.

«Боксёр, что ли?» — подумала она и указала на дверь в комнату:

— Прошу. Сядем, проводим старый год.

— А Глеб? — огляделся профессор.

Лена объяснила, что муж уехал к отцу в Ольховский район, где задержался по не зависящим от него причинам.

— Оригинально, — усмехнулся профессор несколько растерянно. — Пригласил, а сам укатил.

— Ничего, — успокоила его хозяйка. — Посидим без него.

— Все-таки неудобно, — сказал Скворцов-Шанявский, заходя в комнату, где Федор уже зажёг свечи.

Профессор так и застыл на пороге, восхищённо глядя на сверкающий хрусталь, фарфор и ёлочные шары.

— Это наш большой приятель, — представила Лена. — Мастер на все руки.

Тот назвался, пожал всем руки.

— Чудно! Просто великолепно! — восторженно говорил Скворцов-Шанявский, обходя комнату.

Он похвалил вкус хозяйки, сказал, что ему нравится все-все. И обстановка, и сервировка, и праздничное оформление. Когда он приблизился к бару, дверцы его неожиданно растворились. Профессор от неожиданности застыл, потом рассмеялся.

Лена бросила взгляд на Федю. Тот с улыбкой кивнул и сказал, обращаясь к московскому гостю:

— Возьмите, что вам нравится.

Освещённые лампочкой и отражённые в зеркальной стенке, в баре стояли бутылки виски, джина, вермута — все импортное.

— Благодарю, но, увы, я не пью. Тем более крепкое, — вежливо отказался профессор.

— А вот «Чинзано», — подошла к бару Лена.

Она взяла в руки красивую длинную бутылку, и тут же невидимый голос произнёс: «Пейте на здоровье! Но Минздрав предупреждает, что алкоголь — яд!»

Сюрприз, приготовленный инженером, был принят со смехом и восторгом. И, усаживая Гриднева рядом с Орысей, Лена шепнула ему на ухо:

— Здорово! Глебу очень понравится.

Пришли Колчины.

— А это наши соседи и добрые друзья, — представила их Лена. — Прошу любить и жаловать — Людмила и Пётр… Ну, слава богу, все в сборе. Мужчины, разливайте вино.

Федя и Пётр откупорили шампанское, стали наполнять фужеры. Профессор отказался:

— Рад бы в рай, да грехи не пускают.

— Даже глоток шампанского? — огорчилась хозяйка.

— Жёлчный пузырь… — виновато улыбнулся Валерий Платонович и показал на запотевший графин. — Это что? Сок?

— Морс, — пояснила Лена. — Из черноплодной рябины.

— Прекрасно! Что может быть лучше! — сказал профессор, наливая себе морс.

Накрыла свой фужер рукой и Орыся, когда Гриднев собрался наполнить его.

— Так нельзя, — запротестовал инженер. — Надо обязательно проводить старый год, чтобы вместе с ним ушли все беды и неприятности.

— Спасибо, но, честно, не могу, — приложила руку к груди Орыся. — У меня в четыре утра поезд.

— Всего один бокал! — уговаривал Федя.

Орыся вздохнула:

— Ладно… Но только один!

Эрик тоже не пил.

— За рулём, — кратко объяснил он.

Настаивать никто не стал. Лена предложила сказать тост Скворцову-Шанявскому. Он отнекивался, мол, сам не пьёт, но все же поддался настойчивым просьбам.

— Что же, — поднялся он, — будем считать, что в этом бокале вино… Дорогие друзья! Я впервые в этом доме, поэтому прежде всего выпьем, чтобы в нем всегда царили любовь и согласие! Я желаю Леночке и Глебу много-много счастья! Разумеется, благополучия и успехов тоже! Провожая старый год, пусть они, а заодно и мы, расстанемся с печалями и неприятностями. Пожелаем Ярцевым в новом году триста шестьдесят пять дней радости и исполнения всех желаний!

Все встали, сдвинули бокалы.

— И чтобы нашлись твои украшения! — добавила Люда Колчина, ещё раз чокаясь с Леной.

— Дай-то бог, — вздохнула хозяйка.

После тоста дружно принялись за еду. Профессор положил себе немного лобио, овощей, не притронувшись к мясу.

— О каких украшениях идёт речь? — полюбопытствовал он у Лены, которая сидела рядом.

— Не стоит об этом в такой вечер, — уклонилась было она от ответа.

— Почему? — возразила Людмила и рассказала, что Ярцевых обокрали.

— Представляете, — с жаром говорила она, — я, лично я говорила с вором!

— Как?! — удивился профессор.

— Понимаете, я позвонила сюда по телефону как раз в тот момент, когда их грабили! Из наших окон видно их окно в спальне. Я думала, что Лена дома. А мне ответил какой-то мужчина. Голос такой странный, глухой. Вроде как по междугородной…

— Почему вы думаете, что это был вор? — спросил Валерий Платонович.

— А кто же ещё? И милиционер сказал, что это был вор! — ответила Колчина, довольная тем, что завладела вниманием компании. — Я запомнила голос, честное слово! Тут же узнаю! Меня два раза расспрашивал оперуполномоченный.

— Ладно, ладно, — недовольно осадил её муж. — Милиция и без тебя справится.

— Ну и это… — проговорил с полным ртом Бухарцев, обращаясь к Лене. — Что милиция?

— А! — махнула она рукой. — Следователь какой-то недотепанный. Представляете, все допытывался, куда я хожу, Глеб, в каких ресторанах бываем, кафе…

— Зачем? — удивился Федор.

— Видишь ли, его осенила гениальная идея, — усмехнулась Ярцева, — будто кто-то из гардеробщиков снял слепки с наших ключей. Двери-то открыли ключами, без отмычки.

— Любопытная версия, — начал было Гриднев, но Лена его перебила:

— Хватит об этом в конце концов! Давайте лучше поговорим о чем-нибудь весёлом! Кушайте, прошу!

— Едим, едим, — откликнулся Пётр.

— Вкуснота-а! — протянул Эрик, накладывая себе снова полную тарелку.

— Изумительно! — поддакнула Людмила.

— А вы, Орыся? — спросила Лена. — Отлыниваете…

— Нет, что вы, я ем, — поспешно ответила гостья, беря на вилку маленький кусочек индейки, хотя Федор навалил ей всего.

И вообще, Лена обратила внимание, что инженер очень внимателен к своей соседке, даже слишком. Сколько она помнит Федю, за ним такого не водилось.

Приглядываясь к Орысе, Лена все больше убеждалась, что она красива. И красота её не стандартная, городская, а самобытная. Выразительные карие глаза, чувственные губы, мягкий овал чуть смуглого лица.

«Ей бы модную причёску да эффектное платье…» — подумала Ярцева.

Ещё она отметила, что гостья не то чем-то огорчена, не то просто устала. А это никогда не красит женщину.

«Что-то не получается веселья, — с грустью подумала Лена. — Эх, Глеба нет! Уж он-то умеет завести компанию!»

Мысли о муже не отпускали её. То охватывало отчаяние (не дай бог, с ним что-нибудь случилось!), то ревность (ох уж эта девица из Москвы!). Лена ждала, что вот-вот раздастся телефонный звонок от мужа. Но время шло, а Глеб не звонил.

— Грустите? — Скворцов-Шанявский положил на руку Лены свою тёплую сухую ладонь.

— А? — встрепенулась Лена, отрываясь от своих невесёлых размышлений. — Нет… Ничего… — На экране телевизора появилась Спасская башня, и часы стали отбивать двенадцать ударов. — Товарищи, товарищи! — спохватилась она.

— Наливайте, а то провороним Новый год! Валерий Платонович, вам слово!

Федя и Пётр спешно налили шампанского тем, кто пьёт. Профессор чинно поднялся и, когда прозвучал последний удар Кремлёвских курантов, прочувственно сказал:

— С Новым годом! С новым счастьем!

Люда чмокнула мужа в щеку, полезла целоваться с Леной, Фёдором и остальными. Лене показалось, что Петру это не очень понравилось, особенно когда его жена прикоснулась губами к щеке Эрика.

— Целуйтесь, целуйтесь! — требовала Колчина. — Так принято!

— Это на пасху христосуются, — буркнул её муж.

Но его замечание потонуло в звуках музыки начавшегося новогоднего представления по телевизору.

А профессор уже наклонился к хозяйке, чтобы запечатлеть на её щеке поцелуй. Потом к ней подошёл Гриднев, тоже с поцелуем.

Концерт начался с вальса.

— Потанцуем, — вдруг предложил Лене Скворцов-Шанявский.

— С удовольствием! — охотно согласилась она. — Обожаю вальс!

Профессор закружил её в танце. Федор немедленно пригласил Орысю, которая сначала отнекивалась, но потом сдалась, так как инженер был очень настойчив.

Скворцов-Шанявский вёл партнёршу легко, изящно. В одном из пируэтов их тела прижались друг к другу, её грудь коснулась его груди, и Лена вдруг увидела странное выражение в глазах профессора. Всего на какой-то миг…

Она хорошо понимала эти мужские взгляды, которые иногда ловила на себе.

Лена растерялась, опустила глаза. Но в ней самой тоже что-то произошло. Она даже не осознала что. Во всяком случае, момент этот был приятен.

— Валерий Платонович, — сказала она, чтобы как-то замять эту нечаянность, — все хочу спросить. Вы будущий оппонент у Глеба? Или как там называется…

— Нет, — улыбнулся он. — Ваш муж не по моей епархии.

— Значит, вы не историк? — округлила глаза Лена.

— Сожалею, что разочаровал вас, — с иронией заметил профессор.

— Вовсе нет, — смутилась Лена. — А чем вы занимаетесь, если не секрет?

— Не секрет, — снова улыбнулся Скворцов-Шанявский. — Торговля. Кстати, тоже наука. Но мой профиль — ценообразование. А если ещё точнее — на овощи и фрукты. Езжу по стране, бываю за границей. Даю рекомендации, как лучше обеспечить покупателя вкусной витаминной продукцией.

— Да вы патриот своего дела, — засмеялась Ярцева. — Настолько, что даже мяса не едите.

— Понимаете, Леночка, люди продлевают старость, а я хочу подольше жить молодым, — полушутя-полусерьёзно пояснил профессор.

Вальс кончился, и они вернулись к столу. Людмила, слышавшая их разговор, обратилась к профессору:

— Вы уж извините… Я прямо… Что творится с овощами? До того дошло, что осенью, в разгар, так сказать, урожая за капустой очередь километровая стояла!

— Люда! — укоризненно сказал Пётр.

— Что Люда, что Люда? — оборвала его жена. — Я просто интересуюсь.

— Пожалуйста, пожалуйста, — кивнул профессор.

— Помидоры, перец, виноград — болгарские, яблоки — венгерские, — продолжала Колчина. — Неужели своих нет? Ведь огромные площади! Астраханская область, Ростовская, Краснодарский край, Кавказ, Средняя Азия! А Молдавия?.. Выполняют, перевыполняют, а где они, овощи и фрукты?

— Больной вопрос, — вздохнул Скворцов-Шанявский. — Что вы сказали, правда. Увы, печальная. И виной тому плохая организация. Понимаете, вырастить урожай — полдела, а вот сохранить его, доставить покупателю — тут у нас ого сколько огрехов!

— Но почему частник умеет сохранять? — горячилась Люда. — И доставлять? За примером далеко ходить не надо, — она показала на помидоры, огурцы и виноград на столе. — За тысячи километров привезли.

— Все верно, — согласился профессор. — Верно. И все понимают: нужно что-то делать. Есть люди, мои коллеги, а также отдельные руководители, которые знают, как исправлять… Но требуется время! Коренная перестройка. Слава богу, сейчас взялись за неё серьёзно.

— Я считаю, надо всем вкалывать по-настоящему, — вставил Пётр.

— Что значит «вкалывать»? — чуть усмехнулся Валерий Платонович. — Вот я был в Японии, беседовал с бизнесменами… То, что японцы идут впереди всех стран капиталистического мира по производительности труда, — не секрет. Я спросил у одного менеджера, как им это удаётся? Очень просто, ответил он, необходимо, чтобы условия заставляли эффективно работать, а не управляющие.

— Там конкуренция, — сказал Федор. — Железный закон: будешь делать плохо — прогоришь.

— Не такой уж плохой закон, — серьёзно произнёс Скворцов-Шанявский. — При социализме тоже не годится работать некачественно.

Зазвонил телефон. Лена бросилась к нему, думала, звонит Глеб. Но это был отец.

— Подожди, — сказала Лена, — я возьму трубку в другой комнате.

И она побежала на кухню.

Антон Викентьевич поздравил дочь и зятя с праздником, пожелал всяческих благ. Потом взяла трубку мать Лены. Её интересовало, как проходит встреча Нового года, что на столе, довольны ли гости.

— Все хорошо, мама! — ответила Лена. — Весело, настроение отличное!

Она скрыла отсутствие Глеба и, когда разговор закончился, подумала, что этот вечер представляла себе совсем иначе: будет смех, танцы, розыгрыши, а она — королева компании, весёлой, интересной…

«И что за гости? — удивлялась Ярцева. — Этот Эрик… Или глупо улыбается, или молчит. Пришибленная Орыся… Вот профессор действительно светский человек».

Внимание Скворцова-Шанявского льстило ей.

— Можно? — заглянул он на кухню.

— Ой, извините за беспорядок! — стала оправдываться хозяйка.

— Очень милый беспорядок, — улыбнулся Валерий Платонович. — В моей огромной холостяцкой квартире полный порядок, и, увы, скучно.

Лене показалось, что о своём холостяцком положении профессор обмолвился не просто так.

— Глеб? — кивнул на телефон профессор.

— Родители… Вы знаете, я уже волнуюсь, — призналась Лена. — Почему он не звонит? Неужели в пути? Такая гололедица… Пьяные за рулём…

— Да, да, — сочувственно кивнул Валерий Платонович. — Но вы не переживайте. Не забивайте себе голову страхами.

В комнате включили магнитофон. Яростный рок-н-ролл заполнил всю квартиру.

— Вообще-то, — улыбнулся профессор, — бросить в новогоднюю ночь такую очаровательную жену… — Он покачал головой.

— А ну его! — вырвалось у Лены, у которой обида на мужа перерастала в злость.

— Мне так нужно с ним переговорить, — вздохнул профессор.

— Попробую заказать разговор, — сказала Ярцева, жалея, что не сдержалась.

На междугородной сообщили, что линия перегружена, и приняли заказ только по срочному тарифу.

— Подождём здесь, — сказала Лена, опуская трубку на рычаг. — Там шум.

— Она заметила, что Скворцов-Шанявский пристально смотрит на неё, смутилась.

— Франция? — спросил он, имея в виду платье.

— Шила у портнихи. Здесь.

— Да ну! — не поверил профессор. — Честное слово, подумаешь, что от Диора! Летом я был в Париже. Зашёл в магазин на Елисейских полях. Тут же подбегает продавец: что угодно? А в зале — ни одной души… Какие платья! Мечта! Я вежливо поблагодарил и вышел.

— Валюты не было?

— Была-а, — протянул со вздохом профессор. — Не для кого покупать…

Лена засмеялась. Валерий Платонович удивлённо вскинул брови.

— Обычно бывает наоборот, — пояснила Лена. — Есть для кого, но не на что.

— Вам идут красивые вещи, Леночка, — сказал профессор. — Вас надо одевать, как куколку.

Лена от таких приятных слов зарделась.

— Думаю, мой муж будет в состоянии…

— Дай-то бог. Хотя наука, увы, занятие не очень рентабельное. Я имею в виду материальное вознаграждение.

— Глеб в этом году станет кандидатом, — с гордостью сказала Лена и, увидев ироническую улыбку профессора, добавила: — И тут же сядет за докторскую.

— Вы знаете, когда я был ещё без учёной степени, мне казалось: вот защищусь, стану кандидатом — деньги некуда будет девать… И что же? Четыре года угрохал на диссертацию! Света, можно сказать, белого не видел. Получил корочки. И вместо восьмидесяти стал получать сто семьдесят!

— А когда стали доктором?

— Четыреста. Но что такое четыреста рублей? Вот, например, вам нужны сапоги. Ведь дешевле ста пятидесяти нет! Я имею в виду сапоги так сапоги…

Арифметика, которую привёл профессор, обескуражила Лену.

— Глеб говорит, что будет писать монографии, а ведь за них платят?

— Милая моя, о чем вы говорите! — покачал головой профессор. — Хорошо платят за художественную литературу. Да и то тем писателям, которые, так сказать, в обойме. Уверяю вас, их не так уж много. А большинство… — он махнул рукой. — Есть у меня знакомый. Поэт. Выпустил за двадцать лет пять тоненьких книжек… Как-то он признался мне, что если бы не зарплата жены, положил бы зубы на полку. А что касается научной литературы… во-первых, очень трудно опубликовать. Во-вторых, платят копейки. А если работа плановая — вообще ничего.

— Неужели все так? — не могла поверить Ярцева. — Ну а вы? Машина у вас?..

— Леночка, я профессор уже семнадцать лет. Консультирую Госагропром. Живу один! — подчеркнул Валерий Платонович. — И потом, бываю за границей. Имею возможность привозить кое-что.

Громко и часто зазвонил телефон. Лена взяла трубку, готовясь высказать мужу все, что у неё накопилось. Но телефонистка жестяным голосом произнесла:

— Ваш абонент в Ольховском районе не отвечает.

— Как не отвечает? — вырвалось у Лены.

— Могу соединить с другим номером. Говорите, с каким?

— Другого нет…

— Что делать с заказом? Снимать?

— Можно повторить? Через полчаса?

— Хорошо, я повторю.

Послышались гудки. Лена стояла в растерянности, продолжая прижимать трубку к уху. Она не знала, что и думать. Почему нет дома даже Златы Леонидовны?

— Леночка, не переживайте, — сочувственно сказал профессор. — Пойдёмте к гостям… Отвлечётесь…

— Да-да… Сейчас… Вы идите, Валерий Платонович, — кивнула Лена, кладя трубку на рычаг.

— Я буду ждать, — улыбнулся Скворцов-Шанявский, покидая кухню.

Лена едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Она была почти уверена: все это неспроста. Заговор… Против неё…

Колчин включил магнитофон и прибавил громкость телевизора. Все уставились на экран. Новогоднее представление было на редкость неинтересным. Но другого развлечения не было.

Опять зазвонил телефон. Лена взяла трубку.

— Ольховку заказывали? — спросила телефонистка.

— Да, да! — заволновалась Лена.

— Номер опять не отвечает… Что будем делать?

— Повторите, пожалуйста. Через полчаса.

— Хорошо.

Все напряжённо смотрели на Лену. Ей стало неловко и стыдно перед гостями.

— Гуляют, наверное… В деревне принято ходить из дома в дом, — произнесла она натянуто-весело. — Как насчёт чая?

— С удовольствием, — потёр руки профессор.

Другие тоже охотно согласились.

Ярцева попросила Людмилу помочь ей, и, когда они зашли на кухню, закрыла дверь поплотнее.

— Твой Петя весь кипит, — сказала она негромко.

— Ой, беда с ним! — вздохнула Колчина. — Каждый раз одно и то же! Ну потанцевала разок с другим, так что с этого?

— Ладно, ладно… Не дразни его…

Потом смотрели телевизор, пили чай. Пироги хозяйки шли на «ура».

Федор снова включил магнитофон и пригласил Орысю танцевать. Эрик встал, хотел подойти к Людмиле, но Колчин неожиданно заявил, поднимаясь:

— Лена, спасибо огромное за угощение…

— Как, уже уходите? — удивилась она.

— Ты же знаешь, мама там одна. И Гришка что-то капризничал. Неважно себя чувствовал, — объяснил Пётр, глядя в сторону.

Люда поджала губы. Всем стало неловко.

— Да и мне пора, — сказала Орыся. — На вокзал.

— Мы вас подбросим, — отозвался профессор.

— И вы тоже? — огорчилась хозяйка.

— Пора и честь знать, — улыбнулся Скворцов-Шанявский.

Все гурьбой повалили в прихожую.

Лена тоже оделась: решила спуститься вниз, проводить гостей. Федор бросился в кухню и вернулся со своим портативным телевизором.

— Орыся, возьмите, — произнёс он взволнованно. — На память.

— Нет, нет, нет! — замахала она руками.

— Прошу!.. Я сам сделал… — растерянно умолял инженер.

— Нехорошо обижать, — заметил профессор с улыбкой. — Человек предлагает от всей души.

— Прямо не знаю… — зарумянилась Орыся.

Воспользовавшись нерешительностью женщины, Федя сунул подарок в её кошёлку.

«Крепенько зацепило парня», — подумала Ярцева.

С этой своей игрушкой Гриднев никогда не желал расставаться, даже когда приятель Глеба предложил за неё триста рублей.

Перед самым уходом зазвонил телефон. И опять — междугородная. Телефон в Ольховке не откликался. Лена в сердцах сняла заказ.

В лифт все не поместились. Первыми уехали Колчины, попрощавшись наскоро. Потом спустились остальные.

У подъезда стояла новенькая чёрная «Волга» с московским номером. Сиденья были обтянуты красной кожей, на щитке с приборами имелся телефон.

Орыся с неожиданной нежностью поцеловала Лену.

— Спасибо, Леночка! Душу у вас отогрела.

— Да что там… Мало посидели, — смутилась Ярцева, удивляясь словам гостьи.

— Будете в Трускавце, обязательно заходите. Адрес…

— Я дам Глебу, — сказал Эрик.

Федя потянулся к Орысе прощаться, но профессор спросил:

— Разве вы не поедете с нами?

— С удовольствием, — обрадовался Гриднев.

Бухарцев сунул Лене руку:

— Повидаемся в Москве. Давай к нам в столицу с Глебом…

— Спасибо, спасибо, — закивала Лена.

Скворцов-Шанявский поцеловал ей руку и загадочно улыбнулся.

— Вы подарили мне очаровательный вечер, Леночка, — проговорил он с чувством.

— Мне очень приятно, если это так, — сказала Ярцева.

Профессор со спутниками сели в машину. Они махали ей руками, Лена отвечала. До тех пор, пока автомобиль не свернул за дом.

Она поднялась к себе. Глядя на праздничный стол, где оставалось ещё много еды, подумала, что лучше бы позвала подруг с работы. Было бы непринуждённо, весело, девчонки воздали бы должное угощению. Да и не разбрелись бы так рано.

Лена стала убирать со стола. Забила холодильник, часть блюд определила на балкон. Потом перемыла посуду, расставила все по местам. И когда вся квартира была прибрана, сердце сжала невыносимая тоска. Праздник отгорел как свеча. Остался оплывший огарок кратковременного, так и не состоявшегося счастья. Еле сдерживая слезы, Лена прошла в спальню, сняла халат, достала ночную рубашку, ещё новенькую, в целлофановом пакете — подарок матери. Мягкая невесомая ткань ласкала тело.

— Для чего это все? Для кого? — шептала Лена, глядя в зеркало.

Жалость рвала душу. Жалость к себе, за свои неоправдавшиеся желания. Снова накинув халатик, она пошла на кухню. Взяла из оставленной кем-то пачки сигарету, закурила. Второй раз в жизни. Дым саданул горло, но вместе с ним входило какое-то странное успокоение, перед глазами поплыло…

И вдруг — дверной звонок. Лена побежала в прихожую, уверенная, что сейчас увидит Глеба.

На пороге стоял Скворцов-Шанявский.

— Ой! — воскликнула она, запахивая полы халата. — Извините, я уже…

— Это вы меня извините, — смущённо проговорил профессор. — Примете?

— Пожалуйста! — пропустила его в квартиру Ярцева. — Я переоденусь…

— Нет-нет! Не надо… Я, собственно, на пару минут. Что Глеб? — спросил он озабоченно, снимая пальто.

Лена развела руками, мол, все так же.

— Он мне так нужен, — сказал Валерий Платонович, приглаживая обеими руками волосы.

— Я все ещё надеюсь, позвонит, — грустно сказала Лена и спросила: — Ну как, проводили?

— Да-да, — ответил профессор, направляясь за Леной в комнату. — Посадили в вагон. Ваш Эдисон остался. Мне кажется, Орыся сразила его наповал.

— А Эрик где?

— По-моему, уже спит, — улыбнулся профессор. — Понимаете, Леночка, мне показалось, что вам было грустно оставаться одной. Или я ошибаюсь? — Скворцов-Шанявский внимательно посмотрел на неё.

— Спасибо, что вернулись, — смущаясь, но все же выдержав этот взгляд, ответила хозяйка.

Валерий Платонович взял её руку и запечатлел на ней поцелуй.

— Чай, кофе? — предложила Лена.

— Что вы! Обкормили, опоили… Если разрешите, немного музыки?.. Негромко?

— С удовольствием, — поднялась было Ярцева, но профессор опередил её.

Он нажал клавишу кассетника и чуть приглушил звук. Заиграла музыка, на которой прервалось их общее сидение. Играл один из модных западных ансамблей. Мелодию разобрать было трудно, но звуки, раздававшиеся из колонок, возбуждали чувственность. Хрипловатый голос не то мужчины, не то женщины модулировал, придыхал, словно исполнитель был в любовном экстазе.

Скворцов-Шанявский протянул Лене обе руки. Она встала, и он медленно повёл её в танце, все сильнее и сильнее прижимая к себе. И опять она почувствовала его волнение, как тогда, в первый раз. Волнение партнёра передалось и ей.

— Молодые думают, что они умеют любить, — говорил Валерий Платонович, почти касаясь губами её уха. — Но пожилые любят тоньше и глубже… Боже мой, Леночка, вы даже не можете себе представить, сколько в вас обаяния, женственности!

— Да? — почему-то шёпотом спросила она.

— Поверьте, — тоже тихо продолжал Скворцов-Шанявский. — Почему я не встретил вас лет тридцать назад!

— Меня просто-напросто ещё не было! — улыбнулась Лена, которой хотелось, чтобы он говорил и говорил, глядя на неё заворожёнными глазами.

У неё кружилась голова. Оттого, что такой человек (профессор! Из Москвы!) дарит ей своё внимание и влюблённость.

— Милая, чудная! — ласкал её взглядом Валерий Платонович. — Вы — мой последний взлёт! Что я могу для вас сделать? Что? Просите, что угодно!

— Ничего мне не надо! — смеялась Лена. — Ни-че-го-шень-ки!

— У меня сердце разрывается, что вы страдаете из-за тех безделушек, которые у вас украли! Боже мой, да вы… да вы… — он замолчал, не находя слов.

— Шут с ними! — отмахнулась Ярцева. — Я больше переживаю из-за того, что папа с мамой узнают! Это для них такой удар!

Музыка кончилась.

— Насколько я понял, это был гарнитур? — спросил профессор.

— Да, — кивнула Лена. — Остался только перстень.

— Можете показать?

— Пожалуйста.

Она пошла в спальню, профессор — за ней. Лена достала из трельяжа футляр с монограммой.

Скворцов-Шанявский долго рассматривал кольцо, вертел им так и этак.

— Изумительно! — наконец выговорил он. — Изумительно! Старинную работу сразу видно. Леночка, у меня в Москве есть ювелир. Мастер высочайшего класса! Художник! Скопирует любую вещь! Вы смогли бы подробно нарисовать пропавшие вещи?

— Конечно! — загорелась Ярцева. — Я вообще неплохо рисую. Но зачем рисовать? — Лена достала альбом с фотографиями и нашла снимок, где она снялась в бабушкиных драгоценностях. — Вот…

— Прекрасно! — обрадовался профессор. — Можно, я заберу фото? Приезжайте ко мне в гости, я сведу вас с тем ювелиром.

— Фотографию можете взять, — кивнула она и вдруг спохватилась: — А где я возьму золото, камни?

— Это уж моя забота, — сказал Скворцов-Шанявский, беря её руку и прижимая к груди.

Из комнаты доносилась музыка. Ещё более страстная, чем предыдущая.

— Я не могу принять ваше предложение, — не отнимая руки, сказала Лена.

— Почему же?

— Не могу… Неудобно…

— Это будет счастьем для меня. — Валерий Платонович стал целовать её руку, поднимаясь все выше, выше, к локтю, плечу, потом надолго приник губами к её родинке возле уха, где пульсировала, билась жилка.

Как в тумане, слушала Лена его слова, нежные, страстные… В ней бушевал страх вперемежку с желанием, отчего было так жутко и сладостно, что кружилась голова и мир стал терять реальные границы и очертания.

Руки Валерия Платоновича гладили её грудь, шею. Она почти не помнила, как был снят халат, рубашка. Профессор целовал обнажённое тело и тоже, казалось, терял рассудок…

Собирались безалаберно и суматошно. Вике почему-то все казалось смешным. Она смеялась всему — тому, как Николай Николаевич с охапкой ружей ухнул в снег и долго барахтался, пока не встал с помощью Ярцева-старшего на ноги, хохотала над тем, как Семён Матвеевич перепутал тулупы и все никак не мог влезть в маленький, её, Викин. Состояние смешливости передалось и мужчинам.

— Наверное, со стороны мы похожи на толпу идиотов, — заметил Глеб.

Заднее сиденье «уазика» занимал лось. Семён Матвеевич взял ещё с собой в машину «Джейс Пэрдэй», с которым почему-то не хотел расставаться. Остальные вещи сложили в «Ладу». Рядом с Глебом села Вика, а Вербицкий устроился на заднем сиденье с Диком. Николай Николаевич снова захмелел. Он все норовил обнять пса, которому это явно не нравилось.

Семён Матвеевич махнул сыну рукой: поехали, мол. «Уазик» тронулся с места, Глеб двинулся следом.

— Папа, оставь в покое Дика, — сказала девушка, услышав недовольное ворчание собаки.

— Замолчи! Вы, женщины, ни черта не понимаете! — с трудом ворочая языком, произнёс Вербицкий. — Мы сами разберёмся… Да, Дикуша?

— Ты же знаешь, он не выносит пьяных. Забыл, что ли, как Дик набросился на Колокольцева?

— А меня Дик любит!

— О господи! — вздохнула Вика и, перегнувшись через сиденье, отстранила отца от собаки.

Вербицкий не сопротивлялся. Он улыбнулся и вдруг запел, безбожно фальшивя:

Когда я на почте служил ямщиком, Был молод, имел я силёнку-у

Последний звук перешёл в странное завывание, отчего Глеб и Вика невольно обернулись. И расхохотались. Задрав голову вверх, Дик «подпевал» своему хозяину.

— Молодец! Давай, давай! — подбодрил пса Ярцев.

А тот выдал такую руладу, что Вербицкий замолчал, поражённый.

— Глеб! — вдруг закричала девушка.

Ярцев мгновенно нажал на тормоза. «Лада» проскочила несколько метров по снежной колее, едва не врезавшись в остановившийся «уазик», замерев от него буквально в сантиметре.

Но это обстоятельство, как ни странно, не испугало — тоже вызвало смех.

Семён Матвеевич подошёл к машине сына, открыл дверцу.

— Вот что, — сказал он, — махнём-ка через озеро. Сэкономим километров восемь.

— У меня же клиренс, — возразил было Глеб.

— Ерунда! Пробьёмся!

— А, давай! — решился Ярцев-младший.

Ему не хотелось пасовать перед девушкой. И вообще, состояние — море по колено.

Семён Матвеевич вернулся в «уазик». Из выхлопной трубы вырвался белый дым. «Уазик» резко свернул с дороги и двинулся к озеру. Глеб ехал по его следам.

Вербицкий снова запел. Дик, казалось, только и ждал этого, чтобы опять продемонстрировать свои вокальные способности, что, неизвестно почему, разозлило Николая Николаевича.

— Передразниваешь?! — погрозил он псу. — Уволю!

Вика даже постанывала от смеха. Глеб вытер рукой выступившие слезы.

Берег был крут, и «Лада» сползала вниз под собственной тяжестью.

— Как на санках, — прокомментировала Вика.

Они выкатили на лёд. Он был чуть припорошен: ветры сдули снежный наст.

Семён Матвеевич прибавил ходу. Глеб тоже нажал на акселератор. Он включил приёмник. Передавали эстрадный концерт.

— Как настроение? — Глеб посмотрел на девушку.

— Чудесное! — весело откликнулась Вика. — Нет, ты посмотри, как здорово! — показала она рукой вокруг. — Белая, белая плоскость и убегающие вперёд красные огни! Потрясающий сюжет!

Семён Матвеевич здорово оторвался от них. У Глеба взыграло самолюбие. Он резко прибавил скорость. Расстояние между «уазиком» и «Ладой» быстро сокращалось. Тёмный силуэт леса на противоположном берегу озера ширился, надвигался, за ним уже было видно слабое зарево электрических огней посёлка.

— Минут через пятнадцать — двадцать будем дома! — победно произнёс Глеб.

— Это хорошо, — кивнула Вика. — Успеем проводить старый и встретить Новый год. Примета… Как встретишь Новый год, так весь его и проживёшь.

Машина Ярцева-старшего была метрах в тридцати. Видимо, Семён Матвеевич решил не уступать.

Глеб ещё увеличил скорость.

— Восемьдесят! — крикнул он Вике, указывая на спидометр.

«Лада» наконец нагнала «уазик», обошла его. И хотя лица Семена Матвеевича не было видно, Вербицкий состроил ему «нос», довольно гогоча.

Ярцев-старший не сдавался. Он поровнялся с машиной сына и даже чуть обогнал. Но Глеб снова ушёл вперёд.

— Ура! — радовалась Вика, перекрикивая музыку.

— Вперёд! Не уступать! — командовал Николай Николаевич.

Всех увлёк азарт погони. Девушка даже раскраснелась, подзадоривала водителя, то и дело поглядывая назад, чтобы убедиться, не нагнал ли их Семён Матвеевич. И вдруг закричала:

— Стой! Стой, Глеб!

От неожиданности он резко нажал на тормоз. Машину развернуло, она крутанулась вокруг своей оси, прочерчивая фарами круг на льду, и остановилась задком к берегу.

А Вика безмолвно раскрывала рот, тыча пальцем в стекло.

На их глазах освещённый фарами «уазик» медленно, как-то боком, погружался под лёд.

Глеб на мгновение оцепенел. Затем рывком распахнул дверцу и выскочил из машины. Он не устоял на ногах от слишком резкого движения и растянулся во весь рост. А когда поднялся, то увидел: машины отца нет. На том месте была чёрная полынья, и к ней уже мчался Дик длинными прыжками.

Глеб рванулся вперёд и снова упал. Поднялся. И вдруг увидел показавшуюся у кромки льда голову отца.

— Держись! — закричал сын на ходу. — Держись, папа! Я сейчас…

Сзади, прерывисто дыша, бежала Вика.

Семён Матвеевич цеплялся за лёд, но руки соскальзывали. Дик на брюхе подполз к нему, вцепился в рукав тулупа и стал тащить, упираясь всеми четырьмя лапами в скользкий лёд.

Тут Глеб услышал за спиной звук упавшего тела, стон. Он обернулся — девушка барахталась на снегу и никак не могла подняться. Это задержало Глеба. Он помог Вике встать, и дальше они побежали вместе.

Семён Матвеевич был уже на крепком льду. Он что-то крикнул, показывая на полынью. А вот дальнейшее никак не укладывалось в голове: Ярцев-старший сбросил тулуп и… нырнул в чёрную дыру.

— Куда! — вырвалось у Глеба. — Ты с ума сошёл! Зачем?! — Но было уже поздно.

Они остановились метрах в двух от полыньи, не отрывая от неё глаз. Дик метался вокруг кромки изломанного льда и лаял.

— Что случилось? — донёсся голос Вербицкого.

Он пробирался к ним, падая и поднимаясь снова. Но Глебу и Вике было не до него. Они напряжённо вглядывались в тёмную воду, на которой плавали куски льда.

Проходили секунды, минуты, а Семён Матвеевич не появлялся.

Ожидание становилось нестерпимым. Глеб вдруг понял, надо что-то предпринимать, и как можно скорее…

— Вы что же… — тяжело отдуваясь, добрался до них Вербицкий и буквально повис на дочери. — Бросили… меня… одного…

— Не видите? — закричал Глеб, показывая на полынью. — Отец там! — И метнулся к «Ладе», бросив на ходу: — Трос надо, трос!

Он не помнил, как добрался до машины, как добежал назад с тросом для буксировки. Вернувшись, Глеб увидел стоящих на том же самом месте Вику и её отца. Оба были как в столбняке. Смотрели и ждали… Вдруг Дик сел на снег, задрал морду и завыл.

И тут до Глеба дошёл весь ужас случившегося. Он понял, что отец уже не вынырнет из этой тёмной холодной воды.

— В деревню! — принял он решение. — Скорее!

Онемевшая Вика закивала, размазывая по лицу текущие без остановки слезы. Глеб подхватил её отца, почему-то испугавшись, как бы он тоже не угодил в полынью, и потащил к «Ладе». Николай Николаевич не сопротивлялся. Дик, переставший выть, понуро плёлся рядом.

«Почему он снова полез в воду? Почему? — билось в голове у Глеба. — И откуда взялась эта проклятая полынья?.. Господи, ведь и мы могли угодить в неё!»

От этой мысли у него между лопаток пробежал холодок.

Запихнув Вербицкого, которого все ещё шатало не то спьяну, не то от переживаемого, на заднее сиденье, куда уже запрыгнул Дик, Глеб сел за руль. Как только за Викой захлопнулась дверца, он завёл двигатель и развернул машину. Берег был пологий, но «Лада» буксовала, с трудом преодолевая метр за метром, пока наконец не выбралась на дорогу. И тут Ярцев поддал газу.

Летели назад выхваченные светом фар стволы деревьев, машину то и дело заносило на поворотах, но Глеб не сбавлял скорость. Разболелась голова. Он вдруг вспомнил разговор о тулупах, древнегреческой трагедии.

«Накликал-таки я беду, — подумал он. — Вот и сыграли трагедию. По-русски».

— Мы куда? — донёсся с заднего сиденья хриплый слабый голос Вербицкого.

— В совхозную контору. Надо же сообщить!.. В милицию, «скорую»…

Николай Николаевич промычал что-то нечленораздельное.

«Лада» выскочила на главную улицу посёлка. Во всех домах светились окна, играли разноцветными огнями ёлки. Но особенно нарядно выглядела площадь перед дирекцией совхоза. На здании мерцали огромные буквы «С наступающим Новым годом!». Высокая лесная красавица сверкала игрушками и золотой канителью. На ней вспыхивали, пробегая от низа до верха, зеленые, красные, синие и жёлтые огни. Вокруг ёлки веселилась молодёжь. Было много ряженых. Из невидимого репродуктора гремела зажигательная музыка.

Глеб остановился, заглушил мотор, открыл дверцу и опустил на землю ногу.

— Ты скоро? — жалобным голосом спросил Вербицкий.

— Не знаю, — сказал Глеб, потому что действительно сам пока не знал, к кому идти, кого искать, и попросил: — Николай Николаевич, до батиного дома сто метров… Вы идите с Викой… Скажите Злате Леонидовне… А я… Словом, как только сделаю все, что надо, приеду.

— Хорошо, хорошо, — согласился Вербицкий.

— Найдёте? — обратился Глеб к Вике, не очень полагаясь на её хмельного отца.

Девушка закивала. Покинули машину все, включая Дика. Вербицкие с собакой направились в переулок, а Глеб пошёл сквозь веселящийся хоровод сельчан, вспомнив, что рядом с дирекцией живёт председатель исполкома сельского Совета. Они с отцом как-то заходили к ней. Властная пожилая женщина с орденской планкой на платье. Звали председателя Надеждой, а отчество Глеб не запомнил.

Кто-то выстрелил в него из хлопушки, обсыпав разноцветным конфетти. Глядя на радостные, раскрасневшиеся лица, Глеб вдруг отчётливо представил себе безжизненное тело отца там, на дне холодного озера. Ему нестерпимо захотелось куда-то убежать, спрятаться, как он делал это в детстве, столкнувшись с какой-нибудь бедой.

Девушка в маске лукавой лисички схватила его за руку, крутанула в танце. Глеб вырвался и побежал.

«Какой-то кошмар!» — мелькнуло у него в раскалывающейся от боли голове.

Он завернул за угол здания дирекции, торкнулся в знакомую калитку. Она была не заперта. Большой сруб с узорчатыми наличниками и коньком на крыше тоже горел всеми окнами. Глеб поднялся на крыльцо, постучал в двери.

Открыла хозяйка. В торжественном платье и фартуке. Через отворённую в комнату дверь был виден праздничный стол с гостями. Пахло пирогами, винегретом, солениями.

— Ещё гость, — приветливо произнесла председатель, вглядываясь близорукими глазами в Глеба. И, узнав, обрадовалась. — А, сынок Семена Матвеевича!.. Ну, с праздником! Проходите…

— С праздником, — машинально ответил Глеб и поспешно сказал: — Понимаете, отец… В общем…

— Ну, что отец? — нетерпеливо произнесла хозяйка.

— Утонул, — выдохнул Глеб.

— Как? — вырвалось у женщины. — Где?

— На озере… В машине… Под лёд.

— Постой, постой, — властно приказала хозяйка, — зайди-ка. — А в комнату, где загремела музыка, крикнула: — Тише там!

Глеб зашёл в сени, сбивчиво рассказал о случившемся.

— По озеру? На машине?! — всплеснула руками председатель исполкома. — Как же так? Ведь там лёд вырубают для совхозного холодильника и частных погребов!.. Он же сам место указал… Как же это?!

Из комнаты вышел встревоженный мужчина.

— Ты чего, Егоровна, шумишь? — спросил он.

— Ой, горе, горе! — заплакала Надежда Егоровна. — Семён Матвеевич в прорубь угодил! — Забыв снять фартук, она накинула шубу, вязаный платок и толкнула входную дверь, бросив на ходу: — Не ждите меня, Кузьма…

Здание исполкома находилось через два дома. Там Надежда Егоровна засела за телефон.

А в это время Вербицкий с дочерью нерешительно топтались у входа в ярцевский особняк. Тяжкое бремя выпало на их долю — сообщить Злате Леонидовне о смерти мужа. Какие слова найти, как подготовить?..

Наконец решились, вошли.

Их встретил запах ванили, корицы, жарившегося в духовке мяса с чесноком и специями.

— Ну, молодцы! — бросилась навстречу хозяйка в длинном сверкающем платье с люрексом, с красивой высокой причёской. — Я уж боялась, что опоздаете… Думала…

Она осеклась, переведя взгляд с Вики на её отца, затем на открытую дверь.

Вербицкие молчали.

— Что?.. Что случилось? — спросила Злата Леонидовна. — Говорите же! Ну!

Девушка не выдержала. Зарыдав, она чуть ли не упала на руки Злате Леонидовне. Та, не сводя расширенных глаз с Николая Николаевича, прохрипела:

— Где Семён?

— Беда, Злата… — выдавил наконец из себя Вербицкий. — Мужайся… Семён там, на озере… Словом, погиб… Глеб поднимает людей.

У Ярцевой задрожали губы, изо рта вырвался какой-то клёкот. Она стала оседать. Николай Николаевич едва успел подхватить её. Вместе с дочерью он втащил впавшую в беспамятство женщину в комнату и уложил на диван рядом со сказочно убранной ёлкой и праздничным столом, заставленным всевозможными яствами, бутылками шампанского и белоснежными конусами накрахмаленных салфеток у каждого прибора.

Глеб потерял ощущение времени. В сельисполкоме то и дело хлопали двери, заходили и выходили какие-то люди. Он забился в уголок кабинета и отчуждённо наблюдал за этой суетой. И ещё жадно пил тепловатую воду из графина, обнаруженного рядом, на тумбочке. Непрестанно звонил телефон. Надежда Егоровна отвечала чётко, коротко.

Вдруг она положила ему на плечо руку.

— Поехали, Глебушка, — ласково сказала Надежда Егоровна.

Он покорно вышел за ней на улицу, где их поджидал лейтенант милиции на мотоцикле с коляской.

— У меня машина, — предложил было Ярцев, но председатель вздохнула и уселась в коляску.

— Куда тебе за руль. На версту перегаром несёт…

Глеб взобрался на заднее сиденье.

Расступились люди, стоявшие возле исполкома, лейтенант медленно выехал на главную улицу и там уже прибавил газу. Ледяной воздух щипал за щеки, лез за ворот, в рукава тулупа, вышибал из глаз слезы. Глеб чувствовал, как от холода коченеют губы, скулы. Правда, головная боль стала медленно отступать.

Если бы Глеба спросили, за сколько они домчали до места, он не смог бы ответить. Показалось — в считанные минуты. Когда мотоцикл подъехал к озеру, Глеб удивился количеству машин и людей, сгрудившихся на берегу. Но что поразило больше всего — вертолёт на небольшой полянке, по краям которой догорало три костра.

Они слезли с мотоцикла, Глеб отметил про себя: машина скорой помощи, небольшой старенький автобус, рафик с надписью «Милиция», милицейский «уазик» и чёрная «Волга».

«Когда они все успели? — подумал он, замедляя шаг по мере приближения к чернеющей во льду рваной дыре, через которую уже было положено несколько толстых досок.

Человек шесть-семь стояли ближе всего к полынье, четверо из них — с погонами.

— Участковый инспектор лейтенант Зубарев! — откозырял привёзший Глеба и Надежду Егоровну милиционер плотному мужчине в папахе.

Тот кивнул и… шагнул к Ярцеву. Глеб даже не успел удивиться, как генерал Копылов — а это был он — положил ему руку на запястье, сжал и скорбно произнёс:

— Глеб… Как же так?..

Голос генерала дрогнул.

— Дайте побольше света! — скомандовал высокий мужчина в каракулевой шапке-пирожке. — Паша, подгони машину, — попросил он кого-то.

Тут только Глеб обратил внимание, что фары почти всех автомобилей направлены на полынью. Этот самый Паша бросился к «Волге», включил фары, завёл двигатель и направил свет на дыру во льду.

Вдруг из воды показалась голова, обтянутая сверкающим капюшоном, с маской для ныряния. Глеб понял, что это аквалангист. Тот помахал рукой и снова исчез. Люди двинулись ближе к полынье. Скоро из неё показались уже два аквалангиста. Молниями засверкала вспышка фотоблица.

У Глеба перехватило дыхание. Аквалангисты вытащили на доски его отца.

Слипшиеся мокрые волосы закрывали лицо Семена Матвеевича. На голове обнажилась круглая, неестественно белая плешь, которую он так тщательно маскировал при жизни.

Ноги у Глеба стали ватными, лоб покрылся испариной.

«Что это у него в руках?» — удивился он и, приглядевшись получше, увидел ружьё — любимый отцовский «Джейс Пэрдэй».

Семён Матвеевич намертво вцепился обеими руками за ствол.

У Глеба все поплыло перед глазами. Чьи-то руки поддержали его, повели прочь. Как сквозь вату, слышал он отдельные фразы:

— Ремень зацепился за ручку дверцы «уазика»…

— Какую ручку?

— Изнутри…

И женский голос: «Осторожно! Несите сюда, на брезент!»

Глеба усадили в салоне «скорой помощи». Что-то едкое, острое ударило в нос. Нашатырь…

— Дыши, парень, дыши, — сказал ему немолодой мужчина в белом халате. — Лучше станет.

Он не выходил из машины, когда приехал огромный кран, не видел, как при помощи его тащили из озера отцовский «уазик», который появился из воды вверх колёсами; как обнаружили машину на дне, так и зацепили тросами. Когда автомобиль коснулся берега, его перекосило от удара. Одна из задних дверц открылась, и на снег вывалилась туша лося.

Снова замелькала фотовспышка…

— …Пришёл в себя? — заботливо спросил Игнат Прохорович.

Глеб слабо кивнул и вылез из «скорой». Генерал тут же усадил его в «Волгу», где уже был на заднем сиденье один человек, и сам пристроился рядом. Машина тронулась. Возле водителя восседал высокий мужчина в каракулевой шапке. Он кинул на Глеба быстрый взгляд, но ничего не сказал.

— Где Николай Николаевич? — спросил вдруг Копылов.

— В батином доме, — ответил Глеб, удивляясь, откуда генералу известно про Вербицкого.

По дороге в машине ни слова не было сказано о происшествии. Речь зашла о том, что в этом году большие снега и по весне непременно случится паводок, который может натворить много неприятностей, и что в районе уже создана паводковая комиссия.

«Волга» подъехала к исполкому, следом за ней — милицейский «уазик» и мотоцикл участкового инспектора. Когда они зашли в здание, первым, кого увидел Глеб, был отцовский шофёр Рудик, сидевший на стуле в коридоре. При виде людей в милицейской форме он поднялся, теребя в руках папку.

Высокий мужчина в каракулевой шапке был прокурор района Кулик, а человек, сидевший рядом с Ярцевым в «Волге», — следователь прокуратуры района Голованов. На месте происшествия присутствовал также начальник Ольховского РОВДа Жихарев. Решено было провести допрос всех, кто мог сообщить что-либо о трагедии на озере. Вот почему и был вызван шофёр погибшего директора. Вербицкого тоже пригласили в исполком, все три комнаты которого заняли работники милиции и райпрокуратуры. Вика осталась дома, так как все ещё была в шоке и не могла говорить.

С Глебом беседовал Жихарев. Вербицкого допрашивали следователь Голованов и прокурор Кулик. На допросе присутствовал генерал Копылов. Расположились в комнате председателя. Игнат Прохорович сидел в шинели: озяб на озере. Николай Николаевич выглядел ужасно: отёкшее лицо, набрякшие мешки под глазами, руки ходили ходуном. Генерал чувствовал себя неловко. Вспоминал те времена, когда он, ещё полковник, заместитель начальника областного управления внутренних дел, заходил в необъятный кабинет председателя облисполкома с докладом. Иной раз приходилось выслушивать и резкий выговор: Вербицкий бывал несдержан и мог так отчитать — только перья летели. Ни Кулика, ни Голованова в их краях тогда ещё не было.

И вот теперь Николай Николаевич сидел перед ними совершенно растерянный, подавленный, жалкий и старался ни на кого не смотреть.

Заполнив анкетные данные, следователь приступил к существу дела.

— Расскажите, что произошло на Верхнем озере? — задал он первый вопрос.

Вербицкий поёжился, откашлялся.

— Даже не знаю, с чего начать…

— Давайте с того, как вы приехали в совхоз «Зеленые дали». Когда, кстати? — Голованов был подчёркнуто вежлив. Наверное, все-таки действовало положение допрашиваемого.

— Вчера утром, — глухо ответил Вербицкий.

— По делам службы?

— В Средневолжске я в командировке. А здесь, собственно, не совсем…

Он говорил медленно, словно цедил каждое слово.

«Тщательно взвешивает», — подумал генерал Копылов.

— Извините, если можно, поточнее, — настаивал Голованов. — Посещение Ольховского района предусматривалось вашей командировкой?

— В праздники человек волен распоряжаться своим временем, — не смог сдержать своего раздражения Николай Николаевич.

— Вчера был рабочий день, — заметил следователь. — Ну, хорошо, — смилостивился он, видя, что этот вопрос для допрашиваемого весьма щекотлив.

— Чем вы занимались тридцать первого декабря?

Путаясь и сбиваясь, Вербицкий рассказал, что, мол, поохотились, немного отдохнули и затем поехали в совхозный посёлок.

— Выпили? — спросил следователь.

Вербицкий промолчал.

— Ярцев употреблял спиртное? — несколько изменил постановку вопроса Голованов.

— Было, — кивнул Вербицкий и добавил: — А что в этом такого? Новый год…

— Что же, он пил в одиночку? — чуть усмехнулся следователь.

Отпираться было глупо: видок у Николая Николаевича был ещё тот, сам за себя говорил.

— Я ведь не за рулём, — пожал плечами Вербицкий.

— И много приняли?

— Имеет ли это значение? — чуть ли не со стоном произнёс Вербицкий.

— Имеет, Николай Николаевич, имеет, — сказал следователь. — Будь Ярцев трезвый, может, и не случилось бы несчастья. Вы ехали на двух машинах, не так ли? Кто в какой находился?

Николай Николаевич рассказал, стараясь быть предельно кратким. Разумеется, о гонках по льду и других подробностях он умолчал.

Особенно мучительно было Вербицкому рассказывать о самом происшествии. Он почти ничего не видел и не помнил. Радостные крики дочери и Глеба, песни, что он распевал под аккомпанемент Дика, пустая полынья… Смутные отрывки… И, чтобы как-то выкрутиться, пояснил:

— Знаете, в машине я задремал. Весь день бродил по лесу с ружьём, устал. Ну, ещё рюмочка коньяку. Словом, сморило.

— Да, насчёт охоты, — словно вспомнив что-то, спросил Голованов. — Кто получил лицензию на отстрел лося, вы или Ярцев?

У Вербицкого похолодело внутри. Выручило его то, что в комнату заглянул начальник РОВДа.

— Извините, товарищи, — сказал он. — Приехала судмедэксперт, и если есть вопросы…

— Да, да! — ответил молчавший до сих пор райпрокурор. — Есть.

— И у меня, — поднялся следователь.

Они прервали допрос и вышли, сказав, что минут на десять.

Генерал снял шинель: согрелся. Прошёлся по кабинету.

— Слушай, Игнат Прохорович, — провожая его глазами, хмуро произнёс Вербицкий. — Видишь, что этот парень делает?

Копылов остановился возле него.

— Обыкновенное дело — выясняет, — ответил генерал со вздохом.

— Он же меня под монастырь подводит! — воздев руки вверх, трагически сказал Вербицкий. — Неужели не понимаешь, куда он клонит? Вопросики-то какие, а?! Он понавешает на меня такого…

— Но ведь было, да? — снова вздохнул Копылов и сам же ответил: — Было. Ты не скажешь, так этот шофёр Матвеича… — Копылов не замечал, что обращается к Вербицкому на «ты», а прежде они всегда были на «вы». Наверное, потому, что так начал сам Вербицкий.

— Шофёр не видел, как мы… — поспешно произнёс Николай Николаевич и замолчал.

— Глеб даст показания. И потом — вскрытие. Анализы. Тут уж ничего не поделаешь, пьянка налицо.

— Но неужели нельзя избавить меня от всего этого? Ты же генерал! Хозяин области! — В голосе Вербицкого явно звучали просительные нотки. — Слышь, Игнат Прохорович, скажу тебе по секрету… Да, собственно, это уже никакой не секрет. Меня ведь почти утвердили… заместителем министра. Сам понимаешь: связи, возможности. А друзей я не забываю, — многозначительно посмотрел он на Копылова.

— Не те слова говоришь, — покачал головой генерал. — Не те. Времена, брат, переменились. Ой, круто переменились. Тебе, в Москве, это, наверное, ещё лучше известно, чем мне.

— Ну что я такого натворил, что? И почему этот мальчишка-следователь позволяет?.. — начал кипятиться Николай Николаевич. — В конце концов, я могу сейчас снять трубку и прямо к первому секретарю обкома! Действительно!.. — накручивал он сам себя.

— Твоё право, — пожал плечами генерал. — Смотри, не сделай хуже. В декабре у нас в Средневолжске был зампред госкомитета. В Плёсе остановился. Ну и крепко… — Копылов щёлкнул себя по воротнику. — Тоже хватался за телефон. И где теперь этот залётный? На пенсию проводили. Без всякой благодарности за многолетний самоотверженный труд. Так что подумай.

Вербицкий сник, ещё больше сгорбился.

— И скажи честно, — негромко спросил генерал, — лицензия на отстрел имелась?

Это была последняя капля.

— Какой черт лицензия! — простонал Вербицкий. — Дёрнула же меня нелёгкая потащиться сюда! Поохотился, ничего не скажешь! Отдохнул, называется, душу отвёл. Но кто мог подумать? Кто?! Как я мог, стреляный воробей?..

— Во-во… Эх, кабы знать, где упасть, да соломки бы припасть, — покачал головой Копылов.

— Игнат Прохорович, — взмолился Вербицкий. — Ну сделай что-нибудь!

— Дорогой Николай Николаевич, как? Прокуратуре я не указчик. Она сама осуществляет надзор за милицией. Подумай, ты же тёртый калач, отлично видишь, что происходит в стране. Ведь крыть нечем! Да ещё лось. Браконьерство!

Он не договорил: вернулись Кулик и Голованов.

Снова посыпались вопросы, и каждый для Вербицкого — как нож в сердце.

Глеб не спал, а словно находился в обмороке. Утром он разлепил глаза, разбитый, с тяжёлой головой, с трудом соображая, где находится. На потолке

— лепнина, тяжёлая люстра. Напротив — во всю стену — полки с книгами.

Кабинет отца… Глеб лежал на диване в брюках, рубашке и носках, под шерстяным пледом. В сознании медленно всплывали картины, которые проходили перед глазами, словно прокрученная задом наперёд кинолента. Стоп-кадром застыла самая страшная: мокрая голова бати на снегу с растрёпанными волосами и белой-белой плешью.

Впервые Глеб столкнулся со смертью так близко, можно сказать, глаза в глаза.

С тех пор как он себя помнит, в прозрачные и звонкие, как хрусталь, детские годы, в пору юношества, для Глеба оставалось непреложным, что окружавшие его люди — отец, мать, брат Родион — будут всегда. Они даны ему вместе с этим миром, с воздухом, которым он дышит, с солнцем, которое всходит и заходит каждый день. Конечно, кто-то умирал, но то были посторонние, не из его вселенной… И вот она дала трещину, в которую было жутко заглянуть. Там таилось ничто, небытие. Как объяснить и понять их? Для чего это?

Древние говорили: мементо мори. Помни о смерти… Но зачем о ней помнить, если ум наш отказывается представить, что это такое?

Помнить можно вкус еды, прикосновение к женщине, горечь обид и поражений, радость желания и победы…

И вот он прикоснулся к тому, что поколебало незыблемость устоев всех его представлений.

За окном падал медленный печальный снег. Небо было низкое, серое. Глеб посмотрел на часы — начало двенадцатого. Прислушался — дом словно вымер.

«Где Злата, Вербицкие?» — подумал Глеб и вспомнил, что сегодня первый день Нового года. Зловещими показались ему слова Вики, которые она произнесла в мчащейся по льду «Ладе»: как встретишь год, таким он и будет…

«Нет, нет!» — старался прогнать от себя эти мысли Глеб.

Он встал, надел туфли, пиджак, пригладил рукой волосы. На солидном письменном столе лежали очки Семена Матвеевича. Глеб застонал: ещё долго будут вещи напоминать о том, кого уже нет.

Он спустился по лестнице в холл. Из кухни тянуло запахом свежесваренного кофе. Он на минуту задержался, пытаясь подготовиться к встрече с мачехой, хотя, в общем-то, не представлял, как вести себя с ней, что говорить.

— Глеб, дорогой мой, любимый! — бросилась к нему на шею Лена, осыпая поцелуями щеки, губы, глаза. — Я с тобой! Я здесь! Бедненький, золотой ты мой!..

Лицо у жены было мокрое от слез, рот пах кофе и сигаретой.

— Ты?.. Откуда? — проговорил ошарашенно Глеб. — А где Злата, Николай Николаевич, Вика?

— Я одна… Садись, садись, миленький, — схватила его за руку Лена, усадила рядом и не выпускала из своих ладоней его руки. — Господи, я как узнала — ужас! И почему я не была рядом в это время?

— Так где же все? — перебил Глеб её излияния.

— Злата Леонидовна вышла. А Вербицких я не видела… Понимаешь, утром позвонила Зинаида Савельевна, ну, жена генерала, говорит: «Сейчас приеду за тобой, собирайся»… У меня просто все оборвалось внутри, подумала: что-то случилось с тобой. А она — папа погиб… Приехала за мной с Калерией Изотовной и Родионом…

— Они здесь?

— Да здесь, здесь, у соседки… Очень хорошая женщина. — Лена замялась. — Понимаешь, они не захотели идти в этот дом. Ни в какую!

Глеб отлично понимал, почему мать и брат не желали переступить порог этого особняка. Гордость! Они всегда были такие, непримиримые…

Но то, что рядом самые близкие ему люди, как-то успокаивало. Тоска одиночества, которую он ощутил при пробуждении, рассеялась.

— Хорошо, что ты приехала, — сказал Глеб, чувствуя прилив нежности к жене.

Она прижалась к нему, всхлипнула.

— Я не дала тебя будить, — утирая слезы кулачком, словно ребёнок, сказала Лена. И вдруг ужаснулась: — Миленький, у тебя жуткий вид! Поешь, выпей кофе… Я приготовила…

— Какая еда! — скривился Глеб. — Кофе — ещё куда ни шло…

Только он пригубил обжигающий ароматный напиток, как послышался звук открываемой двери, быстрые шаги, и на пороге появилась Копылова. Заплаканная, в чёрной косынке на голове.

Зинаида Савельевна говорила какие-то слова сочувствия, соболезнования, и Глеб подумал, что к этому тоже надо привыкать.

— Мать с братом ждут тебя, — печально сказала Копылова. — Пойдём?

— Да, да, — суетливо поднялся Глеб, забыв про кофе.

— Эх, люди, люди! — вздохнула Зинаида Савельевна, непонятно на что сетуя.

У соседки, тёти Полины, в чисто прибранной и по-сельски жарко натопленной комнате Глеба встретила мать. Вся в чёрном, высокая, стройная не по своим годам, она молча поцеловала сына в лоб, камнем положив на его сердце слова:

— Остались мы, Глебушка, без отца…

И он понял, что она до сих пор любит его.

«Господи, сколько же вынесла страданий эта женщина при жизни бати, — подумал сын. — А вот надо же, приехала сразу».

Родион поднялся со стула какой-то неуклюжий, неловко обнял брата, похлопал по плечу, но ничего не сказал.

Они ни о чем не расспрашивали, вероятно, подробности уже узнали от тёти Полины. В деревне все все знают…

Родион подал брату знак выйти в другую комнату. Вышли.

— Это самое… — мялся Родион. — Когда похороны?

— Понятия не имею, — признался Глеб. — Она решает…

— Ясно, — кивнул брат, понимая, что она — это Злата Леонидовна. — Ну и ситуация, — почесал он затылок. — Здесь, что ли, похоронят?

— Тоже не знаю… Впрочем, скорее всего здесь.

— Та-ак, — протянул Родион. — Надо обмозговать… Да ты садись. — Он усадил брата, сел сам и о чем-то задумался.

Из другой комнаты доносился разговор женщин. Вернее, больше говорила хозяйка, тётя Полина.

— …Я так думаю, теперича Злате тут делать нечего. К деревне она не приспособленная… Да и в таком дому одной… На отоплении разоришься. Правда, к нам газ тянут, но когда это будет, бог знает… В городе жить легче. Удобства все, магазины… Говорят, у Семена Матвеевича в Средневолжске в нескольких сберкассах деньги лежат, да?

— Не интересовалась, — послышался усталый голос матери. — Все, что есть, — было его.

— Бедная Злата, — продолжала соседка, — дай бог ей в городе устроиться неплохо… И бабонькам нашим облегчение будет: детишек наконец пристроят.

— При чем здесь детишки? — спросила Зинаида Савельевна.

— Яслей в совхозе не хватает… Дом-то ихний под ясли строили, да Злате шибко понравился. Ведь Семён Матвеевич, царство ему небесное, хотел вселиться в другой, а она настояла…

Глебу откровения простой женщины рвали душу. Родион, однако, прислушивался с интересом.

— Две тысячи четыреста рублей заплатили за дом, — продолжала хозяйка,

— а он стоит все пятнадцать, а то и двадцать тысяч…

Калерии Изотовне наверняка неприятно было слушать эти сплетни, и она перебила тётю Полину:

— Вы уж извините, Полина Никаноровна, у человека горе, а вы о чем-то не о том говорите…

— Верно, дорогая… Плету, старая, не соображая…

Женщины перешли на нейтральную тему, а Родион продолжал:

— Ты уж разузнай, когда похороны и прочее… Где, когда…

— Конечно, конечно, — кивнул Глеб, понимая, что у брата с матерью какое-то двусмысленное положение, и встречать, а тем паче распоряжаться, они не могут. Да и находиться среди посторонних людей неловко. — Пойду я, Родион. Злата, наверное, уже дома… Поговорю и сразу сообщу.

Сказав матери, что он скоро вернётся, Глеб вышел от тёти Полины. Его обогнала ватага ребятишек, перебрасывающихся снежками. Прошли мимо два парня и две девушки с непокрытыми головами, в расстёгнутых пальто, со смехом обсуждая какого-то Володьку. Откуда-то доносились переливчатые трели гармони, под которую пел высокий женский голос. Деревня праздновала. И тут до Глеба дошёл смысл слов «жизнь продолжается».

Он поймал себя на мысли, что его уже занимают не какие-то абстрактные вселенские проблемы, а земные. Триста рублей, которые он по просьбе отца проиграл позавчера Вербицкому, — вот о чем думал Глеб. Батя сказал тогда, что компенсирует. Но не скажешь же об этом мачехе сейчас. А деньги нужны позарез. Дома, в Средневолжске, семейную казну опустошила, наверное, встреча Нового года. Допусти Лену до рынка и магазинов, так не остановится, пока не спустит последний рубль.

«Может, намекнуть все-таки Злате? — колебался Глеб. — Нет, неудобно…»

В особняке он снова застал только жену. Мачеха ещё не вернулась. Лена заставила мужа поесть, хотя, честно говоря, особенно настаивать не пришлось: Глеб почувствовал зверский голод. Да и уж больно аппетитно выглядели закуски, приготовленные к встрече Нового года, так никем и не тронутые. Он поглощал еду молча, под болтовню жены, и почти не слушал: как говорится, в одно ухо влетало, а из другого вылетало. Мысли его теперь вертелись вокруг профессора: застанет Ярцев его в Средневолжске или тот укатит в Москву. А встретиться надо обязательно.

— …Насчёт мебели мы договоримся, я думаю, — вдруг дошли до сознания Глеба слова жены.

— Какой мебели? — переспросил он.

— Отцовской, какой же ещё! — удивилась Лена.

— Ты о чем? — перестал есть Глеб.

— О том, что мы с тобой переедем на проспект Свободы…

— А твою квартиру?

— Отдадим Злате Леонидовне. Вот я и считаю, что нашу мебель мы оставим ей. Модная, современная… А отцовская пусть так и останется у нас. Сейчас стиль ретро очень ценится… Гарнитур из карельской берёзы! Девчонки умрут от зависти!

— Постой, — снова взял вилку Ярцев. — С чего ты взяла, что Злата захочет к нам, на Большую Бурлацкую?

— Она сама намекнула, что в деревне ни за что не останется. Все загонит. — Лена обвела вокруг руками. — И в город. Говорит, ей здесь делать нечего. А что? Злата теперь вдова, ей в городе площадь нужна. Нам ведь четырехкомнатная квартира — во! — провела она ладонью выше головы.

— Короче, все уже решили, — усмехнулся Глеб.

— Ты сам подумай, — убеждала его жена, — ну как она сделает себе прописку в Средневолжске? Прописана в совхозе…

— О, господи! — вырвалось у Глеба.

— Миленький, чем-то ведь мы должны помочь! Не чужая…

— Скажи уж честно, тебе самой не терпится перебраться в отцовскую квартиру, — недовольно пробурчал Ярцев.

— Но ведь ты не такой дурак, чтобы сдать её государству, — с обидой сказала Лена. — Ведь прописан там, имеешь на неё законные права… А Злате

— нашу отдадим. Кстати, она сказала, что берет на себя все расходы — похороны, поминки, памятник.

Видя, что муж все сильнее мрачнеет, она замолчала, шмыгнув носом.

— Лена, дорогая, — вздохнул он, — неужели обо всем этом нужно именно сегодня, сейчас?

— Прости, Глеб, прости, милый! — спохватилась Лена. — Конечно, я дура! Тебе так тяжело, а я… — Она махнула рукой.

Что-то в поведении жены насторожило Глеба. Нет, она была внимательна, ласкова, в её искреннем сочувствии он не сомневался, но почему иной раз, встречаясь взглядом с ним, отводит глаза?

У Ярцева на языке так и вертелся вопрос, что это с ней, но мимо окна прошли Злата Леонидовна, Надежда Егоровна и какой-то полный мужчина, кажется, тот, что был заместителем отца.

Глеб внутренне собрался: предстоял печальный разговор о похоронах и связанных с ними других невесёлых делах.