До чего же это удивительное, нарядное дерево — хурма. На фоне густо-зеленой листвы яркими пятнами выделялись золотистые с багрянцем, словно светящиеся изнутри, шары плодов! Каждый раз выходя в сад, Орыся Сторожук не могла наглядеться на это чудо. Хозяйка, Элефтерия Константиновна, сказала, что хурма у неё самого лучшего сорта — «королёк». Мякоть сочная, красноватая, с терпко-сладким вкусом.

Вот и сегодня, сойдя с крыльца, Орыся невольно залюбовалась экзотическими деревьями. А за ними виднелось море. Оно было чуть-чуть голубоватое, с перламутровым отливом. Нарушая законы перспективы, море не опускалось к горизонту, а как бы вздувалось вверх, терялось вдалеке, сливаясь с бледным утренним небом.

Море… Увидев его две недели назад, Орыся сразу влюбилась в него. Может, оттого, что эта была первая в её жизни встреча с необъятным водным пространством. И ещё, наверное, потому, что слишком контрастен был переход от серой осенней Москвы к здешней природе. Выехали они со Скворцовым-Шанявским из столицы в начале октября, выдавшегося в этом году на редкость неуютным и промозглым. С неба сыпалась колючая крупа, вокруг стояли унылые леса и поля. Но по мере приближения к югу краски все теплели и теплели, оживали, а когда они прибыли в Южноморск, Орысю буквально ослепила здешняя красота. Большой город-курорт расположился между морем и горным хребтом, покрытым по-летнему ещё сочной растительностью. Да и сам Южноморск утопал в зелени. Она тоже казалась Орысе сказочной: пальмы, кипарисовые аллеи, олеандры, осыпанные нежно-розовыми гроздьями цветов, издающих миндальный аромат. Даже сосны тут были необычные — с длинной свисающей хвоей.

Было странное время года — не лето, но и не осень, какая-то мягкость и умиротворённость таилась в природе. Что называлось словами, в которых ощущался уют и нега, — бархатный сезон.

Приехали они на машине Валерия Платоновича. Хозяева уже ждали, были извещены заранее из Москвы. Профессор постоянно снимал у Элефтерии Константиновны Александропулос небольшой домик с тремя комнатками и крошечной верандой. Сами хозяева, а вернее вдова и две взрослые её дочери, жили в доме побольше. Сад был разгорожен невысоким забором, так что постояльцы чувствовали себя вполне самостоятельно. Вход был тоже отдельный. Имелся во флигельке и телефон, чем, вероятно, особенно привлекало Валерия Платоновича это жильё.

С хозяйской стороны все время доносились аппетитные запахи. Казалось, что пожилая Александропулос не отходит от плиты в летней кухне, расположенной во дворе. Признаться, готовила она вкусно, употребляла много пряностей и зелени: укроп, шафран, кинза, тархун. Но особенно упирала она на чеснок. И когда Орыся спросила, не слишком ли та увлекается им, Александропулос сказала:

— Так ведь он очень полезный! Вот, я читала, что в одном испанском городе даже устраивают каждый год праздник чеснока. Слагают в честь него песни и кладут буквально во все кушанья. Разве что кроме кулича и мороженого.

По договорённости стряпала Элефтерия Константиновна и для московских постояльцев. Правда, профессору все больше вареное или на пару, так как Скворцов-Шанявский предельно щадил свой жёлчный пузырь. Но зато Орыся и шофёр профессора Вадим предпочитали жирные и жареные блюда вдовы.

И вообще это была удивительно работящая женщина. Дочери её, темноволосые и востроглазые, работали, а все хозяйство лежало на её плечах. Нужно сказать, хозяйство немалое: сад, огород, домашняя птица. Откармливала она и двух кабанчиков. Имелось в погребе своё домашнее вино «изабелла». Графинчик духмяной «изабеллы» Александропулос непременно подавала к столу постояльцев. Валерий Платонович к нему не прикасался из-за болезни, Вадим не мог — за рулём, а вот Орыся позволяла себе выпить стаканчик-другой. Конечно, это была не та оголтелая пьянка, в которую её частенько ввергал в Трускавце Сергей, но отказаться от этого небольшого удовольствия Орыся уже не могла. Скворцов-Шанявский, конечно, делал ей замечания, однако, поняв, что Орыся «не зарывается», перестал обращать внимание…

— Доброе утро! — раздалось из-за ограды с хозяйской стороны.

Александропулос рвала хурму, чтобы успеть с утра продать на рынке.

— Здравствуйте, Элефтерия Константиновна, — приветливо ответила Орыся.

— Позавтракаешь? Хачапури свеженькие, только с огня…

Сторожук прошла через маленькую калиточку в заборе. Она любила завтракать с хозяйкой прямо во дворе, болтая о том, о сём.

Вдова подала на стол только что сорванную зелень, нарезала помидоров, выставила тарелку дымящихся хачапури.

— Твои ещё спят? — спросила она.

— Десятый сон видят, — сказала Орыся с полным ртом.

Хотя, если говорить правду, дома был только Вадим. Когда он вернулся ночью, Орыся не слышала. А Скворцов-Шанявский ещё не вернулся. Однако про то хозяйке знать было не обязательно.

Элефтерия Константиновна завела разговор о шофёре профессора. И по тому пристрастию, с каким она расспрашивала о Вадиме, было легко догадаться: вдова прощупывала, сгодится ли он в суженые одной из дочерей. Вопрос этот был наболевшим: девицы находились в критическом возрасте, и мать боялась, как бы они не остались в старых девах.

После завтрака хозяйка засобиралась на рынок, а Орыся — на море. Прихватив пляжные принадлежности, она отправилась на пристань. Оттуда на маленьком теплоходике можно было добраться до уютных бухточек, где нет такой толчеи, как на городских пляжах. Да и песок там, а не противная галька.

Купалась и загорала Орыся дважды в день. Утром и после обеда. Иногда вместе с профессором, но чаще — с Викой Вербицкой. Та тоже была не одна, с Жоголем.

Викторию Орыся увидела ещё издали: она стояла у кассы с ярко-жёлтой спортивной сумкой через плечо.

— Что, сегодня без Леонида Анисимовича? — спросила Сторожук после взаимных приветствий.

— Без, — коротко ответила Вербицкая.

Орыся едва успела взять билет, на судно они вбежали последними. Теплоходик тут же отошёл от причала.

— Ну, что у него слышно? — поинтересовалась Орыся, которая была в курсе несчастья Жоголя.

Сын его, Михаил, пропал куда-то ещё летом. Семья не знала, жив он или нет. Подали заявление в милицию, но розыски пока ничего не дали. Исчезновение сына явилось страшным ударом для жены Леонида Анисимовича: несчастную женщину положили в больницу с психическим расстройством.

Однако на этом неприятности Жоголя не исчерпывались. Недаром говорят, что беда не ходит одна. В то же самое время, когда произошла история с Михаилом, был арестован Цареградский, директор магазина, где работал Леонид Анисимович. Арестовали за взятки с работников вверенного ему предприятия. Но Цареградский упорно отрицает свою вину, хотя его уличают в поборах заведующие отделами и продавцы. Даже старший товаровед, через которого действовал взяточник, и тот сознался в передаче денег директору. А тот твердит, что это вовсе не взятка, а всего лишь возврат долга. Но кто поверит этим сказкам!

— Опять звонил вчера в Москву, — сказала Вика. — Ничего утешительного. Измучился — прямо страшно на него смотреть! О Мише я уж не говорю. За магазин душа болит. Ведь Леонид Анисимович один тащит воз — за директора и за себя как заместителя.

— А почему его не назначают директором? — спросила Орыся.

— Жоголь не особенно и рвётся. И потом, ведь следствие ещё не окончено. Начальство, видимо, ждёт, когда прояснится: кто есть кто? Слава богу, что мне удалось вырвать его из Москвы, немного передохнуть от всего этого кошмара.

— Что же он сегодня не поехал с нами?

— Сказал, что нужно опять связаться с Москвой, — ответила Вербицкая. — А может, просто хочет побыть один… Я уж стараюсь ему не надоедать.

Теплоход вышел в море. Южноморск с его суперсовременными гостиницами, пансионатами, парками, дендрарием и улицами-аллеями разворачивался во всем своём великолепии. Вышедшее из-за гор солнце играло в окнах зданий. Пассажиры были буквально заворожены захватывающей панорамой города.

Наблюдая за спутницей, Сторожук в который раз пыталась разобраться, что же на самом деле у неё с Жоголем? Вика ей все уши прожужжала, что дружит с Михаилом. Если это так, почему здесь, на курорте, она почти все время с Леонидом Анисимовичем?

«А может, между ними ничего и нет? — думала Орыся. — Стала бы она кокетничать с Глебом Ярцевым…»

При воспоминании о Ярцеве кольнуло сердце. Глеб ассоциировался у неё со Средневолжском. А там — Димка. Её Димка, сыночек…

«Господи, не видела его целую вечность!» — с невероятной тоской вспыхнуло в душе.

— Какая-то ты сегодня мечтательная, — заметила Вербицкая.

— Что? — очнулась от своих невесёлых дум Орыся и заставила себя улыбнуться. — Просто любуюсь, — кивнула она на прекрасный вид Южноморска.

— Не туда смотришь, — усмехнулась Вика и краешком глаза показала в сторонку.

У борта среди пассажиров выделялся черноволосый высокий парень южного типа в яркой рубашке и кожаных брюках. Он не отрываясь смотрел на Орысю. Их взгляды встретились. Южанин, словно ожидая этого, расплылся в улыбке.

«Начнёт сейчас цепляться», — подумала Орыся, поспешно отворачиваясь.

Тут, на юге, её снова постигла та же участь, как и в Трускавце: от ухажёров не было отбоя. И даже когда они были рядом с Викой, почему-то мужчины предпочитали её, а не Вербицкую. А ведь Орыся старше лет на шесть — восемь!

За почти полугодовое пребывание в Москве Орысе показалось, что там на женщин обращают меньше внимания, чем в её родном городе. Мужики вечно куда-то спешат, мучаются своими проблемами. И её, избалованную вниманием, это удивляло. Она даже думала, что причина тому — её провинциальность. Особенно почувствовала это Орыся, познакомившись с Викой. Та сразу поразила её своей раскованностью, умением вести себя свободно и легко в любой компании, говорить на любую тему. Орыся втайне завидовала ей и поймала себя на том, что где-то подражает Вербицкой.

И вот надо же, в Южноморске Орыся пользуется большим успехом, чем столичная художница.

«Может быть, и я уже стала настоящей москвичкой?» — не без гордости подумала она.

Вообще Орыся заметила, что по-другому говорит, да и манеры изменились. В Южноморске же она посвежела, загорела, что, естественно, не могло не сказаться на внешнем облике. Мужчины это здорово замечают. Вот и этот кавказец…

Стоило Орысе ещё раз бросить взгляд в его сторону, как он тут же подскочил к ним.

— Такая хорошая погода, а девушки скучают! — темпераментно начал он.

— Не скучаем, не скучаем, — пресекла его попытки приударить Орыся.

Южанин подлаживался и так и этак, но, получив решительный отпор, отошёл, хотя было видно, что успокаиваться он не собирается.

Теплоход пришвартовался к пристани «Солнечные пески». Здесь сошли почти все пассажиры, потому что неподалёку находился один из самых лучших пляжей в округе. Но у Вербицкой и Сторожук было своё облюбованное местечко. Правда, надо было протопать километра два по берегу, зато уголок для купания — сказка! Уютная бухточка, закрытая для посторонних глаз розовыми скалами. Песок — нежнее шелка. Можно было купаться нагишом — сюда никто не забредал.

Скинув с себя всю одежду, они с удовольствием бросились в море. Оно было совершенно спокойным. Вода прозрачная, как стекло. Потом лежали на песке, подставив тела ласковому солнцу. Никто их не тревожил. Только изредка промелькнёт над водой белокрылая стремительная чайка, да вылезет поглазеть на свет божий колченогий крабик и бочком, бочком проползёт стороной…

— Ой, умереть можно от счастья, — не выдержав, поднялась Орыся.

И вдруг она запела украинскую песню. Запела от всей души, словно переполнявшая её радость вырвалась наконец наружу.

Вика, поражённая силой и красотой её голоса, села и уставилась на Сторожук. И, когда та окончила песню, восхищённо произнесла:

— Откуда, Орыся, как?! Ну и ну!

— Понравилось, да? — Орыся была взбудоражена, взволнована.

— Да тебе хоть сейчас в Большой театр! Почему я в Москве никогда не слышала?

— А, где уж там! — махнула в сердцах рукой Орыся. — Вот в Трускавце я почти каждый день пела.

Похвала Вербицкой, её искреннее восхищение сжали горло. Орыся чуть не расплакалась. Ей вдруг показалось, что судьба к ней несправедлива до жестокости. Захотелось открыть перед Викой душу, рассказать о мечте и надежде, с которыми она ехала в столицу, а там её…

— Ой! — вдруг вскрикнула Вербицкая, хватаясь за платье и прижимая к себе.

Сторожук обернулась и обомлела: у скалы стоял тот самый настырный парень с теплохода. Зрелище двух прекрасных обнажённых женских тел настолько парализовало его, что он не мог даже пошевелиться. Орыся кинулась к своей одежде, прикрылась, и её прорвало: бухточка, только что бывшая свидетелем прекрасного пения, огласилась потоком бранных слов. Южанин в мгновение ока исчез, словно испарился.

— Дубина, весь кайф испортил! — сказала возмущённая Вика, когда они пришли в себя.

— Надо сматываться. — Орыся стала одеваться. — Этот кретин не отстанет, вот увидишь. Выждет немного и снова появится.

Они с сожалением покинули уютное местечко. На «Солнечных песках» валяться тоже не решились, опасаясь преследования незнакомца в кожаных брюках. Теплоход доставил приятельниц в Южноморск. Там они первым делом пошли на рынок и нос к носу столкнулись с Глебом Ярцевым и Степаном Архиповичем. Глеб был в странном одеянии: свободные белые штаны и просторная косоворотка, подпоясанная шнурком с кистями и застёгнутая наглухо. Скворцов-Шанявский потом объяснил Орысе, что парень совсем свихнулся на увлечении всем древнерусским и подражает художнику Решилину. Вообще она заметила, что профессор недолюбливает Глеба, хотя раньше, она слышала, они были большими друзьями. Все знавшие Ярцева говорили, что он неожиданно пополнел. Глеб жаловался, что это у него от болезни. Поэтому он даже не может купаться.

Вот и теперь Вербицкая стала подтрунивать над своим земляком.

— Опять ты в своих холщовых портках? — усмехнулась Виктория, поздоровавшись.

— Старушка, ты ведь не средневековый правитель, чтобы диктовать мне, что носить, а что нет, — раздражённо произнёс Глеб.

— А что, диктовали? — спросила Орыся, чтобы предотвратить перепалку.

— Ещё как! — ответил Ярцев. — Понимаешь ли, одежда должна была соответствовать общественному положению человека. И несдобровать было тому, кто нарушал запрет. Наказывали вплоть до смертной казни… В Венеции, например, в шестнадцатом веке была специальная служба надзора за одеждой. На правильные, так сказать, костюмы ставили особую печать. А неуставные конфисковывали, это в лучшем случае. Английский король Генрих Тринадцатый даже придворным не разрешал носить меха, парчу, красный и синий бархат. Чтобы выделяться среди них.

— Ладно, — смягчилась Виктория, — не хочу быть узурпатором, носи, что хочешь. Но хоть на пляж пойдёшь?

— Дорогуша, я ведь тебе говорил: щи-то-вид-ка! — Глеб зачем-то вынул из кармана какую-то бумажку. — Вот даже врачи…

— Щитовидка, — фыркнула Вербицкая. — А вчера я видела, как ты выходил из моря.

— Попробовал, а потом пожалел, — хмуро произнёс Ярцев. — Тахикардия мучила всю ночь. А ведь меня предупреждали: нельзя ни в коем случае! Проклятые эндокринные железы! И лишний вес от них!

— Виктория, возьмите на пляж меня, — расплылся в улыбке «облепиховый король». — Представляете, сбросил за полмесяца двенадцать килограммов! А все почему? Вода, солнце, волейбол! Хочу, как тот певец из Греции… Ну, эстрадный… — Он пощёлкал пальцами, вспоминая фамилию.

— Демис Русос, — подсказала Вербицкая.

— Во, он самый, — кивнул Степан Архипович. — Как прочитал, что он сбросил пятьдесят килограммов, так и подумал: а я что, хуже? Правда, как бы узнать точно, как он этого добился?

— Скоро Русое приедет в Москву на гастроли, вот и поинтересуйтесь, — посоветовала Вика.

— Да? Вы так считаете? — Толстяк вертел головой, переводя взгляд с одного на другого и не понимая, шутит девушка или же говорит всерьёз.

— Виктория запросто устроит вам эту встречу, — поддел, в свою очередь, Вербицкую Глеб. — Она знакома со всеми, разве что не представлена ещё римскому папе.

Вербицкая поджала губы и бросила на Ярцева холодный взгляд.

«Тоже непонятная парочка, — подумала Сторожук. — То перемигиваются, то скубутся».

Она увлекла компанию в рыбный ряд, где купила два маленьких акуленка — катрана.

— Как, их можно есть? — поморщился «облепиховый король». — Они же…

— Зря вы так, — сказала Орыся. — Очень даже вкусно! А Валерий Платонович считает, что похоже на отварную севрюгу.

— Я предпочитаю натуральную севрюжку, — осклабился Степан Архипович.

Расстались у автобусной остановки. Орыся поехала домой. Ни машины, ни Вадима не было. Валерия Платоновича тоже. Спрашивать у хозяйки, появлялся ли профессор, она не стала. Отдала катранов и попросила приготовить к обеду, к которому Скворцов-Шанявский обычно не опаздывал. Но сегодня почему-то задерживался. Элефтерия Константиновна дважды докладывала, что еда готова, а профессор все не шёл и не шёл.

Когда он наконец приехал, Орыся была удивлена: за все время пребывания в Южноморске у Валерия Платоновича ни разу не было такого дурного настроения. За стол он сел мрачнее тучи, своего любимого разварного катрана почти не ел — так, ковырнул пару раз вилкой, и все.

Встав из-за стола, профессор достал из чемодана аккредитив, сунул Орысе:

— Сходи в сберкассу. Срочно!

Сторожук поразилась ещё больше: буквально вчера у Валерия Платоновича денег было — не сосчитать. Приходил всегда с набитыми карманами. Настроение

— лучше некуда, даже напевал. И вдруг…

— Значит, снять? — все ещё не веря своим ушам, переспросила Орыся.

— До чего же ты бестолковая! — взорвался профессор. — Если даю аккредитив!.. Должен срочно отдать двадцать пять кусков.

— Значит, снять двадцать пять тысяч? — уточнила Орыся.

— Возьми все, до копейки, — приказал Валерий Платонович. — Понимаешь, Эрик предлагает одну прелестную вещицу…

Эрик Бухарцев, бывший шофёр Валерия Платоновича, появился в Южноморске неделю назад. Орыся встретила его случайно. Он куда-то спешил. Сторожук поинтересовалась, почему его мать не приезжала в этом году лечиться в Трускавец, ведь место в доме Орыси ей всегда обеспечено. Бухарцев ответил, что его родительница собирается на воды где-то в начале ноября. На том и расстались.

— Так, значит, Эрик продолжает спускать свои золотые цацки? — спросила Орыся.

— И ещё как! Представляешь, вчера продал Решилину перстень. Жаль, что меня при этом не было, непременно бы перехватил! И как только не стыдно этому богомазу! Облапошил парня, как младенца! Перстень стоит раз в пять дороже, чем отвалил денег Решилин.

Скворцов-Шанявский постепенно успокоился. И поторопил Орысю:

— Давай, давай за денежками!

Орыся стала одеваться. Кто-то позвонил Скворцову-Шанявскому, и тот срочно уехал. Орыся взяла хозяйственную сумку — профессор наказал купить к ужину ряженку, так как расшалился его жёлчный пузырь, — в неё она положила изящную индийскую сумочку из змеиной кожи, в которой находились паспорт и аккредитив.

До сберкассы было три остановки на автобусе. Орыся сошла на одну раньше, забежала в молочный магазин. И уже после этого отправилась за деньгами.

В кассе народу было немного. Почти все стояли к окошечку, где принималась плата за коммунальные услуги.

Когда контролёрша услышала, какую сумму снимает с аккредитива Орыся — пятьдесят тысяч — она с любопытством глянула на неё, но ничего не сказала. Но вот взгляд кассирши, отсчитывающей ей деньги, Орысе не очень понравился. Кассирша была не то грузинка, не то армянка, с большими выпученными глазами. Они словно гипнотизировали.

Все деньги были сотенными купюрами и в банковской упаковке. Орыся спрятала их в индийскую сумочку, а вот в хозяйственную класть не решилась. Так и села в автобус: в одной руке хозяйственная сумка, в другой — с деньгами. Опустив пять копеек в кассу, оторвала билет. Через остановку кто-то передал мелочь за проезд. Орыся находилась ближе всех к кассе. Чтобы было удобнее действовать, она опустила сумочку с деньгами в хозяйственную. И уже не вынимала её оттуда: ехать оставалось всего одну остановку.

Дома она вынула ряженку, а хозяйственную сумку поставила в комнату профессора, для спокойствия проверив индийскую сумочку. Все на месте, замок защёлкнут.

Потянуло в сон. Такая уж появилась у неё привычка в Южноморске: обязательно прикорнуть днём часика полтора-два.

Тут приехал Вадим.

— Умираю от голода! — объявил он прямо с порога. — Давай что-нибудь посущественнее.

— Надо было есть вовремя, — поворчала скорее для порядка Орыся.

— Вовремя! — хмыкнул шофёр. — Шеф посылал в одно место…

— Ладно, сейчас.

Орыся пошла на хозяйскую половину. Элефтерия Константиновна разогрела голубцы. Когда Орыся принесла их Вадиму, тот вмиг разделался с ними и снова куда-то умчался.

И только она прилегла, в дверь постучали. Пришёл Жоголь. Вид у него был до крайности озабоченный.

— Прости, Орысенька, что беспокою тебя, но позарез нужно позвонить в Москву, — сказал он.

— Ради бога, — кивнула Орыся на телефон.

— Понимаешь, с переговорной звонить — как на улице, — продолжал оправдываться Леонид Анисимович, набирая код и номер Москвы.

Орыся поняла, что он хотел бы поговорить без свидетелей, и, найдя какой-то предлог, вышла в сад.

Жоголь говорил минут пятнадцать. Появился он на крыльце какой-то странный, с растерянной улыбкой на лице.

— Ну, слава богу, слава богу, — проговорил Леонид Анисимович, прислоняясь к косяку.

— Добрые вести? — встрепенулась Орыся.

— Боюсь даже поверить, — ответил Жоголь. — Понимаешь, дома, в почтовом ящике, нашли записку от Михаила.

— Жив, значит? — обрадовалась за Жоголя Орыся.

— Жив, жив, и это самое главное, — вздохнул он. — А остальное — непонятно…

— Что именно?

— Записка странная. Дословно пишет: «Дорогая мама, не переживай, я здоров. Но не ищи меня. Твой любящий сын». — Жоголь сдавил пальцами лоб. — Хоть бы дал знать, где он, почему не хочет объявиться? Может, ему очень худо, может, нужна моя помощь!

— А из-за чего Миша сбежал? — осторожно спросила Орыся. — Ссоры никакой не было?

— Какая там ссора! — отмахнулся Леонид Анисимович. — Голоса на него никогда не повысил!

— Тогда что же? — допытывалась Сторожук.

— Этого, милая Орыся, я и сам не пойму. Все пытался разобраться, но… Наверное, трудно понять их, молодых. — Жоголь хрустнул суставами пальцев. — Ладно, будем надеяться, что благоразумие возьмёт верх. Я вот думаю, как воспримет эту весточку от сына жена. Конечно, обрадуется, но, с другой стороны, почему Миша запрещает его искать? Может, попал в руки каких-нибудь страшных людей? — Он с грустью посмотрел куда-то вдаль. — Вот так расти ребёнка, заботься, а что тебе уготовила судьба — бог весть…

Орыся постаралась успокоить Леонида Анисимовича, что, мол, обойдётся. Он простился с ней все ещё озабоченный и печальный, даже забыл прихватить клетчатую сумку на колёсиках, с которой пришёл. Орыся напомнила ему о сумке, оставленной в комнате. Жоголь забрал её и вышел со двора.

Орыся снова прилегла, заснула наконец. Ей приснился нехороший сон. Неведомо, в каком городе — то ли в Трускавце, то ли в Средневолжске, а возможно и в Южноморске — она увидела на улице в толпе своего Димку. Бросилась к нему, но сын затерялся среди людей. Сколько она его ни искала, нигде не могла обнаружить. И вдруг отчётливо и безнадёжно, как это может быть только в сновидении, Орыся поняла: утрата её окончательна. Ей захотелось плакать, но слезы не шли. Отчаяние перехватило горло. Кто-то тронул её за плечо и спросил:

— Где?

— Не знаю, — пробормотала она.

— Где деньги? — снова прозвучал голос Скворцова-Шанявского.

Орыся с трудом расклеила веки, все ещё не понимая, что с ней происходит. Явь медленно входила в сознание.

— Ты что, не ходила в сберкассу? — стоя над ней, спросил Валерий Платонович.

Тут только она окончательно проснулась, тяжело вздохнула, стряхивая с себя дурной сон, и сказала:

— Была, была… Там, в индийской сумочке, в твоей комнате. За шкафом.

Профессор вышел. Сторожук поднялась с постели, поправила причёску. Скворцов-Шанявский вернулся через минуту. В руках у него была сумочка из змеиной кожи.

— Что это? — зловеще спросил он, показывая какие-то пачки.

— Как что — деньги, — ответила Орыся.

В комнате был полумрак — днём Орыся зашторивала окна для прохлады.

— Не могла найти другое время для шуток? — вскипел профессор.

— Какие шутки? — удивилась Орыся. — В банковской упаковке, сторублевки…

— Сторублевки?! — завопил Скворцов-Шанявский, швырнув в неё сумочку с пачками.

Сумка шлёпнулась на пол, и бумажки разлетелись по комнате. Сторожук невольно нагнулась, подняла несколько штук и обомлела.

Это были листки перекидного календаря.

— А где… где деньги? — заикаясь, спросила Орыся.

Она ничего не понимала.

— Да, где? — сложив, как Наполеон, руки на груди, Скворцов-Шанявский смерил её презрительно-уничтожающим взглядом.

— Я же сама, своими руками… — лепетала Орыся, лихорадочно осматривая внутренности сумочки. — Два раза пересчитывала…

Кроме календарей, бог весть каким путём оказавшихся, в ней не было ни рубля.

Сбивчиво, находясь почти в истерике, Орыся стала объяснять, что действительно ходила в сберкассу и сняла с аккредитива все деньги.

— Давай подробно: как ты туда добралась, что именно делала и каким образом вернулась домой! — потребовал грозно профессор.

Он восседал на стуле в позе беспощадного судьи.

Орыся попыталась восстановить в мельчайших деталях свой поход за деньгами.

— А, может, это — кассирша? — высказала она своё предположение.

— Что — кассирша? — с сарказмом спросил Валерий Платонович.

— Ну, понимаешь, я сразу заметила: глаза у неё странные. Прямо как у гипнотизёра! Может, она того, загипнотизировала меня и вместо настоящих денег подсунула вот это? — схватилась за последнюю соломинку Сторожук, потому что совершенно не могла себе представить, каким образом радужные сторублевые банковские билеты могли превратиться в ничего не стоящие бумажки.

— Нет, ты понимаешь, что ты говоришь? — покачал головой профессор. — Это ведь полная чушь! Ребёнок, и тот не додумался бы до такой глупости!

— Но куда же они могли деться?! — Орыся в отчаянии заломила руки.

Скворцов-Шанявский встал, прошёлся по комнате.

— Кто-нибудь заходил к нам? — остановился он возле Сторожук.

— Никого посторонних, — заверила она. — Вадим приезжал обедать. Я пошла к Элефтерии Константиновне, принесла ему голубцов.

— Та-ак, — протянул Валерий Платонович. — Значит, какое-то время Вадим находился в доме один. — Он помолчал, подумал. — Ты говорила ему о деньгах?

— Зачем? — вопросом на вопрос ответила Орыся и, вспомнив, добавила: — Да, потом заходил Жоголь. Попросил разрешения позвонить в Москву. Чтобы не мешать, я вышла в сад.

Услышав имя Жоголя, Скворцов-Шанявский помрачнел.

«А может быть, пропажа этих пятидесяти тысяч сродни тому, как исчезли в Средневолжске наследственные драгоценности ярцевской жены?» — мелькнуло у него в голове.

— Значит, Ленечка тебя навещал, — процедил сквозь зубы Скворцов-Шанявский, чувствуя, что внутри у него все закипает. — И опять в моё отсутствие… Ну-ну! Вот кобелина! Впрочем, ты не лучше! Сука!

Орысе показалось, что профессор замахнулся. Резко оттолкнувшись от пола, она вместе со стулом отскочила назад. Стул упал. У Орыси потемнело в глазах — не дай бог ударит, тогда…

— Ты сам… сам! — гневно бросила она в лицо профессору. — Кто заставлял меня крутить шуры-амуры с твоим Жоголем? Кто?! Чуть ли не укладывал к нему в постель! Между прочим, твой Ленечка оказался благороднее тебя! Да, да, в тысячу раз порядочнее! Так, поиграл в поддавки, позлил тебя, и все!

Валерий Платонович сжал кулаки, подался вперёд, но сдержался. Последние слова молодой женщины произвели действие — он, кажется, справился с приступом ярости.

Воспользовавшись этим, Орыся поспешно пересказала, что сообщил ей Жоголь о своём сыне и его странной записке. Валерий Платонович не слушал. Его мучил вопрос: где взять деньги?

— Позор! — семенил он по комнате. — Я дал слово, соображаешь, слово дал, что верну сегодня долг!

— Попроси обождать, — осторожно сказала Орыся. — Ну, несколько дней.

— Да это хуже, чем… чем… — вскричал профессор, но так и не подыскал нужного сравнения.

Орысе стало жалко его. В таком положении Скворцова-Шанявского она ещё не видела. И ещё мучило, что всему виной она.

— Валерий, — сказала Орыся мягко, — ты же все можешь. Ну, позвони, пойди…

— Куда? — перебил он её. — К кому?! Вот если бы в Москве… — Он хотел ещё что-то сказать, но, передумав, махнул рукой и вышел, хлопнув дверью.

Оставшись одна, Орыся некоторое время сидела в оцепенении. Потом, словно очнувшись, зачем-то собрала разбросанные по полу листки календаря и сложила их в индийскую сумочку. А в голове лихорадочно билось: куда исчезли деньги, кто подменил их, где?

«Вадим?.. Жоголь?.. — размышляла она. — Не может быть. Шофёр профессора слишком обязан шефу. Да и Леонид Анисимович вряд ли пошёл бы на такое гнусное дело».

И чем больше Сторожук думала, тем чаще вспоминалось лицо кассирши сберкассы, особенно её большие выпуклые глаза, в которых совершенно нельзя было различить зрачков. Завораживающий, как у змеи, взгляд.

— Нет, тут что-то не так! — вслух произнесла Орыся. — Конечно же дело нечистое…

Идея эта настолько овладела молодой женщиной, что она решилась: если уж кто может разобраться и помочь, так это милиция.

Орыся лихорадочно переоделась и, словно боясь упустить время, буквально побежала в горуправление внутренних дел, которое приметила в трех кварталах от дома.

Дежурный офицер, выслушав взволнованный, сбивчивый рассказ Сторожук, направил её к начальнику отдела уголовного розыска майору Саблину.

Как только Орыся стала излагать историю пропажи денег, Саблин вызвал ещё одного сотрудника. Тот был помоложе, в штатской одежде и совсем не походил на милиционера. Представился он оперуполномоченным уголовного розыска капитаном Журом. Сторожук пришлось рассказывать сызнова. Выслушали её очень внимательно. В отличие от Скворцова-Шанявского, подозрения Орыси насчёт кассирши не вызвали ни насмешки, ни удивления. Задав несколько уточняющих вопросов — не заметила ли Орыся, что за ней следят в сберкассе, и вообще каких-нибудь подозрительных лиц, — майор Саблин попросил написать заявление. Надо сказать, что справиться с этим Орысе было нелегко: делала впервые в жизни, да и не знала, на что больше обращать внимание. Потом капитан Жур повёл её в свой кабинет, показал десятка два фотографий. Как Орыся поняла, это были преступники. Оперуполномоченного уголовного розыска интересовало, не видела ли она кого-нибудь из этих людей в сберкассе или в автобусе, когда ехала домой с деньгами. Но Сторожук припомнить никого не могла.

Напоследок Жур взял у неё злополучные календари (как он объяснил — изъял в виде вещественного доказательства) и записал телефон.

— Ну как, товарищ капитан, — с мольбой посмотрела на него Орыся, — есть надежда, что деньги найдутся?

— Поработаем, — ответил оперуполномоченный. — Ваш случай — третий за последнюю неделю. Почерк один и тот же. — И наставительно добавил: — Впредь постарайтесь быть поаккуратнее. Такая сумма, а вы… Подобная беспечность только на руку преступникам.

— Так ведь рядом, всего три остановки на автобусе, — оправдывалась Орыся.

— Бережёного бог бережёт, — серьёзно сказал капитан.

Возвращаясь домой, Орыся убеждала себя: отыщут вора, непременно отыщут и вернут пятьдесят тысяч.

Валерий Платонович сидел на верандочке, пил ряженку. Орыся открыла рот, чтобы поделиться с ним успокоительной новостью, но профессор опередил её:

— Где была?

— В милиции…

— Где, где? — заикаясь, переспросил он.

— В милиции. Написала заявление.

Скворцов-Шанявский побледнел, захватал воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, схватился за сердце и стал сползать со стула.

— Что с тобой? — в ужасе бросилась к нему Орыся, едва успев подхватить профессора. — Вызвать «скорую»?

— Не… Не… — заплетающимся языком проговорил Скворцов-Шанявский. — Валидол… Капли Вотчала…

Перетащив Валерия Платоновича на диванчик, Орыся кинулась за лекарством, дрожащими руками накапала в рюмку, влила в рот Скворцову-Шанявскому. Потом сунула ему под язык таблетку.

Он лежал с закрытыми глазами минут десять, и эти минуты показались Орысе вечностью.

Наконец он разлепил веки, слабо произнёс:

— Что ты натворила? Понимаешь или нет?!

— Я хотела… Как лучше хотела! — растерянно проговорила Орыся. — Ведь пятьдесят тысяч! Не рубль.

— Жалкие пятьдесят тысяч, — простонал профессор, положив ладонь себе на лоб. — О чем ты говоришь? Нет, зарезала без ножа! Форменным образом зарезала!

— Но ведь деньги тебе сейчас очень нужны. Так ведь?

— Что они решают? Да я за один день могу иметь сто тысяч. Да что там сто тысяч… — Он медленно приподнялся, сел. — Ну кто тебя просил ходить туда, кто? Ты хоть представляешь, что натворила? Ты можешь погубить меня! И всех подвести под монастырь!

Она начала лепетать насчёт того, что в милиции обещали сделать все, чтобы поймать вора, но профессор грубо перебил её:

— Заткнись! Найди лучше ручку и бумагу.

Орыся покорилась без слов. Под диктовку Скворцова-Шанявского она составила новое заявление в милицию, в котором просила аннулировать первое в связи с тем, что якобы, вернувшись домой, обнаружила пропавшие деньги целыми и невредимыми.

— Как же мне объяснить? — растерянно спросила она, пряча заявление в сумку.

— Как хочешь! Что в детстве тебя уронили с печки, что полный склероз, что… — снова вспыхнул профессор. Затем, сдержавшись, добавил: — Самое лучшее, скажи, что над тобой подшутили.

— Поверят ли? — с сомнением покачала головой Сторожук.

— Сделай так, чтобы поверили! — рявкнул Валерий Платонович. — Понимаешь, должны поверить! Иначе…

Она поспешила в милицию.

Начальник уголовного розыска уже собирался уходить, так как рабочий день кончился. Прочитав заявление, майор Саблин посмотрел, как показалось Орысе, на неё с подозрением, выразительно хмыкнул. Она стала сбивчиво объяснять, что, мол, над ней подшутили, но делала это, вероятно, не очень умело и убедительно, потому что майор усмехнулся:

— Я гляжу, что-то вы не очень рады обнаружению пропажи.

— Рада, рада! — неестественно весело произнесла Сторожук. — Понимаете, перенервничала — страсть! Потом поругалась, конечно: тоже мне — шуточки!

— Да уж… — Саблин неопределённо повертел головой и принял заявление.

Дома Скворцов-Шанявский дотошно расспросил о реакции милиции и, кажется, остался доволен тем, что удалось замять эту историю.

— Смотри, — предупредил он, — больше никакой самодеятельности!

Профессор, вопреки обыкновению, остался дома. Орысю он словно не замечал. И кажется, даже обрадовался, когда к вечеру заглянула Элефтерия Константиновна с приглашением на чашку чая по случаю своего дня ангела. Орыся, сославшись на нездоровье, не пошла. Скворцов-Шанявский и Вадим отправились на хозяйскую половину без неё. Профессор прихватил с собой книгу.

— Прошу прощения за скромный презент, — сказал он Александропулос, вручая книгу. — Надо было предупредить заранее.

Та рассыпалась в благодарностях, заметив, что дорого внимание, а не подарок. Прочитав название книги, она и вовсе растрогалась — это был сборник легенд и мифов Древней Греции.

— Вы всегда умеете преподнести что-нибудь такое-этакое, — чуть не прослезилась вдова. — Ну прямо по сердцу…

Тем временем Орыся не находила себе места. Её мучили мысли — что же произошло с деньгами? Где их украли? Кто? Когда?

«Чего теперь гадать? — вдруг подумала она. — Надо помозговать, где достать пятьдесят тысяч. Может, слетать в Трускавец, снять со сберкнижки? А вдруг встречусь с Сергеем?»

Орыся заперлась в своей комнатке, бросилась на кровать. Ей почему-то вспомнилось слово «сука», которым обозвал её профессор. Зарывшись лицом в подушку, Орыся разрыдалась.

«Во что я превратилась? — спрашивала она себя. — В тряпку, о которую вытирают ноги все, кому не лень… С Сергеем была — дрожала каждую минуту: прибьёт или нет… Вырвалась наконец в Москву. Какие мечты были! Стать певицей, зажить по-человечески… И вот стала… Валерий относится к ней хуже, чем к собаке. Хочет — приласкает, хочет — гонит прочь!»

Подушка стала мокрой от слез. Но желанное облегчение не наступало. Орыся вспомнила мужа Василя, вспомнила Димку и застонала от боли, стальным обручем сжавшей сердце.

«Так можно свихнуться!» — пронеслось у неё в голове.

Она встала, посмотрела в окно. Сквозь ветви деревьев светилась веранда хозяйского дома. Оттуда доносилась музыка.

Орыся проверила, хорошо ли заперта дверь, потом нашарила под кроватью заветный графинчик с «изабеллой», который прятала от Валерия Платоновича.

Вино становилось в последнее время её единственной отдушиной.

…Скворцов-Шанявский пришёл через час. Торкнувшись к Орысе и не получив ответа, он, поворчав, направился к себе. В отличие от неё, сваленной пьяным сном, профессор никак не мог заснуть. Несколько раз за ночь вставал, принимал лекарства: чай из хмеля и валерианку, как советуют в этом случае врачи, но ничего не помогало. Бессонница доводила до отчаяния, выматывала все нервы. Мысли, одна мрачней другой, сверлили мозг. Больше всего беспокоило то, что Орыся ходила в милицию.

«Дай бог, чтобы пронесло!» — молил судьбу профессор.

Забылся он только к утру и не слышал, как поднялась и ушла из дома Орыся.

А она отправилась к Эрику Бухарцеву, бывшему шофёру Скворцова-Шанявского. Мысль обратиться к нему возникла у Сторожук совершенно спонтанно. А может быть, потому, что с Эриком связывали её другие отношения, чем с иными приятелями профессора. В определённом смысле Бухарцев был Орысе многим обязан: вот уже сколько раз она давала приют его матери в своём трускавецком доме.

Услышав, что Сторожук нужны деньги, Эрик сказал:

— Не знаю, может, не поверишь, но нету. Позавчера продал золотишко, вчера — тоже. И все улетучилось как дым.

— Что же делать? — растерянно произнесла Орыся.

— Хочешь? — Бухарцев снял с пальца перстень. — Прилично дадут…

— А кому я его сбуду? — заколебалась Орыся.

— Есть один человечек. Надёжный. Правда, облапошивает, но не так все же, как Решилин.

— Можешь свести меня с тем человеком? — спросила Орыся, у которой возникла спасительная идея.

— Ради бога! — охотно согласился Бухарцев.

…Когда Валерий Платонович пробудился ото сна, — а это было около полудня, — Орыся выложила перед ним пятьдесят тысяч рублей.

— Откуда?.. Где взяла? — удивлённо и радостно спросил профессор.

— Представляешь, я действительно сумки перепутала. Деньги были не в индийской, а в той, под крокодилову кожу.

— Да? — подозрительно посмотрел на неё Валерий Платонович.

— А чего мне врать? — не моргнув глазом, ответила Орыся.

Скворцов-Шанявский побежал отдавать долг.

Леонид Анисимович был из тех людей, которые привыкли властвовать над обстоятельствами. Но в последнее время он почувствовал, что эта власть поколебалась. Положение, как говорится, уходило из-под его контроля. По нескольку раз на день Жоголь звонил в Москву. Вести становились все более тревожными. В гастрономе царила растерянность. Запаниковали даже те, в ком он был раньше абсолютно уверен. А записка сына хоть и несколько успокоила, но, с другой стороны, уколола больно и глубоко.

«Почему Михаил обращается в ней только к матери? — мучительно размышлял Леонид Анисимович. — Выходит, я для него не существую? А может, это сделано намеренно, с явной демонстрацией?»

Мысли о сыне были, пожалуй, даже невыносимей, чем тревога за положение в гастрономе. Бывали мгновения, когда он был готов кинуться в аэропорт и улететь домой.

Ничто не радовало Жоголя в Южноморске. Даже присутствие рядом Виктории. Её молодость и красота потеряли для него былую притягательность. Иногда он ловил себя на мысли, что она его раздражает. Если что-то и подогревало в Жоголе интерес к ней, так это ревность к Ярцеву. Но и ревность была какая-то вялая, вымороченная. Примитивное проявление чувства собственности: хоть костюм поношенный, но свой, видеть его на плечах другого не хотелось бы.

Сегодня у Жоголя была запланирована встреча с профессором, но тот после встряски, которую получил в результате пропажи денег, валялся в постели с давлением. Деться было некуда, одна дорожка — на пляж.

День выдался просто волшебный. В природе царствовали три цвета — золотистый, зелёный и голубой. Море было спокойным и прозрачным. Они пришли с Викторией на своё излюбленное место, недалеко от гостиницы «Интурист». Пляжем пользовались в основном тоже иностранцы. Здесь был буфет, где продавали на валюту пиво в банках, кока-колу, фигурное печенье. Жоголь с Викой пользовались его услугами.

Взяв лежак, Жоголь положил его у самой кромки воды и растянулся под мягким, ласкающим кожу солнцем. Он настроил транзистор на «Маяк» и весь отдался музыке.

Виктория взяла напрокат шезлонг с навесом: в дневные часы она не загорала, а только принимала воздушные ванны. Достав из сумочки журнал мод, она принялась лениво разглядывать иллюстрации.

Вдруг её словно что-то подтолкнуло. Вика подняла глаза от журнала, огляделась. У неё было такое ощущение, что кто-то рассматривает её. Но ничего подозрительного не заметила.

Она снова углубилась в чтение, но чувство, что за тобой пристально наблюдают, не покидало.

«Телепатия, что ли? — удивилась она. — Кто же этот экстрасенс?»

Вика посмотрела вокруг внимательнее. Неподалёку, ближе к игрокам в карты, сидел в таком же шезлонге, как и она, спортивного вида мужчина лет сорока пяти, в тёмных очках. В руках английская газета.

«Неужели этот иностранец?» — подумала она. Но глаз его не было видно за дымчатыми стёклами очков.

Вика достала несколько долларов и пошла к буфету. Взяв бутылку кока-колы и пачку «Честерфильда», она вернулась на место. Мужчины не было. В пустом шезлонге лежала только газета.

Не успела Вербицкая устроиться в своём, как из воды показался незнакомец. Высокий, прекрасно сложенный, он направился прямо к ней. Остановившись возле шезлонга, он поднял упавший на землю журнал и подал Виктории.

— Кажется, ваш? — на чистом русском языке сказал он. — Прошу.

— Спасибо, — ответила Вербицкая, чувствуя, что незнакомец не прочь поболтать с ней.

— Не боитесь сгореть? — показал мужчина на солнце в зените. — Сейчас не самое лучшее время…

— Я же в тенёчке, — щёлкнула она пальцем по навесу.

— Рассеянный, то есть отражённый, свет тоже может доставить неприятности.

— А вы сами?

— Я сегодня первый день здесь. Соскучился по теплу. В Ленинграде нынче очень ранняя осень. Дожди, холод. А вы откуда?

— Из Москвы.

— И у вас не лучше. Если не возражаете, я устроюсь поближе? — попросил незнакомец.

Вика позволила. Он перенёс свой шезлонг. Через минуту она уже знала, что зовут его Павел Кузьмич Астахов, он доцент и занимается проблемами внеземных цивилизаций.

— А вы, мне кажется, имеете отношение к искусству, — серьёзно произнёс Павел Кузьмич. — Во всяком случае — к творчеству. — Он кивнул на журнал, который машинально перелистывала Вербицкая.

— Насчёт искусства вы угадали, — улыбнулась она. — А по поводу этого,

— Вика провела рукой по глянцевитой бумаге, — только потребитель.

— И вы бы одели подобное? — спросил Астахов, показав на снимок манекенщицы в какой-то странной не то рубашке, не то майке и коротких белых штанах в обтяжку.

— Ни за что, — усмехнулась Вербицкая. — Не стиль, а бог знает что.

— Кстати, вы знаете, откуда пошло слово «стиль»?

— Нет, — призналась Вербицкая.

— От фамилии Стиль, — пояснил доцент. — Был такой журналист в Англии. Жил он в восемнадцатом веке и отличался от своих коллег своеобразной манерой письма. Впрочем, не только этим. Был оригинал в одежде, манере поведения. Словом, имел свой стиль, — с улыбкой закончил Павел Кузьмич.

— У человека, который обладает вкусом, это получается само собой. И навязывать ему нечто неподходящее невозможно. А вот это я бы одела с удовольствием, — Вербицкая ткнула пальцем в модель элегантного жакета с большим воротником. — Симпатично, правда?

— И мне нравится, — сказал Астахов. — А если к нему ещё устройство компании «Мибуко»…

— Что? — не поняла Вика.

— Японцы выпускают что-то вроде музыкального воротника, который можно пристегнуть к пальто, пиджаку, куртке с помощью обыкновенной «молнии». Поднял воротник — к ушам прижимаются микрофончики, а миниатюрный магнитофон находится у вас в кармане. Можете слушать музыку, никому не мешая. Мы и так находимся под постоянным воздействием вредных шумов. Автомобили, самолёты, приёмники, телевизоры, стройки… А последствия — разрушение психики, возникновение самого страшного демона нашего времени — стресса. Но лучше не доводить себя до этого.

— Легко сказать, — вздохнула Вика. — Жизнь не становится спокойнее. Наоборот. Может, у вас есть секрет, как уберечься от этих самых стрессов?

— Не обращайте внимания на неприятности. А есть ещё один способ. Я представляю себе необъятность вселенной, бесконечность мироздания. Ведь, в сущности, человеческая жизнь — миг. И мы должны этот драгоценный дар беречь как зеницу ока. Вспомните, какие катаклизмы сотрясали землю в прошлом, какие катастрофы, вероятно, ожидают в будущем, — и наши каждодневные страхи покажутся смешными.

— Какие именно катаклизмы в прошлом вы имеете в виду? — спросила Вербицкая.

— Ну хотя бы встреча с огромными небесными телами. Например, некоторые учёные считают, — и я сторонник этой гипотезы: динозавры вымерли от того, что на нашу планету упал гигантский астероид. В результате в воздух поднялся буквально океан пыли, которая не давала возможности пробиться солнечным лучам. А без них, как вы знаете, гибнет все живое. Кстати, в случае атомной войны жизни на земле угрожает то же самое.

— Понятно, — кивнула Вика. — А какие напасти, не считая ядерного оружия, могут угрожать нам в будущем?

— Самое реальное — оледенение, — ответил Павел Кузьмич. — Кое-кто из учёных полагает, что мы на пороге великого нашествия льдов. Как это уже имело место в не таком уж далёком будущем.

— Ничего себе, — присвистнула Вербицкая. — Нам мало житейских невзгод, так тут ещё надвигаются глобальные катастрофы. И после всего этого вы предлагаете не обращать внимания на неприятности?

— А что нам остаётся делать? — философски заметил Астахов. — Глобальные, как вы говорите, катастрофы тем паче не подвластны человеку. И вообще пора уже освобождаться от эгоистического заблуждения, что с нашей гибелью исчезнет разум. Мы не являемся избранными существами, на которых клином сошёлся свет.

— Вы считаете, что где-то существуют братья по разуму?

— Иначе я не занимался бы этой проблемой.

— Я всегда думала, что этот вопрос волнует только писателей-фантастов,

— призналась Вика.

— Что вы! — воскликнул Павел Кузьмич. — На поиски внеземных цивилизаций брошен сейчас весь арсенал современной науки! Астрофизики, радиофизики, биологи, кибернетики, лингвисты — целый легион учёных! Причём светил в своей области! Систематически собираются всесоюзные, да что там всесоюзные, международные совещания, симпозиумы по этой проблеме! Существует множество направлений, школ…

— Ну и как?

Вербицкую все больше увлекал разговор. Она даже забыла про Жоголя, который успел окунуться в море и снова устроиться на своём лежаке.

— Что как? — не понял доцент.

— Обнаружили внеземные цивилизации?

— Буду честным: пока нет. Но это ещё ни о чем не говорит: слишком короткий срок занимается человечество поиском.

— А в чем заключается этот поиск? — продолжала расспрашивать Вика.

— Ну, прежде всего, ракеты, улетающие с космодрома Байконур. — Астахов улыбнулся. — Между прочим, в «Московских губернских новостях» за тысяча восемьсот сорок восьмой год сообщалось, что некий мещанин Никифор Никитин за крамольные речи о полёте на Луну сослан на поселение в Байконур.

— Что, действительно? — засмеялась Вербицкая. — Забавно.

— Факт! В истории полно подобных курьёзов, — кивнул доцент и продолжил: — Помимо спутников мы зондируем космос с помощью радиотелескопов, не шлют ли нам весточку из далёких миров? И от себя шлем им закодированные сигналы. Но я считаю, что внеземные цивилизации нужно искать по внешним признакам. Например, по интенсивному тепловому излучению или производимому ими загрязнению окружающей среды, то есть самого космоса.

— Загрязнению? — изумилась Вика. — Господи, неужели наши братья по разуму такие же неразумные, как и мы?

— Кто знает, может быть, ещё хуже, — ответил Астахов. — И вообще не надо переоценивать разумность внеземных цивилизаций. Понимаете, трудность контакта, возможно, и заключается в том, что уровень развития разный.

— А если все же мы во вселенной одни? — спросила Вика, стараясь ещё больше разжечь доцента. По всему, он был человеком незаурядным, да и ей не хотелось ударить лицом в грязь, вот почему Вербицкая призвала на помощь весь свой интеллект.

— Нет, — решительно произнёс Астахов. — Я убеждён, что жизнь на землю привнесена из космоса. Вернее, скорее всего она разлита во всей вселенной. Приведу всего один факт: самый примитивный вирус устроен неимоверно сложно, и вероятность самозарождения даже такой формы жизни из неживых органических молекул крайне ничтожна! Не буду утомлять вас выкладками, но скажу: по существу, жизнь на земле родилась сразу, без промедления. Разумеется, по космическим меркам… И так происходит на любой планете, как только там возникают благоприятные условия… Вы хотели бы возразить? — спросил он, глядя на озабоченное лицо собеседницы.

— Возражений нет, — встрепенулась Вербицкая. — Да и откуда им быть, если я не специалист? Я в этом совершенно не разбираюсь. Хотя ваша точка зрения мне импонирует больше, чем утверждение, что мы возникли случайно. Человеку, по-моему, нужно иметь веру во что-то. Например, в высшее предназначение, высшую справедливость.

— Совершенно верно! — обрадовался Павел Кузьмич. — Если все случайно, значит, нет идеала и любое зло и кривду можно оправдать.

— Вам свойственна железная логика плюс точная аргументация. Словом, мужская уверенность и определённость.

— Мужская, — хмыкнул Астахов. — Сократ считал, что женская природа ни в чем не уступает мужской. И советовал мужьям смело учить своих жён всему, чему угодно.

— Представляю, какая эрудированная у вас жена, — заметила с улыбкой Вербицкая. — Или вы холостяк?

— На курорте мы все холостяки, — усмехнулся Астахов и предложил: — Давайте искупаемся?

Они сделали небольшой заплыв, и, когда вернулись в свои шезлонги, Павел Кузьмич посоветовал:

— Кроме солнца и моря тут, по существу, нет никаких развлечений. А какие возможности! Водные лыжи, прогулочные катера… Хорошо бы соорудить фуникулёр. — Он показал на вершину горы над Южноморском. — А там можно было бы организовать целый городок развлечений. Люди мечтают потратить деньги, а где?

— Может, когда наберут силу кооперативы и индивидуальная трудовая деятельность, все это и будет?

— Может быть, может быть, — сказал Астахов. — Да, все хочу спросить у вас, кто же вы по специальности?

— Художница.

— Вот видите, я как чувствовал! — обрадованно проговорил Павел Кузьмич. — Значит, угадал! В каком жанре работаете?

— Собственно, ещё учусь. Заканчиваю Суриковский институт.

— Прекрасно, прекрасно! Лучший наш художественный вуз! — продолжал восхищаться доцент. — Но, Виктория Николаевна, на пути у вас столько терний! Говорю вам об этом потому, что мой ближайший друг, милейший талантливейший человек, ничего не нажил за всю свою жизнь, кроме двух инфарктов и кучи врагов в Союзе художников… Ой, хватит ли у вас сил? — Он покачал головой.

Вербицкая улыбнулась, но ничего ответить не успела: к ним подошёл Жоголь. Она представила мужчин друг другу. Время было обеденное, и Леонид Анисимович предложил пойти куда-нибудь поесть.

— Павел Кузьмич, вы составите нам компанию? — обратилась к доценту Вика.

Дважды приглашать Астахова не пришлось.

Когда капитан милиции Жур зашёл в кабинет прокурора города Захара Петровича Измайлова, тот разговаривал с кем-то по телефону и жестом показал оперуполномоченному уголовного розыска на стул. Жур сел. Ждать пришлось минуты три.

— С чем пожаловали, Виктор Павлович? — спросил прокурор, положив трубку.

— С постановлением на арест. — Жур протянул Измайлову бумагу.

— Изголяев и Рундуков, — прочитал прокурор. — Что за птицы?

— Щипачи, — пояснил капитан. — Мы целую неделю охотились за ними. Задержали вчера в троллейбусе, когда они вытащили у одного отдыхающего «лопатник» с тремястами пятьюдесятью рублями. «Пасли» его от почты, где он получил перевод.

«Щипачи» — карманные воры на их жаргоне, «лопатник» — бумажник или кошелёк, а термин «пасли» означал следили.

— Наши или?.. — спросил Измайлов.

— Гастролёры. Один из них, Рундуков, дважды судим, а его напарник Изголяев задержан впервые. Рундуков, по-видимому, обратал его совсем недавно. Держал на подхвате, передавал ворованное.

— Молодой?

— Изголяев? — уточнил Жур. — Восемнадцать лет. Но гоношистый. Сначала грозился, что у него папаша большая шишка. — Виктор Павлович усмехнулся. — Чудило, в наше время об этом лучше помалкивать. Если это правда, не завидую я тому папаше!

— Значит, говорите, неделю за ними охотились? — спросил Измайлов.

— Может, чуть больше, — поправился старший оперуполномоченный уголовного розыска. — Этот Рундуков прямо-таки артист.

— Ну? — заинтересовался Измайлов.

— Понимаете, поступает к нам заявление. Одно, другое, третье! Четвёртое, наконец! У людей исчезают деньги. В общественном транспорте.

— И что в этом удивительного? — не понял прокурор.

— Но как! Кошельки и бумажники на месте, а содержимое — тю-тю! Представляете состояние человека, когда он открывает портмоне, а там пусто? Не знаешь, то ли украли деньги, то ли ты сам их потерял. Я даже думаю, что к нам обратились не все, кого обчистил Рундуков.

— Выходит, он забирал деньги и незаметно возвращал пострадавшим их кошельки?

— Точно! — кивнул Жур. — А с одной гражданкой и вовсе проделал невероятную штуку. Она сняла с аккредитива пятьдесят тысяч и положила в сумочку. Так этот фокусник умудрился стащить деньги, а вместо них положить несколько перекидных календарей!

— Ну и ну! — поразился Измайлов. — Впервые такое встречаю.

— Правда, с этой женщиной что-то непонятное… — нерешительно произнёс Жур.

— А что именно?

— Гражданка приехала отдыхать из Трускавца, правда, без путёвки, снимает жильё. Фамилия — Сторожук. Прибежала к нам, оставила заявление насчёт кражи. А через несколько часов опять пришла в милицию и написала новое заявление, что якобы эти самые пятьдесят тысяч нашлись. Но на допросе Рундуков признался, что вытащил деньги у Сторожук.

— Сам признался?

— Конечно. Рундуков — воробей стреляный. Взяли его с поличным. Он отлично понимает, что имеет один шанс облегчить свою участь — полное признание. По всем эпизодам! Ведь мы все равно докопаемся.

— А Изголяев? Он подтвердил факт кражи у Сторожук?

— Его показания слово в слово совпали с рундуковскими. Как её начали «пасти» в сберкассе, как обчистили в автобусе. Деньги, как обычно, выкрал Рундуков и передал напарнику. Про календари Изголяев тоже рассказал.

— Странная история, — задумчиво сказал Измайлов. — Какое впечатление производит потерпевшая? Тут у неё все в порядке? — покрутил пальцем у виска прокурор.

— Вроде нормальная, — улыбнулся капитан. — Хотя какой нормальный человек откажется от своих пятидесяти тысяч?

— Что вы думаете с ней делать?

— Вызвал повесткой на семнадцать часов. — Жур глянул на часы. — Сведу её на очной ставке с Рундуковым и Изголяевым, посмотрю, что она скажет.

— И позвоните мне, Виктор Павлович, — попросил Измайлов, утверждая постановление на арест задержанных.

— Непременно, Захар Петрович, — пообещал капитан.

Жур относился к Измайлову с большой симпатией. Чего нельзя было сказать о многих работниках горуправления внутренних дел. Измайлов был требователен и не давал послабления никому, кто хоть на йоту отступал от закона. Даже сейчас, когда начали наводить порядок и многие растерялись, шарахаясь из одной крайности в другую, прокурор был непоколебим в своих убеждениях.

И вот за эту принципиальность, которую Измайлов проявлял всегда и во всем, его и не жаловали многие работники милиции.

Захар Петрович не терпел искажения статистики. От него крепко доставалось тем, кто пытался скрыть «мелочёвку» — квартирные, карманные кражи, хулиганство и другие правонарушения. Прокурор города считал: если работники милиции не сумели раскрыть тот или иной случай, это было плохо, но если при этом они ещё и скрыли его, — это уже было преступлением! На этой почве у Измайлова постоянно возникали стычки с прежним руководством горуправления. И ни для кого не было секретом, что бывший начальник управления спал и видел, как бы избавиться от такого прокурора. Больше всего его бесило, что Захара Петровича не за что было уцепить. Он даже жил замкнуто, не бывая ни у кого в гостях и не принимая компаний в своём доме. Короче, был белой вороной на фоне беспрерывных пьянок и застолий, устраиваемых в честь приезжавших на курорт влиятельнейших чиновников из Москвы. Это время было ещё хорошо памятно и для Виктора Павловича. Принимали столичных боссов широко и хлебосольно. В закрытых пансионатах и загородных особняках, в отдельных кабинетах самых фешенебельных ресторанов и на частных квартирах текли коньячные и водочные реки, столы ломились от дефицитных деликатесов. Наперебой старались угодить не только московским шишкам, но также их жёнам, чадам и домочадцам. Для этого держались лучшие номера в гостиницах и палаты в санаториях, предназначались отдельные коттеджи, а к наиболее сановным гостям прикреплялись легковые автомобили с круглосуточным дежурством. После таких встреч гости уже не забывали услуг, что оказывали им южноморские хозяева, которые постепенно привыкли к бесконтрольности и вседозволенности. Пышным цветом расцвели взяточничество, хищения, злоупотребление властью и служебным положением. Нельзя было тронуть даже заурядного гостиничного администратора — тут же за него вступалось какое-нибудь ответственное лицо. Доходило до того, что в гостиницах проживали преступники, объявленные во всесоюзный розыск.

Мало кто решался тогда выступать против зарвавшихся хапуг. Измайлов решился. Возбудил уголовное дело против управляющего трестом ресторанов. Что поднялось вокруг прокурора, трудно передать словами! Это был шквал возмущённых звонков, просьб, уговариваний, предостережений и прямых угроз. В ответ на это Захар Петрович предложил следователю взять под стражу управляющего и утвердил постановление на его арест. А через неделю был арестован и покровитель преступника — заместитель председателя горисполкома.

Этот шаг произвёл в городе эффект разорвавшейся бомбы. Те из работников милиции, кто служил закону и правде, а не начальству, зауважали Захара Петровича. Но не дремали и те, кому он прищемил хвост. В Москву полетели доносы и анонимки. Даже был делегирован в столицу один из ходоков от имени «обиженных» Измайловым искать заступничества у тех, кого щедро поили и кормили местные подхалимы. По Южноморску поползли слухи, что Измайлова вот-вот снимут и якобы уже есть замена строптивому прокурору. Захар Петрович не сдавался, более того, добился, что одних деятелей незаконной наживы привлекли к уголовной ответственности, других приструнили в партийном порядке, а третьим было предложено уйти со своего поста «по собственному желанию». Был разжалован и уволен из органов милиции начальник южноморского управления внутренних дел. Он лишился полковничьих погон. А ведь мечтал стать генералом, и, возможно, мечта его осуществилась бы, если бы не перестройка, ворвавшаяся во все сферы нашей жизни, а также настойчивость и принципиальная позиция Измайлова. В управлении поговаривали, что несостоявшийся генерал чудом избежал уголовного преследования. Перестройка перестройкой, но старое ещё не сдаёт всех своих позиций, и кое-кто помог бывшему начальнику горуправления остаться на плаву. Из Южноморска он, как говорится, слинял и где теперь обретался, неизвестно.

А Измайлов выстоял. Он совершенно не изменился, остался таким же педантом и строгим ревнителем законов.

Вот о чем вспомнил капитан Жур, возвращаясь из прокуратуры города в управление. Там его уже ждал один из потерпевших по делу Рундукова и Изголяева, пришедший немного раньше назначенного срока.

Допросив и отпустив его, старший оперуполномоченный уголовного розыска выглянул в коридор. На скамейке у дверей кабинета сидела Сторожук. Было ровно пять часов.

— Прошу, заходите, — пригласил её Жур.

Она робко вошла в комнату, села.

— Ну, здравствуйте, Ореста Митрофановна, — приветливо сказал капитан.

— Здравствуйте, — негромко ответила Сторожук, роясь в сумочке. Она достала платочек, аккуратно приложила к носику.

Виктор Павлович отметил про себя: скованна, чего-то боится, даже не хочет смотреть ему в глаза.

— Как отдыхается? — спросил Жур, чтобы как-то расположить к себе молодую женщину.

— Что? — вздрогнула она, ожидая, видимо, совсем другого вопроса.

— С погодой, говорю, везёт в этом году, — сказал капитан.

— Да-да, — поспешно согласилась Сторожук, стараясь смотреть куда угодно, лишь бы не на старшего оперуполномоченного.

Жур поинтересовался, с какими достопримечательностями она успела ознакомиться в городе, ездила ли на озеро Рицу — природа там просто сказочная. Сторожук отвечала односложно — да и нет, её напряжённость не ослабевала. Разговорить Орысю капитану так и не удалось.

— Ну, хорошо, — решил он наконец приступить к главному. — Скажите, пожалуйста, какое ваше заявление правдивое — первое или второе?

— О чем вы? — глухо спросила Сторожук.

— О заявлениях по поводу кражи у вас денег.

— Господи, я же говорила, что не теряла. То есть у меня их не воровали… — сбивчиво стала объяснять она, и лицо её покрылось красными пятнами.

— Значит, деньги нашлись? — решил подыграть ей капитан. Он намеревался провести нехитрый психологический опыт.

— Нашлись, нашлись, — закивала Сторожук.

— Все, до копейки?

— Конечно.

— Знаете, моя мама любила говорить: самая большая радость, когда что-то потеряешь и найдёшь, — продолжал с улыбкой Виктор Павлович.

— Точно, — поддакнула молодая женщина.

— Ну что же, Ореста Митрофановна, чтобы больше не возвращаться к этому вопросу, вы покажете мне эти деньги. Идёт? — невинно попросил Жур.

Реакция была такой, какую ожидал капитан: Сторожук вконец растерялась, стала говорить, что этих денег у неё в настоящий момент нету, мол, часть дала кому-то в долг, истратила на покупки. Больше всего её почему-то страшила перспектива поездки с Журом к ней домой.

Виктор Павлович ознакомил Сторожук с показаниями Рундукова и Изголяева. Орыся стояла на своём.

Ничего не оставалось делать, как вызвать из изолятора временного содержания арестованных карманников. Сторожук они опознали сразу.

Такой сцены капитан Жур ещё не видел: преступники с пеной у рта доказывали, что обокрали потерпевшую, приводя при этом такие детали и подробности, что не поверить им было просто невозможно, а обворованный человек твердил, что никакой кражи не было.

Уж на что Рундуков был, видимо, тёртый калач, но и тот опешил.

— Ты что, чокнутая?! — вызверился он на сжавшуюся в комок, словно затравленную, женщину. — Пятьдесят кусков у тебя лишние, да?!

Орыся молила бога, чтобы все поскорее кончилось. Она чувствовала себя между молотом и наковальней: с одной стороны этот въедливый капитан, с другой — Скворцов-Шанявский, который ждёт её дома и весь исходит злобой и жёлчью.

— Гражданин начальник! — взмолился Рундуков. — Она что, издевается, падло?!

«Щипач» был на грани истерики. Старший оперуполномоченный спросил у Сторожук, с какой целью она отрицает факт кражи денег.

Нервы у Орыси не выдержали, и она разрыдалась. Жур отпустил потерпевшую.

Виктор Павлович терялся в догадках насчёт поведения Сторожук. Чего она боится? Конечно, неспроста она отказывается от таких денег. Мысль об этой странной истории не давала покоя капитану весь вечер.

А Орыся, возвратившись домой, попала, что говорится, из огня да в полымя. Профессор, дотошно расспросив, что и как было в милиции, закатил ей страшный скандал.

— Вот видишь, до чего довела твоя тупость! — заорал он напоследок и, хлопнув дверью, куда-то уехал.

Утром по дороге в управление Виктор Павлович отводил дочку в детский сад. Вот и сегодня после обычных напутствий жены отец с дочкой вышли из дома и влились в толпу спешивших на работу людей.

Жур любил эти утренние прогулки. Слушая неумолчный весёлый лепет маленького существа, он неспешно обдумывал загадки и сюрпризы, на которые так щедра была его работа. Этим утром капитан постоянно возвращался к событиям вчерашнего дня. А вернее — к допросу Сторожук.

По своему опыту оперуполномоченный уголовного розыска понимал: за этим скрывается что-то серьёзное. Но что? Обычно человек боится показать, что у него имеются деньги, если они добыты преступным путём. Честные рубли карман не жгут! Но Сторожук вроде и не опасается признать, что имеет такую большую сумму. Её пугает другое. И пугает очень сильно. Может, она в чем-то замешана? А если да, то в чем?

Виктор Павлович вспомнил её внешность, поведение. Приятная, красивая. В Сторожук было что-то простодушное и искреннее. Впрочем, Журу приходилось встречать совсем ещё юных девушек с открытыми наивно-детскими лицами, которые, однако, уже крепко погрязли в страшном пороке — проституции.

«А может, Ореста тоже? — мелькнуло в голове капитана. — Приехала сюда не отдыхать, а работать на панели?»

Последние годы девицы, которых в милицейских протоколах стыдливо именовали «лицами с пониженной социальной ответственностью», стали форменным бедствием в городе. Они слетались в Южноморск из Москвы, Ленинграда и других городов, как вороньё на свалку. По вечерам возле гостиниц вызывающе одетые кокотки нахально приставали к мужчинам. Особенно подвергались нашествию интуристовские заведения. Пробавлялись там так называемые «путаны», проститутки, продававшие себя иностранцам и берущие плату за торговлю своим телом валютой и заграничными шмотками.

Этот позор и бедствие давно уже не были ни для кого секретом, но замалчивание продолжалось. Работники гостиниц стонали от непотребства куртизанок, просили срочно принять меры, но что могли сделать работники правопорядка? Официально в стране проституции не существовало. А раз так, то и не было соответствующей статьи в законе, которая предусматривала бы наказание за торговлю телом. Если и задерживали этих девиц, то лишь в связи с каким-нибудь другим правонарушением — кражей у клиента, валютными махинациями, дебоширством и так далее.

Короче, как со страусом: спрятал голову в песок — и вроде нет на горизонте опасности. А то, что опасность существовала, Виктор Павлович отлично знал. Он особенно, потому что у него росла дочь. Частенько он думал, когда же наконец вещи будут названы своими именами, когда кончится страусовая политика и с такими социально и нравственно опасными явлениями будет вестись настоящая борьба? Правда, совсем недавно кто-то из москвичей уверял, что скоро будет установлена административная ответственность за проституцию. Но поможет ли десятирублевый штраф, если она за ночь имеет тысячу?

Что касается жены капитана, то она давно уже предлагала уехать из Южноморска.

— Я же в органах, — говорил ей Виктор Павлович. — Где прикажут, там и служу.

— А что увидит тут наша дочь, когда вырастет? — вопрошала жена.

Она, конечно, сгущала краски, но Жура самого тревожило, как скажется на дочери жизнь в городе-курорте. В последнее время он серьёзно подумывал: а не подать ли рапорт начальству с просьбой перевести его в другое место.

Они подошли к детскому саду. Капитан переодел дочурку, поцеловал и сдал её воспитательнице.

До работы было несколько минут хода.

В управлении Жур сразу отправился к начальнику уголовного розыска, даже не зайдя к себе. Кирилл Александрович Саблин сидел в своём кабинете мрачный. Одна щека у него была в два раза толще другой — флюс. Майор часто страдал зубной болью, и его сослуживцев удивляло, почему Саблин не избавится от этого мучения кардинальным способом. Но дело в том, что Кирилл Александрович, человек бесспорно смелый и отважный, не раз смотревший смерти в глаза, который мог не задумываясь вступить в схватку с преступником, вооружённым пистолетом, кастетом или финкой, при одном только упоминании о зубном враче бледнел и дрейфил, как малое дитя.

Так и продолжалось: Саблин время от времени «полнел» на одну щеку, пригоршнями глотал болеутоляющие таблетки, но идти к стоматологу упорно отказывался.

— Ну, что дала вчера очная ставка? — еле шевеля губами, спросил майор после взаимного приветствия.

Жур доложил. И только он закончил, как раздался телефонный звонок. Начальник уголовного розыска снял трубку. Это был дежурный по горуправлению майор Вдовенко.

— Кирилл Александрович, — сообщил он, — представляешь, в море на удочку поймали сотенную купюру…

— Вдовенко, — поморщился Саблин, которому не то что говорить, дышать было больно, — кончай шуточки.

— И не одну, — продолжал дежурный.

Но начальник угрозыска с треском швырнул трубку на рычаг: ему было не до розыгрыша. Однако телефон тут же зазвонил снова.

— Ты чего трубку бросаешь? — спросил Вдовенко как ни в чем не бывало.

— Нашёл время хохмить, — проворчал Саблин. — Зуб… Хоть на стенку лезь!

— Вырви его к чёртовой матери! — посоветовал дежурный. — И слушай: тут у меня писатель-фантаст Зайковский из Москвы, он и обнаружил те самые деньги.

— Серьёзно, значит, — скорее утвердительно, чем вопросительно, произнёс Саблин.

— На полном серьёзе! — подтвердил Вдовенко.

— Где это случилось?

— Возле Верблюда, — пояснил дежурный. — Там, где речушка впадает в море.

— Знаю, знаю, — сказал Саблин. — Чернушка.

Верблюдом южноморцы называли гору километрах в десяти от города. Она напоминала своими очертаниями «корабль пустыни». Но вот почему речку окрестили Чернушкой, непонятно: вода в ней всегда отличалась прозрачностью и чистотой и была такой холодной, аж зубы ломило.

— Надо срочно разобраться, что это за деньги, чьи, как попали в море,

— продолжал Вдовенко. — Кого пошлёшь?

Саблин посмотрел на сидящего перед ним капитана и, долго не раздумывая, ответил:

— Жура.

— Жду, — сказал дежурный и положил трубку.

— Ну и чудеса творятся на свете, — протянул начальник угрозыска.

Передав Журу то, что сообщил Вдовенко, Саблин приказал ему поехать с московским писателем на Чернушку.

— А может, это из области фантастики? — с улыбкой спросил капитан.

— Вот на месте и выяснишь, — сказал Кирилл Александрович, приложив, как младенец, ладошку к раздувшейся щеке.

В кабинете Вдовенко Журу представили писателя. Марату Спиридоновичу Зайковскому было за пятьдесят. Он был в потёртых джинсах, ковбойке, на груди болтался полевой бинокль. Зайковский держал в руках две удочки, которые не знал куда девать. Старший оперуполномоченный обратил внимание на очки писателя в массивной тёмной оправе, с толстыми линзами, делающими глаза выпуклыми и большими.

Тут же находились две незнакомые капитану женщины. Как выяснилось — понятые. За столом дежурного сидел лейтенант из научно-технического отдела и рассматривал несколько мокрых сотенных билетов государственного банка.

— Настоящие? — поинтересовался Жур, поняв, что речь шла именно об этих купюрах.

— Посмотрим, — уклончиво ответил эксперт НТО. — Проведём исследование.

— Виктор Павлович, — поторопил Жура Вдовенко, — машина уже у подъезда. Если нужна будет помощь, звони.

— Хорошо, — кивнул капитан.

Как только он, Зайковский и женщины-понятые сели в милицейский «рафик», машина стремительно сорвалась с места.

— Ну, Марат Спиридонович, я вас слушаю, — сказал Жур.

Зайковский был под сильным впечатлением случившегося, речь его была взволнованной и эмоциональной. Писатель рассказал, что приехал в Южноморск три дня назад, остановился в Доме творчества литераторов, который находился в чудном тихом ущелье за городом. Он убежал из суматошной Москвы, чтобы закончить очередной роман (фантастический, разумеется). По словам писателя, лучшей обстановки для творчества, чем Южноморск, для него не существует. А самые плодотворные идеи рождаются, когда он сидит с удочкой на море. Вот и сегодня, взяв рано утром лодку у приятеля из местных, Зайковский расположился в своём излюбленном месте — рядом с устьем Чернушки. Берег тут всегда пустынный, никто не мешает вдохновению.

— Клевало средненько, — рассказывал писатель. — За час всего три вот такие ставридки поймал, — показал он пол-ладони. — Но меня это не огорчало. Главное, стала выстраиваться глава, над которой я бился в Москве недели две. Я так увлёкся, что стал вслух произносить диалоги моих героев. И чуть не прозевал очередную поклёвку. Подсёк я, значит, рыбку, а она чем-то облеплена. Присмотрелся и ахнул! Сторублевка! За шип плавника зацепилась. Ну, метнул я крючок в то же место и вытащил купюру уже без рыбы. Огляделся получше — вроде бы рядом с лодкой ещё деньги плавают…

— Почему вроде? — спросил капитан, который слушал писателя с каким-то необъяснимым недоверием.

— Понимаете, не те! — в сердцах произнёс Зайковский, сняв очки и потрясая ими в воздухе. — У меня двое — для чтения и на дальность. Я сегодня впопыхах надел вот эти, которые для чтения. Так что в двух-трех метрах любой предмет для меня выглядит совершенно расплывчато! Но без них я бы и вовсе ничего не смог разобрать.

— Теперь понятно, — кивнул Жур. — Продолжайте, пожалуйста.

— Ну, думаю, братец, начинается, — рассказывал дальше писатель, покрутив пальцем возле виска. — Довела-таки московская житуха! Поймал в воде ещё одну сотню, рассмотрел получше — нет, не мерещится! Скажу честно, даже обрадовался: в последнее время у меня была какая-то невезучая полоса. Повесть не взяли в сборник, а в планах издательства мою книгу передвинули на два года… В долгах — как в шелках! Поверите, на билет не было, пришлось просить помощь в Литфонде, — откровенничал Зайковский. — Хорошо ещё, что путёвка льготная. А тут как бы сам бог послал богатство!

— Что, так много купюр было в воде? — поинтересовался Жур.

— Много, товарищ капитан, — кивнул Зайковский. — Даже трудно сказать сколько. Вот тут-то и ударило мне в голову: а что, если произошла катастрофа? Может, где-то погибли люди, а я хочу воспользоваться! Это же мародёрство! Ну, я скорей к берегу…

— Как далеко вы были в море?

Зайковский задумался.

— Метрах в ста пятидесяти, не больше, — ответил он и продолжил: — Вытащил я лодку на песок, побежал к шоссе. Остановил грузовик, доехал до города…

— Вы никому не сообщали о находке?

— Нет, прямо к вам, в горуправление, — ответил писатель и спросил: — А побыстрее нельзя? Не дай бог, ещё кто-нибудь обнаружит… Да и лодка чужая, не увели бы…

— Куда уж скорее, — откликнулся водитель, молоденький сержант милиции, который и так гнал на всю железку, включая перед людными перекрёстками сирену спецсигнала.

Они уже были на загородном шоссе. Виктор Павлович терялся в догадках, как могли попасть в море деньги. Зайковский, словно угадав его мысли, поинтересовался:

— А что вы скажете, товарищ капитан?

— Пока, Марат Спиридонович, я знаю ещё меньше вашего, — усмехнулся Жур.

«Может, действительно авария?» — думал он, припоминая ориентировки. Но события последних дней, отражённые в них, никак не связывались с находкой Зайковского.

— Происки врагов! — решительно заявила вдруг одна из понятых.

— В каком смысле? — несколько опешил Жур.

— Вредительство! Сбросили с самолёта или с подводной лодки фальшивые банкноты, чтобы устроить инфляцию.

— А я думаю, что деньги эти выбросил какой-нибудь хапуга, — сказала вторая женщина.

— Как же, станет человек свои деньги выбрасывать в море, — покачала головой первая женщина.

— Ещё как выбрасывают! У нас рядом с посёлком выловили из речки больше миллиона!

— Где это у вас? — уточнил Зайковский.

— В Узбекистане. Потом выяснилось, что сплавил их директор хлопкового завода, которого вот-вот должны были арестовать за махинации. Он испугался, что дома могут обнаружить такие деньги.

— Вполне может быть, — сказал писатель. — У вас там такое творилось!

От украинского коллеги, приезжавшего в Южноморск в командировку, капитан слышал, что один высокопоставленный взяточник и расхититель, чтобы скрыть размеры содеянного, помимо огромной суммы денег, сжёг также несколько десятков бесценных ковров.

«Вот ещё одна из версий», — подумал Жур.

За очередным поворотом показался Верблюд.

— Орешину видите? — возбуждённо проговорил Зайковский, показывая водителю на раскидистое дерево. — За ней — сразу к морю!

Сержант так и сделал. Микроавтобус свернул к берегу и остановился в нескольких метрах от вытащенной на песок лодки.

Все вышли из машины.

— Ну, слава богу, никого! — облегчённо вздохнул писатель.

Жур огляделся. Место и впрямь было нелюдимое.

Зайковский сорвал с себя очки, отчего взгляд его стал беспомощно-растерянным, приставил к глазам окуляры бинокля.

— Вон! — закричал писатель, показывая рукой на море.

Действительно, метрах в ста пятидесяти от берега колыхалось огромное пятно, похожее на рыбий косяк, разреженный по краям.

— Батюшки! — всплеснула руками одна из женщин. — Сколько денег!

— Я же говорил! — торжествующе проговорил Зайковский.

— Да, — протянул капитан, который, признаться, до конца не был уверен, что писатель-фантаст не преувеличивает. — Что же с ними делать? — невольно вырвалось у него.

— Выловить! — шагнул к воде Марат Спиридонович.

— Но… — начал было Жур и замолчал.

Он был в большом затруднении, ибо в подобной ситуации оказался впервые. В том, что купюры следует поскорее достать из воды, сомнений не было. Но вот как это сделать практически? Лодка Зайковского была маленькая и больше трех человек не выдержала бы.

— Все в лодку, — принял решение капитан. — Вы, Марат Спиридонович, — за весла.

— А вы? — спросил писатель.

Вместо ответа Жур быстро разделся, оставшись в «семейных» трусах.

— Я тоже, — начал расстёгивать гимнастёрку сержант.

— Отставить! — скомандовал Жур. — Дуй в управление, обрисуй Вдовенко картину, пусть катер пришлёт или там ещё чего.

— Слушаюсь! — откозырял сержант и бросился к «рафику».

Круто развернувшись, микроавтобус помчался к шоссе.

Капитан вместе с Зайковским столкнули лодку на воду, помогли войти в неё женщинам. Писатель сел за весла, а Жур поплыл к светлевшему впереди кругу.

Марат Спиридонович был прав: купюр плавало видимо-невидимо. В основном

— сотни и пятидесятки. Выловить их было делом отнюдь не простым. Жур отдавал мокрые банкноты сидящим в лодке женщинам и Зайковскому. Писатель хотел раздеться, чтобы помочь капитану, но Жур отказался, так как от полуслепого помощника особого толка не ожидал.

Дно лодки уже покрыл слой дензнаков, но их как будто и не становилось меньше в воде. Жур работал с остервенением, боясь, как бы купюры не отогнало в море, с берега временами налетал ветерок, и деньги медленно дрейфовали.

С непривычки икры ног одеревенели.

«Как бы судорога не схватила», — с тревогой подумал капитан.

Вдруг послышался шум двигателя. Со стороны города спешил катер на подводных крыльях.

«Неужто подмога?» — обрадовался Жур.

И действительно, когда катер застопорил ход, оседая корпусом на воду, на его палубе Жур увидел двух людей в милицейской форме. Одного из них, старшего лейтенанта, Жур знал: тот работал в портовой милиции.

— Здравия желаю, Виктор Павлович! — крикнул он, когда катер остановился неподалёку от лодки. — Как рыбка, ловится?

— Ловится, ловится, — ответил капитан, держась за борт лодки и еле переводя дыхание. — Косячок ничего? — показал он рукой на деньги.

— Ого! — присвистнул старший лейтенант.

— Тут трал нужен, — сказал Жур.

— Трала нет, а вот сети имеются… Ну, ребята, надо поработать, — обратился он к парням, сгрудившимся на палубе и заворожённо глазевшим на купюры в воде.

С катера спустили надувную лодку, сети. Виктор Павлович сказал Зайковскому, чтобы тот грёб к берегу. Писатель и женщины-понятые, видя, как устал капитан, уговаривали его влезть в лодку. Но Жур не хотел терять марку и, собрав последние силы, заработал руками и ногами.

Только они причалили к берегу, как с шоссе свернул к морю кортеж автомобилей — две «Волги» и «рафик». В одной из «Волг» Жур узнал машину начальника горуправления внутренних дел полковника Свешникова. Другая принадлежала прокурору города.

Измайлов и Свешников вышли из машин одновременно. А из микроавтобуса выбрался майор Саблин и ещё человек пять работников милиции.

Виктор Павлович растерялся: как докладывать, будучи в одних трусах?

Прокурор города приветливо поздоровался с ним, Саблин пожал капитану руку.

— Ну, рассказывайте, — попросил начальник горуправления.

Не успел Жур начать, как к ним подскочил лейтенант милиции, один из тех, кто приехал на «рафике» с Саблиным.

— Товарищ полковник, — взволнованно проговорил он, — там в воде что-то краснеет.

— Краснеет? — встревожился Свешников. — Где?

Лейтенант провёл начальство по берегу метров сто, остановился и показал:

— Вон, видите?

Действительно, в воде проглядывало алое пятно.

— Что это может быть? — спросил Свешников.

— Кровь? — высказал предположение Измайлов. — Но откуда она?

— Сейчас выясним, — сказал полковник.

— Разрешите мне? — попросил все ещё раздетый Жур.

— Действуйте! — кивнул Свешников.

Виктор Павлович снова бросился в воду. До подозрительного пятна было метров тридцать, и когда Жур подплыл к нему, то увидел под водой крышу автомобиля. Он был красный, судя по контурам — «Жигули»-фургон.

Глубина была метра три, не больше. Виктор Павлович нырнул, обогнул машину, ощупывая её руками. Дверцы были закрыты, стекла подняты.

Капитан вынырнул, набрал в лёгкие побольше воздуха и снова погрузился в воду. Он заглянул в салон и невольно отпрянул от машины: прямо на него были уставлены выпученные застывшие глаза.

Человек был мёртв.

Жур вылетел на поверхность как пробка, замахал тем, кто ждал его сообщения, и крикнул, что обнаружил машину с трупом. Вскоре от берега отчалила лодка с начальником угрозыска Саблиным и лейтенантом, который заметил подозрительное пятно.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Кирилл Александрович, машинально держась за раздутую щеку. — Мы ничего не поняли.

— Автомобиль, — показал вниз Жур. — На заднем сиденье покойник.

Лейтенант разделся и полез в воду, чтобы получше обследовать затонувшую машину. А Жур поплыл к берегу.

Сообщение капитана о страшной находке породило массу вопросов: как автомобиль мог оказаться в море? Почему далеко от берега?

— Что гадать, — сказал прокурор города. — Нужно прежде вытащить машину из воды, а уж потом размышлять.

Полковник тут же связался по радиотелефону из своей «Волги» с горуправлением внутренних дел и дал соответствующие указания.

Тем временем подоспели с катера, который занимался ловлей денежных знаков. В присутствии понятых стали считать выловленные купюры. Словом, шла обычная милицейская работа, однако все были наэлектризованы тем обстоятельством, что совсем рядом в воде находился автомобиль с мертвецом.

Прибыл трактор. Одновременно с ним приехал судмедэксперт Дьяков.

К затонувшей машине прицепили трос, и могучий тягач выволок автомобиль из воды. Государственный номер — иногородний.

— Барнаульский, — сказал сотрудник ГАИ, прибывший вместе с судмедэкспертом.

На заднем сиденье в машине находился труп мужчины, которому можно было дать от сорока пяти до пятидесяти пяти лет. Тело вынули и подвергли осмотру.

На покойнике была белая сорочка индийского производства, французский галстук, дорогой австрийский костюм-тройка, туфли западногерманской фирмы «Саламандра», а на руке массивные золотые швейцарские часы-хронограф «ролекс».

— Первоклассная машина, — не сдержал своего восхищения Дьяков и печально добавил: — Да, человек умер, а они продолжают идти…

На теле умершего не было обнаружено никаких ранений или следов борьбы. По мнению судмедэксперта, смерть скорее всего наступила в результате утопления.

— Когда наступила смерть? — спросил Дьякова прокурор.

— Часов пять — восемь назад, — ответил судмедэксперт.

— Почему так расплывчато? — удивился Измайлов.

— Труп находился в воде, и это сильно искажает картину, — пояснил Дьяков. — Все прояснится во время вскрытия. Как и причина смерти.

Осмотрели вещи утонувшего. В карманах брюк обнаружили только носовой платок, а в пиджаке — авторучку фирмы «Монблан» и гостевую карточку гостиницы «Прибой», самой лучшей в Южноморске.

Никаких документов, ни паспорта, ни служебного удостоверения.

— Варламов Ким Харитонович, — прочитал на гостевой карточке капитан Жур.

— В этой гостинице простые смертные не останавливаются, — заметил Измайлов и попросил капитана: — Виктор Павлович, будьте добры, свяжитесь с администрацией «Прибоя».

— Хорошо, Захар Петрович, — кивнул Жур.

Из машины начальника горуправления внутренних дел он позвонил в гостиницу. Ответил дежурный администратор. Жур назвал себя и спросил, проживает ли у них Варламов.

— Минуточку, — раздалось в трубке, а спустя некоторое время капитан услышал ответ: — Ким Харитонович Варламов прибыл позавчера и поселился у нас в номере тридцать семь.

— А более подробные сведения о нем есть?

— Конечно. Год рождения — тысяча девятьсот тридцать четвёртый, родился в Саратове, проживает в Москве на Кутузовском проспекте, — перечислял администратор. — Место работы — Министерство строительства, должность — заместитель министра.

— Как вы сказали? — переспросил капитан. — Вы не путаете?

— Заместитель министра, — подтвердил дежурный администратор и для пущей убедительности добавил: — Передо мной лежит «Листок прибытия», заполненный лично товарищем Варламовым.

Виктор Павлович поблагодарил и пошёл докладывать начальству.

— Замминистра?! — вырвалось у Свешникова. — Ничего себе! — Он посмотрел на прокурора города. — Что будем делать, Захар Петрович? Это же ЧП союзного масштаба! Я считаю, надо срочно поставить в известность горком партии и Москву.

— Сначала необходимо убедиться, что утонувший действительно Варламов,

— ответил Измайлов.

— Но ведь гостевая карточка… — возразил было начальник горуправления.

— Чего не бывает, — пожал плечами прокурор. — Карточка — не удостоверение личности. А вдруг она случайно попала в карман пиджака умершего?

— И что же вы предлагаете? — спросил Свешников.

— Вы пока продолжайте работать, а я поеду в гостиницу. Чтоб уж знать наверняка.

— Вы правы, конечно, — кивнул полковник. — Не стоит пороть горячку. Поднимем шум, а это другой человек.

— Если вы не возражаете, — добавил прокурор, — со мной поедет Виктор Павлович.

— Не возражаю, — ответил Свешников.

Измайлов и Жур отправились в город на машине прокурора. Захар Петрович молчал, озабоченный. Капитан не решался заговорить первым.

— Ну что, Виктор Павлович, — обратился наконец к нему прокурор, — подкинули нам загадку, не так ли? Как вы любите выражаться, рекбус…

— Это точно, — кивнул Жур. — Заковыристая задачка. Связаны ли деньги в море с этой машиной? Если Варламов из Москвы, почему он очутился в «Жигулях» с барнаульским номерным знаком? Причём на заднем сиденье?.. А где водитель?.. И как машина могла оказаться в море?

— Вот-вот, — кивал Измайлов. — Мистика какая-то! Нет никаких следов, указывающих, что машина съехала по берегу. Словно по мановению волшебника перенеслась.

— А вы обратили внимание, что за вещи в «Жигулях»? Портативная газовая плита, походные лопатка, топорик, мясная тушёнка, пакеточные супы, сапоги резиновые и вдруг — замминистра! Не сочетается.

— Если это действительно Варламов, — предостерегающе поднял палец прокурор.

— Я почти не сомневаюсь в этом. Посмотрите, как он одет! Все импортное, шикарное!

— Да, вещи дорогие, — согласился Измайлов. — Но это ещё ничего не доказывает. Дефицит у нас не только в распределителях и «Берёзке», но и у спекулянтов. Были бы только шальные деньги.

Здание гостиницы было старинное, помпезное, с колоннами и портиком. Швейцар, узнав прокурора города, предупредительно открыл перед ними двери. И не успели они войти в вестибюль, как к Измайлову тут же подошёл замдиректора гостиницы Зуев.

— Здравствуйте, здравствуйте, Захар Петрович, — произнёс он с дежурной радостью. — Давненько вы к нам не захаживали.

Измайлов даже забыл, когда был тут, хотя начальство, приезжая в Южноморск, останавливалось в «Прибое». Но Захар Петрович был не из тех, кто старался угодить руководству.

Он сдержанно ответил на приветствие.

— Какие дела привели вас к нам? — продолжал Зуев.

— Кое-что нужно выяснить, — уклончиво ответил Измайлов и добавил: — Позвольте, с вашего разрешения, воспользоваться вашим кабинетом?

— Ради бога! — Зуев гостеприимным жестом показал на двери кабинета.

Прокурор попросил пригласить для беседы дежурного второго этажа. Что и было незамедлительно сделано.

Дежурная была ещё довольно молодая женщина.

— У вас на этаже живёт Варламов, так? — спросил у неё Измайлов.

— Да, в тридцать седьмом номере, — насторожённо ответила дежурная. — А что, есть жалобы?

— Никаких жалоб нет, — успокоил её прокурор. — Скажите, Варламов сейчас у себя?

— Нету его. Понимаете, ушёл ещё вчера вечером и до сих пор не возвращался… Ключ так и лежит на месте.

Жур незаметно переглянулся с Измайловым. Прокурор продолжал расспрашивать дежурную:

— Вы помните, в котором часу ушёл Варламов?

— В девятом, — ответила женщина. — И, подумав, уточнила: — Да, где-то в восемь двадцать.

— Он вышел один или с кем-нибудь?

— Один, один, товарищ прокурор.

— И ещё… Как он был одет?

— Светло-серый костюм-тройка, галстук в косую красную полосу, бежевые полуботинки, — без заминки перечислила женщина.

— Ясно, — кивнул Измайлов.

И посмотрел на капитана.

— Чего уж там — он, — сказал Жур.

— Ну что ж, нам нужно осмотреть номер, где проживал Варламов, — поднялся прокурор и обратился к Зуеву: — Прошу и вас присутствовать при этом.

— Как прикажете, Захар Петрович, — развёл в полупоклоне руки замдиректора гостиницы.

Когда дежурная открывала ключом дверь тридцать седьмого номера, Измайлов на всякий случай предупредил её и Зуева:

— Так что, товарищи, прошу вас быть понятыми.

Принимая во внимание пост, который занимал Варламов, прокурор старался избежать огласки.

Номер был просто шикарный: спальня, кабинет и большая комната для гостей. Везде ковры, картины, хрусталь. На окнах — тяжёлые дорогие портьеры, мебель импортная в стиле ампир. В гостиной стоял цветной телевизор. Тоже цветной, но поменьше, был и в спальне.

Жур заглянул в бар-холодильник. Он был забит бутылками с напитками. Часть из них начата. На столе стояла ваза с фруктами, явно купленными на рынке: сочные груши, неправдоподобной величины гранаты, кисти крупного чёрного винограда.

Все комнаты был чистыми.

— Горничная полчаса как прибрала, — сказала дежурная.

— Это видно, — кивнул Измайлов, подумав, что не мешало бы поговорить и с горничной.

Осмотр начали с бельевого шкафа. Там висели на вешалках несколько сорочек, два костюма — тёмный, строгий и светло-коричневый. Были тут ещё кожаная куртка и плащ.

Во внутреннем кармане тёмного пиджака Жур обнаружил любительское удостоверение на право вождения автомобиля на имя Кима Харитоновича Варламова. Достаточно было мельком глянуть на фотографию, чтобы убедиться: покойный был Варламовым.

— Других документов нет? — спросил Измайлов, кладя книжечку на стол.

— Вроде нет, — ответил капитан.

— Странно… А служебное удостоверение, паспорт? А партбилет?

Старший оперуполномоченный осмотрел ящики стола, тумбочки, но тоже ничего не обнаружил.

— Может, в чемоданах? — высказал предположение прокурор.

Чемодана было два: один большой, жёлтой кожи. Другой — новенький «дипломат». В жёлтом лежала стопка носовых платков, носки, майки, трусы. На самом дне находилась целлофановая сумка с рекламой автомобиля «фольксваген», а в сумке — газетный свёрток.

Виктор Павлович вытащил сумку.

— Тяжёлая? — спросил Измайлов, видя, какие усилия приложил для этого капитан.

— Кирпичей, что ли, наложили? — удивился Жур, вытаскивая из сумки свёрток. Он раскрыл газету и присвистнул: в ней плотно лежали новенькие купюры ещё в банковской упаковке.

Директор гостиницы, который во время осмотра старался сохранять величественное спокойствие, не удержался.

— Ну и ну! — воскликнул он.

— Снова деньги… — пробормотал Измайлов.

Пересчитали, переписали номера на них. Денег в чемодане оказалось семьдесят пять тысяч.

Затем принялись за «дипломат». Его замок был закрыт на ключ, но Жур справился с ним при помощи гвоздика. В «дипломате» тоже были деньги, а также сафьяновая коробочка с изящным перстнем из жёлтого металла и зелёным камнем. Приглядевшись, на нем можно было различить искусно вырезанную лилию. Денег же в «дипломате» насчитали пятьдесят тысяч. Их номера тоже переписали.

А вот никаких документов ни в чемодане, ни в «дипломате» обнаружить не удалось.

Осталось осмотреть только ванную. Там не оказалось ничего примечательного. На вешалке висел банный халат, а на полочке возле зеркала лежала электробритва «Ремингтон».

— Будем составлять протокол? — спросил Жур.

— Да. Придётся вам быть за писарчука, — сказал Измайлов.

Все вернулись в кабинет. И только капитан устроился за письменным столом — раздался телефонный звонок. Капитан вопросительно посмотрел на прокурора.

— Возьмите, — сказал тот.

Виктор Павлович снял трубку.

— Ким Харитонович? — раздался в ней женский голос.

На миг капитан растерялся, что ответить? Врать не хотелось, но что-то подсказывало ему, что нужно начать игру.

— Слушаю, — проговорил он, стараясь придать своему голосу солидность.

— Ну слава богу! — продолжила женщина. — Я буквально обзвонилась к вам! Вчера вечером, сегодня с утра раз десять… Наверное, отдыхали?

— А что здесь люди делают?

Измайлов внимательно следил за капитаном, понимая, что телефонный звонок касался покойного и оперуполномоченный начал какую-то игру.

— Для вас, конечно, тут сплошные развлечения, забавы, а для других…

— вдруг стала напористо наступать женщина. Голос у неё был низкий, хриплый, какой бывает у пьющих и курящих женщин. — Короче, уважаемый Ким Харитонович, у меня к вам серьёзный разговор…

Жур подумал, что не мешало бы услышать этот голос и прокурору, и он сделал знак Захару Петровичу взять трубку параллельного аппарата. Измайлов понял его и вышел в гостиную.

— А кто со мной говорит? — строго спросил Жур.

— Ах, извините, забыла представиться. Я мама Светланы, Елизавета Николаевна…

— Ну и что? — с неопределённой интонацией произнёс Жур.

— Как это что?! — возмутились на том конце провода. — Вы хотите сказать, что уже забыли мою Светочку? Так? И как вы провели с ней позавчерашнюю ночь в вашем номере, тоже не помните?

«Вот это оборотец! — чертыхнулся про себя Виктор Павлович. — Интересно, это правда или шантаж?»

Он лихорадочно соображал, как среагировать на слова Елизаветы Николаевны, но ничего в голову не приходило.

— Слушаю… — совсем уж невпопад сказал он.

— Что вы заладили: слушаю, слушаю! — перешла на крик оскорблённая мать. — Не держите меня за идиотку! Света моя единственная дочь, и я не дам её в обиду! Ей ещё нет и шестнадцати лет! Понимаете? Воспользоваться детской наивностью и надругаться! О, я не посмотрю на ваш пост, слышите?!

— Конечно… — ответил капитан, стараясь придать своему голосу растерянность и озабоченность.

— Я буду драться за Свету! — грозно пообещали на том конце провода. — И не остановлюсь ни перед чем! Вы, наверное, уже хватились своих документов, не так ли?

— Ну?

— И не ищите! — торжествовала Елизавета Николаевна. — Они у меня! Да-да, паспорт, служебное удостоверение и партийный билет!

— Смотрите-ка, — хмыкнул капитан.

— Не верите? Могу прочитать все данные!

— Сделайте одолжение, — попросил Жур.

Мама Светы сообщила все подробности, касающиеся документов: где, когда и кем выданы, номера и даты.

— Не нужно обладать богатой фантазией, чтобы представить, что произойдёт с вами, если я передам документы с соответствующими объяснениями министру или в ЦК! Уверяю: от вас останется одно мокрое место!

— Что вы хотите? — выдержав паузу, спросил капитан.

Теперь на некоторое время замолчала обиженная мать.

— У вас есть возможность замолить свою вину перед обманутой девочкой,

— наконец произнесла она с трагической интонацией. — Я имею в виду денежную компенсацию.

— Сколько вы хотите?

— Десять тысяч. Наличными и сегодня. В обмен на документы.

— Это слишком, — недовольно заметил Жур.

— Смотрите, вам куда дороже обойдётся, если я…

— Но у меня нет на руках такой суммы, — продолжал рядиться капитан.

— С вашими знакомствами не составит труда собрать эту сумму, — усмехнулась на том конце провода мамаша. — Только свистните!

— Хорошо, — снова немного повременив, сказал Виктор Павлович. — Как это можно сделать практически?

— Здание главпочтамта, надеюсь, знаете?

— Конечно.

— Перед ним фонтан… Я буду стоять возле дельфина.

— Как я узнаю вас?

— Среднего роста, шатенка, стрижка короткая, — стала объяснять Елизавета Николаевна. — На мне будет платье цвета электрик, в руках — чёрная лаковая сумочка и журнал «Здоровье». А в чем будете вы?

— Вы шутите, — строго произнёс капитан. — При моем-то положении! Нет, приеду не я, а мой товарищ…

— Понимаю, понимаю… Валентин Эдуардович, наверное?

— Кто-кто? — переспросил Жур, сделав вид, что не расслышал.

— Ну, Блинцов, что так старается для вас.

— Нет, приедет Владимир Иванович, — с начальственной ноткой произнёс Жур и описал внешность коллеги, которого решил послать на встречу. — Вы не сомневайтесь, он сам вас узнает. В котором часу желаете встретиться?

— В пять вечера.

— Лучше попозже.

— В семь вечера устроит?

— Вполне, — дал согласие Виктор Павлович. — Договорились.

В трубке послышались гудки. Измайлов, выглянув из гостиной, позвал Жура.

— Извините, товарищи, — сказал капитан понятым, — я вас оставлю на пару минут…

Зайдя к Измайлову, он с облегчением произнёс:

— Вот вам и разгадка, где документы Варламова.

— Думаете, у этой женщины? — недоверчиво посмотрел на него прокурор.

— Уверен, — кивнул Виктор Павлович. — Она приводила такие подробности из документов, которые вряд ли возможно выдумать. А вот в том, что она Елизавета Николаевна, и Светлана есть Светлана, тем более — что это мать и дочь — ой как сомневаюсь!

— Интересно, этот замминистра действительно был любителем клубнички или стал жертвой аферистов? — задумчиво произнёс Захар Петрович.

— Посмотрим, что скажет несчастная мать и погубленное дитя, — усмехнулся Жур.

— Да почему вы отодвинули свидание? — поинтересовался прокурор. — Ведь, как говорится, куй железо, пока горячо.

— Ну, во-первых, было бы несолидно предлагать встречу тут же. Да и подозрительно… Во-вторых, надо же подготовиться к этой встрече. В-третьих, я хочу подстраховать коллегу, который пойдёт на свидание, а мне надо встретиться со Сторожук. Помните потерпевшую из Трускавца?

— А как же! Вы так и не дали мне знать о результатах вчерашнего допроса.

— Пожалуйста, могу сейчас, — начал было капитан.

Но Измайлов, посмотрев на часы, остановил его:

— Некогда, Виктор Павлович, теперь уж в другой раз. Мне нужно срочно сообщить о смерти Варламова местному начальству и московскому. Вы тут заканчивайте оформлять бумаги и опечатайте номер. Я поехал в горком.

Старший оперуполномоченный вернулся к Зуеву и дежурной по этажу.