Анатолий Алексеевич БЕЗУГЛОВ

ПРОКУРОР

Роман

Герои романа - прокурор Измайлов, его помощник Ракитова,

следователь Гранская и сотрудники милиции - люди активной

высоконравственной жизненной позиции. Они настойчиво, с завидной

последовательностью борются с нарушителями закона.

Колхозный рынок в Зорянске находился в нескольких минутах ходьбы от дома, в котором жил городской прокурор Захар Петрович Измайлов. Раз или два в неделю Захар Петрович брал в руки хозяйственную сумку и ранехонько, к самому открытию, отправлялся за свежими овощами и фруктами. Об этой его традиции знали сослуживцы и знакомые. И в последнее время подтрунивали над ним, что эти походы скоро кончатся - пойдут свои овощи в садовом товариществе, где Измайлов получил участок два года назад. Однако огородом он обзаводиться не собирался. У жены Галины Еремеевны и сына Володи не лежала душа копаться в земле. Сам же Захар Петрович не имел времени, если бы даже и захотел. Вот и решили на семейном совете развести только сад. А что и в каком количестве сажать, было предоставлено главе семейства.

Сад был заложен прошлой весной. Осталось ждать и ходить пока все-таки на рынок.

Измайлов любил летние базары. Не барахолки, которые волей-неволей ворошили в душе гнетущие детские воспоминания военного и послевоенного времени, когда многим приходилось менять одно несчастье на другое... Захар Петрович любил рынки, где красовались плоды земли, труды человеческих рук. Может быть, потому, что это было воспоминание крестьянского детства. А может быть оттого, что в каждом человеке сидит извечный инстинкт к торжищу, этому древнему, как мир, способу общения людей. Бывая и в других городах, он непременно заглядывал на тамошний зеленый базар.

Измайлов прошел через ворота. До торговых рядов тянулись по обеим сторонам магазинчики с большими висячими замками - хозяйственный, скобяной, продовольственный и промтоварный. Тут же разместились сапожная мастерская и мастерская по ремонту радиотехники. В девять часов распахивались ее стеклянные двери, и над рынком до самого вечера, видимо, для рекламы мастерской, раздавалась веселая эстрадная музыка, создавая какую-то ярмарочную праздничность.

В воздухе стоял пряный запах укропа, петрушки, киндзы, на дощатых прилавках рдела молодая редиска, топорщились упругие стрелы лука. Но особенно ароматна была клубника. Ее привезли из южных областей, и она пахла лучами летнего жаркого солнца.

"Все-таки надо посадить на участке клубнику", - подумал Захар Петрович.

На одном из прилавков Измайлов увидел ревень. Толстые сочные стебли с чуть красноватой ворсистой кожицей так и просились в рот. Захар Петрович удивился: в этом году на рынке ревеня еще не было. И вообще редко кто сажал его. А зря. Отличная штука. Сдерешь кожицу, обмакнешь в соль...

- Сколько просите? - спросил он, указывая на ревень, у старушки, пригоршней брызгавшей воду из тазика на пучки петрушки.

- У хозяина спросите, - ответила та.

- А где он?

- Да только что был тут...

Старушка удивленно оглянулась, даже зачем-то посмотрела под прилавок.

Захар Петрович постоял, но, так и не дождавшись владельца ревеня, пошел по рынку. Потом еще несколько раз возвращался, однако продавец словно в воду канул.

И уже покидая базар, закупив, что было задумано, Измайлов оглянулся. Ревень, оказывается, продавал один из членов их садового кооператива.

"Странно, - удивился Захар Петрович. - Неужели от меня прятался? И чего тут стесняться? Ведь сам растил, честно трудился..."

Он попытался припомнить его фамилию, да так и не вспомнил. Но вернуться и купить ревень не решился.

А у ворот базара уже стояло несколько личностей, род занятий которых не вызывал сомнений - мелкие спекулянты. Две женщины и патлатый паренек. Они предлагали спешащим на рынок косметику, кожаные ремни с вычурными бляхами и "оренбургские" платки.

Эта троица у большинства прохожих, очевидно, не вызывала особой реакции. Ну, стоят, ну, продают...

Однако каждый человек видит мир по-своему. Сапожник обращает внимание, какие на людях туфли, портной - во что они одеты. Измайлов видел теперь только их - спекулянтов. И его поразило, что они действуют совершенно открыто, не прячась.

"Обнаглели!" - возмущенно подумал он, хотя предпринять сейчас тут, на месте, ничего не мог. Не дело его, прокурора города, хватать каждого спекулянта и тащить в милицию... Измайлов решил, что сегодня же, как только придет на работу, позвонит майору Никулину, начальнику горотдела внутренних дел. Тем более, вчера в местной газете было опубликовано письмо о том, что подозрительные типы продают различные дефицитные товары из-под полы возле универмага и на железнодорожном вокзале. Надо обратить на это внимание работников ОБХСС...

Возле их нового пятиэтажного дома, куда Измайловы переехали совсем недавно, загружал багажник своего "Запорожца" сосед Захара Петровича Борис Матвеевич Межерицкий. Они, как говорится, дружили семьями. И очень давно.

Межерицкий работал главврачом психоневрологического диспансера. Крупный, полный, с изрядной плешью, окруженной, как нимбом, редкими соломенного цвета волосами, толстогубый, со светлыми ласковыми глазами, Борис Матвеевич походил на какого-то доброго прирученного зверя.

Сейчас он был в невесть откуда раздобытом рабочем комбинезоне с большим карманом на груди и широченными штанами, заправленными в резиновые сапоги.

- Привет, законник! - весело приветствовал Измайлова сосед, захлопывая крышку багажника.

- Здорово, Боря, - протянул ему руку Захар Петрович.

Есть люди, встреча с которыми всегда создает хорошее настроение. Хоть и видишься с ними чуть ли не каждый день. Таков был Межерицкий.

- В Матрешки? - спросил Измайлов.

- А куда еще... Считай, добровольная трудовая повинность...

Матрешки - название деревни, возле которой отвели место для садового кооператива. Участок Измайлова соседствовал с участком Межерицкого. В шутку они называли себя дважды соседями. Вступить в садовый кооператив уговорил Захара Петровича Межерицкий.

- К морю когда? - поинтересовался Измайлов, зная, что сосед в отпуске и собирался махнуть на Черное море, где под Сочи у него жили родственники.

- Дай бог в следующую пятилетку, - усмехнулся Борис Матвеевич. - Надо строиться...

Он заглянул в сумку Захара Петровича, вынул пучок редиски, зеленого лука, почмокал своими полными губами:

- Товар красный!

- Верно, - кивнул Измайлов.

- А цены? Кусаются? Говорил тебе: сажай сам. У меня огурчики и помидорчики так пошли в рост - ой-е-ей! - Межерицкий вдруг вздохнул. Боюсь, Захар, скоро приду к тебе в прокуратуру с повинной... Сколько дают за покупку левых материалов?

- Что ты купил?

- В том-то и дело, что не купил. Понимаешь, мне цемент сейчас позарез нужен. Неделю хожу в магазин, ну, на Алтайской улице, где торгуют стройматериалами... Нет, и неизвестно, когда будет. А вчера подошел один добрый человек с соседней стройки и предложил мешочек... Так есть надежда получить срок?

Межерицкий усмехнулся, открыл дверцу "Запорожца" и опустился на сиденье. Машина изрядно осела.

- Не согласен я на палатку, Захар. Хочу ездить в Матрешки и зимой. Понимаешь, люблю тепло, уют...

Про палатку Межерицкий упомянул неспроста. До постройки домика он соорудил на участке времянку. А Измайловы поставили у себя туристскую палатку. И к строительству пока не приступали. Хлопоты изрядные. Добудешь кирпич, с лесом туго. А там заботы о шифере, дверных и оконных рамах, краске...

Лучше не вспоминать.

Правда, кое-кто в городе, узнав, что прокурор приобрел участок, предлагал свои услуги. Автотранспорт, строительные материалы. Не прямо, конечно, намеками. Однако Измайлов пресекал попытки таких доброхотов в корне.

- Вот землю дают людям - хорошо, - продолжал Межерицкий. - Отдыхай на природе, ковыряйся в своих грядках. Как врач - я за! Обеими руками. Более того, свои овощи и фрукты выращиваю. На шее государства станет меньше нахлебников. Верно?

- Вернее не скажешь, - улыбнулся Измайлов, оглядывая могучую фигуру соседа. - Особенно если учесть твои габариты. Такого держать на шее...

- Смейся, смейся, - несколько обиделся Межерицкий. - Я серьезно. С одной стороны, отличное дело, а с другой - такие трудности... Стройматериалы, удобрения, транспорт... Все - проблема! Вот ты, один из столпов города, можешь объяснить, почему место под сады выделили возле Матрешек? У черта на куличках! Хорошо, у меня свой транспорт. А другие? До Матрешек автобусом час, да еще от остановки столько же пешочком. А если с сумками, с инструментом? Какой это отдых получается? Одна дорога чего стоит. Вся радость улетучивается...

Межерицкий нахлобучил на голову соломенную шляпу с широченными полями и включил мотор.

Захар Петрович не мог подавить улыбку: до чего комичный стал вид у его приятеля.

От дома Измайлова до прокуратуры было двадцать минут ходу. Этот путь на работу и с работы Захар Петрович, как правило, проделывал пешком.

Зорянск в центральной части своей сохранил в основном облик старого городишки, с кружевом улочек и переулков, заросших липами, тополем и ясенем. Самым большим строением был трехглавый собор, построенный в конце прошлого века на высоком месте. Он считался одним из крупнейших храмов в средней полосе России после "Исаакия" и московских, церквей. Собор являлся памятником архитектуры, уже несколько лет он стоял в строительных лесах, на которых, однако, не очень живо шла работа реставраторов.

Прокуратура находилась неподалеку от главной улицы, в старом кирпичном особняке. Это было добротное строение с палисадником.

Гладиолусы в каплях росы упруго высились над усыпанной крупной галькой дорожкой, ведущей к подъезду. Сам подъезд - пристройка к старомодному двухэтажному зданию - был плотно увит лианами дикого винограда. И если бы не официальная вывеска, уж никак нельзя было бы предположить, что вход этот ведет в столь не романтическое учреждение.

И гладиолусы, и дикий виноград, и скамейка, и даже сама дорожка из гальки, заменившая прежний асфальт, появились всего два года назад. Прежде всего к вящему неудовольствию шофера Измайлова, который носил редкое имя Май.

До этого "Москвич" прокурора стоял прямо у подъезда. Как это водилось еще до Измайлова и было естественным при нем. Преимущества налицо: в дождь и снег можно было нырнуть в автомобиль прямо с крыльца. Да и всем заинтересованным лицам служило условным знаком, на месте ли прокурор.

Раньше секретарь прокурора могла, выглянув в окно, кликнуть Мая или передать ему распоряжение, не выходя на улицу. С появлением цветов и декоративной дорожки "Москвич" выдворили за угол. Правда, Май публично Глаголева не осуждал, однако его отрицательное отношение к этому ни для кого не было секретом.

Когда Измайлов подошел к прокуратуре, первым из своих подчиненных он увидел Глаголева, того самого следователя, который и произвел "революцию" в оформлении здания и дворика прокуратуры.

Глаголев приводил в порядок кусты шиповника, ловко орудуя секатором, и ничего не замечал вокруг.

- Здравствуйте, Евгений Родионович, - поздоровался с ним Измайлов.

- А, это вы! - выпрямился тот. - Добрый день.

В темном, перепачканном землей халате, надвинутом на лоб до самых очков с сильными линзами берете, он совершенно не походил на следователя, которого обычно видят в служебном кабинете.

- Как ваше хозяйство? - поинтересовался Измайлов.

- Придется обработать ядохимикатами, - серьезно сказал Глаголев. Долгоносик появился...

Они обсудили, что лучше применить в данном случае, новейшие препараты - тиофос, хлорофос или же воспользоваться старым средством купоросом. После этого Захар Петрович зашел в здание.

Вероника Савельевна, секретарь прокуратуры, благоухая скромными духами, деловито суетилась в приемной. После приветствия она коротко доложила:

- Звонил Май. Задержится. Полетел... - Она заглянула в бумажку: Компрессор. Как только починит, приедет.

- Хорошо, - кивнул прокурор, проходя в свой кабинет.

Обстановка здесь осталась такой же, какой была при предшественнике Захара Петровича. Не модная. Современные столы и стулья совершенно не гармонировали бы с комнатой, которая была в этом старинном особняке скорее всего гостиной. Большие венские окна, изразцовая печь, оставленная, видимо, из-за красоты плиток, на которых пламенели фантастические кони. Печь бездействовала: здание давно обогревалось батареями центрального отопления.

Глаголев долго ломал голову над тем, как бы улучшить интерьер прокурорского кабинета, но так ничего пока и не придумал: тут был свой стиль. И даже чернильница, мраморная, с медными украшениями, находилась на своем месте.

Первым делом Измайлов просмотрел почту - привычка, выработанная за годы службы. Отложив письма, на которые решил ответить сам, остальные с резолюциями сложил в папку для своего помощника, Ольги Павловны Ракитовой.

Затем Захар Петрович посмотрел записи в перекидном календаре. Одна из них гласила: "Нач. ГОВД'а. Объяснение".

Начальник горотдела внутренних дел Никулин был приглашен, чтобы доложить, какие меры приняты по жалобе, направленной ему Измайловым.

"Кстати, поговорю и о спекулянтах", - вспомнил Захар Петрович свой поход на рынок.

Майор Никулин явился в точно указанное время.

- Ну, что решили? - спросил Измайлов, имея в виду жалобу, ради которой он пригласил майора.

Никулин вынул из кожаной папки объяснительную записку и протянул прокурору.

- Попляшет он теперь, - сурово произнес Егор Данилович.

Речь шла о курсанте Высшей школы милиции, который проходил практику в ГАИ Зорянска. На него жаловался шофер-любитель, остановленный якобы за нарушение правил дорожного движения. Водителем оказался рабочий местного машиностроительного завода, передовик производства. Он возмущенно писал, как грубо вел себя тот самый практикант.

- В его комсомольскую организацию написали, - продолжал Никулин. Пусть разберут на собрании. Поступок курсанта обсужден и на совещании в отделе милиции.

- Ну, он-то пока только практикант, - заметил Измайлов. - Вся беда, Егор Данилович, что и кое-кто из ваших старых работников хамит водителям. - Увидя протестующий жест Никулина, Захар Петрович жестко сказал: - Есть такие сведения. Вот не у них ли научился этот курсант?

Никулин помрачнел.

Измайлов решил больше к этой теме не возвращаться. Он отлично узнал майора за те пять лет, которые тот возглавлял городскую милицию. Такому не надо повторять два раза.

Перешли к вопросу о том, что делается в отношении спекулянтов, которых в последнее время все чаще можно увидеть на улицах Зорянска.

- Это "гастролеры" в основном нам показатели портят, - сказал Никулин. - Я как раз вчера проводил у себя совещание. Чистим город. Привлекаем дружинников. Постараемся, Захар Петрович...

- Давно пора, - кивнул прокурор, как бы давая понять, что все нужные вопросы они обговорили.

Майор ушел. Захару Петровичу было видно в окно, как он сел в поджидавший его милицейский газик. Как только машина тронулась, к прокуратуре подъехали красного цвета "Жигули". Измайлов обратил внимание номерной знак другой области, да и цифры запоминающиеся - четыре семерки.

Из автомобиля поспешно вылез Май, и скоро его шаги раздались в коридоре.

Еще раз глянув в окно, Захар Петрович подумал, что эту машину и водителя он уже где-то видел. Мужчине лет сорок, баки почти до подбородка, монгольские скулы и глаза...

- Разрешите? - заглянул в комнату Май.

- Заходи, - кивнул Измайлов. - Здравствуй.

- Здравствуйте.

Шофер был чем-то огорчен, это прокурор понял с первого взгляда.

- Ну, как компрессор?

- Менять надо, Захар Петрович... А лучше бы... - Он вздохнул: - Всю машину...

Май, пожалуй, впервые прямо говорил об этом Измайлову. Раньше только намекал. Действительно, прокурорский "Москвич" давно пора списывать. В последнее время шофер не вылезал из-под него.

Не успел Май закрыть за собой дверь, как раздался телефонный звонок. Звонил Павел Иванович Ляпунов, начальник отдела общего надзора областной прокуратуры.

- Готовишься к конференции? - спросил он Измайлова после обмена приветствиями.

- А что готовиться, я, как пионер, всегда готов...

В Рдянске, их областном центре, должна была проходить зональная конференция работников прокуратуры. Захар Петрович уже имел официальное приглашение.

- Это хорошо, - сказал Ляпунов. - Вот что, товарищ пионер... у меня, значит, такое поручение от руководства... Будешь делать доклад на конференции.

- Как? - невольно вырвалось у Измайлова. Он прикинул: осталось десять дней. Успеет ли подготовиться?

- Минут на пятнадцать. Деловито, так сказать, и конкретно. Указание Степана Герасимовича - говорить без всяких шпаргалок.

Прокурор области Степан Герасимович Зарубин не любил, когда выступающие шпарили по написанному. Но в устах Ляпунова подобное звучало довольно забавно: сам-то он без бумажки чувствовал себя очень неуверенно.

- Без шпаргалок даже лучше, - сказал Захар Петрович.

- Но текст выступления отпечатай, - продолжал Ляпунов. - Было бы неплохо получить его нам заранее...

- Зачем? - спросил Измайлов.

- Как зачем? - удивился Павел Иванович. - Я проверю, чтобы ты лишнего не наговорил. Ведь прокурор республики обещал присутствовать на конференции...

После этого разговора в душе остался нехороший осадок. Захара Петровича больно кольнуло это недоверие. Оно обижало. И еще. От всего этого пахло показухой. С одной стороны, ты выступаешь вроде бы открыто, свободно, выкладываешь, как говорится, все, что на сердце наболело, а с другой стороны - он проверит! Чтобы, не дай бог, не сказал такого, что в глазах высокого начальства представило бы дела в области в невыгодном свете.

Измайлов нажал кнопку звонка и держал на ней палец дольше обычного. Вошла Вероника Савельевна, секретарь.

- Ракитову, - коротко попросил Измайлов.

- Она же на мелькомбинате, с проверкой, - удивилась та.

- Да-да, - спохватился Захар Петрович, вспомнив, что сам вчера дал своему помощнику задание по проверке на мелькомбинате, где, по сообщению одного из рабочих, транспорт систематически используется не по назначению. - Когда вернется, пусть зайдет.

Вероника Савельевна вышла, но тут же возвратилась:

- Захар Петрович, к вам тут на прием...

- Кто?

- Говорят, народные контролеры... Вот с таким чемоданом! - она широко расставила руки.

- С чемоданом? - удивился прокурор. - Что же, пригласите их.

Через минуту в кабинет уже входила целая процессия: пожилой мужчина в шляпе, которую тут же поспешно снял, парень лет двадцати пяти и совсем молоденькая девушка в легком крепдешиновом платье.

- Вот, товарищ прокурор, - сказал парень, ставя огромнейший чемодан на стол и открывая крышку. - Явная спекуляция...

В глазах Измайлова зарябило от цветных узоров на целлофановых сумках, лежащих в чемодане.

- Прошу, садитесь, - сказал Захар Петрович. - Разберемся по порядку... Во-первых, давайте познакомимся...

- Сидоров, - чуть приподнялся самый старший, держа на коленях шляпу. - Николай Ефимович.

- Рита Волошина, - представилась девушка.

- Григорий Бровман, - назвал себя парень.

- Где вы работаете?

- В типографии... Являемся народными контролерами. Сегодня у нас рейд по плану, - сказал Сидоров. - Проверяли учреждения бытового обслуживания...

- Как оформляются заказы, нет ли претензий у заказчиков, - пояснила Волошина. - Понимаете, на этом фронте у нас в городе много узких мест. Помните, даже в газете "Знамя Зорянска" недавно писали...

- А чемодан откуда? - спросил Измайлов.

- Ой, товарищ прокурор, - воскликнула девушка. - Когда я увидела, что лежит в чемодане, то сразу поняла: дело нечисто! Откуда столько джинсов? Это только спекулянты! Мой брат говорит, у них в техникуме прямо на переменах предлагали во дворе. За двести рублей!..

Сидоров почувствовал, что девушку может занести от главного, и перебил ее:

- Постой, Маргарита... Значит, так. Зашли мы в мастерскую, где работает Боярский...

- Какой Боярский? - засмеялся Бровман. - Зубцов его фамилия.

- Точно, Зубцов, - согласился Сидоров и пояснил, что "Боярский" - это прозвище радиомастера, которое дали ему потому, что внешне он действительно чем-то напоминал известного актера и вообще питал особое пристрастие к его таланту. В мастерской Зубцова то и дело слышалась бодрая песенка д'Артаньяна, исполняемая Михаилом Боярским.

- Что касается претензий к мастерской, то их нет, - продолжал Сидоров. - Все в ажуре. Журнал учета заказов - как в аптеке. Мы опросили заказчиков, бывших в мастерской, они довольны...

- В книге жалоб и предложений - только благодарности, - вставила Волошина. - И вообще, этот Боярский, простите, Зубцов, очень культурный и вежливый. Там даже вымпел висит - "Предприятие образцового обслуживания"... - Она замолчала.

- Осмотрели мы и подсобку, - снова заговорил Сидоров. - Там у него детали разные, корпуса для магнитофонов, приемников. Короче, запчасти... Глядим, мешок с редиской и вот этот чемодан, - показал он на стол.

- Мне они сразу бросились в глаза, честное слово! - не удержалась девушка.

- Спрашиваем, - невозмутимо продолжал рассказ Сидоров, - чьи это вещи? Зубцов говорит: приезжие оставили. Ну, кто на рынок приехал торговать... Знакомые, что ли? Нет, говорит, просто попросили, пусть постоят вещи...

- Мешок и чемодан принадлежат одному человеку? - уточнил Измайлов.

- Разным, - ответил Сидоров. - Редиску женщина оставила, а чемодан какой-то мужчина.

- За мешком эта женщина при нас пришла, - опять вставила Волошина. Забрала и стала торговать на рынке...

- А за чемоданом никто не пришел, - сказал Сидоров. - Мы целый час ждали... Попросили Зубцова открыть...

- Я как чувствовала! - взволнованно воскликнула девушка. - Открываем, а там!.. Нет, вы только посмотрите, товарищ прокурор!

Она вскочила, сгребла целлофановые сумки, которые пользуются у женщин таким успехом (удобно, конечно, в сложенном виде занимают мало места, и вид у них приятный), отложила в сторону. Под сумками аккуратной стопкой лежали новенькие джинсы.

- Импорт, - комментировал Сидоров.

- Самые модные! Вы только посмотрите, какие фирмы! - показывала этикетки Волошина. - "Супер Райфл", "Вранглер", "Ли", "Монтана"... Целых пятьдесят штук! Если даже по сто пятьдесят - семь с половиной тысяч рублей!

- Но это не все, - сказал Сидоров, помогая девушке выложить джинсы на стол.

Под ними были еще майки. Белые, с короткими рукавами. По таким буквально сходили с ума мальчишки и девчонки: на груди красовалось каре из четырех голов (две женские и две мужские). Поверх рисунка алели буквы АББА.

- Маек - ровно сто штук, как одна. - Волошина посмотрела на прокурора, ожидая слов одобрения.

- Вот акт! - поспешно протянул ему бумагу Сидоров.

Захар Петрович прочел акт. Там говорилось, что настоящий документ составлен "по факту обнаружения чемодана, содержащего сто целлофановых сумок, пятьдесят новых джинсов иностранного производства и сто маек с рисунком, принадлежащих неизвестному лицу...".

Акт был подписан тремя народными контролерами, а также Зубцовым.

- Знаете, товарищ прокурор, - еще больше волнуясь, начала Волошина, этот Зубцов никак не хотел подписывать акт, мол: "Я тут при чем?" Тогда предложили ему вместе с нами пойти в милицию... А он, услышав про милицию, распсиховался, стал кричать: "Вы хотите меня, честного человека, опозорить на весь город, ни в какую милицию не пойду. И все. Хоть убейте". А потом, потом стал угрожать даже...

- Угрожать? Кому и за что? - решил уточнить Измайлов.

Но Волошина не спешила с ответом. Она стала крутить головой то направо - в сторону Сидорова, то налево, где находился Бровман, желая, но не решаясь что-то спросить у них.

- Говори все, как было, - рубанул рукой по воздуху Сидоров.

И Волошина, облегченно выдохнув, начала:

- Понимаете, товарищ Измайлов, этот самый Зубцов сказал, что он дружит с вашим сыном и вас лично хорошо знает, поэтому...

- Что? - не удержался Измайлов, но тут же, погасив свою эмоциональную вспышку, попросил рассказывать дальше.

- Так вот, этот Зубцов заявил, что если мы потянем его в милицию за этот чемодан, то он найдет на нас управу у прокурора и мы еще пожалеем... Вот мы и решили сами прийти к вам, показать чемодан и этот акт, все выяснить, а не ждать, когда он на нас наклепает бог знает что.

- Значит, испугались? - едва улыбнувшись, сказал прокурор. - А еще народные контролеры...

Маргарита Волошина, почувствовав поддержку Измайлова, набросилась на Бровмана:

- Я же говорила, что нечего с ним цацкаться, надо было его за шкирку и в милицию, мало ли чего он не хочет... Правильно я думаю, Захар Петрович?

- К сожалению, не совсем. Если Зубцов не хотел с вами идти в горотдел для выяснения всех обстоятельств, то насильно "тащить" его, тем более "за шкирку", как вы тут выражались, нельзя. Не имеете права.

Народные контролеры многозначительно переглянулись. Заметив это, Измайлов продолжил:

- Да, не имеете права, независимо от того, в каких отношениях он с прокурором, его женой или сыном...

- Про жену Зубцов не говорил, - уточнила Волошина.

- И на том спасибо, - усмехнулся Измайлов. - А если говорить всерьез, то про Боярского я действительно от сына, Володьки, что-то слышал - он раза два магнитофон свой чинить в мастерскую носил, а вот, как говорят, в списках моих знакомых не значатся ни Боярский, ни Зубцов. Да и какое это имеет значение? - Прокурор пристально посмотрел на Волошину и на других контролеров, а затем, встав из-за стола, открыл настежь окно и продолжил: - Не кажется ли вам, дорогие товарищи, что часто, слишком часто мы принимаем те или иные решения в зависимости от того, кто он, что он, чей сын, брат или сват?..

Не ожидая ответа, Захар Петрович сел на свое место, набрал номер телефона начальника горотдела внутренних дел. Никулин был у себя.

- Слушай, Егор Данилович, - сказал Измайлов, - срочно пришли ко мне кого-нибудь из ОБХСС...

Буквально через пятнадцать минут в прокуратуру приехал старший инспектор ОБХСС Юрий Александрович Коршунов. Измайлов передал ему, как говорится, с рук на руки народных контролеров. Были предприняты все необходимые меры к поиску и задержанию владельца чемодана.

В конце рабочего дня старший лейтенант Коршунов снова приехал к Захару Петровичу. Был он раздраженный, взвинченный.

- Недаром говорят: если баба встрянет - пиши пропало! - сокрушенно произнес он. - Ну и дошлая же эта девица!

- Контролерша, что ли? - спросил Измайлов.

- Ну да! Риточка-Маргариточка! У парней-то мозги сразу заработали. Хотели из мастерской позвонить нам. А там, как назло, телефон испортился. Этот паренек, Бровман, побежал к автомату. Автомат тоже не работал. Девчонка и уговорила забрать чемодан... Надо же было сморозить такую глупость! - кипел старший лейтенант. - Ведь вот, казалось бы, доброе дело сделали эти контролеры. Хорошо, засекли! И дали бы знать нам, не поднимая шума! Мы того голубчика постарались бы тепленьким взять.

- А что говорит Зубцов?

- Что говорит? Мол, какой-то человек попросил, чтобы чемодан постоял у него с полчаса. Приезжий, говорит. Дескать, куплю кое-что на рынке и заберу чемодан...

- Зубцов описал его внешность?

- В коричневом костюме. Высокий. Глаза серые... Никаких особых примет. В общем, мы составили подробное описание.

- Кто-нибудь еще видел этого человека?

- Других свидетелей не нашли.

- А та женщина, что мешок с редиской оставляла?

- Тоже не видела. По словам Зубцова, мужчина, оставивший чемодан, заходил позже нее.

- Кто эта женщина?

- Пенсионерка. Бывшая колхозница. На деревни Желудево.

- Понятно... И что вы думаете обо всей этой истории? - спросил Захар Петрович.

Коршунов помолчал, подумал.

- Если все так, как рассказывает этот радиомастер...

- Других-то свидетелей вы не нашли, так?

- Так, Захар Петрович, - вздохнул Коршунов. - Я думаю, скорее всего можно предположить, что владельца чемодана спугнули контролеры. В таком случае - положение швах! Ищи-свищи...

- А джинсы, майки, сумочки? Тут пахнет большими деньгами...

- Так ведь своя шкура дороже... Судя по количеству товара, спекулянт с размахом. Мелочиться не будет...

- Как по-вашему, Зубцов действительно непричастен?

- Не знаю, Захар Петрович. Поработаем - увидим...

- А контролерам он действительно угрожал? - спросил Измайлов.

- Судя по всему, было дело. Скорее всего, от испуга. За всю жизнь ни разу в милиции не был даже в качестве свидетеля, а тут вдруг такое... Кстати, Захар Петрович, кто будет вести следствие? Мы? Или у себя материалы оставите?

- Обсудим с Егором Даниловичем, - подумав, ответил Измайлов.

На следующий день он позвонил майору Никулину. Тот взмолился и попросил поручить расследование кому-нибудь из следователей прокуратуры. В милиции была запарка: один из следователей вышел на пенсию, другой был в отпуске...

По факту обнаружения чемодана было возбуждено уголовное дело. Измайлов поручил его Глаголеву.

Евгений Родионович Глаголев стал следователем зорянской прокуратуры при обстоятельствах, не совсем обычных. А вернее, совсем необычных.

Когда он появился первый раз, Гранская, проработавшая следователем вот уже больше десяти лет, в шутку назвала Глаголева Бертильоном, о котором только что прочитала интересную статью в журнале. В ответ на это он загадочно усмехнулся. О шутке Гранской вспомнили довольно скоро. И вот почему.

Как известно тем, кто увлекается криминалистикой, история Альфонса Бертильона - одна из самых ярких в анналах науки о преступлениях. Весной 1879 года в полицейской префектуре Парижа, известной под названием Сюрте, появился болезненный молодой человек, замкнутый и недоверчивый. До этого он пробовал себя в разных жизненных предприятиях, но безуспешно. Место писаря в Сюрте могло устроить разве что отчаявшегося неудачника. Тем более, отец Бертильона был уважаемым врачом, вице-президентом Антропологического общества Парижа.

Короче, Альфонс Бертильон прозябал в углу одного из больших залов префектуры, внося в карточки описание личностей преступников. В то время еще не существовало такого универсального метода идентификации, каким стала позднее дактилоскопия. В картотеку заносились словесные приметы наподобие: "высокий", "низкий", "среднего роста", "особых примет нет", прилагались фотографии. Но это все мало облегчало работу полиции по установлению личности преступников.

Спустя четыре месяца после прихода Бертильона в Сюрте он сделал открытие, обессмертившее его имя. Духота, приступы мигрени и носовые кровотечения, мучившие Бертильона, не мешали ему, однако, находиться "во власти идеи". Он сравнивал фотографии арестантов, форму и размер носов, ушей. И, к общему смеху работников полиции, вдруг попросил разрешения обмеривать регистрируемых заключенных. Ему разрешили. До начала работы он стал посещать тюрьму, где производил свои измерения.

Не обращая внимания на недоверие и насмешки окружающих, Бертильон продолжал свое дело. Открытие его состояло вот в чем.

Если сделать 16 измерений, например, роста, объема головы, ушной раковины, длины ступни, тела до пояса и так далее и зафиксировать их в карточке уголовника, то подобрать другого такого с такими же данными было практически невозможно. И, когда идентифицировали по этому методу первого преступника, пришел день триумфа невзрачного писаря. Имя Бертильона прогремело. Бертильонаж - так назвали этот метод - победно зашагал по Европе. Правда, вскоре его повсеместно заменила дактилоскопия, но факт остается фактом...

Глаголев в какой-то степени стал следователем тоже по воле случая. Скорее, по несчастью.

С детства он увлекался рисованием. Рисование и помогло ему раскрыть преступление, из-за чего он получил от Инги Казимировны прозвище "Бертильон".

После школы Женя Глаголев поступил в художественное училище, которое готовило ювелиров. Все шло хорошо, пока однажды...

Вытачивал как-то Глаголев дома деталь на маленьком станке и не уберегся - забыл или не захотел надеть предохранительные очки, и стружка попала ему в правый глаз. В больнице, куда он обратился лишь на следующий день, стружку извлекли, но с этого момента глаз стал видеть хуже и хуже. Врачи сделали все, что было в их силах, однако зрение у Глаголева скоро испортилось настолько, что он вынужден был теперь пользоваться очками с сильными линзами. О работе ювелира пришлось забыть. Потеря зрения в любом случае - горе, но, когда по болезни приходится расставаться с любимым делом, - горе вдвойне.

Правда, способности и художественная жилка в Евгении Родионовиче оставались прежними. Некоторое время он работал на ВДНХ, занимался оформлением павильонов и территории выставки. А получить высшее образование подтолкнула его жена. Рената сама была из Зорянска, училась в Высшем техническом училище имени Баумана. Из всех вузов Глаголев выбрал Всесоюзный юридический заочный институт. С Ренатой они поженились, когда она перешла на последний курс. После окончания МВТУ Ренату с распростертыми объятиями встретили на машиностроительном заводе в конструкторском бюро. Евгений Родионович некоторое время болтался без дела, не зная, где себя применить, пока однажды директор завода Самсонов не разговорился с новой сотрудницей о муже. И Самсонов предложил Глаголеву заняться благоустройством заводской территории. Предприятие расширялось, часто наезжало руководство из Москвы. Директору хотелось показывать товар лицом.

Глаголев был оформлен на какую-то должность в цех, а по существу являлся садовником. Он заложил на территории завода парк с отличной планировкой. Когда вопрос касался престижа, Самсонов не скупился.

Но тут подошло время производственной практики. По просьбе Глаголева ему в институте дали направление в прокуратуру Зорянска. Он хотел по завершении института стать следователем (кто не мечтает прославиться наподобие комиссара Мегрэ или Эркюля Пуаро!), и Измайлов предложил Глаголеву стажироваться у Гранской.

В это время у Инги Казимировны в производстве находилось несколько заурядных дел. Автодорожное происшествие, квартирная кража, обвес покупателей.

Евгений Родионович жаждал познакомиться с делами интересными. Прокурор посоветовал посмотреть некоторые дела, которые уже прошли через суд. Может быть, потому, что они уже относились к прошлому, Глаголев не нашел в них ничего загадочного. Но зато его заинтересовало дело об ограблении, случившееся года два назад и оставшееся нераскрытым. Вел это дело старый, опытный следователь прокуратуры, ушедший месяц назад на пенсию.

Ограбление жительницы Зорянска произошло неподалеку от города, возле деревни Желудево, где съемочная группа столичной киностудии снимала эпизоды фильма из зарубежной жизни.

Юная часть жителей Зорянска находилась в сильном возбуждении. Еще бы, на улицах можно было встретить "живых" кумиров, кинозвезд. По Зорянску разъезжали заграничные автомобили разных марок. В ресторан на первом этаже гостиницы "Заря", раньше всегда полупустой, нельзя было попасть. Туда ломились не столько за тем, чтобы отведать фирменный бифштекс с грибным соусом, сколько поглазеть на знаменитостей.

Ассистент режиссера и ассистент оператора, разъезжая по городу на роскошном "Крайслере", как-то познакомились с одной девушкой, будущей потерпевшей. "Крайслер", джинсы (правда, донельзя потертые, но зато с ярлыком известной фирмы), а главное, волшебное слово "кино" вскружили этой девушке голову. Ассистенты, выдав себя за оператора и режиссера, то есть основных создателей картины, пригласили ее сниматься в фильме.

Надев самое лучшее платье, золотые сережки и кулон, будущая звезда явилась в Желудево. В этот день группа из-за плохой погоды была свободна от работы, и два ассистента инсценировали съемку, "снимая" девушку аппаратом без пленки. Затем в лесу обмыли рождение новой "кинозвезды". Пикник затянулся на всю ночь. Под утро ассистенты уехали в город, бросив девушку одну. Она же, находясь под сильным действием винных паров, каким-то образом добралась до шоссе, остановила проходившую грузовую машину и попросила довезти ее до Зорянска. Когда водитель выяснил, что у нее нет денег, он ссадил ее, снял золотые вещи и наградил двумя синяками. Ни номера, ни марки машины пострадавшая не запомнила.

Девушку особенно взволновала пропажа обручального кольца, которое надел ей на руку жених, моряк торгового флота, ушедший в плавание и намеревавшийся по возвращении пойти с обрученной в загс. Моряк вернулся, а кольца нет. Несостоявшаяся кинозвезда рассказала ему об ограблении, опустив, разумеется, предшествующие эпизоды. Моряк не поверил ей. Тогда она заявила о случившемся. Было возбуждено уголовное дело. Жених несколько раз приезжал к следователю. Вопрос женитьбы, таким образом, ставился в зависимость от результатов расследования: если будет найден преступник, значит, кольцо действительно похищено и невеста не лжет.

Когда это так и не раскрытое дело попало в руки Глаголеву, со дня происшествия минуло два года, преступник разгуливал на свободе, а моряк все еще не решался соединиться со своей избранницей узами законного брака. И никто не мог предположить, что эту историю раскроет молодой практикант Евгений Глаголев, по прозвищу Бертильон.

Поначалу у него ничего не получалось: времени прошло порядочно да и улик, прямо скажем, никаких. Как и свидетелей. Он попытался нащупать следы через драгоценности, которые грабитель снял с девушки. Для этого Глаголев точно нарисовал их по описанию потерпевшей. В ювелирные мастерские (а их в городе и области было наперечет) по поводу ремонта таких украшений не обращались. Проверка этих вещей у задержанных воров и перекупщиков краденого тоже ничего не дала.

Тогда Евгений Родионович решил подойти с другого бока - попытался воссоздать внешний облик шофера-грабителя. Это тоже было не так-то просто, но помогли способности следователя к рисованию. Намаявшись сам и измучив потерпевшую, он постарался представить кое-какие отдельные черты и приметы преступника, сделал массу зарисовок, которые обсуждал с девушкой. И когда, по ее мнению, портрет стал походить на оригинал, следователь привлек к работе сотрудников уголовного розыска.

В удивительно короткий срок они вышли на преступника. Им оказался шофер леспромхоза, находившегося неподалеку от Зорянска.

Вот когда вспомнили шутку Гранской насчет Бертильона.

Состоялся суд. Потерпевшая очень не хотела, чтобы ее жених присутствовал на нем. Ей повезло: процесс состоялся в то время, когда моряк находился в очередном плавании.

После суда невеста потребовала копию приговора. И обязательно с круглой гербовой печатью. Она вышла замуж за моряка и тут же переехала жить в его город (сам он был из Чернигова).

А в судьбе Глаголева произошел поворот. Все началось с того, что он был отмечен в приказе прокурора республики. Потом появилась заметка в журнале "Социалистическая законность". Глаголева взяли в штат.

Правда, после этого дела Евгений Родионович на следовательском поприще особенно ничем себя не проявил.

Вот кому поручил Измайлов расследовать дело о чемодане, набитом дефицитными товарами и найденном в радиомастерской на рынке.

Получив задание от прокурора и вернувшись в свой кабинет, Евгений Родионович Глаголев достал из шкафчика новенькую папку для дел, надписал, вложил туда акт об изъятии чемодана, составленный народными контролерами. Вторым документом было постановление о возбуждении дела и принятии его к своему производству. Ставя число, Евгений Родионович посмотрел на перекидной календарь.

Восемнадцатое июня, вторник.

Затем Глаголев решил составить план следственно-оперативных мероприятий. "Правильно и полно составленный план - полдела в нашей работе", - учила его первая наставница, следователь Инга Казимировна Гранская.

Евгений Родионович вынул из ящика стола чистый блокнот и записал на первой странице:

"1. Поговорить со старшим лейтенантом Коршуновым.

2. Допросить Зубцова.

3. Допросить контролеров.

4. Проверить личность Зубцова.

5. Сделать запрос на базу горпромторга, поступали туда джинсы, майки и сумочки, подобные обнаруженным в чемодане, или нет".

Глаголев поставил цифру 6, но что делать по этому пункту, так пока и не придумал.

"Там увидим", - решил следователь, набирая номер телефона старшего инспектора ОБХСС. По согласованию Измайлова с начальником горотдела милиции Коршунов был прикреплен к делу о таинственном чемодане.

Они договорились тут же встретиться. Старший лейтенант рассказал следователю о том, как вчера развивались события. Поделился своими впечатлениями о Зубцове. По линии угрозыска продолжались поиски владельца чемодана по словесному портрету неизвестного, составленному со слов радиомастера. На этом и расстались, наметив необходимые мероприятия.

Глаголев решил встретиться с Зубцовым. Но прежде зашел в городское управление бытового обслуживания, чтобы ознакомиться с его личным делом, поговорить с кадровиком.

На рынок он добрался за час до обеденного перерыва.

В помещении мастерской было несколько любопытных мальчишек. Они во все глаза смотрели, как Зубцов, в безукоризненно белом халате и при галстуке, колдовал с миниатюрным паяльником над микросхемой.

Увидев посетителя, мастер положил паяльник на подставку.

- У вас что? - спросил он. - Сдавали в ремонт?

- Ничего не сдавал, - ответил Глаголев, бросив взгляд на мальчишек. Я бы хотел побеседовать с вами...

Зубцов поднялся. Ростом он и впрямь был под стать Михаилу Боярскому и, наверное, подражал внешне - длинные прямые волосы, усы...

- А ну, орлы, прошу освободить помещение, - обратился он с улыбкой к любопытной детворе.

Те стайкой выпорхнули из мастерской. Зубцов закрыл дверь и перевернул табличку надписью "Обед" наружу.

- Следователь прокуратуры Глаголев, - показал свое удостоверение Евгений Родионович.

- Я так и понял, - сказал мастер, нажимая клавишу на магнитофоне. Стало непривычно тихо. - Поговорим здесь или?.. - он показал на дверцу в стене.

- Лучше там, - ответил Глаголев.

Зубцов провел его в подсобное помещение. Оно было без окон. На стеллажах лежали конденсаторы, сопротивления, мотки разноцветных проводов, радиолампы, корпуса от транзисторных приемников и магнитофонов.

- Вас устроит? - показал Зубцов на низенькую табуретку возле небольшого стола.

- Вполне.

Глаголев сел. Мастер примостился на корпус от старого приемника. Он был спокоен все время, пока следователь заполнял бланк протокола допроса, лишь изредка проводил пальцем по кончикам усов.

- Пожалуйста, расскажите, каким образом вчера в помещении оказался чемодан с джинсами, майками и сумками? - попросил Глаголев.

Зубцов обстоятельно, однако без особых подробностей, изложил то, что было уже известно следователю.

- Значит, вы утверждаете, что впервые видели человека, оставившего у вас чемодан? - спросил Глаголев.

- Ну, этого я не могу утверждать, - возразил мастер. - По-моему, он заходил как-то... У меня столько бывает народу...

- Ага, все-таки заходил, - ухватился за это признание Евгений Родинович. - Зачем он заходил? Может, сдавал что-то в починку?

- Возможно. - Зубцов вдруг грустно улыбнулся: - Евгений... Кажется, Родионович?

- Да.

- Евгений Родионович, прошу вас, не надо ловить меня. Поверьте, я искренне хочу помочь вам... Сегодня всю ночь не спал, вспоминал того мужчину. Ведь со мной вчера беседовал ваш товарищ... Но, увы! - он развел руками.

- Значит, больше ничего не можете вспомнить?

- Как только что-нибудь припомню, тут же вам сообщу. - Мастер откинул со лба свисающие волосы.

Глаголев испытующе посмотрел на собеседника, подумал: скорее всего, Зубцов говорит искренне.

А мастер продолжал:

- Вы знаете, я даже специально просмотрел сегодня книгу заказов, квитанции, надеялся: может быть, вспомню... Профессиональная привычка. Встретишь в городе человека - и сразу в уме: "Спидола-240", ферритовая антенна треснула. Или - "Соната", испортился переключатель громкости... Вы понимаете, о чем я говорю?

- Вполне, - кивнул Глаголев.

- Так вот, даже профессиональная память не помогла. Не помню - и все тут.

- Хорошо... А вашу мастерскую часто используют, как... - Евгений Родионович некоторое время подыскивал нужное выражение. - Ну, как камеру хранения?

- Бывает. И знаете почему?

Не дожидаясь ответа, Зубцов поднялся и поманил за собой следователя.

Они вышли.

- Видите? - указал мастер в окно.

Напротив на двери с надписью "Камера хранения" висел огромный замок.

- Третий день гуляет Гаврилыч, - пояснил Зубцов. - Приемщик. Неплохой мужик, ей-богу, но раз в месяц обязательно запивает... Придите завтра будет на месте. У него четко - три дня, не больше... А куда людям деваться? Приедет какая-нибудь старушка из района. У нее покупки или еще что. Меня знают. Как-никак десять лет в этой мастерской... Вот и идут.

Они вернулись в подсобку.

- И все-таки, - сказал Глаголев, - одно дело доверить вам мешок редиски, а другое - чемодан с добром на внушительную сумму... - он покачал головой.

- Еще не такое бывает, - усмехнулся мастер, ущипнув ус. - В прошлом году история была... Заваливается утром один тип. Знаю его, отличные груши выращивает, как мед, так и тают во рту. Дерет, правда, безбожно, но не об этом речь... Заваливается, значит, изрядно пьяный. Говорит: можно чемоданчик оставить? А почему бы нет? Ставь, отвечаю... Ушел. Так до вечера и не забрал... На следующий день является. Физиономия сизая, весь трусится. С похмелья. И вдруг, представляете, расплакался, как баба. Мужичище - во! - Зубцов развел руки у плечей. - А слезы ручьем. Спрашиваю: "В чем дело?" Он мне: "Понимаешь, браток, деньги вчера потерял". "И много?" - спрашиваю. "Жена, - говорит, - послала в город мебель купить, а я не удержался, купил бутылку, другую. Видно, перебрал, вот кто-то воспользовался и украл деньги, а может, сам потерял..." Посочувствовал я ему, конечно, а потом выношу чемоданчик-то, дескать, забери... Он, как увидел свой чемодан, чуть не задушил меня в своих объятьях. Деньги-то, пять тысяч, в чемодане были! А он по пьянке и запамятовал, где оставил...

Зубцов замолчал.

- Что ж, бывает, - сказал следователь.

Уловив в этих словах недоверчивые нотки, мастер обиженно произнес:

- Можете проверить. В Капустино живет. Фамилия Небаба. Запомнил, потому что смешная... Этот Небаба привез мне живого гуся и ящик груш. Все в гости зовет... - Зубцов пожал плечами: - Не понимаю, неужели честность и порядочность теперь такая редкость?

То, что радиомастер действительно честный и душевный человек, говорили следователю и начальник отдела кадров их управления, и директор рынка. Подтвердил он и насчет Гаврилыча, приемщика камеры хранения: есть у него слабость - любит выпить. Давно директор собирается уволить его, да работник он честный...

Когда Глаголев выходил из ворот рынка, Зубцов садился в "Жигули".

- Может, подвезти вас? - спросил он следователя.

- Спасибо, я пройдусь, - вежливо отказался Евгений Родионович.

Он долго смотрел вслед отъехавшей машине. Она была приметная, двухцветная - голубой низ и слоновой кости верх. На границе цветов была прилажена никелированная полоса. Более того, на радиаторе владелец прикрепил украшение от "Чайки", а на колпаки колес - хромированные накладки в виде спиц.

"Ну и наворотил мишуры!" - подумал Евгений Родионович.

До конца рабочего дня следователь успел допросить народных контролеров, обнаруживших чемодан, побывать на базе горпромторга и встретиться еще раз со старшим лейтенантом Коршуновым.

* * *

Придя домой, Захар Петрович удивился - жены еще не было.

- Где мама? - спросил Измайлов у сына, переодеваясь в домашнее.

- Кажется, в гороно вызвали, - ответил сын, не отрываясь от экрана.

Захар Петрович глянул на часы: все учреждения уже закончили работу. Он прошел на кухню. Над неприбранной использованной посудой - Володина привычка, с которой оба родителя боролись безуспешно, - роились мухи.

Измайлов поставил разогревать обед, размышляя о том, как завтра с утра засядет за доклад для предстоящей конференции. Хорошо, что в его распоряжении еще два выходных дня.

А план поехать в воскресенье в Матрешки безнадежно рухнул. Придется послать на участок Галину и Володю. Надо непременно окучить молодые саженцы. И полить - погода стоит сухая, жаркая, не погубить бы молодые, неокрепшие деревца.

Не успел он приступить к еде, хлопнула дверь. Жена.

- Извини, Захар, - зашла она на кухню, даже не переодевшись в халат. - Так перепсиховала, что забыла обо всем на свете...

- Что случилось? - тревожно посмотрел он на нее. - Да, есть будешь?

- Неохота, - Галина Еремеевна опустилась на стул. - Я просто посижу. - Она сцепила руки и положила на скрещенные пальцы голову. - В общем, ничего страшного. А ты ешь...

Захар Петрович с нежностью посмотрел на жену и подумал: "Какая она у меня все-таки красивая!"

В свои тридцать восемь лет Галина Еремеевна и впрямь еще сохранила стать и свежесть молодости. Черные, как вороново крыло, волосы чуть вились, большие бархатно-карие глаза лучились. Кожа у нее была белая, и это создавало удивительный контраст. Галина зачем-то всегда стремилась летом загореть и тогда походила на какую-то туземку из южных стран, хотя Захару Петровичу нравилась белизна ее кожи. Такую он ее встретил под северным небом Сыктывкара, где служил в военной прокуратуре. Студентку педагогического института.

Познакомились они случайно. Приятель, следователь военной прокуратуры, уговорил Захара Петровича поехать за город на Вычегду, попытать рыбацкого счастья. Следователь знал отличное место, где брали сиги и судаки.

Но удача обошла их стороной - поймали несколько окуней, да и то маломерок, разве что для кошки. А рядом, метрах в пятидесяти, какая-то девушка таскала одну за другой крупные сверкающие рыбины. Преодолев мужскую гордость, незадачливые рыбаки подошли к рыбачке. И оба были очарованы ее глазами - две яркие звезды в белую ночь.

Стоял июль, время студенческого отпуска. Но Галина не поехала в свой родной Хановей - городишко неподалеку от Воркуты. Там жила ее семья: отец-рыбак, мать и еще семеро сестренок и братишек. Галина подрабатывала летом (в детском саду, в пионерском лагере), чтобы учиться зимой.

Военные юристы пригласили девушку на вечер в Дом офицеров. Началось соперничество. Галина предпочла Захара Петровича.

Под Новый год сыграли свадьбу в Хановее. Измайлов в первый раз попробовал строганину - свежезамороженный таймень, нарезанный тончайшими пластами и посыпанный солью.

А специальность жена Захара Петровича выбрала под стать своим увлечениям - зоологию, потому что была отличным рыболовом, приходилось ей и бить зверя в тундре. Правда, теперь она с неохотой вспоминает, как ходила с ружьем на песца. Галина стала яростным защитником природы. В школе уже несколько лет действовал кружок "Белый Бим", созданный по ее инициативе и держащийся на ее энтузиазме.

В прошлом году она выдержала настоящий бой с такой солидной организацией, как Главное управление охотничьего хозяйства и заповедников при Совете Министров РСФСР. Конечно, не одна. Но душой и главным воителем была она.

А дело заключалось в том, что в зоомагазине в Зорянске появились в продаже певчие птицы: щеглы, коноплянки, чижи. По соседству с канарейками - искони домашними певуньями - эти пугливые дети лесов и полей выглядели жалко и нелепо. Как Главохота согласилась выдать разрешение на отлов птиц в лесах вокруг Зорянска, местные любители природы понять не могли.

Галина Еремеевна подняла сначала школьников - участников кружка "Белый Бим". Те ходили по домам, в которые попали дикие птицы из зоомагазина. Картина выглядела прямо-таки трагической - около девяносто процентов птиц погибло. И тогда в Москву полетели телеграммы с требованием остановить заведомое уничтожение щеглов, коноплянок, чижей. Было составлено резкое письмо, где говорилось, что это наносит непоправимый урон фауне. Тем более, что вокруг была зона интенсивного земледелия, а значит, усиленно применялись ядохимикаты, вредно действующие на все живое. Да еще этот отлов для продажи. И не только в Зорянске...

В столице не сразу обратили внимание на протесты местных природолюбов. И тогда Галина сама поехала в Москву, где обратилась за поддержкой к крупным ученым-орнитологам. Она даже побывала на телевидении у ведущего передачи "В мире животных".

В результате всех этих усилий отлов был запрещен.

- Ну, рассказывай, - попросил жену Захар Петрович. - Опять воевала?

- Воевала, - кивнула Галина.

- С кем, если не секрет?

- С Бердяниным.

Это был директор их школы.

- По какому поводу?

В Галине Еремеевне, по-видимому, опять вспыхнуло пламя прошедшего конфликта.

- Сам посуди, Захар, какое семя мы взращиваем в ребенке, заставляя его накалывать на булавку бабочку или жука? С детства разрешать губить жизни живых существ! Разве это гуманно?

- Нет, не гуманно, - согласился Измайлов.

- И ради чего? Чтобы в кабинете директора висел еще один диплом...

- Какой диплом? - не понял Захар Петрович.

- За участие в выставке внеклассных работ. - Галина Еремеевна встала, подошла к окну. - Начнем с того, что в какую-то светлую в кавычках голову пришла мысль наградить на прошлогоднем городском смотре нашу школу за лучшую коллекцию насекомых. Бердянину понравилось. Собрал нас сегодня и дал задание на лето - каждому классу в начале следующего учебного года в обязательном порядке представить коллекцию... Все приняли это как должное. Еще, говорят, надо соревнование устроить! Кто больше! Я даже опешила. От жары, что ли, думаю, отупели? Встала и заявила, что категорически против. Бердянин аж позеленел. Раскричался, что я-де всегда против течения... Я объясняю: непедагогично приучать детей к умерщвлению живых существ... Уж больно ему это слово не понравилось - умерщвление. Я, заявляет, в педагогике тоже не новичок, и мы должны готовить учеников к научной деятельности... А какая наука без опытов над животными? Вон, Павлов над собаками экспериментировал... Нашел пример. То Павлов, а это - дети... Да и бессмысленно все это - насекомые на булавках. Пользы для науки никакой... Я это все высказываю, а он мне знаешь что в ответ? "Если ловить бабочек сачками негуманно, непедагогично, ненаучно, то почему в детских магазинах продают эти самые сачки?"

- Вот это довод... - улыбнулся Захар Петрович. - И он тебя не убедил?

- А тебя? - бросила жена.

- Я как-то не задумывался над проблемой продажи сачков.

- Я ему говорю: ловить - еще не значит убивать. И все же, мне кажется, что многие не задумываются, когда предлагают детям орудия для мучения живых существ. Доходы считают, а убытки нравственного порядка их не волнуют. А жаль! Очень жаль...

Галина Еремеевна замолчала.

- Так тебя никто и не поддержал? - уже серьезно спросил Захар Петрович.

- Кое-кто пытался. Массальская, наша химичка, старик Гринберг... Ты бы видел его, - улыбнулась вдруг жена. - Я, говорит, хоть и сухарь-химик, но бабочек люблю живых. В детстве ловил их сачком, но никогда не убивал, а отпускал... Представляешь, седой Гринберг с сачком?

- А при чем здесь гороно?

- Директор пожаловался... Позвонила Доброва, замзавгороно, попросила зайти. Зачем вы подрываете авторитет директора? Ну, я опять не выдержала... Да, на мое счастье, зашла Самсонова.

- Это не жена Глеба Артемьевича, директора машиностроительного завода?

- Да, она. Вера Георгиевна сейчас работает старшим инспектором гороно... Послушала наш разговор и, представь себе, поддержала меня... Доброва смягчилась, говорит: ладно, разберемся.

- И вы до сих пор сражались с Добровой? - посмотрел на часы Захар Петрович.

- Сражение давно закончилось... Потом мы с Верой Георгиевной разговорились. Ты знаешь, в ней что-то есть...

- Вот не подумал бы, - удивился Захар Петрович. - Видел ее раза два. Странное впечатление. Какая-то вялая, бесцветная...

- Я тоже считала ее сухарем. Придет на урок, посидит молча, вопроса не задаст и уйдет, слова не скажет.

- Полная противоположность мужу. Глеб Артемьевич - человек общительный, вокруг него все бурлит и клокочет. Остроумный и веселый...

Их беседу прервал Володя:

- Мама, там пацаны журавля принесли, - заглянул в комнату сын.

Галина Еремеевна поспешила в коридор. Вышел и Захар Петрович.

Трое мальчишек лет восьми - десяти стояли, переминаясь с ноги на ногу, а на полу, печально распластав крылья, лежала большая серо-пепельная птица.

- Боже мой! - воскликнула Галина Еремеевна, наклоняясь над ней и осторожно беря в руки поникшего журавля. - Где вы его взяли? Что с ним?

Мальчик постарше взволнованно стал объяснять:

- Мы купались на Голубом озере, вдруг девчонка подбегает. Мальчики, говорит, там птица лежит. Мы побежали. Смотрим, в кустах журавль. И так смотрит, ну, вот-вот помрет. Жалко ведь. Вот мы и взяли его... Вы его вылечите? - с надеждой посмотрел он на Галину Еремеевну.

- Конечно, вылечим! - заверила она, поглаживая птицу.

- У него лапа больная, - сказал другой мальчик.

- Володя, помоги, - попросила Галина Еремеевна сына.

Вместе они осторожно перевернули журавля. Одна нога у него была неестественно подвернута.

- Да, дело серьезное, - констатировала Измайлова.

Вскоре мальчишки, попросив разрешения зайти завтра проведать птицу, ушли.

В том, что незнакомые дети принесли Измайловым больную птицу, не было ничего удивительного.

После того как Галина Еремеевна организовала кружок "Белый Бим", детвора со всего города обращалась к ней за помощью. Сколько несчастных зверушек и птиц, больных и раненых, осталось в живых благодаря стараниям Измайловой и кружковцев. Иногда приносили животных к ней и на дом. В иных случаях приходилось звать ветеринара, но чаще Галина Еремеевна справлялась сама (она имела для этого аптечку и набор нужных инструментов), и тогда в доме поселялся на какое-то время очередной беспокойный жилец...

Прошлую зиму у них прожил еж. Его принесли, когда землю уже прихватили первые заморозки. Бедняга не успел нагулять жиру для зимней спячки и был обречен, не попади к Измайловым. И все из-за того, что это смешное создание с длинным носом болело какой-то странной болезнью выпадали иглы. Галина Еремеевна испробовала разные мази, лекарства, отвары из растений и трав, пока не напала на нужное средство. Лесной житель выздоровел и все чаще и чаще подавал о себе знать. Когда ночью все спали, в квартире раздавалось то чавканье, то похрюкивание, то едва слышный топот. Особенно любил ежик шуршать бумагами, которые усердно складывал под тахтой.

В начале лета его выпустили. И в квартире по ночам воцарилась тишина. Но всем стало чего-то не хватать. Захар Петрович частенько засиживался за полночь, готовясь к очередному процессу или же занимаясь изготовлением лесных скульптур - занятие, которое по-настоящему давало отдых и полное отключение от дел и забот. За зиму он привык, что вместе с ним бодрствует еще одно живое существо. Ежик мог объявиться в комнате, где он сидел, или же на кухне и, обследовав все углы, принимался чесать задней лапкой за ухом, точь-в-точь как собачонка. Это было до того уморительно, что Захар Петрович каждый раз не мог удержаться от смеха.

К слову - об этих лесных скульптурах. Постепенно ими была заставлена почти вся квартира. Каждый раз, когда Захар Петрович попадал в лес, он приносил оттуда какой-нибудь сучок, или корневище, или просто нарост на дереве... Возьмет это с собой, а дома что-то срежет, где-то подпилит, подклеит, и получится изящная балерина, смешной леший, медвежья морда или грациозный олень.

Но лучше всего, по мнению Захара Петровича, ему удались ежи, которых он творил по образу своего ночного "приятеля".

А как-то жила у них ворона. По кличке Калиостро. Назвали ее так за изящное оперение. Как одежда таинственного мага. После выздоровления она еще долго не хотела улетать, хотя ей была предоставлена полная свобода.

Однажды, когда Галина Еремеевна и Захар Петрович сидели на кухне, Володя торжественно вошел с Калиостро на плече. И птица, раскрыв свой крепкий клюв, вдруг раскатисто произнесла: "Захар-р-р... Захар-р".

Научить ворону произносить отчество отца Володя не успел. Калиостро, которого, видимо, сманили сородичи, исчез.

Потом ученики Галины Еремеевны уверяли, что видели как-то в осеннем городском парке стаю ворон, одна из которых кричала: "Захар-р-р".

Зверушек и птиц, выздоровевших полностью, выпускали на волю: Галина Еремеевна считала, что держать в неволе животных не следует. А если бывшие их пациенты оставались калеками и не могли самостоятельно жить на свободе, их оставляли в клетках, которые сооружали члены кружка "Белый Бим".

И вот теперь принесли журавля...

- Нужна срочная операция, - сказала Галина Еремеевна после тщательного осмотра птицы.

Она позвонила ветеринару, который всегда выручал в подобных случаях. Но его не оказалось в городе.

- Ну что ж, придется самим, - решила Измайлова. - Володя, сбегай к Межерицким. Если Борис Матвеевич дома, попроси зайти.

Когда пришел Межерицкий, был устроен "консилиум".

- Открытый перелом. Гангрена, - сказала Галина Еремеевна.

- Похоже на то, - согласился Борис Матвеевич. - Уж не хочешь ли ты... - начал было он.

- Хочу, - решительно перебила его Измайлова. - Если мы сейчас же не ампутируем ногу, птица умрет.

- Но ведь я не хирург, а психиатр, - взмолился Межерицкий. - И не птичий, а человечий...

- Все равно не отвертишься, - усмехнулся Захар Петрович. Соглашайся... А я буду ассистировать.

- Ну и ну, - покачал головой сосед. - Расскажу в больнице - засмеют. Главный врач психоневрологического диспансера оперировал цаплю...

- Журавля, - поправил Володя. - Дядя Боря, если что нужно принести от вас, я сбегаю, - предложил он.

- Да, с вашей семейкой не сладишь, - со вздохом произнес Межерицкий. - Один - за всех, и все - за одного... Ладно, будем резать. Стерилизатор есть? - спросил он у Измайловой.

- Есть, конечно. И скальпель.

- Хорошо. А какую анестезию?

Галина Еремеевна развела руками.

- У меня дома только новокаин, - серьезно сказал Межерицкий. - Что ж, обойдемся им. И бог, как говорится, в помощь...

"Операционную" устроили на кухне. В спасении птицы приняли участие все. Межерицкий оперировал, Галина Еремеевна подавала инструмент и салфетки, сделанные из бинта. Володя и Захар Петрович держали журавля.

Когда на месте лапы у птицы осталась культя, тщательно обработанная и забинтованная, Борис Матвеевич вытер вспотевший лоб.

- Как же он, сердечный, будет теперь ходить, стоять? - спросил он.

- Что-нибудь придумаем, - откликнулся Володя. - Сделаем протез, верно, папа?

- Сначала пусть заживет, - сказала Галина Еремеевна. - А насчет протеза - идея.

Володя устроил в своей комнате из старой одежды удобное гнездо, где птица тут же и уснула.

* * *

В среду, промучившись весь день, следователь Глаголев все-таки решился зайти к Измайлову, чтобы поговорить о деле с этим злополучным чемоданом. Повод был. Евгений Родионович закончил производством одно дело - о хищении в гастрономе. Надо было утвердить обвинительное заключение.

С этого дела Глаголев и начал.

Измайлов углубился в чтение обвинительного заключения. И, по мере того как знакомился, все больше хмурился.

- Я думаю, все ясно, - бодрым голосом сказал следователь.

Прокурор отложил бумагу и попросил само "дело". Глаголев подал ему папку, присовокупив:

- Обвиняемый сознался... Все подтверждено материалами следствия.

Измайлов, внимательно ознакомившись с показаниями обвиняемого, вздохнул:

- Евгений Родионович, неужели вы сами не были в таком возрасте?

- Но ведь это чистое хищение?

- Хищение хищению рознь... Ну что этот парнишка стащил?

- Полтора килограмма конфет "Каракум" и шоколадный набор "Весна" с витрины. Правда, коробка оказалась с муляжом. Ошибка, так сказать, в объекте...

- Ну да, вместо шоколада в золотых бумажках, наверное, деревяшки завернуты?

- Кусочки поролона, - буркнул Глаголев.

Измайлов закрыл папку, положил сверху обвинительное заключение и отдал следователю.

- Вот что, Евгений Родионович, я считаю, что дело надо прекратить, а материалы передать в комиссию по делам несовершеннолетних.

- Но как же так? Проникнуть в магазин... Все заранее обдумано... А если бы он в ювелирный так?

- Тогда бы и разговор был другой. - Прокурор улыбнулся и, видя недовольное лицо следователя, добавил: - Я не говорю, что за это надо гладить по голове. Но... Искалечить жизнь легко, а вот исправить - ох как трудно... Что у них в семье?

- Неважно... Мать пьет...

- Вот видите, парню и так несладко живется, да еще мы его подтолкнем... Я вижу, вы со мной не согласны?

- А как же борьба с детской преступностью? А приказ прокурора области на этот счет?

- Приказы, Евгений Родионович, тоже надо уметь читать...

- Хорошо. Я завтра же передам материалы в комиссию по делам несовершеннолетних.

- Вы никогда в детстве не лазили в чужой сад?

- Я коренной москвич, Захар Петрович. Родился на Маросейке. Улица Богдана Хмельницкого теперь. Какие там сады...

- А я лазил. Попади я тогда в руки к человеку с вашими убеждениями, не знаю, как сложилась бы моя дальнейшая судьба, - с улыбкой закончил Измайлов. - У вас еще что-то?

- Да. - Глаголев взял другую папку. - Не поспешили мы, возбудив дело по факту обнаружения чемодана в радиомастерской?

- Почему вы так считаете? - спросил Измайлов.

- Тухлое это дело, Захар Петрович. Не найти нам владельца чемодана, это как пить дать. И тогда еще одно нераскрытое преступление, еще одна "висячка".

- А какие меры приняты?

- Да уж и не знаю, что еще придумать. Третий день милиция работает. Всем участковым инспекторам, милицейским постам раздали приметы неизвестного. Даже ГАИ подключили.

- Еще что?

- Предъявили Зубцову фотографии лиц, привлекавшихся ранее к ответственности за спекуляцию, и тех, кто состоит на учете в милиции.

- Не опознал, значит?

- Нет. Так что, скорее всего, хозяин чемодана не зорянский. И, видимо, смотался из города. Не объявлять же нам всесоюзный розыск. Да и кого искать? Ведь, кроме портрета со слов Зубцова, мы ничем не располагаем!

- Как это ничем? - удивился прокурор. - А изъятые вещи?

- На базу зорянского горпромторга все эти товары не поступали. Я самолично ездил, показывал образцы.

- Допустим, у нас в продаже их не было. Но ведь не с неба же они свалились? Их где-то взяли, может быть, со склада базы или с черного хода магазина. Украли, наконец! Вы задумывались над этим?

Измайлов почувствовал, что говорит излишне резко. Однако настроение следователя ему не нравилось, и скрывать свое отношение прокурор не собирался.

- Конечно, думал, - обиженно произнес Глаголев. - Но посудите сами: и джинсы, и майки, и сумки, что были в чемодане, - все заграничное. Как они попали к нам в Зорянск, одному богу, а вернее - черту, известно. Что же касается человека, оставившего чемодан у Зубцова, - тоже загадка... Как же мне решать задачу, где сплошь неизвестные? За что ухватиться?

- А Зубцов? - спросил прокурор. - Вы уверены, что он ко всей этой истории не имеет никакого отношения?

- Да как не верить, Захар Петрович? Все, ну, буквально все, с кем я беседовал, характеризуют радиомастера только с положительной стороны. И в управлении бытового обслуживания, и сотрудники рынка... Старший лейтенант Коршунов с соседями Зубцова говорил. Не пьет. Даже не курит... Потом, зачем ему связываться со спекулянтами? Мастер он отличный, зарабатывает двести - двести пятьдесят рублей в месяц. Жены нет. Живет у матери. У них свой дом, корова... Нет, не вижу я смысла для него лезть в сомнительные авантюры.

- И что вы предлагаете, Евгений Родионович?

- Прекратить дело.

- На каком основании?

Следователь задумался.

- Нет у нас такого основания, - сказал Измайлов, не дождавшись ответа.

- Тогда что делать дальше? - в свою очередь, спросил следователь.

- Искать преступника. Подумайте, речь идет о товарах на такую сумму. Больше десяти тысяч! Не мелкий спекулянтишка! Размах! Чувствуется серьезная утечка где-то. А возможно, тут и не спекуляция. Хищение или контрабанда.

- Хорошо, а если приостановить? - не сдавался Глаголев. - На основании статьи сто девяносто пятой, пункт три, Уголовно-процессуального кодекса... "В случае неустановления лица, подлежащего привлечению к уголовной ответственности..." Пусть милиция, оперативники скажут свое слово. Им, как говорится, и карты в руки.

- Значит, хотите переложить груз на чужую спину? Найдете - хорошо, а не найдете... - Прокурор недовольно покачал головой. - Так не пойдет, Евгений Родионович. Поймите, оперативная служба милиции - это глаза, уши, нюх нашего брата следователя. А вы - мозговой центр! И призваны, обязаны направлять их поиск. К вам подключен отличный работник, Коршунов. Недостаточно - попросим еще.

- Не знаю, зачем нам обрекать себя на заведомо бесперспективное дело? - вздохнул следователь. - Потом придется продлевать срок расследования, объясняться... Или вообще ляжет грузом, как нераскрытое. А отчетность... - Он не договорил, поднялся.

- Странно, Евгений Родионович, что вы не рветесь в бой. Молодой, только начинаете как следователь. А ждете, когда факты и улики сами свалятся с неба. Не ждать их надо, а искать... Другого пути нет. Ясно?

- Попробую, - с кислой миной ответил Глаголев.

Когда дверь за ним закрылась, Измайлов подумал, что, с одной стороны, доводы Евгения Родионовича были довольно серьезными - случай с чемоданом мог оказаться неразрешимой проблемой, с которой, увы, сталкиваются порой следственные органы. Продление срока предварительного следствия, нераскрытые дела... Для отчетности - вещь неприятная.

"Ох уж эта статистика! - невесело размышлял Захар Петрович. - Разве можно за цифрами увидеть настоящую картину? Особенно в работе следователя. Сколько сил, сколько бессонных ночей и напряженных дней требуется иной раз для разоблачения и поимки преступника! И кто потом помнит само дело, его конкретные обстоятельства? Только следователь. В отчетах же лишь цифры, безликие и бесстрастные... К сожалению, именно по ним часто судят о работе и следователей и прокуроров. Правда, на последнем Всесоюзном совещании лучших следователей Генеральный прокурор Союза ССР заявил, что о следователях будут судить не по статотчетам, а по конкретным делам..."

Измайлов посмотрел на часы. Рабочий день давно кончился.

Когда он вышел из дверей прокуратуры, Май, стоя возле автомашины, сиял от удовольствия. Захар Петрович открыл дверцу рядом с водителем.

- Неужели не заметили? - огорченно произнес шофер, направляясь к своей дверце.

- А что? - удивился прокурор.

Май указал на бампер.

Измайлов оглядел машину и улыбнулся: над бампером красовались еще две фары. С желтыми стеклами.

- Каково, а? - торжествовал Май, когда они снова уселись в машину.

- По-моему, излишество, - осторожно заметил Захар Петрович.

- Как? Противотуманные фары - излишество? Вдруг придется выезжать рано утром на место происшествия?

- А-а, - протянул Измайлов, как бы соглашаясь с доводами шофера, а потом добавил: - Мне кажется, туманов в ближайшее время не ожидается.

- Готовь телегу зимой, а сани... - откликнулся Май, трогая с места. Такие фары только на газике Никулина да у вас, - гордо произнес он.

- У нас, - поправил Захар Петрович. - Где разжился?

- Натуральный обмен, - уклончиво ответил шофер.

- Красные "Жигули"? - вспомнил прокурор владельца машины, на которой на днях Май прикатил в прокуратуру.

- Да, - кивнул шофер.

- И компрессор он?..

- Любую запчасть достанет. Мировой парень.

По-видимому, эти расспросы смущали Мая, и он сменил тему.

- Телевизор вчера смотрели?

- А что?

- "Гусарская баллада" шла...

- Не дали досмотреть, - сказал Захар Петрович. - А фильм хороший. Что актеры, что сюжет, что музыка...

- А вы знаете, что в жизни такое было на самом деле? Переодетая в гусара девчонка воевала?

- Знаю, - кивнул Измайлов.

Май частенько задавал такие вопросы, на которые редко кто мог и ответить. Например: где живет самый старый житель на нашей планете? Или: в каком городе была сделана самая большая яичница?

Первое время Измайлов поражался такой широте интересов. Но постепенно "феномен" Мая был раскрыт: у него была страсть вырезать и коллекционировать сообщения из газет и журналов, которые печатались в таких рубриках, как "Понемногу обо всем", "Неизвестное об известном", "Разные новости", "Копилка курьезов". А память у водителя, к слову сказать, была прекрасная.

Как правило, Захар Петрович ответить на заданный вопрос не мог: нельзя же объять необъятное, как говорил Козьма Прутков. Но все-таки прокурор старался не упустить случая сквитаться с шофером.

- Знаю, - повторил Захар Петрович, заметив лукавый взгляд Мая. - В основе водевиля "Давным-давно", а это по нему сделали фильм "Гусарская баллада", лежит история Надежды Андреевны Дуровой.

Измайлову как раз недавно попала в руки книга "Записки кавалерист-девицы", написанная самой героиней Отечественной войны 1812 года.

- Верно, - кивнул Май, а в глазах - озорной огонек: рано, мол, торжествовать. - А ведь была еще одна отчаянная девица. Раньше Дуровой военной стала... Знаете?

Измайлов засмеялся: да, недооценил он Мая. И развел руками: сдаюсь, мол.

- Ту, другую, звали Тихомировой Александрой Матвеевной. А служила она капитаном в мушкетерском Белозерском полку, - начал рассказывать Май. Отчаянной храбрости была! Настоящий герой! Солдаты дивились, не зная, что она женщина. У-у! - протянул он восхищенно. - Вот о ком надо кино делать! И душевная была. Почти все свои деньги эта Тихомирова завещала солдатам своей роты...

- А как она умерла?

- Погибла... А сражение в том бою наши выиграли.

- Почему пошла в армию, не знаешь? - заинтересованно спросил Измайлов.

- Как не знаю. Тоже интересно, - с удовольствием "образовывал" своего шефа шофер. - Понимаете, был у Тихомировой родной брат. Как две капли воды на нее похожий. Служил он в том самом Белозерском полку. Однажды его вызвали в Петербург для сдачи экзаменов на офицерский чин... Куда ты, дура! - крикнул вдруг Май, резко тормозя.

Перед самым носом машины проскочила через дорогу собачонка. Шофер снова набрал скорость.

- Вот несмышленая, - продолжал ворчать он. - На чем я, Захар Петрович, остановился?

- Брат Тихомировой поехал в Петербург.

- Ага... Получил он, значит, чин поручика. Когда возвращался в полк, заехал по дороге домой. А дома беда. Семья разорилась, отец помер. Тоже был военный, майор. В отставке. А матери у них давно не было, сиротами росли... Ну, брат от сильного переживания тут же преставился. И осталась Александра Матвеевна одна. Совсем без денег. Жить не на что. Посоветовалась она с няней. И решила, что наденет мундир брата и поедет вместо него служить. Тем более, науку военную она знала, сызмальства увлекалась... Поехала. И скоро дослужилась до капитана. В этом чине и воевала. Стало быть, она и есть первая в русской армии женщина-офицер...

Май свернул к дому Измайлова.

- Ну, спасибо за интересную историческую справку, - улыбнулся Захар Петрович и попросил шофера завтра утром заехать к нему на час раньше обычного.

* * *

Евгений Родионович Глаголев пришел домой не в духе. Допрос Зубцова снова ничего не дал. Следователь заглянул к нему в мастерскую на рынке перед самым закрытием, и они просидели в подсобке часа два.

Снова, как в первый раз, Глаголев расспрашивал "Боярского" в подробностях об истории со злополучным чемоданом. У Евгения Родионовича было ощущение, что они играют в какую-то детскую игру - вопросы и ответы знал и допрашивающий, и допрашиваемый. "В котором часу зашел?", "Когда вышел?", "Раньше его видели?", "Не говорил ли он, зачем пришел на рынок?", "Здешний ли?"...

И теперь, дома, Глаголев швырнул кожаную папку на журнальный столик, переоделся и плюхнулся в кресло. Рената, жена Евгения Родионовича, занималась на кухне маникюром: Глаголев не терпел запаха ацетона, которым снимался лак с ногтей.

Так он и сидел, смотря в одну точку на стене, ожидая, когда позовут обедать.

- И какой только идиот мог придумать такой рисунок?! - вслух выругался он, глядя на обои.

Говорят: сапожник без сапог... Так и у Глаголевых. Въехали в квартиру почти три года назад, а у Евгения Родионовича все не доходили руки до нее. На машиностроительном заводе отгрохал парк - загляденье! Здание и дворик прокуратуры под его руководством превратили в конфетку. А у себя - все те же лишенные цвета обои, какая-то невообразимо-казенная краска на дверях и в кухне...

- Рената! - не выдержал Глаголев.

Она вошла в комнату в брючном домашнем костюме из яркого ситца с легкомысленным рисунком - игрушки, зверята, мячи.

- Проветриваю кухню, скоро будем есть, - сказала жена, помахивая в воздухе растопыренными пальцами с ярко-красным лаком на ногтях.

- Ну я же просил... - морщась, протянул Евгений Родионович.

- Что? - Рената испуганно оглянулась.

- Не надевай эти дур-рацкие тряпки! - кивнул он на костюм. - Как в цирке, ей-богу!

- Жарко... - оправдывалась жена. - Понимаешь, это у меня самый легкий...

- Неужели у тебя нет вкуса?

Евгений Родионович пошел на кухню. Рената двинулась за ним. И хотя окна были открыты настежь, чувствовался запах ацетона.

- Черт с ним, - сказал Глаголев, втянув носом воздух. - Что там у тебя, давай...

Пока жена спешно накрывала на стол, Евгений Родионович с грустью думал, что злится он зря. И причиной тому не только разговор с Измайловым. Рената опять красила ногти. Почему-то всегда, когда он заставал ее за этим занятием, в нем поднималось чувство, которое он скрывал не только от других, но и от себя. Чувство это - ревность.

Да, Евгений Родионович ревновал. Рената была очень красивая.

Однажды на уроке эстетики еще тогда, в училище, преподаватель затеял нечто вроде диспута - как кто понимает смысл прекрасного. Было много ответов. Но один из них - высказал его самый высокий и красивый из учеников - запал в душу Евгения Родионовича навсегда: "Красота - это то, чем хочется обладать..."

Глаголев любил бывать в компаниях, но при этом всегда переживал Рената неизменно оказывалась в центре внимания мужчин. Ее засыпали комплиментами, чаще других приглашали танцевать.

На улице он замечал, что редко кто из представителей сильного пола не обращал внимания на Ренату. С одной стороны, его переполняло чувство гордости, что у него такая жена, а с другой - тревожило, не вскружит ли это ей голову, и тогда...

Евгений Родионович понимал: ревность - дурные эмоции, унижающие прежде всего его самого. Но ничего с собой поделать не мог. Хотя поводов для ревности со стороны Ренаты никогда не было.

Но в том-то и дело, Глаголев это тоже отлично знал: для ревности даже не надо причин. Она существует, владеет тобой - и все тут...

Ну, взять хотя бы маникюр. Приятно видеть красивые женские руки. Однако у него почему-то возникали эгоистические доводы: ему жена нравится и без всякой косметики. Тогда зачем? Для других? Чтобы нравиться другим?

"Глупо, конечно, глупо", - печально думал Евгений Родионович, совершенно без аппетита съев жаркое, отлично приготовленное Ренатой.

Поели молча. Евгений Родионович, бросив скупое "Спасибо", пошел в комнату. Рената стала мыть посуду.

Глаголев открыл кожаную папку. Взял последний протокол допроса Зубцова (после мастерской он сразу пошел домой), попытался читать, но отложил - появилась резь в глазах. Евгений Родионович решил дать им отдых. В последнее время он стал замечать, что зрение сдает все больше. Поход к окулисту был неутешителен - тот повздыхал, посоветовал серьезно лечиться, не нервничать и выписал еще более сильные очки.

Глаголев старался отогнать от себя печальные мысли, посещавшие его все чаще и чаще: он, кажется, медленно, но неуклонно слепнет. Порой Евгений Родионович и вовсе приходил в отчаяние: что же будет дальше? Работа следователя требовала много писанины, да и читать приходилось массу книг, следить за специальными журналами. Нельзя же отставать от времени. Что же касается нервов...

- Работаешь? - спросила Рената, которая закончила свои дела на кухне и вошла в комнату.

- Немного, - откинулся на спинку кресла Евгений Родионович. Он боялся говорить жене, что творится с его глазами.

- Я посижу? Тихо?..

- Да-да, - кивнул он, делая вид, что знакомится с протоколом.

Жена достала пяльцы с натянутой на них голубой шелковой материей и неслышно примостилась на другом кресле возле журнального столика.

Проворно сновали ее длинные, тонкие пальцы, нанося на ткань затейливый узор. Ветер легонько шевелил занавес на окне. И от этого спокойствия и уюта у Глаголева постепенно стало оттаивать на душе.

Евгений Родионович захлопнул папку. Рената словно ждала этого момента.

- Устал? - спросила она участливо.

- Просто был злой, - с деланной веселостью ответил он. Действительно, к лешему все! Работу, допросы, вопросы...

Но на самом деле он хотел говорить о том, что его угнетало на работе. Идеальнее слушателя, чем Рената, для этого не найти.

- Странный человек все-таки Измайлов, - продолжил Евгений Родионович. - Приношу ему сегодня дело, без сучка без задоринки, готовенькое, можно прямо в суд. Преступник сознался, улики, факты - комар носа не подточит...

- О парнишке? - несмело спросила Рената. - Который украл конфеты в гастрономе?

Она всегда была в курсе мужниных дел (в пределах, как говаривал сам Евгений Родионович, допустимого). И все же спрашивала всегда осторожно.

- О нем, - кивнул Глаголев. - И что же ты думаешь? Измайлов предложил прекратить!

- Да ну? - округлила глаза жена.

- Вот именно! А другое дело, ну, с этим чемоданом...

- На рынке?

- Да. Требует продолжать, а что продолжать-то! Безнадега полная.

- Как же так, Женечка? - искренне сопереживала жена. - И ты не мог доказать Захару Петровичу?

- По-своему он, конечно, прав, - сказал Глаголев, вспоминая разговор с прокурором. Слова Измайлова о его, Глаголева, небоевитости задели, что ли, Евгения Родионовича. - Однако...

Договорить он не успел, в дверь позвонили.

Рената пошла открывать. Из коридора донесся высокий женский голос с удивленной интонацией. Глаголев сразу же узнал его: это была Светочка Щукина, единственная по-настоящему близкая подруга Ренаты. Светочка работала чертежницей в КБ машиностроительного завода, где служила и Рената. Отец Светы был начальником сборочного цеха на том же заводе.

- Добрый вечер, Женя! - поздоровалась Светочка, легко впархивая в комнату. - Сумерничаете?

- Здравствуй, - приветливо кивнул Евгений Родионович.

Светочка села в кресло, грациозными движениями расправив юбку. Увидев пяльцы на журнальном столике, сказала:

- Семейная идиллия, да? Муж отдыхает, жена вышивает?

- А что, не в духе времени? - ответил Глаголев. Сколько он знал Светочку, все никак не мог понять: задает ли она очередной вопрос или это просто ее манера разговаривать.

- Женатикам это как раз и требуется, - сказала Щукина. - Для снятия всяких стрессов.

Светочка была бесхитростной девушкой - что на уме, то, как говорится, и на языке. Евгений Родионович считал ее легкомысленной, а Рената уверяла, что Светочка не так проста, как кажется: читает серьезные книги, думает поступать в заочный институт. Разговоры насчет института шли каждый год, но, вместо того чтобы ехать сдавать вступительные экзамены, Светочка каждой осенью отправлялась в Крым, Ялту, где отдыхала "дикарем", после чего привозила массу впечатлений, делиться которыми ей хватало до следующей поездки.

У Светочки было миловидное лицо, неплохая фигурка. До того как она подружилась с Ренатой, одевалась ярко и безвкусно. Теперь же на ее наряды было приятно смотреть - модно и скромно, в чем была немалая заслуга Ренаты.

- В воскресенье небось будете торчать у семейного очага? - спросила Светочка.

- А куда денешься? - ответила Рената. - Уборку надо сделать, постирать...

- Господи, разве это жизнь? - вырвалось у Светочки. - На природу надо! Погода - самый раз... Может, решитесь, женатики? Завалимся в лес, палатку возьмем... Шашлычки...

- В туризм ударилась? - усмехнулся Евгений Родионович. - Рюкзачки, палаточки...

- Зачем так примитивно? - наморщила носик Светочка. - На авто. Не в каменном веке живем. А?

- "Жигули" по лотерее выиграла? - съехидничал Глаголев.

- Ну да! - серьезно воскликнула Щукина. - По лотерее я только рубли выигрываю, да и то не каждый раз... Знакомый один приглашает. Отличный парень! Соглашайтесь, а то желающих много...

- Спасибо, Светочка, - сказал Евгений Родионович. - С удовольствием бы... Но действительно дела есть.

Светочка в присутствии Глаголева настаивать не стала. Она хорошо знала, что его очень трудно вытащить даже просто в компанию. А тут пикник. Светочка подозревала, что Евгений Родионович ревнует жену, но она даже не могла предположить, что причина сегодняшнего отказа заключалась не только в этом.

- Пойду полью цветы на кухне, - сказал Глаголев, поднимаясь с кресла.

Он понимал, что женщинам хочется поболтать о своих секретах, и решил не мешать.

* * *

Знакомясь на следующий день с материалами дела о найденном в радиомастерской чемодане, Глаголев обратил внимание, что последние показания Зубцова, полученные на вчерашнем допросе, в отдельных деталях расходятся с прежними.

Так, на первом допросе мастер сказал, что неизвестный был в коричневом костюме, у него были серые глаза. А в среду показал: костюм коричневый, в полоску, а глаза, кажется, голубые. Сначала Зубцов ничего не говорил об особенностях речи незнакомца, а в последний раз вдруг вспомнил, что тот немного картавил.

Евгений Родионович решил допросить Зубцова еще раз.

- Что вы хотите, товарищ следователь, - оправдывался мастер. - Я того мужчину видел максимум, ну, пять минут... И вот теперь даже засомневался, какие у него действительно глаза и что на голове у него было... А вот насчет того, что картавил, утверждаю категорически...

- Почему же вы не указали сразу на такую важную деталь? - допытывался Глаголев.

- Бог его знает! - в простоте душевной ответил Зубцов. - Память дьявольская штука. Не поверите, но я только сейчас вспомнил, что у того мужика на правой руке был перстень. Печатка. И знаете, почему припомнил? Увидел на вас обручальное кольцо. По ассоциации, значит...

- А на печатке монограмма была? Ну, буквы?

- Да, что-то выгравировано. Вензеля какие-то. А конкретно... радиомастер развел руками.

Евгений Родионович задал Зубцову еще несколько вопросов и закончил допрос. Для следователя так и осталось невыясненным, что могли означать расхождения в показаниях свидетеля. Может это действительно было случайно, "шутки" памяти или...

Вот это "или" не давало покоя следователю. Он думал об этом постоянно. Тут могло быть два объяснения. Первое - Зубцов знал человека, оставившего чемодан, и сознательно скрывал его приметы, отчего и путался.

Второе - незнакомец являлся мифом, выдуманным для милиции и него, Глаголева. И описание внешности неизвестного - плод воображения Зубцова. В таком случае он просто-напросто плохо запомнил выдуманный образ.

Евгений Родионович придумал один ход, который, возможно, помог бы разобраться с Зубцовым, - предложить ему помочь составить фоторобот неизвестного. Как это делается в лаборатории: монтируют из различных фрагментов лицо - глаза, нос, губы, волосы и так далее. Интересно, совпадет фоторобот со словесным портретом незнакомца со слов радиомастера? И как поведет себя Зубцов? Да, он обязательно сделает это в понедельник...

Засыпал Глаголев в ночь на воскресенье с легким чувством удовлетворения оттого, что какое-то решение, кажется, было найдено.

И, когда зазвонил телефон, Евгений Родионович с трудом расстался со сном. За окном было раннее утро. Он был еще во власти сновидений, услышав в трубке ровный голос:

- Товарищ следователь, беспокоит дежурный - старший лейтенант Ивасько...

- Да-да, слушаю, - прохрипел со сна Глаголев, прикрывая ладонью трубку, чтобы не беспокоить жену. Бесполезно, конечно, Рената проснулась тоже.

- Выслал за вами машину, - продолжал дежурный по милиции. - На двенадцатом километре - дорожно-транспортное происшествие... Со смертельным исходом... По рации передали, что вам следует прибыть на место...

На двенадцатом километре от Зорянска, на крутом повороте у обочины шоссе, уже стояли "скорая помощь", "Волга" и мотоцикл Госавтоинспекции.

- Внизу, - показал подъехавший инспектор ГАИ с рулеткой в руках: он сам что-то рассматривал на асфальте.

Глаголев посмотрел вниз. Там, под высоким обрывом, стояли несколько человек в милицейской форме и кто-то в белом халате. А чуть подальше, где кустарник рос гуще и курчавились три коренастых дуба, виднелся светлый кузов автомобиля.

Отыскав пологое место, Евгений Родионович с трудом спустился, едва не полетев кувырком.

- Здравия желаем, Евгений Родионович! - приветствовал его заместитель начальника зорянского ГАИ Талызин.

Откозырнули следователю старший сержант в дорожной каске и молоденький лейтенант с фотоаппаратом.

Возле машины, как-то нелепо приткнувшейся вдавленным радиатором к стволу дуба, стояла Мария Федоровна Хлюстова - судебно-медицинский эксперт.

Когда Евгений Родионович увидел автомобиль, сердце у него забилось явно учащенно: синий низ, верх цвета слоновой кости...

"Жигуленок" Зубцова. Он был какой-то осевший, со скошенной крышей. Заднее стекло затянуто паутиной трещин, а лобовое отсутствовало. Крышка багажника стояла торчком.

- Вот наша жизнь, - вздохнул замначальника ГАИ. - Вчера только разговаривал с ним... Сосед...

Глаголев, все еще ошеломленный увиденным, лишь кивал. А сам думал о том, что фоторобота, который он задумал составить с Зубцовым, уже никогда не будет. Но все заглушала главная мысль, бившаяся в голове: что это за авария - действительно несчастный случай или смерть радиомастера каким-то образом связана с делом, возбужденным в прокуратуре?

Глаголев и Талызин подошли к Хлюстовой. Судмедэксперт поздоровалась со следователем и спросила:

- Будем начинать осмотр?

- Да, - кивнул Евгений Родионович. - Конечно.

Дверца со стороны водителя была открыта и, перекореженная, болталась на одной скобе.

Зубцов лежал на сиденье, свесив голову под щиток. Одна нога безжизненно зацепилась за рычаг переключения скоростей. Левая рука неестественно завернулась за спину.

Хлюстова констатировала, что смерть наступила три-четыре часа назад. В результате множественных повреждений головы, грудной клетки и конечностей.

- Перевернулся поди раз десять, вон сколько летел, - показал рукой наверх Талызин. - Било, сердечного, как колотушку...

Евгений Родионович глянул на обрыв, по которому спустился вниз, метров пятьдесят, не меньше.

Мария Федоровна отметила также, что погибший был в состоянии алкогольного опьянения.

- И много выпил? - поинтересовался Глаголев.

- Трудно сказать, - пожала плечами Хлюстова. - Вскрытие покажет.

Автомобиль и труп были сфотографированы с разных точек. Все поднялись наверх. И там работник ГАИ, обследовавший дорогу, приблизительно обрисовал Глаголеву картину аварии.

Зубцов ехал, судя по всему, из города. Перед поворотом был спуск. То ли водитель уснул, то ли не справился с управлением - машина не вписалась в поворот и слетела в обрыв.

- И надо же было так напиться, - закончил он. - Ведь перед поворотом знак. Недавно новый поставили, со светящейся краской...

* * *

Измайлову часто приходилось выезжать по делам за пределы города. Так случилось и в этот понедельник. Не заезжая на службу, он выехал с проверкой в поселок Житный.

Проверка отняла больше времени, чем предполагал Захар Петрович. Он едва успел на заседание горисполкома. На нем присутствовал и начальник горотдела внутренних дел. После заседания Никулин подошел к Измайлову.

- Слышали? С Зубцовым?..

- Нет, - насторожился прокурор. - А что?

- Разбился сегодня ночью на своей машине. Насмерть. Говорят, был пьяный, - заключил майор.

...Как только Захар Петрович приехал на работу, к нему тут же зашел Глаголев.

- Зубцов... - начал было следователь.

- Знаю, - перебил его Измайлов. - Как вы считаете, что это?

- Трудно сказать, Захар Петрович... Похоже, что несчастный случай. Поддал прилично, а там крутой поворот...

- Но вы меня уверяли, что Зубцов не пьет? И соседи это подтвердили.

- В жизни все бывает. Как говорится, раз на раз не приходится...

- Может, у него были веские основания для того, чтобы напиться?

- Наверняка. Честно говоря, на последнем допросе мне показалось, что он нервничал.

- Из-за того, что его допрашивали?

- Допрос есть допрос. Приятного мало. Тут даже человек с абсолютно чистой совестью не всегда может вести себя спокойно... А вопросы я задавал Зубцову щекотливые...

И Глаголев рассказал прокурору, какие у него возникли мысли по поводу расхождений в показаниях радиомастера.

- Вот видите, Евгений Родионович, основания подозревать Зубцова в причастности к чемодану есть... И эта авария... Давайте подумаем: а если это не несчастный случай?

- Да, могло быть и самоубийство, - сказал следователь.

- На какой почве?

- Может, из-за чемодана... И вот еще что. Я вспомнил одну деталь. Когда старший лейтенант Коршунов спрашивал соседей, те сказали: женщины у Зубцова разные бывают. Не запутался ли он с ними? Или довела его какая-нибудь голубка. Вот он напился - и в обрыв...

Выслушав Глаголева, Измайлов спросил:

- А убийство вы исключаете?

Евгений Родионович задумался.

- В принципе - возможно и убийство, - ответил он не очень уверенно. Если принять во внимание, что Зубцов единственный человек, который знает правду о чемодане... - Он вздохнул. - Гадать можно сколько угодно. Но нужно ли, Захар Петрович? По-моему, теперь у нас есть все основания прекратить дело.

- Значит, предлагаете ничью? - усмехнулся Измайлов.

- Кому? - удивился Глаголев.

- Тем, кто стоит за этим чемоданом... Знаете, Евгений Родионович, ничьи я признаю только в спорте... Да, Зубцов мертв. Но ведь другие живы. И вы предоставляете им возможность свободно жить и дальше творить свои делишки...

- Но концы обрублены!

- А может, теперь новые появились? Хотя бы в результате этой аварии. И вещи. Забыли? Эти самые джинсы, майки, сумки! Представляете, может быть, где-то ищут этот кончик! Пусть в другом городе, в другой республике. Ищут следственные органы, а нащупать не могут. А вы держите его в руках... Поймите, Евгений Родионович, возможно, Зубцов только вершок... А нам надо копать глубже. Да, да! Глубже! До корешка! Вы же цветовод, должны знать: не вырви сорняк с корнем, он заглушит все. Так ведь?

- Так, Захар Петрович, - согласно кивнул Глаголев.

- Я понимаю, иной раз трудно докопаться... Я недавно читал: самые короткие корни у мхов - меньше сантиметра. А самые глубокие - у одной акации в Африке, до девяноста метров! В том деле, с парнишкой, что залез в гастроном, - корни видны сразу. Неблагополучная семья, некуда себя деть в свободное время, детская, если хотите, несмышленость... А вот какая глубина у истории с этим чемоданом - пока не ясно. Знаете, молодежь хочет одеваться модно. Ну по душе ей эти разрисованные майки да джинсы. В печати по этому поводу уйма выступлений, мнений и критики. А кто-то не захотел вникнуть, кто-то побоялся трудностей, кто-то неправильно спланировал, в результате - дефицит. А раз дефицит, этим пользуются нечестные люди... Каким образом? Я уже говорил вам: возможно контрабанда или же воруют импортный товар на складе, а может, скупают в магазине, чтобы пустить налево втридорога... А может... - Захар Петрович улыбнулся. - Помните, у Ильфа и Петрова в "Золотом теленке"? Вся якобы контрабанда делается в Одессе на Малой Арнаутской... Но для этого надо где-то доставать ткань, подпольно шить... Видите, сколько проблем стоит за одним фактом чемоданом, набитым дефицитным товаром...

Глаголев ушел, не став возражать прокурору: то ли согласился с его доводами, то ли счел это делом безнадежным. А Захар Петрович еще некоторое время размышлял о том, почему у Евгения Родионовича в последнее время такая апатия. Вероника Савельевна как-то сказала, что Глаголев был в больнице по поводу зрения и после этого вернулся сам не свой.

"Если действительно так серьезно с глазами - до работы ли ему? подумал Захар Петрович. - Это как дамоклов меч, все время ждешь, когда опустится..."

Измайлов решил было, что надо поговорить с Глаголевым под душам, но отмел эту мысль - не обидеть бы следователя. Еще подумает, что это намек уйти со службы. А у них в прокуратуре города и без того не заполнена одна вакансия на должность следователя. С кадрами туго.

Потом Захар Петрович вспомнил, что надо позаботиться о билете на поезд: в четверг ему ехать в Рдянск на конференцию. Он вызвал шофера. Когда Май зашел, Захар Петрович, увидев его перепачканные руки, решил, что тот снова возится с машиной. И не ошибся. Но Май сказал, что во дворе стоит машина его приятеля, который помогает ему ремонтировать коробку скоростей, и что они съездят вместе на вокзал на его "Жигулях".

- Каким поездом поедете? - уточнил Май.

- Нашим, - сказал прокурор.

- Будет сделано, Захар Петрович, - деловито произнес шофер, беря деньги.

А уже буквально через три-четыре минуты Измайлов увидел выезжавшие со двора прокуратуры красные "Жигули", на заднем сиденье которых он узнал своего шофера.

До Рдянска можно добираться скорым поездом и местным, так называемым рабочим, который шел до областного центра в три раза дольше, кланяясь всем светофорам и останавливаясь на каждом полустанке. Скорый же проезжал Зорянск рано утром. А Захар Петрович не желал терять половину рабочего дня. Тем более, четверг - приемный день. Записалось много народу. Так что местный поезд его устраивал больше - отходил в четыре дня и прибывал в Рдянск в девятом часу вечера.

Через час Май вернулся с вокзала и привез билет.

* * *

В оставшиеся до четверга дни на Измайлова навалилась масса дел. Да еще надо было закончить доклад. Как у студента перед экзаменами, ему не хватало одного дня. Последнюю ночь Захар Петрович почти не спал, все шлифовал свое выступление... Как-никак будут проверять...

Приехав на работу, он тут же начал прием посетителей.

Первой зашла к нему старушка. С жалобой на квартиранта, который выжил ее из дома, прикрываясь положением опекуна. Со слезами на глазах она рассказала, как несколько лет назад пустила жить к себе молодого здорового парня. И плату положила самую малость, пять рублей в месяц, отведя ему лучшую комнату.

- Больная я, старая, - делилась своим горем старушка. - Некому дров наколоть, печь зимой истопить. Да и боязно одной. Пусть, думаю, селится, живая душа в доме... Поначалу вежливый был, внимательный. Польстилась я на ласковые слова, прописала. Подала заявление в горисполком, что в опекуны беру... Он подружку привел, говорит, как бы жена ему. Однако в загсе не были. Ладно, думаю, дело молодое. Пусть живут у меня. И если с одной, так это лучше, чем по разным шастать. Как-никак вместе три года прожили, бабой Клавой звал меня. Говорил: вы мне как родная... Появилась в доме его разлюбезная, и все пошло по-другому. Переменился Сергей. Под ее дуду стал выплясывать. Сначала горницу заняли, меня в закуток определили. А краля эта бесстыжая и вовсе, видать, хочет меня со свету сжить. Чуть что, попрекает. Вон, говорит, сейчас молодые косяками помирают, а вы, говорит, небо коптите. Потом знаете что удумали? Дверь из моей каморки заколотили и прорубили другой ход. Чтобы, значит, у них свой был, а у меня свой. Я стала противиться, а злыдня эта заявляет: Сережа, мол, опекун, стало быть, вроде сына, и на дом имеет право, как близкий родственник, наследник как бы... А теперь и вовсе выгнали. У дальней родственницы живу... Что же такое деется, товарищ прокурор?

Измайлов стал успокаивать старушку, разъяснив, что положение опекуна и временная прописка не дают квартиранту никаких прав на ее дом и другое имущество. Согласно закону, опекунство - дело благородное, бескорыстное, и ни о каком наследовании не может быть и речи. Прокурор заверил, что будут приняты безотлагательные меры против обнаглевшего опекуна и его подруги.

Захар Петрович решил также ходатайствовать перед горисполкомом о лишении квартиранта старушки опекунства.

Затем зашла женщина с парнишкой лет шестнадцати. Посетительница попросила Измайлова помочь устроить племянника (племянник при этом не произнес ни слова) в общежитие машиностроительного завода, на котором он теперь работает, закончив ПТУ. Парнишка был родом из деревни, а у нее маленькая комнатка, тесно.

Записав фамилию парня, Измайлов взялся помочь в этом деле.

Около часа дня зашла последняя посетительница.

Когда она появилась на пороге, Измайлов узнал ее сразу. Последний раз она была у него полгода назад. Худенькая, невысокая, с тонкими чертами лица, с печальными глазами и обреченными складками возле уголков рта. И фамилию прокурор вспомнил тотчас же, Будякова.

Муж - пьяница. Работает на машиностроительном заводе слесарем. После принудительного лечения решением народного суда его ограничили в дееспособности. Короче, теперь зарплату Будякова на заводе выдавали на руки его жене.

Если она снова решилась прийти сюда, значит, муж принялся за старое...

- Опять пьет? - спросил Измайлов.

- Об этом уж стыдно и говорить, - тяжело вздохнула Будякова. - Я по другому вопросу, товарищ прокурор.

Она развернула подрагивающими пальцами листок, вырванный из школьной тетради, и протянула Измайлову. Захар Петрович взял теплую и чуть влажную бумажку. Нетвердый, почти детский почерк. "Мама! Уезжаю далеко и буду работать. За меня не беспокойся. Жить в нашем городе больше не могу из-за отца. Мне стыдно, когда меня дразнят ребята: "Аркашка - сын алкашки". Ты не волнуйся и не плачь. Я скоро вызову тебя к себе. Аркадий".

Измайлов вспомнил и сына Будяковых. Пронзительно четко. Это было возле универмага. Именно там. В плоскости зеркальной витрины отражался мокрый асфальт. Шел дождь. Вечерело. Чей-то тихий голос остановил его, задумавшегося, торопившегося домой. "Здравствуйте, товарищ прокурор". Он тогда не решился спросить у Будяковой, помогло ли мужу лечение и как дела в семье. Потому что рядом стоял подросток. С длинными мокрыми волосами. Он был выше матери, этот Аркадий. Курточка кургузо сидела на его мальчишеских плечах, рукава были выше запястья. Да, какая-то обделенность бросалась в глаза. Наверное, оттого, что за его спиной за зеркальным стеклом витрины манекены кичились новенькими костюмами и куртками...

- Я так боюсь за него, - тихо всхлипнула Будякова. - Аркашке-то нет еще и пятнадцати годков... Где-нибудь сейчас голодный... Или чего доброго со шпаной познается...

Захар Петрович слышал об этой семье и от своей жены. Галина была классным руководителем Аркадия.

"Надо бы поговорить с Галей о нем подробней", - отметил про себя Измайлов. А посетительнице сказал, припомнив вдруг ее имя и отчество:

- Да вы успокойтесь, Зинаида Афанасьевна... Куда мог пропасть ваш сын?

- Если бы я знала, товарищ прокурор. - Она так же тихо перестала плакать и старалась незаметно утереть слезы. - Как пропал в ту пятницу, так до сих пор нету... Совсем ведь малой...

- Может, к родственникам подался?

- Я уже ездила в деревню. Всех дружков поспрошала. Никто ничего не знает... Помогите отыскать Аркашу. Не дай бог к дурной компании прилепится... Он доверчивый...

- Поможем. Конечно, поможем, - поспешил ответить Захар Петрович. Хотя в чем-то главном он вряд ли в силах был помочь. Корень зла куда более недоступен, чем поиск мальчика. Измайлов с горечью спросил: - Ну зачем же вы даете мужу на выпивку? Знаете же его...

- Что вы, товарищ прокурор, не даю, - испуганно воскликнула Будякова. - Даже на обед. Бутерброды делаю, котлетку заверну, молоко... Я ведь знаю, как ему доверять...

- Тогда на какие деньги он пьет? Вещи выносит из дому?

- Господи, что у нас продашь? Пьет на то, что на заводе получает.

- Как? Ведь зарплату выдают вам?

- Это верно, зарплату мне. Спасибо вам, хоть немного легче стало... А сверхурочные платят ему.

- Не понимаю. Все, буквально все, что он зарабатывает, должны выплачивать только вам. Ясно? По решению суда...

Будякова недоверчиво посмотрела на Измайлова.

- А Яков говорит, что заработок за субботу и воскресенье - его деньги. Отдых, говорит, и мое здоровье в те деньги вложены.

- Странно. Ему на суде все объяснили, не так ли?

- Почему же тогда по выходным дням прямо в цеху выдают?

- Это нарушение! Понимаете? Не должны!

- А все-таки выдают...

- Хорошо, мы это проверим... Скажите, часто ему приходится работать по выходным?

- Да почти каждую субботу. И по воскресеньям случается. - Будякова задумалась, молча пошевелила губами и стала загибать пальцы: - В прошлом месяце, значит, три раза было. В позапрошлом... Не помню, товарищ прокурор, сколько точно, но получается, что дети отца и не видят-то. Или на работе, или пьяный. Какое же может быть воспитание? Я ведь тоже работаю. И еще обстирываю, обшиваю семью. А магазины? Пока все очереди отстоишь... Мальчишки мои в женихи вымахали. Отцовский присмотр нужен, твердая мужская рука...

- Это верно, - кивнул Измайлов. - Может быть, муж обманывает вас, что по выходным на работе? Не таскает с завода?

- Яков? Что вы, товарищ прокурор. Пьет, это есть. Но чтобы воровать... - Она покачала головой. - И если бы только он один работал. У Лизы Петренко, соседки, муж с моим в одном цеху. Только Лизаветин-то с умом, на машину уж накопил. А Яков все несет в магазин, что возле завода... Выходит, товарищ прокурор, эти самые сверхурочные умным на пользу, а другим - на горе...

Слушая посетительницу, прокурор размышлял о странной практике на машиностроительном заводе. Будякову не имели права выдавать на руки какие бы то ни было деньги, тут нарушение явное. А вот обилие сверхурочных работ настораживало. В прошлом году прокуратура проводила проверку на заводе. И одной из серьезных претензий к руководству как раз и являлся вопрос о сверхурочных. Самсонов обязался исправить положение. И прокурор был уверен, что тот свое слово сдержит...

- Хорошо, Зинаида Афанасьевна, - сказал Захар Петрович. - Насчет Аркаши я свяжусь с милицией. И разберемся, почему это сверхурочные выдают вашему мужу.

- Спасибо, товарищ прокурор. Вы уж не серчайте на меня, надоела небось вам. То с мужем беспокоила, теперь вот новые хлопоты. Не знаю даже, как вас и благодарить за внимание ко мне...

Будякова ушла. Захар Петрович посмотрел на часы. Пора было ехать домой собираться в дорогу.

Он вызвал помощника прокурора Ракитову и дал задание заняться заявлением Будяковой о пропаже сына.

- И еще, Ольга Павловна, просьба... Муж этой самой Будяковой работает на машиностроительном. Решением суда он ограничен в дееспособности. Проверьте, пожалуйста, почему деньги за сверхурочные выдают ему на руки.

Ракитова записала задание в блокнот.

- И вообще, - сказал Измайлов, - посмотрите, как обстоят дела у Самсонова с выполнением трудового законодательства.

- А что? - насторожилась Ольга Павловна.

- Не слишком ли много сверхурочных работ?

- Странно, - заметила Ракитова. - Опять? Откуда такие сведения?

- Будякова говорит, муж почти каждую субботу на заводе. А частенько и воскресенье прихватывает...

- Я ведь в прошлом году проверяла. Помните, направили директору представление. Неужели снова нарушает? Может, Будякова что-то путает?

- Это вам и следует выяснить, Ольга Павловна. А Будякова - женщина бесхитростная. Я ей верю... Сходите на завод, посмотрите. Бумаги бумагами, а живые люди - с ними поговорить очень полезно...

- Сегодня пойти?

- Нет, думаю, лучше появиться там в субботу. А если будут работать и в воскресенье тоже загляните. Воскресенье у нас, кажется, тридцатое июня?

- Да, - кивнула Ракитова. - Понимаю, конец месяца и квартала.

- В такие дни - самый аврал, - добавил Измайлов.

Они вместе вышли из кабинета.

- Ну, кому передать привет в области? - спросил Измайлов.

- Ой, Захар Петрович, некому, - улыбнулась Ракитова.

- А просьбы какие-нибудь будут?

- Никаких. Желаю вам хорошо выступить на конференции...

Простившись с помощником и секретарем, Захар Петрович поехал домой.

* * *

Зайдя в прохладу квартиры, Захар Петрович услышал звуки, напомнившие вдруг детство. Исходящие паром, недавно оттаявшие поля, запахи весны и щемящая душу песня с высокого чистого неба, где живым треугольником проплывали птицы...

- Наш-то больной повеселел, - встретила его жена.

- Слышу, - улыбнулся Измайлов. - Курлычет. У нас в Краснопрудном все - от карапузов до стариков всегда высыпали на улицу, когда пролетали журавли...

- Постой, постой, - перебила его Галина Еремеевна. - Курлычет... Курлыка. Володя! - обрадованно крикнула она. - Отличное имя.

Галина Еремеевна и Захар Петрович вошли в комнату сына. Он лежал на коврике, что-то чертя на листе ватмана. Рядом сидел журавль на старом пальто Захара Петровича и вертел головой на длинной шее.

- Курлыка? - спросил Володя. - Подходит! В самый раз!

- А мы-то голову ломали, - сказала Галина Еремеевна. - Какие только клички ни придумывали...

Измайлов не удержался, погладил птицу по голове. Потом присел на корточки возле сына.

- Что это ты изобретаешь? - спросил он сына.

- Протез. Для Курлыки, - кивнул он на журавля. - Понимаешь, он должен быть легкий, крепкий и удобный.

- И гигиеничный, - добавила Галина Еремеевна.

- Вот эту часть, - показал Володя на чертеж, - сделаем металлической. А низ - деревянный.

- А какой именно металл? - уточнил отец.

- У меня есть алюминиевая трубка. Как раз нужного сечения. А для подпятника, что ли, простую пробку из-под шампанского.

- Скользить будет. По-моему, нужно мягкую резину, - сказал Захар Петрович.

Володя подумал и кивнул:

- Да, ты прав.

- Ладно, обсудите потом, когда отец вернется из командировки, сказала Галина Еремеевна. - А сейчас быстренько за стол! Не то, Захар, опоздаешь на поезд.

За столом Измайлов рассказал, что на приеме у него была Будякова.

- Боже мой, вот несчастная женщина! - переживала Галина Еремеевна. Я как чувствовала! Аркаша сегодня должен был дежурить в нашем "Белом Биме" и не пришел. Я попросила девочек зайти к нему, узнать, не заболел ли. А он, оказывается, сбежал из дому. - Она покачала головой. - Я обязательно зайду сегодня к Будяковым.

- Зайди, зайди, - одобрил Захар Петрович. - Она очень переживает. Да и каждый бы на ее месте... Сын ведь...

- А что с него взять - ненормальный, - сказал вдруг Володя. - На Богдановку его, чтобы не бегал...

- Не смей так говорить! - взорвалась мать. - Да, он не совсем здоров. Но не издеваться надо, а сострадать!..

Аркаша был действительно не совсем полноценный, как считали врачи, в результате отцовского алкоголизма. Его оставляли на второй год два раза в одном классе, стоял даже вопрос о переводе Будякова в спецшколу, которая находилась на Богдановской улице. Но Галина Еремеевна отстояла его: там, по ее мнению, окончательно затормозилось бы его развитие.

- Но ведь о нем все так говорят! - удивился Володя.

- Вот и плохо, что все! А ты не должен! - продолжала возмущаться мать. - Пойми, это не вина, а беда. Горе! И откуда у тебя такое бессердечие?

Володя демонстративно встал.

- Сиди... Ладно, будет вам, - примирительно сказал Захар Петрович; ему не нравилось, как говорит о мальчике Володя, но не хотелось уезжать с испорченным настроением.

Однако проводы были все-таки скомканы. Володя, обиженный, ушел к себе в комнату. Галина Еремеевна тоже была раздражена.

- Вот пижама, - показывала она мужу, что где лежит в чемодане. - Вот рубашки... Не понимаю, Захар, почему сейчас подростки такие жестокие?

- Может, просто безапелляционные? - успокаивал жену Измайлов.

Галина Еремеевна вздохнула.

- Наверное, ты прав. - Она понизила голос, чтобы не услышал сын: Может, зря я на него накричала? Надо было просто объяснить...

- Конечно, - с облегчением сказал Захар Петрович; ему было бы в отъезде не по себе, зная, что жена с сыном в конфликте. - Постой, ну зачем мне так много рубашек?

- На смену, - ответила Галина Еремеевна. - Кто тебя знает, вдруг захочется в ресторан с какой-нибудь молодкой... Еще скажет, что жена плохо присматривает...

- Какая там молодка! - фыркнул Захар Петрович. - Скажешь же...

Измайлов знал, что жена насчет молодки пошутила, но такие шутки задевали его.

* * *

По дороге на вокзал Май рассказал Захару Петровичу об одном английском палаче по имени Джеймс Берри, который оставался джентльменом даже при исполнении своих обязанностей: прежде чем отправить приговоренного к смерти на тот свет, предъявлял ему свою визитную карточку.

Но Захара Петровича мало заинтересовал чудаковатый палач, он думал о сыне. То, что произошло за столом, на кухне, оставило в душе гнетущий осадок.

Что истинное, настоящее в Володе? Сострадание, доброта, которая проявляется, например, к увечным животным, попадающим в их дом? Или эгоизм, небрежение к человеческому горю, которое промелькнуло в его высказывании об Аркаше Будякове? Может быть, второе идет от того, что он у родителей один? И весь заряд любви Захара Петровича и Галины Еремеевны, обрушенный на Володю, делает его нечувствительным к нуждам и заботам других?

Неуемная родительская любовь может принести не только добро, но и зло - Измайлов это понимал. Знал и то, что Галина Еремеевна балует сына. Сама воспитанная в многодетной семье, старшая из своих братьев и сестер, она, наверное, в какой-то степени была в детстве обделена вниманием и лаской, потому не хочет, чтобы сын познал то же самое.

В последнее время Володя изменился - возраст, видимо. Пришла пора расставания с детскими играми и представлениями. Раньше, бывало, его не выгонишь из дому: легко мог променять шумные забавы со сверстниками во дворе на интересную книгу, рисование или просто отдых на тахте перед телевизором. Причем любил познавательные передачи: "Очевидное невероятное", "Что? Где? Когда?", "В мире науки". Жена говорила Измайлову, что мальчик тянется к науке. Теперь же его трудно было вечером затащить домой - хороводился с такими же подростками, как и он, допоздна, завел гитару, собирал магнитофонные записи модных эстрадных ансамблей, по "телеку" (его выражение) смотрел лишь спортивные передачи да многосерийные детективы. Очень много времени и внимания Володя отдавал одежде. Нашивал на джинсы и рубашку разные эмблемы, бляхи, декоративные заплаты.

"Полная бездуховность! - сокрушалась мать. - Весь во власти вещизма!" И срывалась по любому поводу, как сегодня за обедом. Правда, тут же отходила и искала примирения с сыном, что, по мнению Измайлова, ни к чему хорошему не вело: Володя, в конце концов, оставался уверенным в своей правоте.

Захар Петрович не раз спрашивал жену, как это она, педагог, может вести себя так непоследовательно? Неужели в школе то же самое?

- Наверное, прав был Ликург - легендарный законодатель в Древней Спарте, - сказала со вздохом Галина Еремеевна. - Он считал, что родитель не вправе распоряжаться воспитанием своего ребенка. Это должны делать другие... Поверь, Захар, в школе я знаю, как вести себя. А с Володей... Понимаешь, он для меня сын. Сын, а не ученик! И я забываю, что я педагог...

"Да, - думал Захар Петрович, - чтобы быть наставником, нужна, видимо, объективность. Может ли она быть у родителей?.."

Приехали на вокзал за пять минут до отхода поезда. Измайлов поднялся в нагретый солнцем и дыханием вагон. По коридору ходили горячие сквозняки, и двери во всех купе были открыты.

Проходя по коридору, Захар Петрович увидел своего шофера. Май стоял на раскаленном асфальте перрона и махал рукой на прощанье. Измайлов показал ему жестом, что он может ехать, хотя знал: Май обязательно дождется отхода поезда.

Вдруг Захара Петровича окликнули:

- Категорически вас приветствую!

Это был Павел Васильевич Грач, заместитель директора машиностроительного завода. Измайлов поздоровался с ним. Выяснилось, что он едет в соседнем купе.

Захар Петрович зашел в свое. Двое его попутчиков были на месте. Один из них - мужчина лет тридцати пяти, в вельветовых брюках и легкой рубашке, походил лицом на артиста или художника: вольность в прическе, едва насмешливый взгляд с заметно проскальзывающим превосходством.

На верхней полке лежали его гитара и спортивная сумка.

У столика сидела женщина. В простеньком платьице, со старомодной прической. Волосы, видимо, подкрашенные хной, на концах были рыжими, а к корням серебрились седыми нитями. Женщина смотрела в окно.

Захар Петрович поздоровался - обыкновенная вежливость. Мужчина ответил тем же. Женщина, бросив на Измайлова недолгий взгляд и кивнув, снова отвернулась к окну.

Не успел Захар Петрович пристроить свой чемоданчик под столик, как появился еще один пассажир. Запыхавшийся мужчина лет сорока пяти, в соломенной шляпе и с пухлым портфелем желтой кожи. Лицо у него было какое-то бугристое, с крупными порами, под глазами мешки.

- Слава тебе господи! - плюхнулся он на сиденье. - Думал, опоздаю! Он стал обмахиваться соломенной шляпой. - Мне сегодня надо в Рдянск позарез. Да еще успеть на автобус в Светлоборск, - зачем-то сообщил он и добавил: - Разрешите представиться. Рожнов. Николай Сидорович.

- Альберт Ростиславович, - охотно назвался мужчина в вельветовых брюках.

Женщина буркнула свое имя. Кажется, Марина. Измайлов не расслышал.

- А вас как, простите? - обратился к нему Рожнов.

- Захар Петрович.

- Очень приятно, - наклонил голову Николай Сидорович. - Вот, значит, и познакомились... А как же... - словно бы оправдывался он. - Едем вместе. - Он достал из портфеля термос, поставил на столик и продолжил: Ну и парит! Непременно будет гроза!

- Это уж точно, - сказал Альберт Ростиславович, томящийся, видимо, от скуки в вагоне и желающий вступить в разговор.

Павел Васильевич Грач стоял в коридоре напротив двери их купе и, очевидно, ждал, когда выйдет Измайлов - поговорить.

Поезд плавно качнулся. Что-то тихо громыхнуло под полом. Вагон скрипнул цельнометаллическими боками. Поплыли назад кирпичное здание, водонапорная башня, раскидистый тополь.

- Ну, поехали, - обрадованно произнес словоохотливый Рожнов. - Хоть посвежеет чуток...

Захар Петрович вышел в коридор.

- У вас в купе повеселее, - сказал Грач. - А у меня ребеночка укладывают спать... В отпуск? - поинтересовался он.

- В командировку.

- Я - в отпуск. В Южноморск. Ну и дельце, там одно. Хочу попутно устроить - заказ разместить. Думаем на территории завода мемориал сделать. В память погибших на фронте работников завода. Соорудим стену, а на ней барельефные портреты наших героев. И вверху бронзой - "Никто не забыт, ничто не забыто".

- А почему именно в Южноморске? - несколько удивился Измайлов.

- Там специалисты хорошие... А у нас там неплохие связи. Дело серьезное. Не хочется абы как. Увековечить, так по-настоящему. Со всех точек зрения. Тут самодеятельность не пройдет... И завод наш на виду. Что ни говори, а Глеб Артемьевич молодец! Вот это руководитель! С размахом! Умница, думает по-современному. А ведь вышел сам из рабочих! Прошел все ступеньки. Знает, что почем.

И Захар Петрович в это время тоже думал о директоре завода Самсонове.

- Энергичный, это верно, - кивнул он.

Глеба Артемьевича прислали из Рдянска, их областного центра. Он был из той категории людей, что производят приятное впечатление с первого знакомства. С открытым волевым взглядом, всегда стремительный и скорый в решениях, одетый по самой последней моде, Самсонов быстро стал заметной фигурой в городе. Да и работы развернулись невиданные по здешним масштабам. Понаехали строители, монтажники, завезли горы оборудования.

Скоро Глеба Артемьевича знал в лицо, наверное, каждый городской мальчишка. Частенько директор сам сидел за рулем персональной "Волги" и неизменно присутствовал на матчах, в которых принимала участие заводская футбольная или хоккейная команда. А тех, кто работал на машиностроительном, стали называть "самсоновскими".

Что касается Павла Васильевича, то он был заместителем директора еще при двух предшественниках Самсонова. Через полгода у Грача наступал пенсионный возраст, но он, кажется, не собирался расставаться с работой.

- Скажу вам по секрету, Захар Петрович, - заговорщически подмигнул Грач, когда за окном вагона промелькнул складской двор завода, - мы такое задумали!

- Интересно, - изобразил на своем лице любопытство прокурор.

- Категорически! - продолжал восторженно Грач, употребляя свое любимое словечко где надо и не надо. - Будем строить спортивный комплекс! Стадион, крытый бассейн и все такое прочее... Каково, а?

- По-моему, отлично, - ответил Измайлов.

Этот "секрет" не далее как два дня назад Захар Петрович узнал в горисполкоме.

Проводник, переходивший из одного купе в другое, добрался и до них.

- Прошу билетики, - сказал он, устраиваясь на сиденьи и разворачивая свою истрепанную клеенчатую сумку с кармашками.

Измайлову пришлось войти в купе. Грач последовал за ним.

- Возьмите и у меня заодно, - сказал он проводнику. - Я в соседнем.

Собрав билеты, проводник ушел.

- Сейчас бы холодного боржомчику, - мечтательно произнес Павел Васильевич.

- Лучше чаю, - откликнулся Рожнов, отвинчивая крышку термоса.

- В этакую жару? - удивился Грач.

- Вот именно, - серьезно сказал Николай Сидорович. - Горячего и непременно зеленого. - И, видя недоверчивое лицо Грача, продолжил: - На себе испытал. Пришлось пожить в Средней Азии. Не поверите, сорок градусов в тени, а узбеки в ватных стеганых халатах пьют из маленьких пиалушек обжигающий чай... Холодную воду - ни-ни!

- Бог ты мой, да еще в халате? - покачал головой Грач.

- Веками местными жителями проверено... Мы, русские, разденемся до пояса, все время плещем на себя из арыка, и ничего не помогает. Ад кромешный, скажу я вам! А им хоть бы хны... Между прочим, читал недавно в журнале, ученые установили, что от чая понижается температура всего тела, а от холодной воды - только полости рта... Хотите попробовать? - предложил он Павлу Васильевичу.

- Уговорили, - согласился тот.

Рожнов налил ему чаю. И оглядел присутствующих:

- Может, еще кто пожелает? Как наша дама?

Женщина, бросив негромкое "Спасибо", так же сосредоточенно продолжала смотреть в окно.

"Странная какая-то", - подумал про нее Захар Петрович.

Выпив, кажется, без всякого удовольствия чай, Грач вернул крышку от термоса хозяину, из вежливости все-таки поблагодарив его.

- Что ж, товарищи, так и будем скучать? - весело спросил Николай Сидорович. - Нам ведь еще ехать и ехать... Перекинемся в дурачка, а?

- Это пожалуйста, - охотно откликнулся Альберт Ростиславович.

- В дурачка, так в дурачка, - согласился и Грач.

- А вы, Захар Петрович? - спросил Рожнов.

- Благодарю, не хочется, - отказался Измайлов.

Он не был любителем такого времяпрепровождения.

На предложение присоединиться к играющим женщина тоже ответила отказом.

Альберт Ростиславович снял с полки свою спортивную сумку, поставил на пол, на нее пристроили портфель Рожнова и раскинули потрепанную колоду карт. Чтобы не мешать, Захар Петрович вышел в коридор.

Поезд шел по зеленому коридору елей. На их тяжелых лапах висели гирлянды прошлогодних коричневых шишек. В окно врывался смоляной дух прогретого леса. Мерный перестук колес успокаивал. Захару Петровичу нестерпимо захотелось прилечь и, не думая ни о чем, погрузиться в блаженную истому. Несколько дней подряд он спал по три-четыре часа, а в последнюю ночь и вовсе не сомкнул глаз - готовил доклад. Но не пойдешь же в купе, не попросишь попутчиков прекратить игру.

А его спутникам, по всему видать, было весело: резались в дурачка с шутками и прибаутками. Грач уже со всеми перезнакомился, то и дело слышалось его любимое "категорически".

Захар Петрович не выдержал, присел на откидной стульчик, прислонился к стенке и прикрыл глаза. В голове поплыли неясные образы, накатила дрема.

- Захар... - словно издалека донесся до его сознания женский голос. Знакомый, но давно уже забытый голос, который когда-то снился ему по ночам.

"Заснул я, что ли?" - встряхнулся Измайлов, открывая глаза.

Рядом стояла женщина. Из его купе. Она держала в руках сумочку и смотрела на него.

- Не узнал? - спросила женщина.

Измайлов удивленно разглядывал ее. Куриные лапки морщин возле глаз, седина, пробивающаяся сквозь краску, симпатичные сережки...

И вдруг его словно ударило током.

- Марина? - воскликнул он.

Грустная улыбка коснулась ее губ, заиграла ямочками на щеках.

И вот эти ямочки словно открыли какой-то шлюз в нем, через который хлынули воспоминания.

Девичье лицо с серыми лучистыми глазами, чистоту и юность которого оттеняла белая медицинская шапочка, стройная фигурка в белом халате...

Перед ним, словно наяву, возникла та девушка, которую он последний раз видел в далеком Дубровске много лет назад...

- Неужели ты? - спросил Захар Петрович. Сонливость как рукой сняло.

Она кивнула. Растерянная и радостная оттого, что он ее узнал.

- Ну, здравствуй, - произнесла Марина, подавая ему руку.

- Вот это встреча! - Измайлов пожал ее руку, сухую и шершавую, почему-то боясь слишком долго смотреть на Марину, чтобы не выдать своих чувств.

"Боже мой! - думал он. - Неужели и я так изменился? Эти морщины, седина... А в общем-то еще симпатичная..."

- Как ты тут?.. - спросил он, не договаривая слово "очутилась".

- В Зорянске свекровь живет. Мать мужа. Ездила навестить. Болеет...

- А живешь где?

- В Рдянске... Значит, не узнал? - грустно укорила она.

- Да и ты ведь сразу тоже... - оправдывался он.

- Я тебя еще в Зорянске видела. С сыном. Сразу узнала.

- А почему не подошла?

- Зачем? Я и сейчас сидела, мучилась - выйти или нет. - Она зачем-то оглянулась. - Еще подумают бог знает что. А при твоем положении... Прокурор!

- О чем ты говоришь? - поморщился он. - Познакомил бы тебя с сыном.

- И что бы ты ему сказал, интересно?

- Имеет ли это значение? - Он усмехнулся. - А раньше ты была бедовая...

- Жизнь научила осторожничать, - вздохнула она. - Да и жена у тебя, говорят, ревнивая.

"В Зорянске все всё знают", - с досадой подумал Измайлов.

- Сколько лет мы не виделись?

- Много, Захар...

- Да-а, - протянул он. - Золотое было время. Молодость.

За окном кружились в хороводе березы. В вагоне стало светлее от их белоствольной чистоты.

Захар Петрович вдруг представил себя застенчивым подростком с охапкой сирени в руках, сорванной тайком в заброшенном монастырском саду, с волнением поджидающим молоденькую медсестру городской больницы.

Это было в Дубровске. Больше двадцати пяти лет назад. А тот несмелый паренек в застиранных штанах и драных ботинках - он, Захар Измайлов, студент лесного техникума.

Их свидания назначались в березовой роще на окраине города...

- Похоже на рощу за монастырем... - сказала Марина, глядя в окно вагона.

Выходит, она вспоминала о том же.

Поезд сбавил скорость, приближаясь к станции.

- Ну, я пойду в купе. - Марина снова опасливо оглянулась. - А то увидят, что мы шушукаемся. И вообще, Захар, зачем кому-то знать, что мы знакомы?..

- А что в этом такого?

- Пусть не знают... Так лучше и для тебя, да, пожалуй, и для меня. Договорились?

Он кивнул.

"С чего она так печется о моей репутации? - подумал Захар Петрович. А с другой стороны, может, она и права. В Зорянске, как повсюду, любят почесать языки на чужой счет".

На остановке Измайлов вышел из вагона. У крошечного здания вокзала несколько старух предлагали пассажирам зелень и жареные семечки.

Захар Петрович прошелся по перрону, размышляя о неожиданной встрече. Четверть века - срок большой. Как прожила его Марина? Удалась ли жизнь? Судя по морщинкам, скорее всего - не баловала. Особенного волнения Захар Петрович не испытывал. Но что-то все же шевельнулось в душе. Словно полыхнула далекая зарница. Отголоски прежних клятв, прежних обид и переживаний. А ведь было время, когда он страдал, не находя себе места. Едва не сбежал в самоволку, не думая о том, что может загреметь на гауптвахту. Хорошо, вразумил и остановил его Борька Межерицкий...

- Поднимайтесь в вагон, товарищ прокурор, скоро тронемся, предупредительно уведомил проводник, лузгая семечки из бумажного кулька.

- Спасибо, - поблагодарил Измайлов, стараясь припомнить, где он его видел.

"Наверное, был у меня на приеме или встречались на судебном процессе", - подумал Захар Петрович и тут же констатировал: да, он на виду, и предосторожность Марины имеет под собой почву. Хотя сам Измайлов не понимал, что можно усмотреть плохого в беседе двух когда-то очень близких людей...

В купе заглянул проводник:

- Прошу закрыть окно. Гроза впереди.

Альберт Ростиславович поднялся, закрыл окно.

- Это случаем не ваша гитара, Альберт Ростиславович?

- Моя.

- Уважьте компанию.

Альберт Ростиславович охотно согласился.

- Что-нибудь этакое, - попросил Николай Сидорович. - В смысле романса.

- Сейчас сообразим. - Альберт Ростиславович настроил инструмент. Марина... Как, простите, ваше отчество?

- Антоновна.

- Может быть, дуэтом, Марина Антоновна?

Она смутилась.

- Смелее, - подбодрил ее Николай Сидорович.

- Да что вы, отпелась я... Вот в молодости...

Она глянула на Измайлова. Он невольно улыбнулся.

И вспомнился Дубровск. Прощальная вечеринка перед отъездом в армию. Кто-то затянул: "На позицию девушка провожала бойца". Потому что за столом сидели девчонки, расстающиеся со своими парнями на целых три года.

Как тогда пела Марина! Словно изливала душу. И все смотрела на него, смотрела, не отрываясь.

Думали, разлука на три года, оказалось - навсегда...

- Общество просит! - сказал Николай Сидорович.

Марина вздохнула, махнула рукой - ладно.

Альберт Ростиславович перебрал струны, и зазвучала мелодия известного романса.

- Гори, гори, моя звезда... - начал он неожиданно низким голосом.

Рожнов блаженно прикрыл глаза.

Вторую строку вместе с гитаристом подхватила Марина. Негромко, октавой выше. Получилось у них слаженно, словно они всегда пели вместе.

Когда романс закончился, Рожнов буквально простонал:

- До чего же хорошо!

Потом они спели еще одну современную песню. А когда Альберт Ростиславович, подмигнув Грачу, заиграл "Распрягайте, хлопцы, коней", к дуэту неожиданно присоединился и Павел Васильевич.

Поезд вошел в грозу. Потемнело. По стеклу снаружи косым потоком лила вода.

- Антракт, - отложил гитару Альберт Ростиславович.

И теперь уже, когда Рожнов предложил всем зеленого чаю из термоса, никто не отказался. Альберт Ростиславович сбегал к проводнику за стаканами. Под шум ливня и раскаты грома завязалась беседа. Грач вспомнил фронтовые годы, земляка-гармониста, погибшего под Орлом, который очень любил песню "Распрягайте, хлопцы, коней".

В купе стало по-домашнему уютно. Казалось, что все знают друг друга давным-давно. Захар Петрович думал о том, что было бы хорошо, если бы дождь пролился над Матрешками - ссохшейся земле нужна вода, а то его молодому саду будет худо.

Поезд останавливался на станциях, а потом не спеша катил дальше. Марина вышла в коридор. Измайлов видел ее, неподвижно стоящую у окна.

- Как ты живешь? - спросил Захар Петрович, не выдержав и выйдя к ней.

- Так и живу... - неопределенно ответила Марина, поблагодарив его улыбкой за то, что подошел. - В двух словах не расскажешь. Разное было...

- В Рдянске давно?

- Третий год. Квартиру вот-вот получим. Мужу обещали.

- Как же сейчас обходитесь?

- У его сестры живем. Она на север завербовалась, нам свою квартиру оставила на время...

- А дети?.. - осторожно спросил он, так как не знал, есть ли они у Марины.

- Слава богу. - Она раскрыла сумочку, с которой не расставалась, достала газетную вырезку и протянула Захару Петровичу.

Измайлов увидел на снимке девочку в балетной пачке, рядом - женщина в спортивном костюме. И подпись: "Учащаяся балетного училища Юля Хижняк со своим педагогом С. А. Рогачевой".

Хижняк - девичья фамилия Марины.

- Младшенькая, - с гордостью пояснила Марина. - Балериной будет.

- Это хорошо, - возвратил Измайлов газетную вырезку. - А ты?

- В медучилище работаю.

- Значит, не изменила медицине?

- Нет, конечно... Захар, а ты не знаешь, как Боря?

- Межерицкий?

- Да.

- Твой коллега. Заведует психоневрологической больницей в Зорянске.

- Небось профессор, доктор наук?

- Вовсе нет.

- Как же?.. - удивилась Марина.

- Не получилось...

- Но ведь он головастый был!

- И сейчас, по-моему, соображает неплохо. Врач - каких поискать. К нему приезжают консультироваться светила из Рдянска и даже из Москвы, Ленинграда.

Дождь прекратился. За окном мелькали мокрые деревья, домики - они подъезжали к станции Ратань.

- Ну а как у тебя в семье? - спросил Захар Петрович.

- Ты хочешь спросить, как муж?

- Да... Счастлива?

- О счастье, говорят, мечтают в молодости. В нашем возрасте думают, как бы не было хуже...

Измайлов почувствовал, что Марина не хочет говорить на эту тему. Потому, наверное, что нет этого самого счастья.

- На переправе коней не меняют, - грустно сказала Марина. - Вот приеду сейчас, он на дежурстве... В такой день...

Но какой день, она не объяснила. Состав подошел к перрону.

Захар Петрович снова вышел подышать густой влажной свежестью. Двое мужчин, проходя мимо, возмущались, что поезд будет стоять здесь не пять положенных минут, а бог знает сколько. Когда они поднялись в вагон, Измайлов отправился к проводнику узнать, в чем дело.

- Да, товарищ Измайлов, застряли, - подтвердил тот. - Впереди размыло дорогу. Чинят.

- И надолго задержка?

- Точно сказать никто не может.

- Но в Рдянске-то сегодня будем?

- В обязательном порядке.

Захар Петрович сообщил эту неприятную новость своим попутчикам. Рожнов разволновался, успеет ли на автобус в Светлоборск. Грач тоже расстроился, так как намеревался сегодня же уехать на южноморском поезде. Да и самому Захару Петровичу надо было еще узнать, в какой гостинице забронированы места для участников конференции. Накануне он звонил в областную прокуратуру - вопрос оставался открытым. В Рдянске проходила спартакиада, и понаехало много народу, с местами в гостинице проблема.

- Раз уж приходится загорать, - сказал Николай Сидорович, - не мешало бы подкрепиться.

Он достал из своего необъятного портфеля сверток. Это была копченая курица. Марина вынула из дорожной сумки пироги с капустой - гостинец свекрови. Павел Васильевич сбегал в свое купе и принес котлеты, что приготовила ему в дорогу жена. Измайлов предложил в общий котел бутерброды, сделанные Галиной Еремеевной. А у Альберта Ростиславовича оказались с собой банка шпротов и батон сервелата.

- Ого, как на хорошем банкете, - довольно потер руки Николай Сидорович, когда Марина накрыла стол.

После еды все почему-то приуныли. Стоянка затягивалась. Чтобы расшевелить компанию, Альберт Ростиславович предложил разгадать кроссворд - у него был с собой последний номер "Огонька". Для большего азарта решили соревноваться, кто больше отгадает слов.

- Ну, если я? - с вызовом спросил Рожнов. - Что тогда?

- Сначала выиграйте, - ответил Альберт Ростиславович.

- Да уж будьте уверены! - сказал Николай Сидорович. - Чемпион, можно сказать, по кроссвордам...

- Это интересно, - задумался Альберт Ростиславович. - Давайте держать пари. Выиграю я.

- А на что? - еще больше оживился Николай Сидорович.

- Американка! Кто выиграет, диктует желания.

- Принимается. Кстати, условия, я думаю, равны для всех...

Разгадывали кроссворд с азартом. Больше всех петушился Павел Васильевич и, как правило, ошибался. Измайлову удалось отгадать несколько трудных слов. Но, когда подсчитали очки, к удивлению всех, победила Марина.

- Ваше пожелание? Просим! - потребовал Альберт Ростиславович.

- Какое там желание... - отмахнулась Марина.

- Нет-нет, непременно скажите! - настаивал Рожнов.

Он хоть и не выиграл, но радовался, что Альберт Ростиславович тоже оказался в проигравших.

- Ладно, потом... - замяла вопрос Марина.

Тронулся поезд, простояв в Ратани почти два часа. Все обрадовались.

До Рдянска время пролетело незаметно. Вышли из вагона вместе.

- Так какое же будет ваше желание, Марина Антоновна? - напомнил Альберт Ростиславович.

- Да, именно! - поддержал Рожнов.

- Не знаю, примете ли... В общем, прошу всех ко мне. Хотя бы минут на двадцать. У меня сегодня день рождения. А вы все такие внимательные... Ну, словом, хорошие люди, - смущенно сказала Марина.

"А я уж даже забыл, что у нее сегодня день рождения! - подумал Захар Петрович. - Нехорошо получилось, стыдно".

Мужчины стали наперебой поздравлять Марину. Альберт Ростиславович предложил отправиться к имениннице и побежал искать такси. Грач сокрушался, что не может: через десять минут отходил поезд в Южноморск.

Захар Петрович заколебался. Но отказываться посчитал неудобным: Марина может подумать, что посчитал ниже своего достоинства пойти к ней в гости... Зазнался, мол... Пока Измайлов думал, как лучше поступить в сложившейся ситуации, возле них лихо затормозило такси, которое остановил Альберт Ростиславович.

- Садитесь, садитесь! - торопил он. - Вы, Захар Петрович, назад, а вы, Марина, с шофером. - Измайлов протиснулся в машину.

Рожнов сел возле Захара Петровича, сказав:

- Я только провожу вас до дома. Мне на автовокзал...

Альберт Ростиславович сел последним. Хлопнула дверца, и "Волга" сорвалась с места. Метров через двести Рожнов попросил остановиться возле освещенных окон ресторана. Оставив на сиденьи портфель, он побежал к его открытой двери и быстро вернулся, держа в руках две бутылки шампанского и коробку шоколадных конфет.

Дом, где жила Марина, находился недалеко от вокзала. Николай Сидорович торжественно вручил имениннице вино и конфеты. И когда Альберт Ростиславович, Марина и Захар Петрович вышли из такси, Рожнов озабоченно бросил водителю:

- Жми, друг, на автовокзал. Надо успеть к последнему рейсу.

* * *

Квартирка была двухкомнатная, малогабаритная. Обстановка - только самое необходимое и далеко не новое.

- Располагайтесь, я сейчас что-нибудь быстренько соображу закусить, сказала Марина. - Если надо, можете звонить, - кивнула она на телефон, оставляя мужчин одних в комнате.

Захар Петрович позвонил в облпрокуратуру по поводу гостиницы. Никто не ответил. У Измайлова был еще домашний номер старшего помощника прокурора области по кадрам - Владимира Харитоновича Авдеева. Трубку взяла его теща. По ее словам, Владимир Харитонович ушел с женой в гости.

- Разрешите и мне воспользоваться? - сказал Альберт Ростиславович, когда Захар Петрович закончил говорить.

- Да-да, пожалуйста, - освободил место у аппарата Измайлов, решив позвонить Авдееву еще раз попозже.

- Были у меня когда-то в этом славном городе друзья, - достал записную книжку Альберт Ростиславович и начал вертеть диск.

Судя по тому, как радостно он заговорил в трубку, друзья отыскались. Захару Петровичу показалось неловко подслушивать чужой разговор. Он вышел на кухню.

- Дозвонился? - спросила Марина, орудуя на кухонном столике. Как и в поезде, наедине, они обращались друг к другу на "ты".

- Пока неудачно... Знаешь, по-моему, зря ты так суетишься. К чему столько? - показал он на тарелки с закусками.

- О чем ты говоришь, Захар! - с упреком ответила Марина. - Ради такой встречи...

- Не в еде ведь дело...

- Верно, но ты-то вроде свой, а вот что может подумать Альберт Ростиславович? - Она засмеялась. - Сам знаешь, как моя мама любила говорить: гости в дом - что есть в печи, на стол мечи...

Измайлов вспомнил, когда там, в Дубровске, Марине несколько раз удалось затащить его к себе в гости, ее мать ставила перед застенчивым студентом лесного техникума все, что у них было. А у Захара Петровича кусок не лез в горло: стеснялся своей бедной одежды и думал, что его жалеют. Правда, он скоро понял, что в этом доме так встречают всех, но все же так и не смог до конца совладать с робостью.

- Помоги, а то мне сразу не унести, - попросила Марина, подавая Захару Петровичу две тарелки - с ветчиной и маринованными огурчиками. Мне кажется, Альберт Ростиславович компанейский парень, - добавила она тише. - Наверное, артист, а простой.

Когда они вошли в комнату, Альберт Ростиславович сидел у телефона, как показалось Измайлову, чем-то озабоченный.

- Я так не согласен, - встрепенулся он. - Вы трудитесь, а я как барин.

- Уже все, - сказала Марина. - Только брошу на сковородку лангеты.

- Нет! - решительно поднялся Альберт Ростиславович. - Это уж позвольте мне! Уверяю, не пожалеете! Друзья твердят, что я кулинар от бога...

- Ну, если вы так настаиваете... Уважим, Захар Петрович? - спросила с улыбкой Марина.

- Вольному воля, - улыбнулся в ответ Измайлов.

Марина вышла с Альбертом Ростиславовичем на кухню и вскоре вернулась. Они снова вспоминали Дубровск, свои молодые годы. Невольно перешли на настоящее. Оказалось, что у Марины есть еще одна дочь, старшая, Альбина, которая сама стала уже матерью.

- Где она? - спросил Захар Петрович.

- На Дальнем Востоке, - вздохнула Марина. - Не очень-то сложилось у нее... Разведенка...

- Да, сейчас это, можно сказать, болезнь века, - сказал Измайлов, пытаясь как-то смягчить материнскую боль. - Каждый второй брак распадается.

Но его слова не утешили, Захар Петрович это понял. Что матери до статистики? Главное - не повезло родной дочери.

- Но почему именно у нее? - с каким-то отчаянием произнесла Марина. Из себя ладная, хозяйка хорошая. Для ребенка и мужа жила...

- Найдет еще, - сказал с улыбкой Измайлов, потому что не знал, что говорить в таких случаях.

- Не больно-то теперь мужчины семью желают иметь. А тут еще ребенок на руках... - Она сокрушенно покачала головой. - Вот у младшенькой, Юли, все будет по-другому. - Ее лицо просветлело. - Скучаю по ней - сил нет...

Измайлов вопросительно посмотрел на Марину.

- Так ведь в Ленинграде она. В училище-интернате, - пояснила Марина. - Настоящих балерин готовят с пяти лет... И вот вынуждены жить в разлуке. Но если у девочки талант!..

Вошел Альберт Ростиславович, торжественно неся исходящую паром, шкворчащую сковородку. В комнате аппетитно запахло жареным мясом со специями.

- Прошу! - сказал он. - Понравится, рецепт можете получить, не отходя от кассы!

Марина поспешно стала ставить на стол рюмки, приборы. И пока она этим занималась, Альберт Ростиславович взял гитару и весело спел, переиначивая слова детской песенки:

Как на Марины Антоновны именины

Испекли лангеты мы.

Вот такой толщины,

Вот такой вкусноты!..

Потом все уселись, в потолок полетела пробка от шампанского, с какой-то лихостью и умением открытая Альбертом Ростиславовичем.

- Захар Петрович, - поднимая бокал, сказал он. - Вам, как старшему здесь, - тост.

- Ей-богу, у вас это лучше выйдет, - отшутился Измайлов.

Говорить пустые слова он не хотел, а то, что желал бы сейчас напомнить Марине, при постороннем не мог.

- Хорошо, - не стал упрямиться Альберт Ростиславович, входя в роль тамады. - Марина Антоновна, скажу честно, отвыкли мы по-людски встречаться и привечать людей. Нам некогда, мы недоверчивы. С друзьями - и теми видимся раз в год. Чаще деловые встречи. Как здорово, что сегодня я попал в ваш дом. По-моему, простой, открытый, русский. Повод - ваш день рождения. Так будьте же всегда такой открытой, чистой, любящей людей! Счастья вам, Марина Антоновна! - Он чокнулся с именинницей и красиво выпил шампанское.

Захар Петрович кивнул хозяйке так, чтобы она поняла: он желает ей всего хорошего и помнит Дубровск, их молодость, их чувства...

Мясо Альберт Ростиславович приготовил действительно отменно. Он тут же поделился рецептом с Мариной.

В квартире царила та же непринужденная обстановка, как и недавно в вагоне, казалось, что знают они друг друга давно. Марина пожалела, что Грач и Рожнов не смогли быть сейчас с ними.

Выпили еще по бокалу. Захар Петрович поднялся. Пора было ехать в гостиницу. Но в какую?

Он еще раз набрал номер телефона Авдеева. После длительных гудков заспанный голос его тещи сообщил, что зять еще не вернулся.

Измайлов растерялся. Надо было уходить (Альберт Ростиславович тоже уже собрался), а куда? Конечно, можно было бы поехать в любую гостиницу, обратиться к дежурному администратору, объяснить, попросить...

- Захар Петрович, - видя его растерянность, спросила хозяйка, - у вас какие-то затруднения?

- Понимаете, не могу дозвониться, узнать, где забронирован номер, признался он.

- Господи, да оставайтесь здесь! - предложила Марина. - И вы, Альберт Ростиславович. Уложу вас в спальне. Там две отдельные кровати. А сама вот здесь, на диване...

- Ну что вы... - начал было Измайлов.

- Куда вам на ночь-то глядя! - уговаривала Марина.

Альберт Ростиславович снял с плеча гитару, положил свою сумку на пол, ожидая решения Захара Петровича.

А Марина быстро пошла в спальню, и было видно в открытую дверь, как она доставала из шкафа чистые простыни.

"Да и как объясняться с администратором гостиницы, когда от тебя пахнет вином? - подумал Измайлов. - Люди ведь разные. Что подумают, что станут говорить? А может и до начальства дойти..."

- Выхода нет, - сказал он Альберту Ростиславовичу с виноватой улыбкой.

Тот откровенно обрадовался и признался:

- У меня была довольно невеселая перспектива - провести ночь на вокзале. Из-за этой стоянки в Ратани не успел на ленинградский поезд, а следующий - только рано утром... - Он вздохнул.

Ложась в чистую постель, Захар Петрович понял, как он намаялся за последние дни. Давали знать о себе и бессонные ночи над докладом. Но стоило ему закрыть глаза, как он вспоминал первую встречу с молоденькой Мариной. Еще ту, последнюю...

Потом накатили видения, образы, то яркие, отчетливые, то туманные. Из глубин памяти возникло расставание с Мариной в Дубровске. Словно наяву он ощутил жар девичьих рук, обвивших его шею, влажные жадные губы...

Захар Петрович открыл глаза. На потолке дрожали тени от уличного фонаря. Рядом, на другой кровати, тихонько похрапывал Альберт Ростиславович.

* * *

Зональная конференция работников прокуратуры открывалась в здании Дома офицеров в десять часов утра. Помня звонок начальника отдела общего надзора Ляпунова о том, что с докладом предварительно надо ознакомить начальство, Измайлов появился в облпрокуратуре в девять часов - к открытию. Но ни Ляпунова, ни кого-либо еще из руководства не было находились уже, должно быть, в Доме офицеров. Захар Петрович спешно отправился туда.

Дом офицеров утопал в зелени. По дорожкам, обсаженным туями, расхаживали участники конференции. Многих Измайлов хорошо знал.

Первым, кого Захар Петрович увидел из начальства, был Авдеев. Владимир Харитонович куда-то спешил. Поздоровавшись, Измайлов спросил у него, кому показать свой доклад.

- Зачем? - удивился Авдеев.

Захар Петрович рассказал о звонке Ляпунова.

- По-моему, это он так, перестраховывается, - усмехнулся Авдеев. - Но если хочешь его видеть, зайди в последнюю комнату по коридору. Там комиссия по подготовке конференции.

В комнате толпились люди. Ляпунов звонил по телефону, но, заметив Измайлова, попросил его обождать.

Освободившись, он все-таки прочел доклад зорянского прокурора. В нем Измайлов, как и было поручено, говорил о роли гособвинителя в судебном процессе.

- Добро! Деловито, кратко и по существу... Мы надеемся, Захар Петрович, что ваш опыт будет полезен молодым работникам прокуратуры, заключил Ляпунов.

В зал Измайлов вошел буквально перед самым открытием. Над сценой, где стоял стол президиума, алел кумачом транспарант "Привет участникам конференции!". А сами участники уже заполнили несколько первых рядов кресел.

Захар Петрович огляделся. Строгие форменные пиджаки, белые воротнички, галстуки...

Захар Петрович нашел свободное место с краю, сел. Пожилой следователь из соседнего района пожал ему руку - они были знакомы давно. И потом уже заметил, что совсем рядом, через кресло, сидит и Авдеев. Владимир Харитонович хотел спросить что-то, видимо, о Ляпунове, но в это время из-за кулис появился президиум: областной прокурор, секретарь обкома партии и зампрокурора республики...

Открыл конференцию прокурор области Зарубин. Когда он стал зачитывать приказ прокурора республики о награждении ценными подарками лучших работников, Захар Петрович услышал вдруг и свою фамилию.

- Поздравляю, - шепнул ему сосед-следователь.

После Зарубина с большим докладом выступил начальник отдела по надзору за рассмотрением уголовных дел в судах областной прокуратуры. Он обстоятельно говорил о роли прокурора в суде и призывал, чтобы каждый государственный обвинитель не замыкался в рамках только конкретного случая, рассматриваемого в ходе судебного разбирательства. Ведь факты, имеющие общественное значение, должны быть использованы для воспитательных и профилактических целей.

Измайлов старался слушать внимательно, но слова, доносящиеся с трибуны, постепенно сливались для него в какое-то монотонное неразличимое звучание.

Захар Петрович опять вспомнил, как покидал квартиру Марины. И заныло, засосало под ложечкой.

Вдруг докладчик, как и Зарубин, назвал его фамилию. Это встряхнуло Захара Петровича. По словам начальника отдела, он, Измайлов, выступает на процессах по-боевому, наступательно. И к речам готовится так, что слушать его интересно и поучительно. Одним словом, каждое выступление яркое, образное.

Захар Петрович поймал на себе несколько взглядов. Улыбающихся и любопытных.

...Сменялись выступающие. Измайлов напряженно ждал, когда ему дадут слово. То ли от этого напряжения, то ли от невеселых дум, у него стало сжимать в висках.

"Сейчас бы таблетку тройчатки", - подумал он, потому что почувствовал: сильная пульсация в висках переходит в боль. Он уже с трудом понимал, о чем говорят докладчики. Перед глазами - лишь световое пятно сцены, президиум. Он отметил, как кто-то вышел из-за кулис, передал записку. Она пошла по рукам и дошла до Зарубина. Облпрокурор прочел ее и, дождавшись окончания очередной речи, вышел из-за стола.

"Что это я раскис! - разозлился на себя Захар Петрович. - Мне же выступать! Из-за какой-то ерунды ломать голову..."

Он знал, что злость помогает. И действительно, окружающее как будто снова обрело для него четкую реальность. И тут объявили его выступление.

Захар Петрович пошел к трибуне и вновь почувствовал, что головная боль не дает сосредоточиться. Свою речь он знал назубок. Даже помнил, на какой странице был нужный абзац, чуть ли не каждый перенос. Но когда он очутился лицом к лицу с затихшей аудиторией и сказал: "Товарищи!", к ужасу своему, обнаружил, что никак не может вспомнить продолжения.

Рука невольно потянулась к стакану на краю трибуны. Измайлов сделал несколько глотков. Это был нарзан. Колючая, щекочущая влага освежила, мысли как будто немного прояснились. Захар Петрович смог наконец заговорить. И, уже отбарабанив фразу, припомнил, что она чуть ли не из середины доклада. Потом пришла и первая. Но эта заминка уже нарушила весь его настрой. Как Измайлов ни старался собраться, фразы путались. Он несколько раз пил из стакана, вытирал платком вспотевшие руки. Окончание доклада и вовсе получилось скомканным.

"Слава богу, хоть дотянул", - с облегчением думал он, покидая трибуну под жидкие аплодисменты и стыдясь глядеть на присутствующих.

За ним выступил молодой районный прокурор. Говорил он бойко, интересно, заворожив слушателей, что еще раз подчеркивало провал Измайлова. Пожалуй, первый в жизни.

Появился из-за кулис Зарубин и занял свое место между заместителем прокурора республики и секретарем обкома. Измайлову показалось, что Степан Герасимович отыскал его взглядом и долго внимательно смотрел.

"Неужели слышал меня?" - мелькнуло в голове.

Когда объявили перерыв и все потянулись в фойе, Измайлова взял за локоть Авдеев.

- Что это с тобой, Захар Петрович? Прямо не узнать тебя. Ты же всегда выступаешь - заслушаться можно, а сегодня...

- Голова что-то разболелась, - растерянно ответил Измайлов.

- Бывает, бывает, - улыбнулся помпрокурора области. - А я уж подумал, что это у тебя от похвал. Знаешь, кое на кого они действуют отрицательно... Да, забыл тебя спросить: ты чего вчера звонил?

- Узнать, в какой гостинице нас разместили.

- А-а, - протянул Владимир Харитонович. - Прими мои поздравления за награду...

Захар Петрович буркнул слова благодарности. Он был рад, что Авдеева отвлекли - очень уж мучил стыд за свое выступление.

Не удалось избежать поздравлений и от других участников конференции. Захар Петрович принимал их рассеянно и неохотно.

Потом лосиноглебский прокурор потащил Измайлова в столовую. За столом было еще двое коллег, и возник горячий спор об автоматизированной системе управления, которую хотели вводить в областных правоохранительных органах. Дело это было новое и всех волновало. Прокурор из Лосиноглебска поддерживал начинание и считал, что надо поскорее ввести его в практику. По его мнению, техника освободит от множества бумажек и отчетов, которые отнимают массу времени.

Сосед по столу, пожилой районный прокурор, поинтересовался, что конкретно представляет собой система.

- Насколько мне известно, - объяснил лосиноглебский прокурор, планируется пять видов выходной информации. Отчетно-статистическая - это вместо форм, которые мы заполняем за каждый отчетный период. Аналитическая...

- А это что? - спросил третий сосед.

- Вычислительная машина будет сопоставлять статистические показатели и анализировать их. И даже строить прогноз о состоянии преступности. Сюда войдут разные данные не только по нашей линии. Демографические, культурные и так далее... Ну, и еще три вида информации - индивидуальная, следящая и справочная... Например, Степан Герасимович захочет узнать, как идут у вас дела. Нажмет кнопку, и машина выдаст результат: у товарища Петелина, - он лукаво взглянул на районного прокурора, - необоснованно продлен срок расследования по четырем делам...

- А выговоры тоже машина будет выдавать? - засмеялся Петелин.

- Дойдет, наверное, и до этого, - улыбнулся третий сосед и добавил серьезно: - Все это хорошо. Но не появится ли еще больше отчетов? Раньше только для начальства, теперь и для машин...

До конца перерыва Захар Петрович еще успел зайти в аптеку, которая находилась поблизости. Он принял две таблетки амидопирина, прошелся по скверику возле Дома офицеров. Постепенно улеглась головная боль, напряжение спало, и даже чувство неловкости за неудачное выступление притупилось.

Официальная часть конференции закончилась в седьмом часу вечера. Награжденных пригласили в прокуратуру, в кабинет Зарубина, где в торжественной обстановке зампрокурора республики вручил им подарки. Некоторым, в том числе и Захару Петровичу, - именные часы.

Когда все покидали кабинет, Зарубин сказал Измайлову:

- Подождите, пожалуйста, в приемной. Я сейчас освобожусь. Есть разговор.

Измайлов вышел в приемную. Зарубин некоторое время беседовал о чем-то с зампрокурора республики, после чего Степан Герасимович проводил гостя до дверей. Направляясь снова в свой кабинет, бросил Захару Петровичу:

- Зайдите.

Измайлов двинулся за ним.

Зарубин сел за стол и молча указал Измайлову на стул. Взгляд у облпрокурора был, как всегда, спокойный и сосредоточенный.

Он был седой как лунь. А Измайлов помнил его темно-каштановую шевелюру. И удивлялся еще, как долго не трогает Степана Герасимовича седина. Побелел, как говорится, в одночасье. Когда погибли его дочь с внуком. Это известие потрясло всю прокуратуру. Нелепый, трагический случай. Дочь Зарубина открыла дверь вызванного на шестой этаж лифта и вместе с коляской, в которой находился младенец, упала в шахту - кабина лифта из-за какой-то неполадки, оказывается, не пришла.

Так Степан Герасимович потерял двух любимых людей. Теперь у него на руках осталась внучка (жену он похоронил несколько лет назад)...

- Вы вчера приехали из Зорянска? - спросил облпрокурор, когда Измайлов присел на стул.

- Да, - ответил Захар Петрович.

- Ночевали в гостинице?

- Нет.

- Нет? - переспросил Зарубин так, словно он ждал совершенно противоположного ответа. - Вам же был забронирован номер в гостинице "Центральная".

- Я приехал очень поздно. Поезд задержался. Оползень... - стал сбивчиво объяснять Захар Петрович. И замолчал, поймав себя на мысли, что оправдывается, как нашкодивший мальчишка.

- И где же вы остановились?

- У одной знакомой, - ответил Измайлов уже спокойней. И добавил: Старой знакомой.

- Простите, как фамилия этой знакомой?

- Сейчас - не знаю...

Захар Петрович вдруг почувствовал, что такой ответ не понравился Зарубину. Тот нахмурился.

- Девичья фамилия - Хижняк, - поправился Захар Петрович. - Знаете, интересоваться теперешней было как-то неудобно... Я знаю ее как Хижняк...

Степан Герасимович некоторое время раздумывал, постукивая пальцами по столу.

- И все прошло спокойно, без эксцессов? - спросил наконец он.

- Да какая-то глупая сцена... - начал было Измайлов.

- Глупая? - сердито перебил его Зарубин.

И, сдержавшись, протянул бумагу, написанную от руки.

Это было заявление в обком партии от некоего Белоуса Д. Ф. Написано корявым почерком и с грамматическими ошибками. Белоус писал:

"Моя жена, Марина Антоновна Белоус, возвращалась от родственников из Зорянска. Я не знаю, как у них произошло в поезде, но она уверяет меня, что компания мужчин в ее купе вела себя по-культурному. А может быть, они притворялись. Особенно зорянский прокурор З. П. Измайлов. Когда они приехали в Рдянск, вышеназванный прокурор города Зорянска напросился в дом моей жены под видом поздравить ее с днем рождения. Моя жена сказала, что с ними увязался другой мужчина. Звать его Альберт, а фамилию он скрыл. Но никакого Альберта в моей квартире не было, когда я утром пришел с дежурства. И не знаю, обманывают меня насчет Альберта или они договорились так с прокурором, чтобы отвести мне глаза. Что сам видел, то и сообщаю. Кроме моей жены и Измайлова, я никого в квартире не застал. Зато налицо были следы пьянки.

То, что прокурор Измайлов провел ночь в моем доме и с моей женой, вам подтвердит мой сосед Заикин Афанасий Семенович. Он видел, как Измайлов рано утром уходил из нашей квартиры, после того как я его выгнал.

Убедительно прошу партийные органы разобраться в поступке гр. Измайлова и наказать. Он разрушил мою семью, воспользовавшись положением прокурора. Государство дало ему эту должность и звание не для того, чтобы приходить в чужие дома с подлыми и низкими намерениями. Если таким доверять власть, то честным и трудовым людям деваться будет некуда..."

Измайлов читал заявление и мучительно соображал, когда Зарубин получил этот документ.

...Выходит, Белоус сразу же утром, после ухода Захара Петровича из квартиры Марины, отправился в обком. Да, скорее всего, это было именно так, иначе заявление не попало бы так скоро к Зарубину. Измайлов припомнил, что облпрокурор исчезал во время утреннего заседания.

Измайлов кончил читать и вернул заявление Зарубину. Тот положил перед Захаром Петровичем пуговицу.

- Ваша? - коротко спросил Зарубин.

Это была обыкновенная пуговица, металлическая, с гербом, какие пришиваются на обшлага. Измайлов невольно посмотрел на рукава своего форменного пиджака.

На левом одной пуговицы не хватало...

- Возможно, моя... - растерянно сказал он.

А ведь вчера она была. И Галя никогда не допустила бы такой неряшливости в костюме мужа.

И вот эта безделица, в другое время - пустяк, явилась последней точкой.

"Ну и дурак же этот Белоус! - подумал со злостью Захар Петрович. Выставлять на позор жену..."

- Все было не так, - глухо сказал он.

- Когда мне передали это, - брезгливо кивнул на заявление Зарубин, я подумал: клевета... Скажите, вы действительно ночевали у этой Хижняк-Белоус?

- Ночевал.

- Мужа дома не было?

- Не было.

- Значит, вы были с ней только вдвоем?

- Почему! Ночевать остался и этот самый Альберт Ростиславович.

- Выходит, Белоус врет, что застал только вас?

- Понимаете, и в самом деле, когда Белоус пришел утром, Альберта Ростиславовича уже не было...

- Значит, все-таки не врет...

- Не врет, - сказал Измайлов растерянно.

И эта растерянность не прошла незамеченной.

Зарубин взял заявление, положил в сейф. Посмотрел на часы, на Измайлова.

- Придется вам писать объяснение, - сухо произнес он.

- Объяснение?! - вырвалось у Захара Петровича. - На это... на этот... - Он никак не мог подыскать нужного определения.

- Да, объяснение, - раздраженно сказал облпрокурор. - Мы должны выслушать и другую сторону.

Он положил в сейф и пуговицу.

"Я уже - другая сторона", - с горечью и недоумением подумал Измайлов.

- Не знаю, поверите ли вы мне, - глухо сказал он.

Степан Герасимович чуть усмехнулся.

- Презумпция невиновности распространяется и на прокуроров...

- Когда представить? - спросил Захар Петрович.

- Чем скорее, тем лучше. - Он подумал и закончил: - Разобраться в этой истории я поручу Авдееву. Считайте это служебной проверкой...

* * *

Ольга Павловна Ракитова, помощник прокурора Зорянска, пошла на машиностроительный завод в воскресенье. Это было 30 июня. Вчера "самсоновские" трудились, так сказать, по закону: последняя суббота месяца всегда была рабочей на предприятии. А вот сегодня...

День стоял жаркий. На небе выплеснулись редкие перья облаков. Легкий ветерок колыхал кроны деревьев, гонял по дорогам и тротуарам тополиный пух. Лето наливалось солнцем.

Уже подходя к воротам завода, Ольга Павловна заметила, что стоянка личного транспорта, огороженная железной сеткой, заставлена машинами, мотоциклами, велосипедами.

На проходной ее встретили без всякого удивления. Словно в простые будни.

- Какие цеха работают? - спросила она у охранника, предъявляя свое удостоверение.

- Да почитай все, - ответил тот, скользнув профессиональным взглядом по книжечке.

Ракитова прошла на территорию и в нерешительности остановилась, размышляя, отправиться ли в административный корпус, чтобы поговорить с кем-нибудь из начальства, или же прямо в цех.

Она вспомнила наказ Измайлова: "Побеседуйте с людьми..."

Главный, сборочный цех находился далеко. Дорога, залитая гладким асфальтом и обсаженная молодыми яблонями, казалась бесконечной оттого, что была пуста. Где-то впереди, возле громады бетонной коробки, двигались автопогрузчики.

Ольга Павловна зашагала вперед. Территория сверкала чистотой. Недавно прошла поливальная машина. От асфальта парило.

"Даже поливалка сегодня работает, - отметила про себя Ольга Павловна. - Хозяйственный мужик Самсонов..."

Сзади зашумел мотор. Ракитова оглянулась. Из боковой аллеи выехал пустой автокар. Молоденькая девушка в комбинезоне, со сбившейся косынкой на голове, остановила свой транспорт возле Ольги Павловны.

- Куда вам?

- В сборочный, - ответила Ракитова.

- Давайте подвезу, - сверкнула белым рядом крепких зубов хозяйка автокара.

Ольга Павловна колебалась. Удобно ли? Все-таки представитель прокуратуры... Но предложение было таким сердечным и бесхитростным, что она решилась ступить на железную платформу.

- Держитесь, - посоветовала девушка.

Ольга Павловна взялась за металлическую доску сзади водителя.

Когда они таким образом подкатили к главному корпусу, кар лихо развернулся около огромных дверей и стал. Кто-то окликнул девушку. Возле красного щита с противопожарным инструментом стояла группа парней, куривших возле бочки с песком.

Ольга Павловна даже не успела поблагодарить - водительница соскочила со своего места и пошла к парням. А Ракитова - в цех.

Да, работа шла вовсю.

По воздуху, поддерживаемые железными руками, двигались агрегаты. Десятки людей были заняты в различных операциях.

- Вам кого? - перекрикивая шум, спросил у помпрокурора молодой парнишка. На шее у него, как праздничная гирлянда, висели на проволоке какие-то детали.

- Начальника цеха, - так же громко ответила Ольга Павловна.

- Щукина? Вон он, у себя, - показал куда-то наверх паренек.

Почти под самым потолком виднелось нечто вроде домика, державшегося бог знает на чем.

Ракитова искала глазами, как до него добраться. Молодой рабочий без слов пошел вперед, жестом предложив двигаться за ним.

Шагая вслед, Ольга Павловна отметила про себя, до чего же юн этот внимательный рабочий.

- Ты из этого цеха? - спросила Ракитова, хотя вопрос мог показаться и глупым: что ему делать в чужом цехе.

- Да, - кивнул паренек. И указал Ольге Павловне на лестницу, ведущую под самый потолок.

- А фамилия?

- Бойко! - крикнул он.

И зашагал прочь, как бы давая понять: болтать праздно некогда, надо работать.

Кабинет начальника цеха оказался довольно большим. На столе селектор. Перед глазами хозяина кабинета - ряд телевизионных экранов.

Щукин, седой, высокий, со шрамом на переносице, был в чистой синей рубашке с короткими рукавами и отложным воротничком. Он, видимо, помнил Ольгу Павловну по прошлым посещениям, потому что протянул ей сильную загорелую руку с наколкой-якорем выше запястья и предложил:

- Присаживайтесь, товарищ Ракитова.

И хотя внешне начальник цеха выглядел спокойно, но, кажется, приход помощника прокурора его все-таки насторожил.

- Ну как? - спросила Ракитова. - Все у вас сегодня вышли?

Разговаривать здесь можно было не повышая голоса: шум из цеха почти не проникал.

- Почти все... Есть, конечно, отдельные несознательные... А большинство вышли.

- И кто же эти "несознательные"? - поинтересовалась Ольга Павловна.

Включился селектор. Щукин нажал кнопку, и из микрофона раздался женский голос:

- Когда же, наконец, подвезут изоляцию, товарищ Щукин?

- Уже везут, везут. Работайте, - ответил начальник цеха.

- Что я, юбкой своей буду обматывать?

- Не базарь, - урезонил Щукин невидимую собеседницу и прервал связь. - Вот видите, - обратился он к помпрокурора. - Из-за несознательных страдает производство. Кто-то не вышел на складе, а наши бригады простаивают.

- А у вас в цехе сколько человек не вышло? - поинтересовалась Ракитова.

- Четверо.

- Почему?

- Один квартиру получил. Переезжает. Как будто это нельзя в другой день... Я бы отгул потом дал. Хоть на три дня!

- Еще?

- Другой автомобиль чинит... Вот так и получается, своя рубашка ближе к телу. На завод, на план плевать. Не понимают, что конец квартала.

- А как профсоюзная организация?

- Что скрывать, сам член профкома. - Щукин вздохнул. - Да, мало мы еще воспитываем в людях сознательность...

Ольга Павловна хотела пояснить, что имела в виду, как относится профсоюзный комитет к сегодняшней работе. Но передумала.

А Щукин продолжал:

- Не волнуйтесь, меры примем... Не понимаю я таких. Завод им - жилье, путевки, ясли, а они? Психология какая: побольше взять, поменьше отдать...

Снова позывные селектора. И, когда послышался голос Самсонова, Щукин, хотя и сидел на стуле, словно бы вытянулся по стойке смирно.

- Как идем? - спросил директор.

- По графику, Глеб Артемьевич. - Начальник цеха пододвинул к себе бумажку с колонкой цифр: - Уже триста восьмой вышел...

- Уложишься?

- Разобьюсь...

- Разбиваться не надо. Уложись.

В динамике что-то щелкнуло.

- Вот вам ответственность! - сказал начальник цеха, кивая на селектор. - Директор работает, а слесарь, видите ли, прохлаждается на рыбалке...

"Между прочим, еще неизвестно, кто прав", - хотела возразить Ольга Павловна. Но снова ничего не сказала. И спросила:

- У вас в цехе парнишка работает. Бойко...

- Ну? - подозрительно посмотрел на Ракитову Щукин, видимо, соображая, что бы такое мог натворить подросток.

- Сколько ему лет?

- Семнадцать, кажется. - Начальник цеха все еще выжидал, что же скажет помощник прокурора.

- Еще кто-нибудь из подростков сегодня трудится? - спросила Ракитова.

До Щукина, кажется, начало что-то доходить. Он поерзал на стуле, переложил зачем-то бумаги с места на место и осторожно произнес:

- По-моему, у нас больше нет таких зеленых... Из ПТУ идут в другие цеха, менее ответственные.

Ольга Павловна поднялась.

- Ну, не буду вас сейчас отвлекать. Более подробно поговорим в другой раз.

Начальник цеха тоже встал:

- Я провожу...

- Не беспокойтесь. Я еще побеседую с людьми...

Последняя фраза, видимо, насторожила Щукина. Он суетливо проводил помпрокурора до дверей. И когда Ракитова спустилась в цех и глянула наверх, то увидела, что начальник внимательно наблюдает за ней сквозь толстое стекло своей конторки.

В цеху было жарко. Около сатуратора с газированной водой стояло несколько человек.

- Как трудимся? - спросила Ольга Павловна молодого парня в рабочем комбинезоне, надетом на голое тело.

- Нормально, - задорно ответил тот. У него были голубые глаза, реденькие баки и соломенного цвета усы.

- Женат?

- Не успел еще...

На них с любопытством поглядывали две женщины, ожидавшие, когда освободятся стаканы.

- Почему согласились работать в воскресенье? - поинтересовалась Ракитова.

- Все работают, - удивился вопросу парень. - План даем, понимать надо!

- В воскресенье надо отдыхать, - назидательно сказала Ракитова. И, чтобы этот тон не обидел, с улыбкой добавила: - А то и впрямь не найдешь времени жениться.

- Так им и в холостяках не плохо, - заметила одна из женщин. Хочешь - пей, хочешь - гуляй, никто не заругает...

- Неженатые тоже нужны, - серьезно сказал парень, отдавая стакан женщине. - Газеты читать надо. О нас, холостяках, даже научные статьи пишут...

- И все-таки отдых - вещь серьезная, - сказала Ракитова. - Об этом тоже в газетах пишут. Разрядка...

- У них одна разрядка - "безрукий", - хмуро произнесла другая женщина.

Парень в комбинезоне пропустил замечание мимо ушей.

- Какой отдых? - махнул он рукой. - Валяться на койке в общежитии? Уж лучше здесь. Польза. И государству, и себе. Платят - не жалуемся. В тройном размере...

Ольга Павловна вышла на улицу. Возле бочки с песком все так же сидело несколько человек, казалось, те же самые. Но когда Ракитова пригляделась, то убедилась, что другие. В том числе и Бойко. Увидев помпрокурора, он поспешно бросил окурок в бочку.

- Сколько тебе лет? - спросила Ольга Павловна.

- Шестнадцать... - он смутился. - Это я так, балуюсь. А вообще, мне уже почти семнадцать.

- И кто же разрешил тебе выйти сегодня на работу?

На Ольгу Павловну устремились любопытные взгляды.

- Как же, надо... - опешил паренек. - Я комсомолец...

- Нельзя тебе. По закону запрещено, - сказала Ракитова. - Работа ведь сверхурочная, а ты несовершеннолетний...

- У нас перед планом все равны, - усмехнулся высокий жилистый рабочий.

Ракитова обратилась к курившим с тем же вопросом, что и к рабочему в цехе: как они относятся к работе в выходные дни?

Ответили по-разному.

- Начальство приказывает - мы выполняем...

- Клевая работка. Вкалываешь день, получаешь за три...

А один, пожилой, в кепке, махнул рукой:

- Что там деньги. Не мы для них, а они для нас. - Он поднял над редкой шевелюрой головной убор, почесал макушку. - Отдыхать человеку тоже надо...

- Ты же первый пришел сегодня, Федотыч, - поддел его кто-то. - План, говоришь, выдать надо.

- И пришел, - согласился Федотыч. - Не спорю. Как же не прийти? Щукин разгон такой устроит. Чуть ли не во вредители произведет... А насчет плана я вот что скажу: ежели бы с начала месяца да каждый день все путем двигалось, то и план бы давали, и отдыхали в положенные дни. А то сегодня, видите, как лихорадит. А все потому, что конец полугодия! Завтра, да что завтра, целую неделю прохлаждаться будем, если не больше... Верно я говорю?

Рабочие загалдели.

- Это точно.

- Ты, Федотыч, Самсонову выскажи.

- Зато своей старухе нынче снесешь четвертной.

- Несознательный ты элемент, Федотыч. Никто нас сюда на аркане не тянул.

- Не тянул, - усмехнулся Федотыч. - Это как сказать...

- Не тянул. Вот Лапшин из принципа не явился, и никто ему ни слова не говорит. Так что не наводи тень на плетень.

Федотыч промолчал. За него ответили другие.

- Лапшину не очень-то денежки нужны. Тесть ему полдома отвалил да мотоцикл с коляской.

- Молоток Лапшин, по закону действует...

Ракитова зашла еще в два цеха. Они тоже работали. Пустовало лишь здание конструкторского бюро.

Ольга Павловна решила поговорить с Самсоновым.

В административном корпусе было прохладно и тихо. Кондиционер поддерживал постоянную температуру. Ракитова зашла в приемную. И встретилась с директором лицом к лицу. Он давал какие-то указания секретарю.

- А-а, у нас в гостях закон, - радушно поздоровался с Ракитовой Самсонов. - Знаю, знаю... Проверяете, не прячем ли мы снежного человека?

Эту шутку он повторял не первый раз. Она ему явно нравилась.

- Вообще-то принято сначала к руководству, - пожурил он Ольгу Павловну. - Я ведь могу дать больше информации...

- Вот я и пришла, - несколько сухо ответила Ракитова.

- А теперь я занят, увы, - развел руками Самсонов. - Так что извините...

- У меня есть несколько вопросов, - настаивала Ракитова.

- Честное слово, Ольга Павловна, занят. Давайте завтра, а?

Ракитова растерялась. И не очень уверенно произнесла:

- Лучше сейчас...

Но тут же ругнула себя в душе: нет, с Самсоновым она решительно не умеет выдерживать соответствующий ее положению тон.

- С радостью бы, - усмехнулся Глеб Артемьевич. - Но московские товарищи не могут ведь ждать...

Он протянул ей руку, давая понять, что не изменит своего решения. И, выходя из приемной, добавил:

- Так что завтра... Звоните.

Ольга Павловна, едва сдерживая обиду и возмущение, вышла в пустой тихий коридор. Она поняла, что, делая ей шутливый выговор, Самсонов на самом деле не шутил.

"Ничего, - подумала Ракитова, - в понедельник вернется Захар Петрович и сумеет заставить Самсонова отнестись к нашей работе с должным вниманием. И еще посмотрим, что он скажет о нарушениях, обнаруженных сегодня..."

В проходной Ольга Павловна встретила молодую женщину, которая подвозила ее на автокаре. Она кормила грудью ребенка. Рядом пожилая женщина поправляла в коляске матрасик и простынку. Наверное, мать.

"Значит, и кормящие сегодня работали", - отметила про себя Ракитова. Еще одно нарушение закона о труде.

* * *

Субботний день участников конференции был посвящен, как выразился Ляпунов, культурному отдыху. В первой половине - поездка в музей-усадьбу известного русского художника прошлого века, вечером - посещение областного драматического театра. Давали спектакль по пьесе С. Родионова "Криминальный талант". Она была выбрана устроителями конференции, видимо, с умыслом, так как рассказывала о следователе прокуратуры.

Но Захару Петровичу Измайлову было совсем не до отдыха. После разговора с Зарубиным он всю ночь не сомкнул глаз, думая о том, как выпутаться из нелепой, глупой истории, в которую он попал. С утра в его номер забежал лосиноглебский прокурор поделиться впечатлениями о конференции, а заодно пригласить позавтракать в буфете гостиницы. Чтобы не показаться невежливым, Захар Петрович пошел с ним. В буфете наскоро перекусывали те, кто собирался ехать в усадьбу - автобусы уже стояли наготове. А ехали почти все.

За их столик опять подсел Петелин с бутылкой кефира и бутербродами. Он стал расписывать красоты мест, в которые их собирались везти. Это был дежурный маршрут для всех совещаний.

Узнав, что Захар Петрович остается (он сослался на неотложные дела), его стали усиленно уговаривать присоединиться к экскурсантам. Естественно, безуспешно.

- Сердечные дела? - весело подмигнул прокурор из Лосиноглебска.

- Скорее уж сердечно-сосудистые, - мрачно отшутился Измайлов.

А сам подумал: "Действительно, от моих неприятностей можно запросто схлопотать и инфаркт. Наверное, он так и случается. Живешь себе - и вдруг бац!" Захар Петрович тут же постарался отогнать от себя эти невеселые мысли. Он не мог решить для себя: хорошо или плохо, что областной прокурор поручил служебную проверку именно Владимиру Харитоновичу. Помимо служебных отношений у них была еще чисто человеческая симпатия друг к другу. И не потому, что Авдеев поддержал Захара Петровича в первый же год его переезда в Зорянск, когда он вступил в конфликт с тогдашним прокурором. Более того, как много лет спустя узнал Измайлов, Владимир Харитонович явился его "крестным отцом" при назначении на теперешнюю должность. По-настоящему у них завязались приятельские отношения в последние годы, с того дня, как они однажды вместе отдыхали в санатории возле Светлоборска. Авдеев родился под Новосибирском, в таежной деревеньке. И признался, что нет для него ничего милее, чем бродить по лесу. Все шутил: брошу, мол, прокуратуру, пойду в лесники. Помнится, в ответ на это Захар Петрович со смехом сообщил, что он оставил профессию лесника ради юстиции. Авдеев откуда-то узнал, что Измайлов увлекается лесными скульптурами, и, приехав по делам в Зорянск, непременно захотел посмотреть их. Наверное, понравились, потому что он выпросил одну.

Правда, Захар Петрович слышал, что и у Владимира Харитоновича есть хобби - вязание, но спросить об этом Авдеева не решался. И хотя никто и никогда не видел старшего помощника прокурора области по кадрам со спицами в руках, но сам он и его жена всегда носили шерстяные вещи явно ручной работы.

Короче говоря, Авдеев знал Измайлова не только как прокурора. Так что, казалось бы, он должен был подойти ко всей этой истории, в которой ему предстояло разобраться, без всякой предвзятости. А с другой стороны... Когда Захар Петрович бывал в Рдянске с Галиной, не зайти домой к Владимиру Харитоновичу - значило бы обидеть Авдеева и его жену. И каждый приезд в Зорянск Авдеев считал непременным и обязательным побывать у Измайловых. Он хорошо знал Галину и Володю, ту атмосферу, которая царила в их семействе. И вот теперь эта нелепая история... Что подумает Авдеев? Поверит ли?

Измайлов сидел в тихом номере, прикидывал так и этак, несколько раз снимал телефонную трубку и снова опускал на рычаг, никак не решаясь набрать номер Авдеева.

А решение пришло само собой, когда Захар Петрович попытался написать объяснительную записку, которую просил представить Зарубин. Он вдруг понял: наедине с бумагой ничего не получится. Ему нужен был живой человек...

- Владимир Харитонович, - сказал Измайлов после приветствия, Зарубин уже дал насчет меня указание?

И хотя они были на "ты", Измайлов умышленно опустил местоимение.

- Да, - чуть помедлив, ответил Авдеев. - А что?

- Хотел бы зайти... Можно?

- Добро... Жду.

"Вот и весь, как поется, разговор, - невесело отметил про себя Захар Петрович. - Иди разберись, как настроен сейчас Авдеев..."

Входил Измайлов в кабинет с раздвоенным чувством.

Владимир Харитонович сидел за столом, в очках, над какой-то книгой.

- Проходи, садись. - Авдеев снял очки.

У Захара Петровича несколько отлегло - встретили его на "ты". Но сам он решил обращаться на "вы".

- Почему не поехал на экскурсию? - спросил Владимир Харитонович.

- До поездки ли мне... - Измайлов даже несколько опешил.

- А что? - пытливо посмотрел Авдеев. - Встряхнулся бы...

- Встряхнули уже. Да так, что не приведи господь! Мучаюсь, пишу объяснение и не знаю, что писать...

- Как было, так и пиши, - спокойно посоветовал Владимир Харитонович.

- Я ведь прокурор, понимаю, что каждое слово, каждый факт... - Захар Петрович замолчал, махнул рукой: сами, мол, знаете.

- И я вот сижу и думаю, как тебя, прокурора, занесло в этот дом? Не мальчишка ведь, семейный человек...

- Значит, занесло! - произнес Измайлов, злясь на то, что Авдеев хочет, кажется, учить его морали.

- И здорово обложил тебя утром муж этой Марины Антоновны? - чуть усмехнувшись, спросил Авдеев.

- За милую душу!

- И правильно сделал.

- Как это?! - вскинулся Захар Петрович.

- А так... Хотел бы я посмотреть на тебя в его ситуации. Приходишь домой, а тут - незнакомец...

- Я бы сначала разобрался...

- А потом?

- Это уж судя по обстоятельства.

- Какие же у тебя? - спросил Владимир Харитонович уж без насмешки. Чай не к родственнице на праздник пожаловал, не к сестре, чтобы распивать вино и запросто оставаться на ночь!

Измайлов помолчал. Слова Авдеева задели его за живое. Смущал тон. Но он-то и помог найти силы выложить то, что, возможно, не сказал бы Захар Петрович, например, Зарубину.

- А может, была ближе, чем сестра, - проговорил он негромко.

Владимир Харитонович, как говорится, остолбенел. Зачем-то надел очки, потом снял и некоторое время не мог вымолвить ни слова.

- Так, так, - наконец обрел он дар речи.

- Вы хотели правду...

- Ну-ну... Так договаривай, - скорее потребовал, чем попросил Авдеев.

- Я же хотел жениться на Марине Антоновне! Мечтал, понимаете?!

- Это когда?.. - осторожно спросил Авдеев.

- Когда... Двадцать пять лет назад!

Владимир Харитонович откинулся на спинку стула и так сидел некоторое время, переваривая услышанное.

- И почему не женился? - спросил он.

Захар Петрович вдруг почувствовал в его словах простую человеческую заинтересованность и желание понять.

- Долго рассказывать...

- У нас время есть.

- Ну что ж, тогда слушайте...

И Захар Петрович рассказал о том парнишке, который приехал в Дубровск учиться на лесничего. Был у того парнишки друг Борька Межерицкий. Когда Измайлов учился на последнем курсе лесного техникума, Борис слег в больницу с воспалением легких, и выхаживала его стройная, молоденькая, симпатичная медсестра. Сначала Захар бегал навещать друга. А когда тот вылечился, продолжал приходить под окна больницы с охапками сирени, чтобы дождаться после дежурства медсестру. И хотя она была старше Измайлова, это его не останавливало: другую он не хотел бы назвать своей женой. Так, во всяком случае, думал Измайлов тогда.

Были объяснения, клятвы, мечты... А осенью он ушел в армию... Посылал в Дубровск одно письмо за другим, но безответно. И когда через год службы получил трехдневный отпуск, поехал не к матери в Краснопрудный, а к невесте...

Но невеста была уже замужем за ученым из Москвы, уехала в другой город. И мать Марины сказала, что пусть Захар не ищет с ней встреч, забудет...

- И все? - выслушав Измайлова, спросил после долгого молчания Авдеев.

Захар Петрович кивнул.

- Позавчера мы встретились с ней впервые с тех пор...

- Ты не спросил, почему же она так с тобой поступила двадцать пять лет назад?

- Нет, не спросил. А зачем? И так ясно - поманила столица, кандидат наук...

- Тоже верно, - согласился Владимир Харитонович. - Послушай, а Галине Еремеевне ты никогда не рассказывал об этой Марине?

- Зачем? - повторил Захар Петрович. - Это было до нее.

- Хорошо, - сказал Авдеев. - Кое-что теперь мне ясно. Но кое-что... Выходит, пословица права, что первая любовь не ржавеет? Так?

- Ржавеет, не ржавеет, - хмуро ответил Измайлов. - При чем здесь это?

- Ну, шевельнулось здесь? - Авдеев положил руку на грудь.

- Что, этот вопрос тоже в порядке служебной проверки? - усмехнулся Измайлов.

- Брось, - поморщился Авдеев. - Мне самому хочется разобраться...

Он встал, прошелся по узкому проходу меж книжных шкафов. И Захар Петрович почувствовал: сейчас спросит самое неприятное.

И действительно.

- Раз уж мы начистоту, - начал Владимир Харитонович. - У тебя с этой женщиной... Ну, сам понимаешь... Ничего не было?

- Когда? - с вызовом уточнил Измайлов.

- Позавчера, когда...

- Конечно, нет...

Авдеев хотел еще что-то сказать или уточнить, но в дверь постучали. Бросив "Войдите", он сел за свой стол.

Это был Петелин, зашел отметить командировочное удостоверение участники конференции вернулись с экскурсии.

Измайлов думал, что разговор будет продолжен. Но не дали. Люди шли и шли.

А потом Авдеева вызвал Зарубин.

- Ты когда хочешь домой? - спросил Авдеев у Измайлова, торопясь к начальству.

- Когда велите...

- Подожди до понедельника, - посоветовал Авдеев.

* * *

Говоря Ракитовой, что он занят, директор завода не кривил душой. Самсонов спешил в гостиницу, где его ждали москвичи - начальник главка Лев Григорьевич Бархатов и главный инженер главка Альгис Янович Раупс. Они уже три дня были в командировке в Зорянске и завтра намеревались уехать.

Прознав, что начальство Самсонова останется в городе на воскресенье, председатель горисполкома Чибисов решил показать им место, которое отвели под строительство спортивного комплекса, а после, если гости пожелают, отдохнуть на лоне природы. Бархатов руководил главком давно. Был знающий и строгий - многим директорам крепко доставалось от него на совещаниях. А вот Раупс пришел в их министерство с полгода назад, проработав до этого несколько лет за границей. Что он за человек, раскусить пока было трудно.

Глеб Артемьевич направлялся в гостиницу в хорошем настроении: он покидал завод, когда добивали, как говорится, последние метры перед финишем - план "вытанцовывался". О чем он и сообщил своему начальству. Его поздравили. Бархатов сдержанно, Раупс - более эмоционально, хотя и был прибалтом, которые отличаются, как это принято считать, уравновешенностью и скупостью в проявлении чувств.

Сидя в "люксе" начальника главка и беседуя с москвичами, Глеб Артемьевич все время раздумывал, как передать им предложение председателя горисполкома. Самсонов высказал Чибисову свои сомнения: вряд ли Бархатов согласится "отдохнуть на лоне природы" - если судить по встречам в Москве, тот отличался замкнутостью и суровостью.

Чибисов же сказал: "Попытаемся..."

И вот теперь, выслушивая от Бархатова замечания о работе завода - а они были достаточно резки и откровенны, - Глеб Артемьевич решил: пусть председатель горисполкома пытается сам.

- И еще я вам скажу, - продолжал нелицеприятную беседу начальник главка, - ассортимент по выпуску товаров народного потребления вами не обновляется уже много лет. Вы, наверное, забыли, что говорил по этому поводу на последней коллегии министерства Бармин...

Бармин был заместителем министра.

- Ох уж этот ширпотреб, - вздохнул Самсонов. - Ведь все понимают, кажется, что эти самые кофемолки, которые мы выпускаем, качественнее и в большем количестве делали бы на специализированном предприятии. А для нас - обуза... Кругом твердят: специализация, профилирование, а...

- Ширпотреб - обуза? - недовольно перебил его Бархатов. Неправильный взгляд. В корне. Негосударственный подход... Конечно, не от хорошей жизни вынуждены мы вас загружать...

- Вот именно, загружать, - не сдавался Самсонов. - А у меня не хватает людей даже для производства основной продукции. В каждом цеху недокомплект.

- Знаю, - кивнул Лев Григорьевич.

- Так помогите! Дайте людей - и я горы сворочу!

- А где я их возьму? - усмехнулся Бархатов. - Выйду на улицу Горького в Москве: "Дорогие граждане, слесари и токари, милости просим в Зорянск, к Самсонову?.."

- Что же мне делать? - спросил Глеб Артемьевич. - Инженеров к станкам ставить?

- Зачем к станкам? - снова усмехнулся Бархатов. - Это все равно, что золотой вазой гвозди заколачивать... Инженерные головы, если их с толком использовать, - это и есть ваш резервный фонд. Направить надобно инженеров, нацелить. Я недавно на Урале был. Там тоже кадры на деревьях не растут. А люди думают, ищут... И находят.

- Находят? Где, если не секрет? - осклабился Глеб Артемьевич.

- Снижают трудоемкость изделий. Повышают производительность труда, совершенствуют технологию...

Такой разговор продолжался больше часа. И когда все вопросы были начальством исчерпаны, Глеб Артемьевич сказал им, что председатель горисполкома хочет показать то место, где скоро появятся зорянские Лужники, как в шутку именовал комплекс Чибисов.

- Почему бы не съездить? - вдруг откликнулся Раупс, который во время предыдущей беседы не сказал и двух слов. - А то все впечатления от Зорянска: гостиница - завод, завод - гостиница... Города не видели.

- А что, развеемся, - согласился Лев Григорьевич. - Мне самому гостиница осточертела.

Самсонов набрал номер Чибисова - тот находился в исполкоме и ждал звонка. Председатель тут же приехал в гостиницу.

Сели в его "Волгу". Машина Самсонова следовала сзади.

Стадион решено было строить на окраине города, за Голубым озером. Место красивое - березовая роща, излучина реки Зори. Когда вышли из машины, Алексей Фомич вкратце рассказал, какой задуман проект. Бархатов слушал его рассеянно, казалось, его это мало интересует. Зато Альгис Янович восхищался всем: и озером, где можно проводить лодочные соревнования, и рощицей - для лыжни, и тем, что рядом нет промышленных объектов, а поэтому воздух чистый.

- Я думаю, Олимпиаду девяносто второго года вполне можно приглашать в Зорянск, - пошутил он.

- Если вы еще немного подкинете средств, - со смехом ответил Алексей Фомич, подмигивая Самсонову. - А то как гостей принимать? Рестораны, сауны... Культурный центр...

Снова сели в машину. Чибисов возле шофера. Бархатов, Раупс и Самсонов сзади.

- Ну и жара, - повернулся к гостям Алексей Фомич. - А в гостинице, наверное, совсем дышать нечем...

- Не мешало бы кондиционеры поставить, - согласился Раупс.

- Я считаю, лучший кондиционер - сосновый бор, рядом - озеро с карпами, приятный разговор в мужской компании... - издалека начал Чибисов. - Словом - природа.

- Природа - это хорошо, - откликнулся Раупс.

- Планов на вечер никаких? - спросил Чибисов.

- Планы будут завтра, когда сядем в поезд, - сказал Раупс.

- Ну и добро, - обрадовался Чибисов. - Поедем, отдохнем. Не возражаете? - обратился он к Бархатову.

Тот вяло махнул рукой, мол, ему все равно.

- В Селиваны, - приказал шоферу председатель горисполкома.

"Ловко подвел", - подумал про себя Самсонов.

Честно говоря, он не ожидал, что Лев Григорьевич согласится, и заранее радовался этому: в горячке последних дней приезжал поздно, так что хотел провести сегодняшний вечер дома с женой, которая жаловалась, что совершенно не видит мужа.

"Ну что ж, встряхнуться тоже не мешает", - решил он.

До селиванского леспромхоза было километров шестьдесят. Там и отличный лес, и озеро с карпами - все, что нужно для приема гостей такого ранга. Этим летом Самсонов там еще не был - запарка на заводе.

Машина выскочила на загородное шоссе.

- Давайте договоримся: все дела оставляем, как говорится, за бортом... - предложил Алексей Фомич.

- Какие дела, - сказал Бархатов. - О сыне думаю... Наперекор, наверное, чертенок сделает...

- Они теперь все такие, - кивнул согласно Чибисов. - А в чем у вас разногласия? - осторожно поинтересовался он.

- Говорю ему, подавай документы в инженерный вуз - ни в какую. Только в медицинский.

- А что, медицинский тоже не плохо, - заметил Чибисов.

- И престижно, - подтвердил Раупс.

- Он уже срезался в прошлом году, - сказал Бархатов.

- Как?! - поразился Чибисов. - И вы не смогли ничего сделать?

- Конкурс... - пожал плечами Лев Григорьевич. - А медицина, как вы догадываетесь, далеко за пределами сферы моего влияния...

- Ну, с вашим-то положением... - продолжал удивляться Чибисов.

- Мое положение... - усмехнулся Бархатов. - Это Москва, дорогой Алексей Фомич.

- Дети, дети... - вздохнул Чибисов. - Маленькие - малые заботы, вырастают - большие заботы. Только для них и живем. Трудишься в поте лица, думаешь, на пенсии отдохнешь. Ан нет. Внуки пойдут, о них забота...

- Еще неизвестно, где труднее - на производстве или дома, - сказал Самсонов. - У меня в прошлом году ушла на пенсию главный диспетчер. Встречаю на днях, интересуюсь, как отдыхается. И не спрашивайте, говорит, Глеб Артемьевич, света белого не вижу, на части разрываюсь. Как-никак пять внуков...

- Вот поэтому многие и не хотят на пенсию, - заметил Алексей Фомич.

- Не только, - сказал Бархатов. - Я вот смотрю на соседей-пенсионеров, и иной раз тоска берет: неужели и тебе это уготовано?

Так в разговорах незаметно пролетели шестьдесят километров.

В Селиванах их уже ждали. Когда машины остановились возле группы домиков на берегу озера, окруженного вековыми соснами, к ним подскочил парень лет двадцати пяти.

- Ну, Гена, принимай гостей! - начальственно произнес Чибисов, выбираясь из машины.

- А что, Алексей Фомич, - почтительно ответил тот, - у нас все готово... Какой будет регламент?

- Сейчас посоветуемся.

Председатель горисполкома подождал, пока остальные выйдут из "Волги" и разомнут после долгого сидения ноги. Затем обратился к Бархатову:

- Лев Григорьевич, сначала немного перекусим, а потом попаримся или?..

Бархатов удивленно поднял брови:

- Кто же ставит телегу впереди лошади?

- Верно, - повеселел отчего-то Алексей Фомич. - Банька - всему голова... Что больше уважаете - сауну или нашу, русскую?

- Можем и ту, и другую, - подсказал Гена.

- Ну ее, сауну, к шутам, - махнул рукой Бархатов. - Я патриот. Правда, если Альгис Янович как прибалт... Скандинав, можно сказать...

- Я - против сауны, - засмеялся Раупс. - И знаете почему? В Мюнхене сауна, в Париже - сауна, в Москве - сауна... Надоело...

...В предбаннике, покрытом толстым пушистым ковром, пахло распаренным деревом. Когда все разделись, выяснилось, что Раупс уже успел где-то сильно загореть. У Бархатова был заметный живот, а сам он, с круглыми плечами и руками, покрытыми рыжими кудряшками, походил на борца или тяжеловеса. У Чибисова была тощая нескладная фигура, а кожа изрядно дряблая. Самсонов сумел сохранить подтянутость и атлетическую стройность.

- Культуризмом занимаетесь? - спросил Раупс.

- Так он у нас иной раз выходит с заводской футбольной командой на поле! - ответил за Самсонова Чибисов.

- А как же директорский авторитет? - усмехнулся Альгис Янович.

- Повышается, если команда выиграет, - улыбнулся Алексей Фомич. Болельщики готовы на руках носить...

В парной чудодействовал банщик дядя Петя, как представил его Чибисов. Лет пятидесяти пяти, жилистый, он прежде всего развеял пар, методично размахивая березовым веником, начав от пола и беря все выше и выше.

- Баня любит равномерный жар, - пояснил он, когда Раупс поинтересовался, что такое делает банщик.

Затем все полезли на полок. Дядя Петя поддал шайку воды в печь. Помещение наполнилось ароматом послегрозового луга. Альгис Янович, у которого был до всего интерес, спросил, не секрет ли, от чего такой запах.

- Отчего же секрет, - ответил банщик, охаживая березовым веником Бархатова. - Кладешь в воду липовый цвет, ромашку, душицу, мяту... Ежели хочешь, чтобы особый дух был, медку пчелиного не пожалей...

Банщик был словоохотливый. Обрабатывая гостей одного за другим, попутно рассказывал о премудростях банного дела, о том, что мыло лучше не тереть на мочалку, а взбить отдельно пену; что вода, где замачивается веник, - наипервейшая штука для мытья головы, а чрезмерно поливать камни из шайки негоже: печь, как он выразился, "запурхивается и не может быстро прийти в себя".

Перейдя к массажу, дядя Петя прочел прямо-таки небольшую лекцию, достойную врача. Руки, по его словам, надо массировать от кистей до локтя - кровь, значит, поднимать. И ноги так же - от стопы вверх...

- Гаврилыч, - спросил Бархатов, когда банщик уверенно управлялся с его тучным телом, - ты случайно в Москве в Сандунах не бывал?

- А как же, бывал... Учился, можно сказать...

- Сразу почувствовал! Школа. Митина не знавал? Любимец "Спартака".

- Василия Семеныча! - с благоговением произнес банщик. - Ежели у меня, к примеру, какой-то разряд по этому делу, то Митин, считай, гроссмейстер среди банщиков был...

И они добрых полчаса вспоминали Василия Семеновича, его золотые руки.

После парной все ныряли в озеро, кроме Чибисова, который боялся разбередить свой радикулит. А затем были препровождены Геной в один из домиков, где ждал накрытый стол с закусками. Подавала им пожилая неразговорчивая женщина, как выяснилось - жена дяди Пети.

Когда закусили, жена банщика вошла в комнату с блюдом, на котором веером были разложены шампуры с кусками жареного, исходящего паром мяса.

- О! - воскликнул Альгис Янович. - Еще одно чудо!

- Как вы смотрите, дорогие москвичи, чтобы перейти на коньячок? спросил довольный Чибисов, берясь за бутылку с золотистой жидкостью. - К шашлычку? Тем более - армянский, марочный, ереванского разлива...

Никто, естественно, не отказался. Подняли рюмки за здоровье гостей, потом пили за хозяев, за будущее Зорянска, за мага и волшебника парилки дядю Петю... За столом вконец установилась непринужденная, веселая атмосфера. Все перешли на "ты".

- Ей-богу, Глеб Артемьевич, к таким, как ты, приятно приезжать, говорил Бархатов, блаженно откинувшись на спинку стула. - План у тебя в порядке, жилье строишь, о культуре заботишься...

- Мало строю, - поскромничал Самсонов. - Надо куда больше.

- Поможем, - кивнул Лев Григорьевич. - Кому-кому, а тебе фондов не пожалеем. И средств...

- С транспортом тоже худо, - продолжал директор завода.

- Пришли заявку. Найдем. Из резерва. Лично Бармина попрошу.

- Точно, - вступил в разговор Раупс. - Бармину доложим... Не много у нас таких руководителей... И у начальства на виду, и рабочий коллектив уважает тебя. А то, что в футбол играешь, мне, например, нравится... Знаешь, Глеб Артемьевич, некоторые ведь думают, мол, футбол - это чуть ли не детская забава, игра, одним словом... А я считаю, что футбол - это политика! Да! Большая политика! Ты себе даже представить не можешь, что будет твориться 13 сентября 1998 года.

Самсонов начал лихорадочно вспоминать, какой юбилей ожидается в 1998 году, но в это самое время ему на выручку пришел Чибисов. Перегнувшись через стол с наполненной рюмкой в руке, он спросил:

- Лев Григорьевич, ты уж, дорогой, извини нас, периферийщиков, но я, ей-богу, не знаю, что планируется на 13 сентября, мне никто не докладывал, да и установки, кажется, не поступало...

- Ха-ха-ха, - рассмеялся довольный Бархатов. - Привык ты, председатель, к стереотипу: 1 Мая, 8 Марта... А 13 сентября 1998 года будет день необычный, если хотите - день всенародного ликования, и в Зорянске тоже, уверяю вас, дорогие друзья...

Раупс умиленно смотрел на Бархатова и не узнавал своего начальника.

Тут встал Бархатов и торжественно провозгласил:

- 13 сентября 1998 года, дорогие други мои, исполнится ровно 100 лет со дня рождения нашего русского, отечественного футбола! В этот день в Петербурге, на Васильевском острове, состоялся первый матч между двумя первыми в стране футбольными клубами - Кружком любителей спорта, созданным, к вашему сведению, в 1897 году, и Петербургским кружком спортсменов, созданным в 1898 году. Вот почему сегодня, сейчас я предлагаю всем выпить за 13 сентября 1998 года, за вековой юбилей нашего любимого футбола!

Судя по бурной реакции участников застолья, тост произвел на них сильное впечатление. Раупс, желая продолжить любимую для начальника тему, стал расспрашивать его об истории "Спартака", об отдельных игроках этой команды...

Бархатов охотно и многословно отвечал. Потом разговор о футболе приобрел международный масштаб. Но и здесь начальник главка проявил свою компетентность и эрудицию. Оказывается, официальной датой рождения современного мирового футбола принято считать 26 октября 1863 года, когда в Лондоне была создана Английская ассоциация футбола и сформировано 13 пунктов правил, которые в основном сохранились и поныне... Говорили о Пеле, об игре в Испании...

А когда Бархатов почувствовал, что интерес к его рассказам стал угасать, он решил круто повернуть тему разговора.

- Друзья, отдельно за Глеба Артемьевича и Алексея Фомича мы пили? Пили, - поднял он рюмку. - Сейчас предлагаю тост за их тандем! Это же здорово, когда мэр и директор - как единое целое!

- А как же иначе, - сказал Чибисов, когда все опрокинули свои рюмки. - Что хорошо заводу, то хорошо и городу. И наоборот. К примеру, этот наш будущий стадион... Ведь не только заводским польза. И другие наши жители смогут приобщиться к спорту. Дерзай, как говорится, пробуй! Выше всех и дальше всех!..

У Алексея Фомича случалась странная штука - он то хмелел, то трезвел.

- Правда, - вдруг грустно произнес он, явно хмелея, - хотелось бы, чтоб уж делать так делать... Нет, вы не подумайте, мы благодарны... дареному коню, как говорится...

Чибисов замолчал.

- Постой, Алексей Фомич, ты уж давай выкладывай все, - сказал Бархатов. - Есть просьбы - прошу на стол.

- Есть, - кивнул председатель горисполкома. - Вот мы сегодня славно попарились... А зачем, спрашивается, надо было ехать за семь верст киселя хлебать? Нет, чтобы у себя, на Голубом озере, отгрохать такой стадион, такой...

- Чтобы матч, посвященный столетию отечественного футбола, проходил где?.. - обратился Самсонов к Бархатову.

- Понял, понял. Идея! Что, не хватает денег?

- Их всегда не хватает, - философски заметил Чибисов.

- Можно подкинуть, - сказал Лев Григорьевич. - Только делать все надо с умом. Пусть инициатива исходит снизу, от горсовета.

- Это мы сочиним, - заверил Чибисов.

Утром, когда возвращались в Зорянск, гости не переставали хвалить Самсонова и Чибисова за прекрасно проведенное время. А вечером, когда провожали Бархатова и Раупса на поезд, в багажнике самсоновской "Волги" лежали предназначенные для гостей две цветастые коробки с "сувенирами".

* * *

В понедельник Авдеева вызвал к себе заместитель прокурора области Первенцев.

- С Измайловым беседовали? - спросил он.

- Беседовал.

- Факты, что в жалобе, подтвердились?

- Да как вам сказать... - ответил Владимир Харитонович.

И передал разговор с зорянским прокурором, состоявшийся в субботу.

- Ну и что? - спросил Первенцев. - Главное Измайлов не отрицал, так? Пошел к посторонней женщине? Пошел. Выпивал с ней? Выпивал.

- Два бокала шампанского, - заметил Авдеев.

- Да еще остался на ночь в отсутствие мужа, - пропустив мимо ушей замечание Авдеева, закончил заместитель прокурора.

- Элем Борисович, почему посторонняя? Измайлов же объяснил: когда-то она была его первая любовь. А это чувство, можно сказать, святое... Ну откуда ему было знать, как все обернется, как истолкует муж. Ведь там оставался еще один гость, да исчез под утро...

- Должен был подумать о последствиях, - раздраженно сказал Первенцев. - Мы не можем никому позволить пятнать нашу с вами форму. Призываем к соблюдению нравственности, порядочности, и если сами будем нарушать...

- Но ведь надо разобраться, - не удержался Авдеев. - А если тут недоразумение?

- Ничего себе недоразумение, - покачал головой зампрокурора.

- А почему бы и нет, - убеждал Первенцева Владимир Харитонович. Допустим, этот Белоус не ведал, что его жена и Измайлов знакомы еще с Дубровска... Вот сгоряча и бахнул жалобу. И мы погорячимся. Белоус, может, сослепу, по глупости, но мы-то должны сейчас подумать...

- Сейчас, говоришь? А я уверен, товарищ Авдеев, что нам нужно было раньше подумать... Когда назначали Измайлова прокурором. Вот тогда действительно следовало подумать: можем ли ему доверять такой пост? Кстати, что известно о его прошлом?

- Оно не богато приключениями.

- И все же? Хотелось бы услышать о нем поподробнее... Или вы не готовы?

- Почему же, - пожал плечами Владимир Харитонович. - Я знаю жизнь Измайлова не только по бумагам. Родился он в селе Краснопрудном. Отец одним из первых вступил в колхоз. Но в начале тридцатых годов по ложному доносу был обвинен в кулачестве. Хотя какие они были кулаки? В хозяйстве имелась одна корова да лошадь, которую Измайловым выделил сельский Совет. Он сумел отстоять свою правоту, но сколько это стоило сил и здоровья!

- Простите, Владимир Харитонович, - перебил его Первенцев, - если так было с отцом, то у сына могла затаиться обида, возникнуть определенный комплекс... Как вы полагаете?

- Я считаю, что от этой обиды с детства в душу Захара Петровича если что и запало, то это ненависть к несправедливости. Или у вас есть другие сведения?

- Продолжайте, - не ответив на вопрос, сказал зампрокурора области.

- Потом отец работал лесником. В первые дни Отечественной войны ушел на фронт и вскоре погиб, как многие из их села. Так что в дальнейшем Захара Петровича мать растила одна. И хотя учеба в школе Захару давалась легко, когда осталась за плечами семилетка, встал вопрос, что делать дальше.

В том, первом выборе сыграла, наверное, свою роль память об отце...

В Дубровске, их районном центре, был лесной техникум, куда и поступил Измайлов. Наверное, радовался, что наконец-то матери станет легче. В техникуме платили стипендию и дали место в общежитии. Но мать все равно помогала: чаще продуктами, реже деньгами.

- Извините, Владимир Харитонович, но откуда вам известны такие подробности?

- Как откуда? Мамаша Захара Петровича рассказывала.

- Вы уже успели с ней поговорить? Оперативно... Но насколько это объективно? - многозначительно постучал Первенцев ручкой по столу.

- Настолько, насколько позволяют память и чувства матери, с которой, кстати, я давно знаком, и обо всем этом она мне рассказывала лет пять назад, если не больше... Да и сам Захар Петрович рассказывал, как в студенческие годы приходилось с ребятами по ночам разгружать вагоны. Тяжесть тугих мешков с сахаром, многопудовых бревен, пыль антрацита он, видимо, не забудет никогда.

Поработать лесником Измайлов не успел - летом получил диплом, а осенью его призвали в армию. Перед самым окончанием службы в их часть приехал окружной прокурор и прочел лекцию о профессии юриста, о юридическом факультете. Это и решило судьбу Измайлова.

Пролетели годы учебы в Москве. Затем - направление на следственную работу в суровый, но красивый край - Коми АССР. Там, в Сыктывкаре, он и женился.

Через три года его назначили следователем в Дубровскую райпрокуратуру.

В Дубровске Захар Петрович проработал следователем до самого переезда в Зорянск, куда был переведен помощником прокурора города. Думал, мать поедет с ним, но она отказалась. "Что мне в Зорянске делать? - сказала она. - Со старухами на скамейке языком чесать? Да и порядки в городе другие. Сосед соседу здрасьте не скажет. А тут, в Краснопрудном, вся моя жизнь осталась. В колхозе уважение. И заработок теперь хороший..."

Короче, уговоры оказались бесполезными. Мать осталась в Краснопрудном. А он с женой и сыном спокойно жил в Зорянске.

- Хорошо, допустим. А как насчет взысканий у Измайлова по служебной или партийной линии?

- По партийной чисто, а вот от прокурора области выговор был, один...

- Когда, за что? - допытывался Первенцев.

- Три года назад за необоснованный арест, - ответил Авдеев и, закрыв на столе личное дело Измайлова, взял его в руку, давая понять, что доклад окончен. Но Первенцев попросил его конкретизировать вину Измайлова.

- Будучи уже прокурором города, он дал санкцию на арест одного спекулянта, который купил "Жигули" за шесть тысяч, а продал за десять. Областной суд вынес оправдательный приговор, считая недоказанным умысел на спекуляцию, хотя я лично с такой судебной практикой не согласен...

- У меня такое ощущение, что вы хотите выгородить Измайлова из этой истории с дамочкой...

- Да не только о нем я думаю. Если хотите, и об этой Белоус. Ее репутация тоже пострадает, если брать круто... Хочу разобраться спокойно, по-человечески...

- Не получается спокойно, - перебил Первенцев. - Знаете, что уже говорят? Смеются над нами. В приказе отметили, часы именные дали, а он? Приехал и сразу завалился к любовнице, замужней женщине.

В кабинете воцарилось неловкое молчание.

- Элем Борисович, если вы считаете меня не объективным, поручите это дело другому, - сказал Авдеев угрюмо.

- Вы получили задание от Степана Герасимовича - выполняйте его, сухо сказал Первенцев.

"А сам, будь его воля, передал бы другому", - невесело подумал Авдеев.

- Просто я хочу вам напомнить, - продолжал зампрокурора, - что с нас, прокуроров, спрашивается за такие поступки совсем по другой мерке, чем с других... Помните изречение древних: "Врачу, исцелися сам!.."

"Неужели я действительно миндальничаю? - размышлял уже у себя в кабинете после разговора с начальством Владимир Харитонович. - А может быть, Элем Борисович прав: с нас действительно спрос в отношении морали особый. И до конца ли мне открылся Измайлов? Что-то он недоговаривает... Но я-то сам стараюсь объективно подойти ко всему этому?"

У Авдеева было даже поползновение пойти к Зарубину и попросить освободить его от проверки. Но он тут же отказался от этой мысли: еще подумают, что он хочет спрятаться в кусты...

Владимир Харитонович набрал номер телефона медицинского училища, где, по словам Измайлова, работала Марина Антоновна Белоус. Авдеев решил пригласить ее и мужа для беседы. У него все еще теплилась надежда, что супруги образумятся и поймут. Каких только недоразумений не бывает в жизни.

Но комендант общежития училища Белоус Марина Антоновна в пятницу подала заявление об отпуске за свой счет, и просьба ее была удовлетворена...

- А какую указала причину? - спросил Владимир Харитонович.

- По семейным обстоятельствам, - ответили ему. - В субботу Марина Антоновна срочно вылетела к дочери.

Авдеев позвонил на станцию скорой помощи, где Федор Михайлович Белоус работал шофером. Но выяснилось, что у него выходной день. Помпрокурора взял номер его домашнего телефона.

Белоус был дома. Авдеев представился и попросил, если у него есть время, зайти в прокуратуру.

- Могу зайти, - ответил шофер спокойно.

Он появился в кабинете помпрокурора через полчаса. Лет пятидесяти, сухощавый, с глубокими морщинами на лбу, темнолицый, с серыми внимательными глазами. Одет Белоус был в добротный, несколько старомодный костюм. Верхняя пуговица белой рубашки была расстегнута.

Когда он сел напротив Авдеева и положил руки на колени, Владимир Харитонович обратил внимание на его короткопалые кисти. Такие обычно бывают у шоферов - с навсегда въевшимся в поры машинным маслом. И еще одна деталь: на правой руке между большим и указательным пальцами татуировка маленькое, пронзенное стрелой сердечко.

- Вот, хочу с вами поговорить по поводу вашей жалобы, товарищ Белоус, - начал Владимир Харитонович.

- А что об этом говорить, - пожал плечами шофер. - Уже все сказано. Вашим прокурором из Зорянска. Лучше, по-моему, не скажешь...

- Вы давно женаты, Федор Михайлович? - решил изменить тактику Авдеев, потому что по существу, видимо, сразу говорить не следовало.

- Товарищ начальник, а это, по-моему, без разницы... Год, десять, что вам от этого?

Владимир Харитонович несколько смешался: Белоус явно не был расположен к доверительной беседе. Авдеев чувствовал, что он очень зол. Той тихой злобой, которая бывает страшна и непреодолима.

- А по-моему, разница есть... Когда человека знаешь много лет, то, наверное, веришь ему... Во всяком случае, понимаешь.

- Баба может и через двадцать лет замужества сделать подлянку. Такая у них порода паскудная... Марина у меня вторая жена... Хватит, с первой хлебанул. Одну треть в каждую получку отрывает. А моих ли кормлю - еще бабушка надвое сказала... Насчет веры - своим глазам я верю, и баста. И пусть тысячу раз скажут - мне пустой звук...

- Жена ваша действительно к больной дочери улетела? - спросил Авдеев.

- Мне теперь до фени - хоть в Африку. Буду я свою нервную систему тратить. Пососали из меня денег - хватит.

- Хорошо, товарищ Белоус. У меня к вам такой вопрос. - Владимир Харитонович решил напрямую. - А может, это недоразумение? Вижу, вы озлоблены, но подумайте: не показалось ли вам? Сгоряча что не померещится...

Глаза у Белоуса сузились, на скулах заходили желваки. Но он сдержался.

- Э, нет, товарищ начальник. Чувствую, куда гнете. Да ничего не получится у вас. За дурака себя держать никому не дам. - Он резко встал. Хотите, чтобы я отходную дал? Забрал назад заявление? Своего оберегаете? Лопуха какого можете уговаривать, а меня - не советую. Не лыком шит. И еще более скажу: спустите вашему Измайлову, я насчет него такое сообщу...

Когда он ушел, Авдеев долго сидел, думал.

"А может быть, он прав?" - размышлял Авдеев.

После обеденного перерыва к помощнику прокурора области зашел Измайлов.

- Скажите, Захар Петрович, - спросил у него Авдеев. - Только прямо... Было у вас что-нибудь с Мариной Белоус в ту самую пятницу?

Захар Петрович мрачно ответил:

- Мы, кажется, выяснили это в прошлый раз...

* * *

Утром во вторник Измайлов выехал в Зорянск. Скорый поезд мчался как угорелый, пролетая маленькие станции, переезды, мосты. Захар Петрович почти все время простоял в коридоре.

Больше всего его угнетала неизвестность. Вчера, когда у него состоялся последний разговор с Авдеевым, Владимир Харитонович как-то неуверенно сказал ему: "Езжайте, исполняйте свои обязанности". Держался начальник отдела кадров официально, обращался только на "вы". И на прощание добавил: "Если вы нам понадобитесь, позвоню".

Еще тогда Измайлов подумал, сколько раз он сам произносил эту фразу. Она казалась обычной, а вот теперь прозвучала настораживающе...

Припомнилась Захару Петровичу и такая деталь. В отделе общего надзора облпрокуратуры кто-то обронил фразу, что ему, Измайлову, нашли, кажется, заместителя, без которого он работал уже почти год. Прежний был избран народным судьей.

Выходит, срочно ищут замену? Возможно, будь у него зам, ехал бы теперь домой разжалованный. Прикинув так и этак, Измайлов подумал: если бы вопрос стоял именно так, что мешало руководству назначить Ракитову временно исполняющей обязанности городского прокурора?

"Нет, - решил Измайлов. - Ольга Павловна слишком молода. Опыта не хватает. В этом, наверное, все дело. Вот почему срочно стали искать зама".

В Зорянск Захар Петрович прибыл в девятом часу. На автобус не сел, а пошел домой пешком. В душе нарастала тревога: как вести себя с женой? Рассказать или нет? И то, и другое сделать было трудно. За их долгую совместную жизнь, если он и пытался что-то скрыть, пусть даже мелкие служебные неприятности, Галя это чувствовала сразу, так что он не мог не открыться.

Но, с другой стороны, каково будет узнать Гале, что облпрокуратура проверяет заявление Белоуса...

О том, что жена будет страдать, он знал. Галина ревновала его, особенно в первые годы их жизни. Однажды дело дошло чуть ли не до развода...

"Нет, - принял окончательное решение Измайлов. - Пока говорить Гале ничего не буду. Может, рассосется, а я заставлю ее переживать".

Открывая дверь своей квартиры, Захар Петрович внутренне собрался и вошел с деланно счастливой, но несколько усталой миной на лице.

- Привет! - крикнул Володя из кухни.

- Здорово! - как можно бодрее ответил отец. - Один?

- С Курлыкой.

Журавль сидел посреди кухни, долбя клювом по линолеуму, на котором Володя разбросал кусочки хлеба.

- Выздоравливает? - спросил Захар Петрович, садясь на стул.

- Приходил дедушка Айболит. Через недельку можно ставить протез.

Айболитом они звали ветеринара, которому на самом деле было всего лет двадцать пять.

- А где мама?

- В школе.

- Ну да... - Захар Петрович посмотрел на часы; вопрос был глупый: в это время жена всегда находилась в школе.

- Именные? - улыбнулся Володя, имея в виду часы.

- Не видишь, старые...

- А я думал, уже фасонишь...

- Откуда знаете?

- Инга Казимировна звонила. Поздравляла маму... Золотые, наверное?

- Деревянные, - отшутился Захар Петрович.

- Покажи, а? - попросил сын.

Отец достал из чемоданчика синюю коробочку. Володя вынул часы и с выражением прочел на задней крышке:

- "Прокурору З. П. Измайлову..." - И вдруг рассмеялся: Представляешь, если какой-нибудь вор срежет? Вернет со страху.

- Ну и мысли у тебя, - покачал головой Захар Петрович.

- Ничего себе часики, - примерил на руку часы Володя. И, возвращая отцу, сказал: - Только почему часы? Их в любом магазине купить можно... Именное оружие - это я понимаю! Как в революцию! Показал бы ребятам ахнули бы!..

Болтая с сыном, Захар Петрович чувствовал, как с души стекает, уходит тяжесть.

- Знаешь, ты сообрази мне чего-нибудь поесть, - попросил он. - А то мне надо привести себя в порядок и на работу...

- Это пожалуйста. Мать тут наготовила для тебя. Ждали еще вчера...

Измайлов позвонил Веронике Савельевне и попросил прислать Мая. Затем полез под душ, словно желая смыть с себя все рдянские неприятности.

За завтраком Курлыка просил подачки и старался на лету поймать кусочки. Володя сообщил, что в субботу и воскресенье они с матерью были в Матрешках - отвез дядя Боря - и брали с собой журавля. Деревья все окучили и полили, хотя в четверг и прошел хороший ливень.

"Забота о саде - подарок мне, - подумал Захар Петрович. - А я какой приготовил им?.."

Но он тут же еще раз дал себе слово не думать о происшествии с Мариной, вспомнив пословицу: бог не выдаст - свинья не съест. А если уже выдал, что теперь поделаешь...

...Возле дома на стоянке красовался вымытый, надраенный "Москвич". Май тоже сиял. И не смог удержаться, чтобы не поздравить шефа с именными часами.

- А знаете, Захар Петрович, - сказал шофер, ведя машину по улицам Зорянска, - во Франции поймали одного вора. По отпечаткам пальцев...

- И что же в этом удивительного? - спросил Захар Петрович.

- А в том, что ворюгой оказалась обезьяна, которую люди научили чистить квартиры. Представляю, какая морока была для полиции - отпечатки пальцев есть, а домушника схватить не могут...

- Как же все-таки вышли на обезьяну?

Май почесал затылок:

- А вот про это не было написано...

- Жаль, - усмехнулся Измайлов. - Как раз самое интересное...

...Первое, что бросилось в глаза Измайлову, когда он зашел в прокуратуру, это пышный букет цветов на столе у Вероники Савельевны. Да и сама секретарь выглядела празднично в своем светлом платье из искусственного шелка. Она тоже поздравила Захара Петровича. Как и Ракитова, к которой прокурор зашел сам.

- На машиностроительном были? - спросил у Ольги Павловны Измайлов.

- Была.

Помощник прокурора рассказала о посещении завода и о том, что Самсонов отказался ее принять.

- Элементарная невежливость! - возмущалась Ракитова.

- Да нет, скорее тактика, - сказал прокурор. - Но меня удивляет другое... Неужели все, что мы указали в нашем прошлогоднем представлении, снова повторяется?

- Похоже... Я думаю, что нарушений даже еще больше.

- Да? - вскинул на нее изумленные глаза Захар Петрович. - Ну что ж, придется, наверное, снова провести проверку на заводе. И тщательную. Пожалуйста, займитесь, Ольга Павловна.

- Хорошо, Захар Петрович...

- Я вот еще о чем хотел спросить. Насчет Будякова, ну, мальчика, который сбежал из дома, есть о нем известия?

- Пока нет. Милиция занимается. Я слежу...

От Ракитовой Измайлов пошел к Глаголеву. После приветствия поинтересовался, что нового в деле Зубцова.

- Послал запрос в Торговую палату и Министерство внешней торговли. Пусть сообщат, в какой стране производились или куплены товары, что найдены в чемодане.

- Это вы правильно сделали, - одобрил Захар Петрович. - А в отношении аварии?

- Милиция работает. Пытаются выяснить, что делал Зубцов накануне автокатастрофы: с кем встречался, куда и с кем ездил...

- Есть какая-нибудь зацепка?

- Увы, - развел руками следователь. - Пока ничего... Мать Зубцова говорит, что вечером у ее сына кто-то был. Потом Зубцов сел в машину и уехал...

- А что, она не видела гостя?

- В том-то и дело, что нет. У сына отдельный вход.

- Мужчина или женщина?

- Толком от нее ничего не добьешься. Совсем глухая старуха. Слышала только, как музыку крутили...

- А что говорят о том вечере соседи?

- У Зубцовых двор - что крепость. Забор высоченный, злая собака...

- Не видели, с кем тогда уехал радиомастер?

- Нет, Захар Петрович, не видели.

- Да, недалеко вы продвинулись по этому делу, - сказал Измайлов. И посоветовал: - Попробуйте пройтись по связям Зубцова. Понимаете, Евгений Родионович, мы должны точно знать, как же случилась авария. Чтобы идти дальше.

- Я все отлично понимаю. - Следователь выдвинул ящик стола, вынул какую-то бумажку и повторил: - Очень хорошо понимаю, Захар Петрович...

Измайлов почувствовал: Евгений Родионович чего-то недоговаривает. И спросил:

- У вас есть ко мне вопросы?

- Есть... - не очень уверенно ответил Глаголев. - Но это не касается дел... Вернее, касается, но совсем с другой стороны... - Он замолчал.

- Ну, говорите, говорите, - подбодрил его прокурор.

- Вот, получил наконец, - протянул он Измайлову бумажку. - Два года мама добивалась... Это было очень сложно.

На бланке Московского научно-исследовательского института глазных болезней имени Гельмгольца сообщалось, что Глаголеву предоставляется место для стационарного лечения.

- Вы не подумайте, Захар Петрович, - начал было оправдываться следователь. - Но если я сейчас не поеду...

- Нет-нет, - перебил его Измайлов. - Такую возможность нельзя упускать ни в коем случае.

Захар Петрович перед отъездом в Рдянск узнавал в их поликлинике втайне, конечно, от Евгения Родионовича, - как у него со зрением. Ответ был малоутешительным. Травматическая катаракта, причем в прогрессирующей форме. И когда Измайлов спросил у Межерицкого, что это такое, тот ответил: "Дело дрянь. Обычно кончается полным помутнением хрусталика, то есть того, чем мы видим. Затем - операция. Но и она не обязательно помогает..."

- Езжайте, Евгений Родионович.

- А дела? - обрадованно и в то же время озабоченно спросил Глаголев.

- Передадим другому следователю. - Захар Петрович ободряюще улыбнулся: - Не думайте об этом. Думайте о том, чтобы вас поскорее вылечили...

Прокурор пошел к себе, заглянув по пути в кабинет Гранской. Инги Казимировны не было. Он сказал Веронике Савельевне, чтобы Гранская зашла к нему, как только появится.

За время отсутствия Захара Петровича в Рдянске накопилась масса дел, и он ушел в них с головой.

Гранская зашла после обеда. Как всегда - в форме. Нужно признаться, ей она была весьма к лицу. Насколько помнил Измайлов, в Зорянске он не видел Ингу Казимировну в другом платье. И немало удивился, когда, идя как-то по московской улице, был окликнут интересной незнакомой женщиной в белом брючном костюме, с распущенными по плечам волосами цвета червонного золота и в темных очках, закрывающих пол-лица. Только по голосу - низкому, хриплому контральто - узнал своего следователя.

Гранская была красива, хорошо сложена. Кто-то в шутку назвал ее первой леди зорянской прокуратуры. Ей было за сорок, но ее лет ей не дал бы никто. Удивительно, как она находила время и силы следить за собой работа следователя (а Инга Казимировна отдала ей почти два десятка лет) тяжела для мужчины, не говоря уже о женщине.

Семейная жизнь у Гранской не сложилась. Как и почему, Захар Петрович не знал, а Инга Казимировна никогда об этом не говорила. С мужем, с которым они поженились еще на студенческой скамье (кто он был и чем занимался, прокурору тоже не было известно), прожила чуть больше года. И своего сына Юру воспитывала одна. Он производил странное впечатление: близорукий, молчаливый, однако имел атлетическую внешность, хотя спортом вроде и не занимался.

Жена Захара Петровича говорила, что почти все девчонки-старшеклассницы были влюблены в сына Гранской, но он не дружил ни с одной. Его так и прозвали - Печорин. Всегда был один, всегда в стороне. По словам же Инги Казимировны, он весельчак и острослов.

Размышляя об этом расхождении, Измайлов пришел к выводу, что Юра, наверное, вел себя по-разному на людях и дома, и его открытость распространялась только на мать. А жили они душа в душу. Если Инга Казимировна задерживалась на работе, непременно звонила домой, предупреждала, причем обязательно ставила сына в известность, когда вернется, через полчаса, час, полтора.

После школы Юрий поступал в МГУ, но не прошел по конкурсу и был призван в армию. Инга Казимировна говорила, что это, возможно, и к лучшему: станет настоящим мужчиной.

И действительно, когда Юрий, демобилизовавшись прошлой осенью, зашел в прокуратуру, Захар Петрович узнал его с трудом. Юра отпустил усы, еще шире раздался в плечах, и в его манерах появилась какая-то взрослость, уверенность. Не пробыв в Зорянске и месяца, он уехал в Москву, чтобы готовиться к новому штурму университета.

Инга Казимировна собиралась в отпуск, наверное, чтобы побыть с сыном. И вот теперь Захару Петровичу предстоял не очень приятный разговор - надо было просить Гранскую принять к производству дела Евгения Родионовича.

Поговорили о конференции, о знакомых в Рдянске. Начал Измайлов издалека:

- Насколько я знаю, Инга Казимировна, в этом году в Москве, кажется, нет международного кинофестиваля?

- Нет, - подозрительно посмотрела на прокурора Гранская, сразу поняв, куда он клонит.

Дело в том, что Гранская страстно увлекалась кино. И, когда в Москве проходил фестиваль, непременно в это время брала отпуск и ехала в столицу. Никакое обстоятельство не могло заставить ее отказаться от этого. Захар Петрович знал увлечение Гранской и в преддверии такого события не поручал ей срочных и сложных дел...

- Значит, нет, - произнес Измайлов, глядя в окно.

- Но в конце сентября неделя французских фильмов, - многозначительно произнесла Гранская.

Наступило неловкое молчание.

- Не тяните за душу, Захар Петрович, - наконец попросила Инга Казимировна.

И Захар Петрович рассказал ей о том, какое отчаянное положение у Глаголева со зрением и что есть единственный, может быть, последний шанс лечь в Институт Гельмгольца, и было бы преступно, по-человечески недопустимо этот шанс ему не использовать...

- Не надо меня уговаривать, - сказала Гранская и невесело усмехнулась. - Кто согласится прослыть черствым, бесчувственным эгоистом... Когда принимать дела?

- А чего тянуть? Тем более, Глаголеву надо выезжать срочно... И хочу обратить ваше внимание, - сразу перешел к делам Измайлов, - на историю с неизвестным чемоданом. Ну, связанную с погибшим радиомастером Зубцовым.

- Знаю. Евгений Родионович делился, - кивнула Гранская.

Захар Петрович выложил ей свои соображения, которые в свое время высказывал Глаголеву.

* * *

В восемь часов вечера с минутами Инга Казимировна сошла с загородного автобуса у "Привала".

Рядом с ресторанчиком располагался кемпинг, где останавливались автотуристы, направлявшиеся на юг, к морю...

Гранская сразу увидела знакомую желтую "Волгу". Когда Кирилл приехал в первый раз на новой машине, Инга Казимировна посмеялась - несолидный цвет. Он сказал: "Под твои волосы..."

"Бедный Кирилл, - вздохнула Гранская, подходя к машине. - Мчался за тысячу километров, чтобы услышать сюрприз..."

Она заглянула в салон "Волги". Запыленная машина еще дышала теплом южных дорог. Водителя не было. На заднем сиденье - букет незнакомых экзотических цветов. В это время ее обняли за плечи крепкие загорелые руки, шею защекотала шелковистая борода.

- Кирилл, родной, - засмеялась Инга Казимировна, не пытаясь освободиться из объятий. - Кругом же люди...

Кирилл был в защитного цвета рубашке с закатанными рукавами, в выцветших джинсах и кедах. На голове - узорчатая узбекская тюбетейка. Кто бы мог подумать, что это - член-корреспондент Академии наук, доктор географических наук, профессор МГУ.

- Я голоден, как стая волков. - Кирилл потащил Ингу Казимировну в ресторанчик, не забыв, однако, прихватить цветы. - С пяти утра за рулем.

- Нас выгонят, - сказала Гранская. - У тебя вид свихнувшегося хиппи.

- Здесь ко всему привыкли, - успокоил ее Кирилл. - Туристы...

Официантка невозмутимо приняла у них заказ.

- И вазу для цветов, - сказал Кирилл.

Девушка в накрахмаленном кокошнике бросила взгляд на подвявшие крупные белые цветы, улыбнулась и принесла литровую банку с водой. Кирилл отделил ей часть букета, чем весьма смутил официантку, остальные цветы поставил в банку.

- Как Юрка? - спросила Инга Казимировна, глядя, как ее спутник, не дождавшись заказанных блюд, ест хлеб, густо намазанный горчицей и посыпанный солью.

- Юрка молодец. Уже ходит под землю...

- Это опасно?

- Это надо. И запомни: хочешь остаться ему настоящим другом, не задавай подобных вопросов. Он будет всю жизнь лазить по отвесным склонам, спускаться в пещеры, спать на морозе и ветру, заглядывать в пасть вулканам...

- Это обязательно?

- Нет. Но если он не будет этого делать, то станет кабинетной крысой, а не географом.

- Ясно, - кивнула Гранская.

Ей так захотелось запустить руку в жесткий бобрик волос Кирилла, взять в ладони его шершавое от солнца и ветра лицо, трепать кудрявую, мягкую бороду. И хотя Кирилл говорил, вернее, старался говорить жестко, его серые глаза, почему-то помолодевшие от черного загара, смотрели ласково и доверчиво.

Она вспомнила их первую встречу. Встречу, на которую Инга Казимировна ехала, задыхаясь от гнева и несправедливости. Юра, ее Юра, день и ночь читавший запоем все, что относится к разным путешествиям, географическим открытиям, покорению новых земель, знавший биографии Колумба, Кука, Миклухо-Маклая, Пржевальского назубок, завалил на вступительных экзаменах в университет любимый предмет - географию. Он получил тройку. Конечно, она понимала, изменить ничего нельзя было, и все же хотела узнать от экзаменатора, почему так случилось? Втайне она думала, что сына срезали намеренно: надо было кого-то утопить, чтобы кого-то принять по блату. Парень из провинции, поддержки никакой, рыпаться не будет...

"Злодей", как она узнала, был некто Шебеко Кирилл Демьянович. Он встретил ее официально-вежливо, потому что уже привык выслушивать жалобы, просьбы и стенания родителей абитуриентов-неудачников. Сухощавый, в элегантном дорогом костюме, с чемоданчиком-кейсом, похожий на чиновника, Кирилл Демьянович спокойно объяснил Гранской, что ее сын отвечал посредственно, путался и, в общем-то, тройки заслуживает. Впрочем, и пятерка его бы не выручила - по остальным предметам он получил четверки и нужное для поступления количество баллов все равно не набрал бы.

Что она ему наговорила, Инга Казимировна не помнит. "Была как львица", - сказал потом Кирилл.

А когда мать и сын, смирившись с неудачей, собирались возвращаться в Зорянск, в квартире, где они остановились у родственников, раздался телефонный звонок. Шебеко растерянно и почтительно попросил разрешения встретиться с Ингой Казимировной.

Думая, что эта встреча имеет отношение к поступлению сына в МГУ (мало ли что: кто-то отсеялся, кто-то передумал, вот и освободилось место), Гранская помчалась в сквер напротив Большого театра, совсем не подумав, что официальных свиданий на улице не назначают.

Грозный профессор нервно расхаживал под деревьями и, увидев Ингу Казимировну, вроде бы сильно оробел. Извинившись за звонок и поблагодарив, что она пришла, Кирилл Демьянович попросил выслушать его внимательно.

- Уважаемая Инга Казимировна, - начал он, когда они сели на скамейку, - хочу предупредить вас сразу: вашему Юре я помочь ничем не могу. Да и не в моих принципах... А вот не встретиться с вами я просто не мог... Понимаете, что-то со мной случилось... Хотя я уже давно не мальчик...

Оторопевшая Гранская только и спросила:

- Откуда вы узнали наш телефон?

Сработал следовательский рефлекс.

- У паренька, с которым ваш сын поступал в университет, - пробормотал профессор. - Конечно, ваше право встать и уйти... Но прошу вас, не делайте этого...

Она решила "сделать это". В голове мелькнуло: может быть, Шебеко назначает свидание не первой матери абитуриента (или самой абитуриентке). Правда, в таком случае должно было бы последовать уверение, что он поможет с поступлением и так далее (опять логика следователя)...

Шебеко робко пригласил ее вечером в Большой зал консерватории. И хотя это понравилось Гранской (обычно мужчины, с которыми она знакомилась у приятелей в Москве, тут же звали к себе домой или "где-нибудь посидеть"), она отказалась.

В заключение профессор, совсем стушевавшись, попросил разрешения отвезти ее на своей машине домой.

- Спасибо. Доеду на метро, - ответила Инга Казимировна, поднимаясь.

Он пошел к машине, стоявшей у Малого театра, она - к подземному переходу.

И надо же было ей оглянуться! Инга Казимировна увидела, как рассерженный инспектор ГАИ что-то гневно доказывал Шебеко, а тот растерянно шарил по карманам. Профессор явно влип в неприятность.

Гранская подошла к ним.

- Поедем в отделение, там разберемся! - решительно заявил гаишник, берясь за ручку дверцы машины.

- Что случилось? - спросила Инга Казимировна.

- А вам что надо, гражданочка? - сурово спросил страж порядка.

- Значит, надо, - властно ответила следователь.

Ее властность, которая безотказно действовала на всех, сработала и теперь.

- Прошу на минуточку, - сказала она лейтенанту.

И, отведя его в сторонку, показала свое служебное удостоверение, поинтересовалась, в чем дело.

- Здесь стоянка запрещена. И прав у гражданина нет. Говорит, дома забыл. Вообще, никаких документов...

- Верно, забыл. Потому что спешил, - подтвердила Гранская.

- Куда? - осторожно спросил инспектор.

- Ко мне на свидание...

- А-а, - протянул лейтенант, задумался, понимающе кивнул и, откозыряв, сказал: - Если так - другое дело. Можете следовать...

Гранская подошла к Шебеко, дожидавшемуся в машине, и, сев рядом, приказала:

- Поезжайте.

- Куда? - удивился профессор.

- Домой. Нельзя же раскатывать по Москве без прав...

- Действительно, не знаю, что со мной... - признался Кирилл Демьянович. - Забыл права в другом пиджаке. Никогда такого не было...

Долго ехали молча.

- Простите, - начал Шебеко, - что у вас за власть, если вы вот так запросто с милицией?

- Работаю в прокуратуре, следователем, - просто ответила Гранская.

Он взглянул на нее и вдруг рассмеялся.

- Разве это смешно? - спросила Инга Казимировна.

- Забавно. - Кирилл Демьянович продолжал улыбаться чему-то своему, а потом сказал, уже серьезней: - Представляю, что вы подумали, когда я попросил вас приехать к Большому театру...

- Почему вы так считаете? - От его слов Гранской стало как-то неуютно: ведь он прав, нехорошие мысли у нее действительно возникали.

- Простите, но мне кажется, что у следователей особый взгляд на людей и их поступки. Профессиональный, так сказать...

- Вовсе нет, - буркнула Инга Казимировна, хотя и в этом случае Шебеко был в какой-то степени прав: каждая специальность накладывает отпечаток на мышление человека.

- Значит, предубеждений никаких нет? - спросил профессор.

- Нет, - улыбнулась Гранская.

Этот человек уже чем-то заинтересовал ее, своей открытостью, что ли, и какой-то внутренней интеллигентностью.

- Приглашаю на чашку кофе. Потом я вас все-таки отвезу домой. Должник как-никак...

- Ничего особенного я для вас не сделала, - сказала Инга Казимировна, выбираясь из машины и направляясь вместе с профессором к подъезду. Разобрались и отпустили бы.

- Но штраф слупили бы или - прокол... - рассмеялся он.

Открыла им старушка с полным лицом и в накинутой на плечи шали.

- Познакомься, мама, Инга Казимировна... А это - Ольга Липовна...

- Господи, какая вы красивая, - не удержалась старушка.

- Мама... - недовольно произнес Шебеко, краснея.

- А что? Красота - дар божий...

Вот так впервые Инга Казимировна вошла в дом Кирилла.

Тогда он еще не был членкором и ездил на "Жигулях".

Правда, был другой дом, где, собственно, Шебеко и жил. С двумя подростками-дочерьми и женой-геологом, наезжавшей в Москву на несколько дней в году, так как большей частью она работала в экспедициях. Но давно уже не было меж ними ничего общего, кроме детей.

Гранская и Шебеко встречались обычно в кемпинге у "Привала". Он приезжал на машине, она - автобусом. Дома у Инги Казимировны Кирилл был всего два раза. Вечером. Она старалась, чтобы их не видели вместе: город маленький, могли пойти суды-пересуды. Ведь не объяснишь всем, что он с первых же дней их знакомства просил ее переехать в Москву и стать его женой. Но Инга Казимировна отказывалась - слишком сложное у него было положение в семье. Кирилл настаивал. Говорил, что у жены его есть другая любовь, что она поймет...

- Погоди, Кирилл. Вот выдашь своих дочек замуж, тогда будет проще, сказала она ему однажды. - Нам ведь и так хорошо...

Больше этого вопроса он пока не поднимал, так как знал: если Инга Казимировна решила, так оно и будет.

А им действительно было хорошо. Еще и оттого, что Кирилл прямо души не чаял в Юре. Когда парень вернулся из армии, он забрал его в Москву, поселил у Ольги Липовны. Юра привязался и к Кириллу Демьяновичу, и к доброй старушке. Зимой Юра ходил на подготовительные курсы, по музеям, на лекции.

Весной Шебеко поехал в экспедицию от МГУ на Черноморское побережье Кавказа и взял с собой Юрия...

- Кирилл, экспедиция не помешает ему готовиться к экзаменам? спросила Инга Казимировна, когда официантка наконец принесла им первое.

- Так это идеальный вариант, - ответил Шебеко с полным ртом. Загорай, читай книги. Не то что в Москве. Нет соблазнов. Трудовой стаж идет. Девочки не звонят...

- А что, часто звонят? - насторожилась Инга Казимировна.

- Он у нас парень нарасхват...

Ей было приятно это "у нас". А вот девочки...

- Не волнуйся, у Юрия голова сидит на плечах крепко, - успокоил ее Кирилл.

- Как он в экспедиции питается?

- Прекрасно! Каша, макароны, тушенка... - Он засмеялся. - Все матери одинаковы... Да ты сама увидишь, у нас там здорово!

"Если увижу", - подавила вздох Гранская. Она должна была ехать с Кириллом в экспедиционный лагерь. Недели на две. Затем - втроем в Москву. И вот, не получилось. Инга Казимировна не хотела пока говорить об этом, чтобы не омрачать сразу радость встречи.

Кирилл по-своему расценил ее озабоченность. Накрыв ладонью ее руку, он сказал:

- Все будет о'кей, Ингуша... Ты знаешь, я очень счастлив... Понимаешь, мужчине обязательно нужно иметь сына. Это как бы твое продолжение... А у меня теперь есть Юрка... Нет, ты не подумай, я люблю своих девчонок...

- Да, прости, как они?

Кирилл молча стал есть второе. Ответил потом:

- Она приезжала...

"Она" - это его жена.

- Накупила им кучу тряпок, - продолжал Шебеко. - Сколько можно! Неужели в шмотках все дело?

Он вздохнул. Гранская больше расспрашивать не стала - это был "пунктик" Кирилла. Он боялся, что дочери слишком заняты "вещизмом", а мать поощряла их в подобном увлечении.

- Ну, а твои успехи? - намеренно перешла Инга Казимировна на другое.

И он с увлечением стал рассказывать, какие интересные открытия сделаны экспедицией.

Дело в том, что в начале семидесятых годов в Абхазии, неподалеку от селения Дурипш, была обнаружена третья в мире по глубине пещера - 1200 метров. Самое удивительное - на дне ее лежал вечный снег. Так что это уникальное явление природы заинтересовало не только спелеологов специалистов по пещерам, но и гляциологов - ученых, занимающихся исследованием ледников и снежников. Короче, для любого географа это был клад.

- Фантастика, да и только, - говорил Кирилл. - Наверху субтропики, чайные плантации, мандарины, а внизу - Арктика...

Они просидели в "Привале" до самого закрытия. И, когда вышли, Гранская сказала:

- Я думаю, Кирилл, тебе нужна ванна и чистая постель.

Он с благодарностью посмотрел на нее и подал ключи от машины. Как и всегда, до Зорянска машину вела Инга Казимировна.

"Дома ему и скажу, что моя поездка отменяется", - решила она.

* * *

Захар Петрович задержался на работе. И, когда пришел домой, застал Галину расстроенной. Она была у Будяковых.

- Просто сердце разрывается, - говорила жена. - Это же надо, на одну семью столько несчастий... Неужели милиция не разыщет мальчика?

- Разыщут, разыщут, будь уверена, - успокоил ее Захар Петрович.

- И еще муж Будяковой...

- А что муж?

- Вот с такой шишкой на лбу! В воскресенье напился, упал. Дружинники подобрали на улице, свезли в медвытрезвитель...

- Значит, Будякова говорила правду, - недовольно заметил Измайлов.

- О чем?

- Да о том, что часть денег ему на заводе все-таки выдают на руки...

И он подумал про себя: надо еще раз напомнить Ракитовой, чтобы и этот вопрос был выяснен в ходе проверки.

Потом Галина расспрашивала, как было в Рдянске. Он отвечал коротко: конференция как конференция, вот только выступление его не очень удалось. Наверное, переутомился перед этим. Об истории с Мариной он, как и решил, не сказал ни слова.

- За выступление не переживай, с кем не бывает, - сказала жена.

Они были одни, Володя ушел к приятелю. Сели обедать. Галина поинтересовалась, заходил ли Захар Петрович к Авдеевым, вообще, как они живут. Этот вопрос смутил Измайлова. Как объяснить, почему он не был дома у Владимира Харитоновича? Сказать правду не мог, а сочинять что-нибудь не хотелось. Выручил приход Межерицкого.

- Который час? - спросил вместо приветствия Борис Матвеевич.

- А что, у тебя нет часов? - отпарировал Измайлов.

- Да как-то начальство не удосужилось наградить... - Он похлопал Измайлова по плечу. - Значит, скоро в Зорянске будет новый прокурор?

Захар Петрович чуть не поперхнулся супом. Межерицкий, расценив его замешательство как скромность, рассмеялся.

- Я полагаю, теперь тебе прямая дорога в область. А то и выше, в Москву, в Прокуратуру Союза... Кстати, я совсем недавно узнал, что нынешний Генеральный прокурор Союза тоже когда-то начинал с прокурора района в Ростовской области. Так что, Захар, я не удивлюсь, что тебя вызовут в столицу и предложат...

- Там и без нас отлично обойдутся, - справившись с собой, заметил Измайлов. - Садись, поешь с нами.

- Если поднесут, - уселся на стул Межерицкий.

- А что, - встрепенулась Галина, - может быть, действительно по рюмочке? Такое событие...

- Я пошутил, - остановил Галину Борис Матвеевич. - Не суетись. Только что от стола... Я вот по какому делу... Вернее, так сказать, делегирован к тебе...

- От кого?

- От всех, считай, мичуринцев.

Мичуринцами Межерицкий называл членов их садового товарищества.

- Понимаешь, колхоз имени Жданова тянет дорогу к себе. Техника понаехала, асфальтоукладчик, грейдеры... Улавливаешь?

- Да вроде бы.

- Когда еще такой случай представится? Позвони Кулагину, что ему стоит протянуть до Матрешек два километра...

Кулагин был начальником дорожного участка.

Измайлов нахмурился.

- Нет, мы оплатим. Скинемся, - поспешил заверить Межерицкий. - Я думаю, и тебе не жалко будет на такое дело четвертной...

- Что там говорить! - загорелась Галина. - Вот было бы здорово! А то весной и осенью не доберешься, грязь по колено.

- Слушай, Боря, скажу тебе прямо, - решительно ответил Захар Петрович, - Кулагину я звонить не буду.

- О господи, - вздохнул Межерицкий. - Но почему?

- Как будто ты не знаешь.

- Не знаю... Ты же будешь просить дорогу не к своей персональной вилле! Для целого кооператива!

- Двадцать пять рублей - пожалуйста. Даже - сто! - сказал Измайлов. Если все, конечно, будет по закону. Могу со всеми подписать прошение или что там еще, но лично обращаться - уволь. И вообще, не надо обременять меня подобными делами!

- Ах-ах-ах! - покачал головой Борис Матвеевич. - Прямо ангел с крылышками.

- Но нельзя же так, Захар, - поддержала соседа Галина. - Помочь людям - святое дело!

- Можно! - отрезал Измайлов. - Проворуйся завтра у Кулагина кто-нибудь, как я тогда подступлюсь? Тут же мне тыкнут: а для кого дорогу строили?

- Одно другого не касается, - пробовал все-таки уговорить Измайлова Межерицкий. - Ты же будешь обращаться от имени коллектива.

- А это забудется, от кого я прошу. Запомнят, что я просил. Прокурор! Да еще скажут, что заставил. - Он помолчал и заключил: - Все!

Борис Матвеевич насупился:

- Да, с тобой кашу не сваришь...

- Такую - нет.

- Вот так, Боря, всегда, - в сердцах произнесла Галина. - Кругом все все делают, а он словно небожитель!

- Прекрати, Галя! - пристукнул по столу Захар Петрович.

Она безнадежно махнула рукой. Наступило тягостное молчание.

- Ладно, на нет и суда нет, - сказал Межерицкий. Он поднялся, дружески потрепал Измайлова по плечу. - Тебя не переделаешь.

- И не надо, - буркнул тот.

- Ну, я пошел... - И, увидев приковылявшего на кухню журавля, спросил: - А кто ему лягушек ловит?

- Боря, ты все перепутал, - ответила Галина. - Это ведь не цапля...

- Да? - сделал удивленное лицо Межерицкий. - А я хотел подкинуть: на моем участке их видимо-невидимо...

- Радуйся, слизней не будет и других вредителей, - заверила Галина.

- Вот видите, как хорошо, - улыбнулся Борис Матвеевич, - из вашей квартиры никогда не уйдешь без ценной информации...

- Дома будешь? - спросил у приятеля Захар Петрович.

- Мне давно уже никто не назначает свиданий... А что?

Измайлов хотел сказать, что, может быть, заглянет к нему. Была у Захара Петровича потребность поделиться с Межерицким тем, что произошло у него в Рдянске. Но быстро передумал:

- Так, ничего.

Межерицкий вышел.

- Не сердись, Захар, - сказала жена, видя, что он чем-то удручен. Зря я, конечно, ляпнула...

- Не будем, Галчонок, - ласково посмотрел на жену Захар Петрович. - Я знаю тебя не первый день, да и ты - меня... Давай о чем-нибудь другом...

Ему и впрямь хотелось отвлечься от своих невеселых дум.

- Заходила к нам сегодня соседка, под нами живет. Утюг одалживала, у нее сгорел... - начала рассказывать Галина. - Осмотрелась, пока я утюг доставала, и говорит: а у вас квартирка получше нашей...

- Чем же? - спросил Захар Петрович. - Одинаковые.

- Паркет, говорит. На кухне - моющиеся обои...

- А у них?

- Везде линолеум. А кухня покрашена клеевой краской. И вся, говорит, уже облупилась.

- Да? - рассеянно слушал Измайлов.

Тягостные мысли не покидали его.

* * *

Через день Гранская зашла к прокурору, чтобы поделиться с ним своими соображениями о делах, доставшихся ей от Глаголева. Когда подошли к делу о найденном в радиомастерской чемодане с дефицитными товарами, Измайлов спросил:

- С чего думаете начать?

- С обыска в доме Зубцовых. Удивляюсь, почему Евгений Родионович не сделал этого раньше...

- А вы считаете, обыск необходим?

- Да. Но, возможно, сейчас он ни к чему и не приведет - упустили время. Если Зубцов имел отношение ко всем этим джинсам и майкам, то, скорее всего, успел еще при жизни избавиться от улик. Но чем черт не шутит... Вы дадите санкцию?

- Кто остался у него из родных?

- Мать. Пожилая.

Захар Петрович заколебался.

- Волновать старого человека... Ведь сын погиб.

- А что поделаешь? Надо.

- Хорошо, - согласился прокурор. - Еще что?

- Мы подумали с инспектором Коршуновым... На некоторое время установим за домом Зубцова наблюдение.

- Да, это тоже надо было сделать сразу...

- Лучше поздно, чем никогда, Захар Петрович.

- Вот это "поздно" меня и смущает, - сказал прокурор.

- Попробуем.

Инга Казимировна глянула в окно: к зданию прокуратуры подъехал милицейский газик.

- Захар Петрович, это за мной...

- Езжайте.

Измайлов утвердил постановление следователя на производство обыска у Зубцовых и отпустил Гранскую.

* * *

Моросил летний теплый дождь. Он только прибил пыль на узких улочках Северного поселка да отглянцевал листья яблонь и вишен, которые заполонили сады этой тихой окраины Зорянска.

Отпустив машину, Инга Казимировна и инспектор ОБХСС Коршунов с двумя понятыми подошли к глухому высокому забору Зубцова. На калитке стандартная табличка с собачьей мордой и надписью: "Осторожно, злая собака!" Словно в подтверждение этому, со двора раздался яростный лай.

- А где же звонок? - спросила следователь, отыскивая кнопку.

- Какой там звонок, целый набат, - усмехнулся один из понятых пожилой сухопарый мужчина, имея в виду собаку.

- Волк, да и только, - подтвердила другая понятая - женщина лет тридцати.

Коршунов потряс калитку. Пес залаял еще сильнее. Проскрипела невидимая дверь, и старческий голос произнес: "Фу, Цезарь, на место!" Собака теперь только тихо рычала. Лязгнула задвижка на воротах. В приотворенную дверцу выглянуло старушечье лицо, обрамленное черной косынкой.

- Здравствуйте, мамаша, - приветствовал ее старший лейтенант. - Псину уберите, нам надо зайти...

Калитка захлопнулась. Увещевая собаку, старуха куда-то отвела ее и вернулась одна.

- Заходите, - пропустила она во двор пришедших.

- Следователь Гранская, - показала удостоверение Инга Казимировна.

- Как? - приложила к уху ладонь мать Зубцова.

- Вы громче, она плохо слышит, - подсказала понятая.

- Гранская! - почти выкрикнула Инга Казимировна. - Следователь из прокуратуры!

Старуха молча кивнула и повела всех к дому.

Инга Казимировна оглядела двор. Несколько яблонь, клумба, на которой росли нарциссы и пионы.

Неподалеку от дома притулилась железная коробка гаража, покрашенного суриком.

Гранская предъявила хозяйке постановление на обыск.

- Человека нету, а вы... - покачала головой старуха, скорбно поджимая губы. - Господи, и после смерти покоя нет...

- Покажите, пожалуйста, ваше жилище, - спокойно сказала Инга Казимировна.

Это ее спокойствие подействовало на Зубцову.

- С чего начнете? С его половины? - спросила она.

Его - значит, погибшего сына.

- Да, пожалуй, с его, - кивнула Гранская.

Зубцова перебрала связку ключей, нашла нужный, открыла небольшую верандочку, из которой был ход в большую комнату, заставленную и увешанную всевозможными часами.

Часы были самого разного фасона и размера. Но больше всего старинных. В виде бронзовых и фаянсовых статуэток, в деревянных футлярах, украшенных витиеватой резьбой, с боем, кукушками и прочей премудростью.

Гранская от неожиданности остановилась посреди комнаты.

- Богатая коллекция, - произнесла она вслух:

Особенно ее заинтересовали старинные карманные часы, лежащие под прозрачным пластмассовым колпаком.

- Очень долго покойный Владик за ними охотился, - вздохнула старуха, заметив, что диковина обратила на себя внимание следователя.

А вещь была действительно примечательная: в светлом серебряном корпусе, на котором искусной рукой мастера были выгравированы фигуры пастуха и пастушки, обрамленные сложным орнаментом.

- Работают? - поинтересовалась Инга Казимировна.

- А как же, - ответила Зубцова. - Если завести, отбивают полчаса и час, показывают число, месяц...

- Знаменитый "брегет", - подсказал Коршунов.

И Гранская вспомнила строки из "Евгения Онегина": "...пока недремлющий брегет не прозвонит ему обед"...

- Очень любил их Владик... - хозяйка нежно потрогала футляр.

- Ну что ж, начнем, товарищи, - повернулась следователь к понятым, которые застыли у порога, ошарашенные обстановкой.

Складывалось впечатление, что мебель в комнате подобрали под эту коллекцию. Антикварный буфет, тумбочки, старомодная кушетка с высокой спинкой и зеркалом... Единственно, что привлекло здесь Ингу Казимировну как следователя, - сложенные в коробку из-под конфет письма, поздравительные открытки и телеграммы.

- Это я заберу, - сказала Гранская хозяйке. - На время.

Та молча кивнула. Прошли в следующую комнату.

"Приятный интимный уголок", - отметила про себя Инга Казимировна, оглядывая помещение. Встроенный шкаф, приземистая тахта, покрытая мохнатым пледом, толстый ковер на полу, бар-холодильник, современные бра. Гардина теплого коричневого цвета на окне дополняла общую картину.

Следователь открыла бар. Он был с подсветкой. Зеркальные стенки создавали иллюзию глубины, множили ряды хрустальных рюмок и бутылок с иностранными этикетками.

- Для гостей держал, - сказала старуха. - Сам выпивку не жаловал.

"А погиб по пьянке", - хотела сказать Гранская, но промолчала.

В шкафу были свалены журналы. Полуобнаженные девицы в соблазнительных позах, зазывные рекламы автомобилей, курортов, напитков...

"Сладостная мечта о роскошной жизни", - усмехнулась про себя Инга Казимировна.

В этой комнате она не обнаружила ничего для себя интересного.

Вход на половину матери Зубцова находился на противоположной стороне дома.

"Парадный был его, а черный - для матери", - подумала Гранская.

Там находилась кухня и небольшая каморка, служившая, видимо, покойному домашней мастерской. На полках лежали запасные части и детали к магнитофонам и радиоприемникам. На всем уже успел отложиться слой пыли. Мать Зубцова сюда, наверное, не заходила.

Закончив обыск на кухне и в чуланчике, перешли в спальню хозяйки. Тут была допотопная обстановка.

Высокая никелированная кровать с пышными подушками и покрывалом чуть ли не до пола, тяжелый сундук под накидкой с кистями, стол, наверное, полувековой давности.

Инга Казимировна заглянула под кровать. Из-под нее с рыком высунулась собачья морда. Гранская от неожиданности отпрянула, а Коршунов невольно схватился за кобуру.

- Фу, Цезарь! - прикрикнула хозяйка и, как бы оправдываясь, добавила: - Он при мне не тронет...

- И все-таки лучше без Цезаря, - стараясь выглядеть спокойной, сказала Гранская, хотя, честно говоря, пес ее изрядно напугал.

Старуха взяла собаку за ошейник и вывела из комнаты.

- Еще один волкодав был, - сказала понятая. - После смерти сына куда-то дела, - кивнула она на дверь.

Когда Зубцова вернулась в комнату, продолжили обыск. В сундуке лежали пересыпанные нафталином зимние вещи хозяйки, добротные, справленные на многие годы вперед.

Из-под кровати был извлечен чемодан, доверху набитый книгами по медицине.

- Ваши? - спросила Гранская.

- Невесткины.

- Врачом работала?

- Медсестрой, - вздохнула старуха. - А вот себя не сберегла.

Из материалов дела Инга Казимировна знала, что Зубцов овдовел года за три до своей гибели.

В самом низу, под книгами, лежало что-то завернутое в тряпицу с веселым узором и перевязанное капроновым шнуром.

В свертке оказались два старинных желтоватых подсвечника. Гранская удивилась, откуда у Зубцова такая старина. Но когда она осмотрела подсвечники, то удивилась еще больше - это было изделие наших дней. Сохранились наклейки южноморской сувенирной фабрики; стоили 39 рублей каждый.

- Сын купил прямо перед смертью, - объяснила Зубцова. - Храню на память... Господи, чем мы согрешили перед тобой?.. - Она вытерла набежавшую на глаза слезу.

Следователь завернула подсвечники в тряпицу и водворила на место в чемодан.

В массивном, изъеденном древоточцем шкафу была обнаружена шкура белого медведя. На вопрос Гранской, как попала к ним такая редкость, Зубцова сказала:

- Сын по случаю купил. Все собирался отдать, чтобы морду красиво обработали и вообще... Так и не успел...

Закончив обыск помещений в доме, перешли к сараю, находящемуся на заднем дворе. Там, кроме садового инвентаря, бочек из-под солений да старой рухляди, ничего не было. Еще имелся хлев. Осмотрели и его. Корову, по словам хозяйки, она отвела утром в стадо...

В заключение осмотрели гараж. Он был тщательно прибран, на полках стояла автокосметика, лежали инструменты, мелкие запасные части. У стены несколько новых покрышек. Машины не было - разбитый "Жигуленок" до сих пор находился во дворе госавтоинспекции.

Гранская обратила внимание на сверток в углу гаража.

- Это что? - спросила она у Зубцовой.

Та как бы отшатнулась при виде его.

- Костюм Владика... Рубашка, - произнесла старуха скорбно. - На нем были, когда погиб... Мне передали из больницы...

Развернули грубую бумагу. Аккуратно сложенные брюки, замшевая куртка, синяя рубашка. На всем пятна крови...

- ...Какие впечатления? - спросил Коршунов у следователя, когда они возвращались после обыска.

- Ну, так сразу я не могу, - призналась Инга Казимировна. - А что, Зубцов действительно не пил? Или Зубцова сказала это, чтобы обелить сына?

- Соседи тоже подтверждают - не имел такого пристрастия. И сам не любил пить, и пьяных не жаловал.

- Прямо басня какая-то: пьяных не любил, сам в рот не брал, а напился, сел за руль и... Не вяжется.

- Может, оттого и разбился, что не умел пить? - сказал старший лейтенант.

- Возможно. Но я о другом. Почему он вдруг напился?

- В общем-то повод был - следствие, допросы. Виновен - страшно, не виновен - обидно и тяжело...

- Дом у них откуда? - перешла на другое Гранская.

- Мать с отцом еще поднимали... Правда, старинные вещи, роскошная шкура...

- Любил Зубцов редкости, это верно, - кивнула Инга Казимировна.

- Нет, мне нравится выражение "по случаю". Словно безделица какая. А ведь рублей пятьсот за такую шкуру отдал, не меньше.

- И все-таки, Юрий Александрович, у меня не было такого ощущения, что у Зубцова водились шальные деньги. Пусть ковры, даже белый медведь - все не то... Не знаете, отчего умерла его жена?

- Какая-то болезнь печени. Говорят, проглядели.

- Да, так тоже бывает. Сама медработник...

- Зубцов был единственным сыном. Старуха осталась одна как перст. Разве что Цезарь...

- А собака отличная, мне бы такую, - вздохнула Инга Казимировна. - Да уж хотя бы кошку. А как? Командировки, поездки... Даже канарейку не заведешь - помрет с голода, когда закачусь куда-нибудь за преступничком...

- Черепахи, я читал, могут по неделям не есть, - хитро посмотрел на следователя Коршунов.

- Удавы еще больше, - засмеялась Инга Казимировна. - Их теперь заводят. Особый шик. Оригинально...

* * *

Зарубин позвонил по внутреннему телефону Авдееву и попросил зайти с материалами по жалобе Белоуса. Последнее время прокурор не спрашивал его, как идет проверка, и Владимир Харитонович ждал этого вызова. Он не удивился тому, что вместе с ним был приглашен и заместитель областного прокурора Первенцев. Однако сообщение Степана Герасимовича в какой-то мере застало Авдеева врасплох.

- Белоус подал на развод. В качестве свидетеля просит вызвать в суд Измайлова, - коротко сказал Зарубин.

И замолчал. Ожидая, видимо, реакции Элема Борисовича и Владимира Харитоновича. Но они тоже молчали - что скажет сам прокурор.

Глядя на седую голову Зарубина, на его спокойное, сосредоточенное лицо, Авдеев вдруг вспомнил: кто-то из сослуживцев сказал, что Степан Герасимович пишет сказки. Не для опубликования, конечно. Для своей внучки, так трагически ставшей сиротой. Узнав об этом, Авдеев подумал, что уходить иногда в светлый мир фантазии, наверное, не такой уж плохой способ отдохнуть, расслабиться от горя. Да и не только от горя. Сколько трудных, подчас почти неразрешимых вопросов, касающихся человеческих судеб, решал облпрокурор...

- Ну, товарищи! - не выдержал Степан Герасимович.

- Слава богу, что в суд не по уголовному делу и не в качестве соучастника, - сказал Первенцев и добавил: - Пока.

- Тогда в первую очередь нам с вами дали бы по шапке, - чуть заметно усмехнулся Зарубин.

- Не надо дожидаться этого. - Элем Борисович заправил манжету рубашки в рукав пиджака - жест означал раздражение - и продолжал: - Меня уже замучили звонками из Прокуратуры республики, когда же наконец разберемся с Измайловым... Белоус не унимается. Да и не только он. Звонят с его работы: человек, мол, сам не свой, а ведь он шофер и не где-нибудь, а на "скорой", там необходимы предельное спокойствие и сосредоточенность... Так почему, спрашивается, мы не можем поставить точку в этом деле?

- Мне тоже звонят, - спокойно сказал Зарубин. - Тоже интересуются... Давайте, высказывайте ваше мнение. Конкретнее.

- Я считаю, Измайлова надо освободить от занимаемой должности.

После этих слов Первенцева в кабинете воцарилось тягостное молчание. Зарубин вертел в пальцах авторучку. Авдеев понимал, что последнее слово будет за облпрокурором. Но вот сделать сразу, как предлагает Элем Борисович, Зарубин, видимо, не решался. Потому медлил. Это придало Авдееву смелости.

- Позвольте мне, Степан Герасимович? - попросил он.

Облпрокурор молча кивнул.

Владимир Харитонович раскрыл скоросшиватель.

- Я понимаю, - начал Авдеев, - сейчас трудно что-либо привести в оправдание Измайлова. Факты не в его пользу. Да и не вышло бы так, словно я хочу намеренно обелить его...

- По существу, - снова потребовал Зарубин.

- Я не очень верю в искренность Белоуса. - И, видя, как удивленно и недобро посмотрел на него Первенцев, начальник отдела кадров пояснил: Мне кажется, он воспользовался фактом пребывания Измайлова в его квартире для провокации... Понимаете, у каждого свои проблемы и обиды. А тут повезло: в его доме ночью оказался прокурор. Да еще один на один с его женой. Прекрасный случай!

- Коварство и любовь, - усмехнулся Первенцев.

- Какими фактами вы располагаете? - спросил Зарубин, явно заинтересовавшись высказанной версией. И эта его заинтересованность еще больше подбодрила Авдеева.

- Факт первый. Белоус был судим.

- По какой статье? - уточнил Зарубин.

- Сто сорок седьмой, части второй.

- Мошенничество... - задумался Зарубин. - И чем он занимался?

- Карточный шулер. А точнее, дело было так. Он работал таксистом в Сочи. Возил пассажиров в адлеровский аэропорт и обратно... Вы же понимаете, какие люди едут на курорт - с деньгами. А некоторые - с очень большими. Северяне, дальневосточники... Море, юг - все расслабляет, шикануть хочется. Вот этим мошенники и пользовались. Возьмет, к примеру, Белоус такого денежного пассажира из аэропорта. По дороге подсадит одного из соучастников. Затем - другого, словно они друг друга не знают, тоже, мол, курортники. Это у них тактика была такая. По дороге мошенники затевают между собой какую-нибудь игру, азартную, например, очко или буру. Причем стараются делать вид, что играют из рук вон плохо. Ну и завлекают свою жертву. Кто, конечно, клюнет. Для начала проигрывают ему, а уж потом обдирают, как липку...

- Знаю, - кивнул облпрокурор. - Мне как-то довелось выступать по такому делу гособвинителем... Но при чем здесь Измайлов?

- Просто Белоус зол на нашего брата прокурора. Да и за что ему нас любить? Вот и сквитался. Да еще с каким удовольствием! Ведь срок ему тогда дали на полную катушку - четыре года.

- Где Сочи, а где Зорянск... Непосредственно Измайлов ему ничем не насолил, - заметил Первенцев. - Все это гадание на кофейной гуще...

- Еще одно обстоятельство, - невозмутимо продолжал Авдеев. - Точнее, что-то вроде версии. Надоела Белоусу его вторая жена... Кстати, Элем Борисович, я ведь говорил вам об этом предположении, так?

- Помню, - подтвердил Первенцев. - Впрочем, если говорить правду, без всякого на то основания...

- А теперь оно как будто есть, - улыбнулся Авдеев. - Я беседовал с соседкой Заикиной. Она говорит: как только Марина Антоновна за порог, ну, к дочке уезжает, так Белоус тут же женщин приводит на ночь. Молоденьких. Видимо, фельдшериц или медсестер со "скорой". Заикина уверяет, что об этом был у нее разговор с самой Мариной Антоновной. И та якобы знает про мужнины измены, но боится, как бы он не ушел. Где, мол, в ее годы другого найти... Теперь же, как говорится, у Белоуса руки развязаны - сам застал жену с мужчиной. И пошло-поехало! Оскорбленная честь! Требую развод!..

- А может быть, действительно оскорбленная честь? - опять сухо заметил Первенцев.

- Может быть, вполне может быть, - согласился Авдеев. - Но как только Степан Герасимович сказал о разводе, я еще больше начал склоняться к мысли, что Измайлов - лишь повод. - Он повернулся к Зарубину: - Двух зайцев сразу: избавиться от надоевшей жены и прокуратуре оплеуха. Между прочим, об этом лишний раз говорит то, с какой быстротой, прямо-таки удивительной оперативностью, Белоус побежал жаловаться. Сразу!

- Возмущался, кипел, - сказал Элем Борисович. - И его понять можно.

- Ну да, - усмехнулся Авдеев. - Другой на его месте раз десять подумал бы да поразмыслил, взвесил все, прежде чем бежать с такой жалобой...

Зарубин молча наблюдал за их спором, однако же было видно, что он далеко не безразличен к тому, какими доводами оперировали Авдеев и Первенцев. Глубокие складки, залегшие на переносице, говорили о том, что он мучительно искал выход.

- Я считаю, мы отходим от основного вопроса, - решительно заявил Элем Борисович. - Тем более, уважаемый Владимир Харитонович, что лично меня вы не убедили. Во-первых, почему Белоус мстит Измайлову, а не тому прокурору, который арестовал его? Второе. Если он клевещет на Измайлова, это может ударить по нему самому.

- А как Измайлову защищаться? - в свою очередь, возразил Авдеев. Грубо говоря, алиби нет. Да и вопрос больно щекотливый...

- Скажите уж лучше - крыть нечем... Хочу обратить внимание на одну деталь. Помните, Измайлов особо подчеркнул в своем объяснении, как был удивлен, когда эта самая Марина Белоус якобы просила его скрыть их давнее знакомство. Это еще когда в поезде ехали. Она, видите ли, заботилась о его репутации... Подумайте сами: ну что плохого в том, что встретились два человека, которые знают друг друга столько лет? - Первенцев покачал головой. - Нет, если дело только в дружеских отношениях, скрываться нечего. Сам по себе напрашивается вывод: тут есть, что таить...

- Что думает и говорит о своем муже Марина Белоус? - обратился к Авдееву облпрокурор. - И вообще, обо всей этой истории?..

- Я до сих пор не встретился с ней.

- Почему?

- Она еще в отъезде.

- Как характеризуют Белоуса на работе? - спросил Степан Герасимович.

- Не скрою, положительно, - ответил Авдеев. - Шофер высокого класса. Если надо подежурить в выходные, праздники, никогда не отказывается. Даже берет чужие дежурства. И с этим делом, - Владимир Харитонович выразительно щелкнул себя по шее, - в норме.

- Товарищи, да что мы обсуждаем? - не выдержал Первенцев. - Кого проверяем - Измайлова или Белоуса? Пусть моральным обликом Белоуса занимается его организация, если, конечно, сочтет нужным. А к мам поступила жалоба на Измайлова! Понимаете, прокурора Измайлова! И, в конце концов, мы же не можем крутить мозги Прокуратуре республики и обкому партии: мол, на наш взгляд, Измайлова использовали в каких-то личных семейных неурядицах. Не поверят. Измайлов - не мальчишка. А как мы с вами будем выглядеть?

- Чего только не бывает в жизни! Ради удовлетворения своих низменных страстей человек может кого угодно втоптать в грязь! - горячо произнес Владимир Харитонович. - Даже убить! Мы-то с вами с такими вещами сталкиваемся чуть ли не каждый день...

Видя, что спор становится все более горячим, Зарубин поднял руку:

- Вижу, мнения расходятся. Хорошо, я подумаю. Но решать, хочешь не хочешь, придется.

- Степан Герасимович, прошу вас немного обождать, - обратился к облпрокурору Авдеев. - Пока я не поговорю с Мариной Белоус.

Зарубин провел пятерней по седой шевелюре, помолчал, потом повторил:

- Хорошо, подумаю.

На этом разговор был закончен.

* * *

Захар Петрович Измайлов не мог, конечно, знать, что происходило в кабинете Зарубина. В это время зорянский прокурор беседовал со своими подчиненными. У него находились Ракитова и Гранская.

Ольга Павловна доложила, что закончила в порядке общего надзора проверку на машиностроительном заводе.

- Мое мнение, - заключила она, - все те нарушения, которые были раньше, процветают пышным цветом и поныне. Словно мы не делали Самсонову никаких представлений. Как говорится, а Васька слушает да ест...

При слове "Васька" Инга Казимировна улыбнулась:

- Уж какой там кот - тигр...

Измайлов покачал головой.

Не далее как вчера они встретились с директором завода в горкоме. Глеб Артемьевич поинтересовался успехами Измайлова на садоводческом фронте. Захар Петрович сказал, что наезжает в Матрешки от случая к случаю - нет времени. Участок одичал, лютует сорняк, появилась тля. Самсонов предложил свою помощь: он может достать мини-трактор с полным набором навесных орудий. И для прополки, и для пропашки, и для рыхления, и для опрыскивания. Это пока большая редкость, но Самсонов может устроить. Измайлов отказался, сославшись на то, что решился заиметь землю как раз для того, чтобы делать все своими руками...

- С кем из руководства беседовали? - спросил прокурор Ракитову.

- С главным инженером, с главным бухгалтером, с председателем профкома. Замдиректора Грач в отпуске. А Самсонов был опять слишком занят, чтобы принять меня, - с иронией сказала Ольга Павловна.

- Ну и что же они говорили по поводу обнаруженных вами нарушений? поинтересовался Захар Петрович.

- Пытались оправдываться. Кое-что, конечно, признали. В мелочах, разумеется. Послушаешь их - будто не знают элементарных законов...

- Да нет, Ольга Павловна, - с усмешкой заметил Измайлов, - законы они знают.

- Так должны знать и то, что за нарушения наказывают!

- Один сатирик на шестнадцатой полосе "Литературки" как-то очень остроумно заметил, - сказала Гранская, - что незнание законов не освобождает от ответственности, знание - запросто...

Все рассмеялись.

- Неплохая шутка, - согласилась Ракитова.

- Да как сказать, только ли шутка, - серьезно сказала Инга Казимировна. - Сколько мне попадалось уголовников, которые вызубрили Кодекс вдоль и поперек? Я спросила у одного такого "знатока", как же он все-таки решается на преступление. Он невозмутимо ответил: "В наш век информации глупо работать вслепую..." Кстати, бывает, что перед судом в общей камере следственного изолятора разыгрывают настоящий процесс, так сказать, репетируют. С судьями, гособвинителем, защитником...

- В общем так, Ольга Павловна, - возвращаясь к официальной беседе, сказал прокурор, - видимо, придется готовить новое представление. А вот кому направить это представление - надо подумать. Только не Самсонову. Надо нам построже, порешительнее, коль не понимает или не хочет понимать... Прошу не забыть ни одного факта нарушений, даже самого незначительного! Пригласите сюда руководство завода. Будем вести серьезный разговор...

Получив задание, Ракитова ушла. С Гранской прокурор беседовал больше часа. О делах, полученных Ингой Казимировной от Глаголева. Особое внимание уделил делу о чемодане с дефицитными товарами.

- Пришел ответ на запрос Евгения Родионовича из Внешторга, - сообщила Гранская. - Такие джинсы и майки с набивным рисунком мы за границей не закупаем.

- Как же, по вашему мнению, они могли попасть в нашу страну?

- Есть два канала. Первый - контрабанда, второй - фарцовка. Кто-то перекупил их у иностранцев. Меня, однако, смущает вот что. На запрос Глаголева в Торговую палату о целлофановых сумках из чемодана пришел любопытный ответ: сумки нашего, отечественного производства.

- И что же вас смущает?

- Понимаете, Захар Петрович, есть тут какая-то несовместимость, несуразность. Я пока отчетливо понять не могу. Как бы вам объяснить? В наше время, так сказать, специализации каждый старается заниматься своим делом. И спекулянты, кстати, тоже. Кто автомобилями, кто дубленками, кто косметикой и так далее. Тут же еще разительней: контрабанда или фарцовка с одной стороны, и обыкновенные советские сумки, правда ходкие, - с другой. Джинсы, которые идут по двести целковых на черном рынке, и сумки по трояку... Почему они оказались вместе в одном чемодане - для меня загадка, вернее, нонсенс.

- В каких городах выпускаются подобные сумки? - спросил Измайлов.

Гранская взяла ответ из Торговой палаты и стала читать:

- Рига, Душанбе, Ростов, Фрунзе, Приморск, Ереван... Короче, около трех десятков городов. А в скольких продают - не счесть. Узнать, где происходит утечка, практически невозможно. Я имею в виду, нашими с вами силами. Ведь их могли вынести или украсть с самого предприятия, со склада торгбазы или магазина. Разрабатывать эту линию надо не одну неделю, а то и несколько месяцев. И еще принесет ли это результаты - бабушка надвое сказала.

- Что-то никогда не замечал за вами боязни черной работы, - улыбнулся Измайлов.

- Я ищу идею, Захар Петрович. К сожалению, для ее вызревания пока весьма скудная почва...

* * *

Гранской позвонила Вера Самсонова.

- Ингуша, ты после работы свободна? - спросила она.

- Что-нибудь случилось? - встревожилась Инга Казимировна.

- Просто давно тебя не видела.

- Я сама по тебе соскучилась, - призналась Гранская. - Забегу обязательно.

- Не забеги, а зайди, - попросила Вера, как показалось Инге Казимировне, жалобно. - Жду на обед.

- Непременно, Верочка...

От этого "жду на обед" у Гранской потеплело на душе. Милая привычка старой Москвы.

Вера Самсонова появилась в Зорянске, когда ее мужа назначили директором завода. И с первого знакомства они потянулись друг к другу. Наверное, потому, что обе были москвички (Вера родилась и выросла на Большой Бронной, Инга Казимировна - в Замоскворечье). Этим кончалось сходство. Во всем другом - резкий контраст. Во внешности, темпераменте, вкусах.

Инге Казимировне всегда казалось, что с такими людьми, как Вера, обязательно случается что-нибудь трагическое. И ведь повода как будто никакого. Размеренная, даже чересчур, жизнь за спиной энергичного, всеми уважаемого мужа, достаток, ласковая дочь, отсутствие страстей. Ну что может предвещать катаклизмы, страдание?

Но каждый раз, глядя на нежную кожу лица, шеи и рук приятельницы, сквозь которую проступали тонкие голубоватые прожилки, Инга Казимировна пугалась этой очень слабой защищенности - слишком близко под поверхностью теплилась и пульсировала в Вере жизнь.

И еще. Самсонова сразу бросалась в глаза в толпе людей. Как ни странно, не яркостью, а, напротив, легко читаемой блеклостью. Словно на яркой однотонной краске промелькнул мазок акварели. Удивительно при этом было то, что Вера обладала хорошим здоровьем, любила поесть. Ее хрупкость, элегантность была совсем не физического свойства. Однажды они поехали в лес на пикник. Вера пригласила Гранскую погулять. Скорей, убежала от шумной компании мужа, где было много пустого славословия, явно подхалимских тостов и чрезмерного желания угодить Глебу Артемьевичу.

Они ушли далеко. Вера отлично ориентировалась и отыскала дорогу назад по только ей понятным приметам. Как какой-то зверек или птица. Вернулись они часа через два, когда их уже принялись искать. Инга Казимировна, как говорится, с ног валилась от усталости, а Вера даже не утомилась. Будто не исходила десяток километров, а парила над землей.

И все же Гранская не могла отделаться от странной боязни за эту хрупкую и в то же время имеющую в себе крепкую невидимую пружину женщину.

Вера Самсонова была единственным человеком в Зорянске, которая знала все, точнее почти все, об отношениях между Ингой Казимировной и Кириллом. И то, что Вера позвонила и пригласила ее в гости, немного укололо совесть Гранской - в суете дел и своих личных забот она давно не заглядывала к подруге.

Самсоновы жили в особняке, который достался Глебу Артемьевичу от прежнего директора. Находился он далеко - по зорянским, естественно, масштабам - от центра. Но зато место было живописное - вязовая роща на пригорке, внизу синела спокойная гладь Зори, оттененная желтым песком пляжа. Тонкий карьерный песок завезли сюда уже при Самсонове, а вернее его стараниями.

Подходя к обители директора завода, Инга Казимировна вспомнила, как выглядел дом прежде, когда его занимали предшественники Глеба Артемьевича. Сад был куда поменьше, забор пониже, да и сам дом выглядел значительно скромнее. Теперь же у него появился второй этаж с выходом на пристроенный солярий, подземный гараж, во дворе беседка с летней плетеной мебелью, финская баня и бассейн.

Гранскую встретил Томми - огромный ньюфаундленд с вечно плачущими глазами. Он был грозен с виду, а на самом деле увалень и добродушнейший из псов.

Сквозь узорчатые стены беседки Инга Казимировна увидела бледно-лиловое пятно - халатик Веры. К беседке вела вымощенная гранитной плиткой дорожка, обсаженная пряно пахнущими флоксами.

Вера сидела в плетеном кресле с томиком Цветаевой в руках. Темная русая коса лежала на груди; обычно она убирала волосы в узел на затылке и закалывала красивым гребнем.

Они поцеловались - тоже московская привычка.

- Пойдем в дом или посидим здесь? - спросила Вера.

- А где твои?

- Катя в школе...

- Как? - удивилась Гранская. - Каникулы ведь.

- Новое увлечение. Вдруг проснулась любовь к животным. Галя Измайлова организовала кружок. Слышала, наверное?

- "Белый Бим"? - улыбнулась Инга Казимировна. - Центр излечения больных животных...

- А мне затея нравится, - серьезно сказала Вера. - Держать здоровых ординарно. Воспитывать же детвору на сострадании - верный путь к лучшим сторонам их души...

- А Глеб Артемьевич где?

- Принимает телевизионщиков из области. Ну, решай насчет обеда, попросила Вера.

- Еще спрашиваешь! Конечно здесь! - весело ответила Инга Казимировна.

Ее несколько подавляли хоромы Самсоновых. Торжественная гостиная с камином, отделанным мрамором, нарядная югославская мебель, дубовая лестница с резными перилами, ведущая на второй этаж...

Вера пошла в дом и прикатила на столике-тележке (тоже для Зорянска шик!) обед. Сама она почти не готовила, для этого к ним приходила женщина - что-то вроде домработницы, которая стряпала не особенно изысканно, но сытно. Впрочем, как заметила Гранская, в семье директора гурманов не было. Глеб Артемьевич любил икорку, копчености, но скорее потому, что это было трудно достать другим, а ему - запросто. Но Гранская обратила внимание, что какой-нибудь борщ он уминал, пожалуй, с большим удовольствием.

Кто-то заметил: если тебе с человеком приятно трапезничать, значит, он может быть твоим другом. Инге Казимировне всегда доставляло удовольствие есть с Верой. Особенно наедине. Вера изящно держала ложку, нож и вилку, умело резала мясо, отправляя его в рот маленькими кусочками. И при этом поддерживала беседу, которая не мешала, а, наоборот, как бы создавала нужную атмосферу за столом.

И вот теперь они мирно обедали, болтали, казалось бы, ни о чем, под тихий шелест вязов и гудение шмелей. Их было много в саду, разных золотисто-медных, замшевых, темно-коричневых с красным, сине-фиолетовых. Томми лениво следил за ними грустными глазами, лежа у входа в беседку.

"Обязательно надо будет завести домик под Москвой, когда я перееду к Кириллу, - вдруг подумалось Инге Казимировне. - Хорошо бы на берегу реки".

Последнее время она все чаще мечтала о том, что будет, когда они, наконец, поженятся с ее "непоседливым профессором", как она ласково называла Шебеко. Гранская на минуту представила себе, что не Вера, а он сидит сейчас с ней в этой беседке, и сердце томительно защемило: почему они вынуждены жить далеко друг от друга и их свидания так редки и скоротечны?

- Верочка, я тебе завидую, - не удержавшись, выдала свои чувства Инга Казимировна. - Век бы сидела тут и ничего не желала иного, ей-богу...

- С Кириллом, разумеется, - угадав ее мысли, произнесла с улыбкой Самсонова.

- Господи, конечно!

- А я вам завидую, - сказал Вера просто.

- Ну да, так я тебе и поверила...

Вера ничего не ответила. Взяла чайник мейсенского фарфора и налила гостье чаю. И Ингу Казимировну - в который раз! - поразила хрупкость ее белой руки с тонкими веточками голубых прожилок.

- Как у вас все-таки здорово! - воскликнула Гранская. - Воздух...

- Воздух... - повторила грустно Вера. - А знаешь, мне именно его часто не хватает. Сидишь одна. Все время одна, чего-то ждешь...

Инге Казимировне захотелось расшевелить, растормошить эту зачарованную каким-то недобрым колдуном женщину.

- Не сердись, Верочка, но мне кажется, ты сама придумала себе хандру. И лелеешь ее, как любимое дитя...

- Хочешь сказать - бешусь с жиру?

- Если бы бесилась...

Самсонова поправила косу, вздохнула.

- Может быть, ты права, - сказала она. - А что делать?

- Смотри глупые фильмы - комедии, боевики, читай детективы. И чем примитивнее, тем лучше, - полушутливо посоветовала Гранская. - Я ведь знаю, на тебя сильно действуют книги.

- Ты имеешь в виду это? - показала Вера на книгу стихов Марины Цветаевой.

- И это... Понимаешь, тебя буквально завораживает чужая ностальгия...

- Ингуша, у Цветаевой не только ностальгия.

- Но бабская истерика - это точно, - намеренно сгустила краски Гранская.

- Бабская истерика! - возмутилась Вера. И вдруг с горячностью и страстью, так не присущей ей, продекламировала:

- Все рядком лежат,

Не развесть межой.

Поглядеть - солдат!

Где свой, где чужой?

Белым был - красным стал:

Кровь обагрила.

Красным был - белым стал:

Смерть побелила.

Вера некоторое время горящими глазами смотрела на подругу.

- Какой поэт-мужчина так сказал о трагедии гражданской войны? В прозе, пожалуй, только Шолохову удалось...

Инга Казимировна улыбалась, довольная, что хоть этим вывела Веру из какого-то столбняка. А та все допытывалась:

- Нет, приведи мне пару строк из того же Маяковского, равных цветаевским!

У них был давний спор о Маяковском. Инга Казимировна ставила его выше всех других поэтов за энергичность стиха и новаторство, как раз за то, что Вера в нем не любила.

- Я говорила о любовной лирике, - попыталась уйти от ответа Гранская.

- Пожалуйста, вот. - И Вера снова начала читать:

- Целовалась с нищим, с вором, с горбачом,

Со всей каторгой гуляла - нипочем!

Алых губ своих отказом не тружу,

Прокаженный подойди - не откажу!

У Веры на щеках выступил легкий румянец, она перевела дух и недовольно заключила:

- А ты говоришь, бабская истерика...

- Ну что ж, признаюсь: Цветаеву я знаю плохо, - ответила Гранская.

- Захвати с собой. Почитай. - Самсонова пододвинула к Инге Казимировне книгу. - И вообще, не о том мы... Тысячу лет не болтали. Что у тебя нового? Почему не в Абхазии?

Инга Казимировна рассказала, что отпуск расстроился и как огорчился Кирилл. Шебеко даже намеревался пойти к Измайлову и устроить ему скандал нельзя так эксплуатировать женщину...

- Захар Петрович, по-моему, не похож на эксплуататора, - сказала Вера. - Он мне нравится.

- Заставить вкалывать умеет. Правда, сам вкалывает... Но с другим прокурором, наверное, я бы уже работать не смогла... Между прочим, Кирилл заявил: если я на следующий год не перееду в Москву, то...

Гранская замолчала.

- Тогда что? - испуганно спросила Вера.

- Я задала ему тот же самый вопрос, - улыбнулась Инга Казимировна. Он ответил: "Ну что ж, будем встречаться у "Привала"... А ты куда в отпуск?

- В отпуск... - покачала головой Вера. - В Москву не хочется. Там летом суетно, а я отвыкла от беготни... На юг - скучно. Да и жару не люблю...

Издали послышалось тарахтенье моторчика. Самсонова откинула косу за плечи, несколько раз провела ладонями по лицу, от подбородка к ушам, словно хотела расправить морщины, которых, как заметила вдруг Гранская, у нее за последнее время прибавилось изрядно.

- Это Катенька, - сказала Вера.

Дочь Самсоновых вкатила во двор на небольшом сверкающем никелем мопеде. Она была в брюках, блестящей курточке, кроссовках и мотоциклетном шлеме. Заглушив мотор и небрежно облокотив мопед на подножку, Катя солидно подошла к беседке.

- Здравствуйте, тетя Инга, - поздоровалась она вежливо.

Но степенности и выдержки хватило не надолго. Девочка оседлала поднявшегося навстречу ей ньюфаундленда, и тот покорно доставил ее в беседку.

- А вы шикарно устроились, - заявила Катя, стараясь выглядеть совсем взрослой: ей было четырнадцать.

- И ты так же шикарно устроишься, если пойдешь и вымоешь руки, сказала мягко Вера.

С появлением дочери лицо ее просветлело.

- Ты не боишься за нее? - Гранская кивнула на мопед. - Зорянск, конечно, не Москва, однако акселерация и в Зорянске сказывается.

- Волнуюсь, естественно. Уедет на своем мопеде, а я все время прислушиваюсь, не вернулась ли... А Самсонов потакает. Привез японский мопед. Говорит, их поколение скоро все будет на колесах. Готовит Катю. Ждет не дождется, когда можно будет давать ей машину.

- И Катя водит?

- Не так, как отец, но неплохо. Самсоновская порода, с железками на "ты"...

Последнее Вера произнесла без осуждения, наоборот - с уважением.

- Да, - засмеялась вдруг Вера, - ты ведь тоже у нас водитель.

- Только кручу баранку. А с железками на "вы"...

Вернулась Катя. Теперь уже в платье. Воспитанная. "Твоя порода тоже", - хотела сказать подруге Инга Казимировна, но при дочери не решилась.

Мать поинтересовалась, как идут у них дела в "Белом Биме".

- Володя Измайлов принес из дома журавля. У него ампутировали лапу...

- И как же он ходит, стоит? - поинтересовалась Вера.

- Не хуже здорового. Володя со своим отцом ему протез сделали - ну как в ортопедической мастерской...

"Смотри-ка, - удивилась про себя Гранская, - у Захара Петровича еще и такие таланты..." О его увлеченности лесными скульптурами Гранская знала.

- Значит, ходит ваш журавль, - сказала Вера.

- Курлыка, - подсказала дочь.

- Ходит ваш Курлыка, стук-постук...

- Не волнуйтесь, все четко - снизу протеза кусок резины...

Рассказ о делах кружка Катя почему-то все время сводила на Володю Измайлова. Это не прошло незамеченным для Гранской. Да и для матери, видимо, тоже.

От Самсоновых Инга Казимировна ушла, когда стало темнеть.

* * *

- Привет славным представителям племени Обехеэсэс! - заглянул к старшему лейтенанту Коршунову сотрудник Госавтоинспекции Федосеенко.

- А-а, гаи, гаи, моя звезда! - весело ответил Юрий Александрович. Садись, есть дело.

Работников Госавтоинспекции в Зорянском горотделе внутренних дел с некоторых пор встречали этой переделанной строкой из старинного русского романса после одного концерта, данного в День советской милиции. По приглашению начальства приехали артисты из областной филармонии. И надо же было случиться, что певец картавил, а вернее, почти не выговаривал букву "р" и работал, видимо, под Вертинского. Когда он спел первый куплет, послышался смешок. Сидевший в первом ряду майор Никулин обернулся в зал и суровым взглядом прошелся по всем сидящим. А когда исполнитель романсов снова затянул "Гаи, гаи, моя звезда", удержаться от смеха уже никто не мог. Певцу хлопали больше всех выступающих. Он выходил на аплодисменты несколько раз, улыбаясь и не понимая, чем, собственно, развеселил аудиторию.

С тех пор и осталось.

- По делу, свет-батюшка Юрий Александрович, - сказал Федосеенко, усаживаясь. - Придется тебе просить начальство взять меня по совместительству в вашу команду. Читал я сегодня лекцию на второй автобазе в порядке профилактики... - Он замолчал, доставая пачку сигарет и не спеша закуривая.

Коршунов терпеливо ждал. Он знал: дальше пойдет серьезное. Ради того, чтобы переброситься несколькими шутками, инспектор не приехал бы.

- Ты же занимался делом Зубцова? Ну, который в "Жигулях" своих насмерть?..

- И сейчас занимаюсь, - кивнул Юрий Александрович.

- После моего выступления вопросы задавали. О разном. Уже потом, когда все разошлись, подошел ко мне один шофер... По-моему, тебе надо с ним встретиться.

- Фамилия? - спросил Коршунов, щелчком выдвигая стержень шариковой авторучки.

- Зеньковецкий...

...Он оказался высоким, белобрысым, с длинными прямыми волосами и светлыми ресницами.

Зеньковецкий только что вернулся из рейса. Юрий Александрович попросил у заведующего базой поговорить с шофером в его кабинете: больше подходящего помещения тут не было.

- Двадцать третьего нюня ночью, - рассказывал Зеньковецкий, возвращался я из Житного. Около двух часов ночи...

- В два ночи? - переспросил Коршунов. - Что так поздно?

- Правая передняя полуось полетела, - ответил Зеньковецкий. Провозился я с ней, окаянной. Хорошо, ребята в Житном свои в доску, помогли... Ночевать не остался, жену не предупредил...

- Не доверяет? - улыбнулся инспектор.

- Потом иди доказывай, что не верблюд, - засмеялся шофер.

Юрий Александрович любил разговоры в таком духе. Человек непринужденно расскажет о себе больше, чем в сухой протокольной беседе. А знать, кто перед тобой, - очень важно. Его привычки, состояние.

И если Зеньковецкий называл время, верить его показаниям можно было вполне: опаздывал к жене, тут уж невольно будешь поглядывать на часы...

- Подъезжаю я, значит, к железнодорожному переезду у Желудева. Шлагбаум. Черт, думаю, мало я проторчал в Житном. Закрывают переезд, бывает, минут за двадцать. Там в будочке такая толстуха. Кричу ей: пропусти, мол, успею... Куда там, бесполезно...

- Инструкция у них. Строго, - машинально произнес Юрий Александрович, сделав отметку в памяти: узнать, какой поезд около двух следует возле Желудева. Это даст точное время событий...

- Железная дорога, - согласно кивнул шофер и продолжил: - Я приемник слушаю. "Маяк". Для строителей БАМа концерт... Вдруг вижу, с противоположной стороны "Жигуленок" подъехал. Приглядываюсь зубцовский...

- Что, приметный? - закинул удочку Коршунов.

- Еще бы, белый верх, голубой низ. Причуда у Зубцова была. Да и номер знаю: 48-48, легко запоминается.

- А вообще давно с Зубцовым знакомы?

- Да порядком.

- Близко?

- Вот это не скажу. Чинил он мне телевизор, магнитофон. Ну а если у него с машиной что - он ко мне. Правда, в основном профилактика или что подрегулировать. "Жигули" - машина! Это "Москвич" - как баба, не знаешь, когда что выкинет...

- Это точно, - подтвердил Коршунов, зная, как хотел перейти на "Жигули" Федосеенко. У него был служебный "Москвич".

- Смотрю я, значит, и глазам своим не верю: за рулем не Зубцов. Другой кто-то за рулем. А сам Зубцов рядом.

- И что в этом особенного?

- Выпивши?.. Зубцов?

- Так уж и видно в темноте! Может, спал...

- Я тоже сначала подумал. А когда через день услышал, что он разбился под этим делом... - шофер щелкнул себе по воротнику.

- Ну, выпил, с кем не бывает?

- Это Зубцов-то? - протянул Зеньковецкий. - Честное слово, я так и не поверил. Поэтому сегодня и спрашивал специально Федосеенко... Я-то знаю. Не скажу, что сам святой, все мы человеки, - улыбнулся шофер. - Как-то Зубцов мне телик здорово поправил. У меня на дому. Жена, естественно, закусон спроворила. Как у людей водится. А как же иначе? Я по этому случаю коньяк открыл. А Зубцов - ни-ни! То есть категорически ни грамма... И еще заметьте, товарищ старший лейтенант, никогда и никому он не доверял руль своего "Жигуленка".

- Это почему же?

- Не знаю. Как-то сказал мне, что есть такое правило: нельзя доверять даже самому близкому другу машину, деньги и жену...

- Значит, все-таки сидел пьяный, - вернулся к главному Юрий Александрович.

- Да, вот так голову свесил, - показал Зеньковецкий, опустив голову на грудь.

- А кто за рулем?

- Этого не разглядел, - ответил шофер.

- Ну хоть что-нибудь? Какую-нибудь деталь?

- В шляпе, - дотронулся до своей макушки шофер. - С короткими полями. Очки. Кажется, темные...

- Точно темные?

- А может, обычные. Наверняка сказать не могу.

- Что же так, - покачал головой Коршунов.

- Ей-богу, - начал было оправдываться водитель, но Юрий Александрович продолжал укоризненно:

- Больше трех недель прошло...

- Верно.

- А вы такое скрывали.

Зеньковецкий растерялся, похлопал своими светлыми ресницами и, вздохнув, сказал:

- У меня у самого хватало неприятностей. Затаскали...

О неприятностях Зеньковецкого Коршунову уже рассказал Федосеенко. Не то его КрАЗ задел трактор, не то трактор зацепил машину Зеньковецкого. Авария была не ахти какая, однако пока все выяснилось, оба водителя переволновались...

В тот же день Коршунов связался с железнодорожниками. В 2 часа 18 минут ночи мимо Желудева обычно следовал скорый поезд. Именно в это время Зеньковецкий мог видеть зубцовский "Жигуленок" возле переезда. А минут через пятнадцать - двадцать машина слетела в обрыв.

В акте судебно-медицинской экспертизы было указано, что Зубцов скончался приблизительно между двумя и тремя часами ночи...

* * *

Поразмыслив, где мог напиться в ту роковую ночь Зубцов, Коршунов пришел к выводу, что, скорее всего, - в ресторане "Привал" - от железнодорожного переезда у Желудева до кемпинга на машине рукой подать. Ресторан стоял на оживленной магистрали союзного значения, работал до середины ночи, и туда частенько ездили кутнуть зорянские гуляки.

Старший лейтенант поговорил с официантами, работавшими вечером двадцать третьего июня, предъявил им фотографию радиомастера. Но все они в один голос заявили, что Зубцов в тот вечер в их ресторане не был, хотя раньше и заезжал иногда. Как правило, с какой-нибудь девушкой. Характерно, что никогда спиртного для себя не заказывал.

Оставалось еще одно предположение: Зубцов мог выпить с кем-нибудь из тех, кто остановился в кемпинге.

К услугам автотуристов было около ста крохотных домиков со стоянкой для машины. Тут же находился магазин. В продовольственном отделе было и спиртное.

Расспросы сотрудников кемпинга ничего не дали. "Жигуленка" с двухцветной раскраской, как у Зубцова, они в тот вечер не видели. На всякий случай Коршунов ознакомился со списком автотуристов, заночевавших в ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое июня. Но это тоже не дало никаких результатов.

- Ладно, это не страшно, - сказала Гранская, когда они собрались в ее кабинете, чтобы наметить дальнейшие мероприятия. - Главное, мы знаем теперь, что Зубцов находился в машине не один...

- И за рулем сидел другой человек, - уточнил Юрий Александрович.

После того, как они получили показания Зеньковецкого, у Инги Казимировны поднялось настроение: дело, кажется, сдвинулось с мертвой точки.

- Понимаете, Юрий Александрович, меня настораживает одно обстоятельство, - сказала Гранская. - Посмотрите, все люди, ну, все до единого, которые знали Зубцова, твердят, что он не пил. Прямо-таки не выносил спиртное. И вдруг напился...

- Мы уже с вами об этом говорили. Да и Глаголева это тоже удивляло. Может, его специально напоили?

- Как это можно? Вспомните, он даже в ресторане воздерживался.

- Точно, - подтвердил Коршунов. - Девушкам заказывал шампанское, а себе - ни-ни.

Гранская перелистала "дело", нашла заключение судебно-медицинской экспертизы.

- Еще одна деталь, - сказала она. - Не так уж много он и выпил. Содержание алкоголя в крови совсем маленькое, чтобы мертвецки спать, как утверждает Зеньковецкий. - Следователь покачала головой.

- А это уж штука индивидуальная. Есть мужики - литр нипочем. А другой со ста грамм гуляет. Особенно тот, кто непривычный. А Зубцов именно такой.

- Скажу честно, меня такое объяснение не удовлетворяет, - призналась Инга Казимировна. - Хорошо, придется, видимо, назначить повторную судмедэкспертизу.

- Конечно, это будет вернее, - согласился Коршунов. - Потому что есть одна штука, которая не дает мне покоя. И вам, уверен, тоже. Смотрите, Зеньковецкий утверждает: в машине было двое - Зубцов и неизвестный человек, сидящий за рулем. Однако утром, когда обнаружили разбитый "Жигуленок", в нем находился только Зубцов.

- Да, я тоже все время об этом думаю. Если это несчастный случай, то должны были погибнуть оба.

- Вот именно! - подхватил Юрий Александрович. - Но не исключено и другое. Тот самый неизвестный, что вел машину, вышел до злополучного поворота над обрывом. А за руль сел сам Зубцов.

- Вот вам еще одна версия, - сказала Инга Казимировна. - Неизвестный доезжает до поворота, останавливается, отпустив тормоза, выходит из машины, захлопывает дверцу, и "Жугуленок" катится вниз, помните, там приличный уклон. И сваливается в обрыв...

- Можно выскочить из машины и тогда, когда она едет на маленькой скорости, - уточнил старший лейтенант.

- Или еще одна возможность: когда машина падала в обрыв, тот, кто сидел за рулем, выпал или выскочил. А к нам не пришел, потому что боится...

- Верно, но это дела не меняет. Главное, нам надо точно знать: в момент, когда машина падала в обрыв, ее вел Зубцов или она была неуправляема? Тогда прояснится, с чем мы имеем дело - с несчастным случаем или преднамеренным убийством.

Коршунов развел руками:

- А как это узнать?

Он вдруг застыл, забыв опустить руки и уставившись каким-то отрешенным взглядом в окно. По выражению Гранской, "сделал стойку".

- Осенило? - спросила она, подождав некоторое время.

- Постойте, постойте, Инга Казимировна, - улыбнулся старший лейтенант. - Помните одежду Зубцова?

- В гараже?

- Да. Сверток, который дали его матери из морга?

- Помню, конечно...

- Мы никак не можем это использовать? - взволнованно спросил инспектор ОБХСС.

Инге Казимировне передалось его возбуждение:

- Что вы имеете в виду?

- Когда какой-то предмет ударяется о другой, на поверхности этого предмета... - начал объяснять Юрий Александрович.

Но Гранская его уже отлично поняла.

- Остаются частицы, - закончила она. - А в данном случае микрочастицы... Ну что ж, Юрий Александрович, это идея. И неплохая. Кстати, я подумала, что помимо химиков и медики могут внести свой вклад...

...Через час, заехав за Хлюстовой, они были в Госавтоинспекции.

Подойдя к разбитой машине Зубцова, Инга Казимировна обратилась к судмедэксперту:

- Мария Алексеевна, вот какую задачу хочу поставить перед вами. Можете ли вы по характеру повреждений на теле человека узнать, где он находился в момент аварии - за рулем или рядом с шофером?

- Я вас поняла, - кивнула Хлюстова. - Конечно, повреждения будут разные. Если человек сидит за баранкой, обычно прежде всего страдает грудная клетка. Самая характерная травма! У пассажиров совсем другие ранения...

...Гранская вынесла постановление об эксгумации и повторном исследовании трупа.

Назначила она и химическую экспертизу. У матери погибшего была изъята одежда, в которой находился сын в момент аварии.

Химики должны были дать ответ: какие микрочастицы въелись в замшевую куртку? С баранки рулевого управления или с панели перед правым передним сиденьем?

* * *

Измайлову позвонил Авдеев. Из Рдянска.

- Хочу завтра подъехать к вам в Зорянск, - сказал он после обмена приветствиями. - Узнай, пожалуйста, может нас принять Железнов?

Егор Исаевич Железнов был первым секретарем горкома партии.

- Хорошо, Владимир Харитонович. А по какому вопросу?

- Ермакова Геннадия Сергеевича знаете? Из Лосиноглебска?

- А как же! Соседи...

- Намечаем его к вам заместителем. Надеюсь, ты не против?

Ермаков работал помощником прокурора Лосиноглебского района. Ему было лет тридцать с небольшим. С виду - энергичный. Вот и все, что Захар Петрович знал о нем.

Измайлов позвонил Железнову. Тот согласился с ними встретиться в любое время. Что Захар Петрович и сообщил по телефону старшему помощнику облпрокурора.

Авдеев приехал на следующий день утренним поездом. И они сразу отправились к Железнову - первому секретарю горкома партии.

Выслушав соображения руководства областной прокуратуры по поводу кандидатуры Ермакова, первый секретарь спросил Владимира Харитоновича:

- А что, из наших некого выдвинуть?

- Захар Петрович не вырастил, - полушутливо ответил Авдеев.

Возражений со стороны Железнова не последовало.

В прокуратуру Измайлов и Авдеев пошли пешком - десять минут ходу. Захар Петрович все ждал, что Владимир Харитонович заговорит о его, измайловском, деле, но помпрокурора области этот вопрос почему-то обходил.

- Ну что там с Белоусами? - не выдержал Измайлов.

- Неважно, - сказал Авдеев.

И рассказал, что супруг Марины подал на развод.

- Когда суд? - спросил Захар Петрович.

Вместо ответа кадровик развел руками. Уже подходя к зданию прокуратуры, Авдеев поинтересовался:

- Кстати, ты не встречался с Мариной Антоновной после скандала?

- Зачем? - удивился Захар Петрович.

Видя, что Измайлов его не понял, Владимир Харитонович сказал:

- Понимаешь, никак не могу с ней поговорить. Уехала к дочери и до сих пор не вернулась...

Авдеев хотел разъяснить что-то, но, видимо, передумал. Больше об этом не было сказано ни слова.

Вопреки обычаю Владимир Харитонович уехал в тот же день. Когда Измайлов пришел домой с работы, жена встретила его вопросом: где Авдеев? Зная, что в командировке в Зорянске тот непременно вечером обедает у них, она сбегала на рынок, купила кролика, до которого Владимир Харитонович был большой охотник.

Захар Петрович стал уверять, что Авдеев хотел бы уехать завтра, но не мог - срочные дела в Рдянске. Передавал Галине привет.

Все это Измайлов, естественно, выдумал. И от этой, пусть маленькой, но лжи, ему весь вечер было не по себе. И вообще приезд помощника облпрокурора, а главное, известие о том, какой шаг предпринял Белоус, всколыхнули гнетущую волну в его душе. Захар Петрович еле дождался, когда домашние лягут спать, и засел на кухне над своими скульптурами - это занятие обычно снимало нервное напряжение, заставляло забыть о всех треволнениях.

Но на этот раз успокоение не наступало. Из головы не шли тревожные мысли. Что означало назначение Ермакова? Какие неприятности сулит предстоящий бракоразводный процесс Белоусов? Как расценить сегодняшнее поведение Авдеева?

Владимир Харитонович в разговорах касался только служебных дел и не пролил даже толику света на положение Измайлова. Это Авдеев, который был всегда с ним откровенен, даже тогда, когда правда была не очень приятной! "Неважно" - вот и все.

"Неужели так плохо? - думал Захар Петрович. - Но почему руководство областной прокуратуры медлит? По существу, все подробности и факты, касающиеся моего злополучного пребывания в доме Белоусов, наверняка известны Зарубину... Может, остановка лишь за преемником?"

Но это были лишь догадки. Возможно, начальство считало иначе. О суде думать было и вовсе муторно. Пришлют повестку. Не явиться - нельзя. К тому же это значило бы признаться в том, что испугался правды. Поехать - как вести себя ему, прокурору, в качестве свидетеля, то есть "соблазнителя"?

Короче, выходило по пословице: куда ни кинь - везде клин.

Испортив несколько заготовок, Захар Петрович собрал инструмент и лег спать. В окне занимался рассвет.

На работу он пошел совершенно разбитый. И это не осталось незамеченным. Зашедшая к нему Гранская не удержалась и сказала, что у него нездоровый вид.

- Заботы, - буркнул Захар Петрович.

- Будьте настоящим начальником, - пошутила Инга Казимировна. Перекладывайте заботы на подчиненных.

Он не нашелся, что ответить на шутку, и сказал:

- Вижу, вы с новостями...

- По-моему, дело Зубцова приобретает совсем иной оборот, - сообщила Инга Казимировна и, спохватившись, спросила: - Не заняты?

- Давайте выкладывайте, - поспешно сказал прокурор. Пожалуй, даже слишком поспешно: не догадалась бы Гранская, как худо ему на самом деле.

- Провели две экспертизы. - Инга Казимировна открыла "дело". Судебно-медицинскую...

- Повторную? - уточнил Измайлов.

- Да. Эксгумировали труп Зубцова... Понимаете, Хлюстова в своем заключении делает категорический вывод: во время аварии Зубцов находился рядом с шофером, а не за рулем.

Гранская передала прокурору "дело". Он внимательно прочел заключение.

- Вторая экспертиза - химическая, - продолжила Гранская. Исследовали микрочастицы краски на одежде погибшего. Тоже с целью узнать, где сидел Зубцов.

- Ну и?.. - оторвался от чтения Измайлов.

- Следующий лист.

Заключение эксперта-химика не было столь категоричным, как судебно-медицинское. На одежде Зубцова обнаружили микрочастицы краски как с баранки, так и с панели перед правым сиденьем.

- Ну, это понятно, - объяснила Гранская. - Машина же его. Сколько раз Зубцов касался этого руля одеждой...

- Выходит, показания того шофера с автобазы подтвердились?

- Считаю, на сто процентов...

- И какие после всего этого выводы?

- Я почти уверена - это преднамеренное убийство.

- Все-таки "почти?" - улыбнулся Захар Петрович.

- Сами знаете, какие сюрпризы иногда может преподнести жизнь.

- Верно, - согласился Захар Петрович. И подавил вздох: он сам получил "сюрпризец". Еще неизвестно, чем все кончится в Рдянске. - Допустим, убийство. С какой целью?

- Как говорят в плохих фильмах: он слишком много знал... Я имею в виду тот злополучный чемодан.

- Вы связываете?

- А как же!

- Но это уж слишком на поверхности.

- Иной раз мудрствовать тоже вредно. Я считаю, что основной упор надо делать на эту версию.

- И все-таки не забывайте о других, - посоветовал прокурор. - Что можете сказать о предполагаемом убийце?

- Пока ничего.

- А внешние приметы?

- Откуда? Зеньковецкий, ну, шофер, который видел их у переезда, шофера не разглядел. Шляпа и темные очки - не примета.

- Это не мог быть человек, принесший чемодан в радиомастерскую?

- Тот человек - миф!

- Почему? - спросил Измайлов.

- Да вы только посмотрите, какие противоречивые показания у Зубцова. - Гранская взяла "дело", нашла протоколы допросов погибшего. Глаза то серые, то голубые, то коричневые. А цвет костюма? Сплошные противоречия.

- Да, Глаголев в свое время тоже обратил внимание на это.

- Между прочим, показания Зубцова, его поведение лишний раз доказывают, что чемодан с дефицитом оказался в мастерской не случайно...

- Думаете, радиомастер замешан в спекуляции?

- Подтверждений этому пока нет. Но и убрали его не просто так... Короче, Захар Петрович, сказать, какую он играл роль, сейчас трудно. Будем работать...

Гранская ушла. Измайлов вызвал Ракитову.

- Подготовили справку? - спросил он. - По результатам проверки завода?

- Сегодня закончу.

- Хорошо. - Измайлов посмотрел на календарь: пятница. - Можем пригласить Самсонова на понедельник?

- Лучше на вторник, - сказала Ольга Павловна.

- Договорились. Позвоните, пожалуйста, Глебу Артемьевичу. Скажите, что необходимо также присутствие председателя профкома и главного бухгалтера...

* * *

Вечером Захар Петрович со всей семьей отправился в Матрешки. Поехали рейсовым автобусом, затем шли пешком через лес. По дороге Галина все пыталась выяснить у мужа, как они распорядятся отпуском.

Обычно уезжали втроем - всем семейством. То на теплоходе по Волге, то в Карпаты, то в Прибалтику. В этом году хотели побывать на Валдае, поселиться где-нибудь на берегу Селигера, но Захар Петрович ничего определенного сказать не мог, что удивляло жену.

- Понимаешь, не на кого оставить прокуратуру, - оправдывался Измайлов.

- Ты же говоришь, Ермакова пришлют.

- Как я буду выглядеть, подумай! - упорствовал Захар Петрович. Человек еще ничего не знает, надо вводить его в курс дела... Так что скорей всего, Галя, придется тебе в этом году отдыхать с Володей без меня. Поезжайте на море.

- Не хочу. С тобой - еще куда ни шло...

- А к твоим? Ведь пишут, зовут.

Галина задумалась.

- Надо спросить Володю. Я, честно говоря, с удовольствием. Соскучилась. Но хотелось бы, чтобы ты тоже с нами...

- Вот и отлично, а смогу вырваться - приеду к вам, - обрадовался Захар Петрович и окликнул идущего впереди с рюкзаком сына.

Тот остановился, поджидая родителей.

- В Хановей хочешь? - спросила мать.

- Когда?

- В конце июля - начале августа. Там в это время хорошо...

- Градусов пять тепла будет? - пошутил Володя.

- Гарантирую десять, - засмеялась мать. - А рыбалка знаешь какая!

- Сходишь с дедом на охоту, - уговаривал отец. - Надо же тебе, в конце концов, побывать на родине матери...

- Узреть истоки, приобщиться... - продолжал балагурить сын.

- Хоть увидишь, что такое полярный день, - сказала Галина. - Солнце не заходит круглые сутки...

- Уговорили, - кивнул Володя и снова зашагал по лесной тропинке.

- Я бы тоже с удовольствием, - искренне признался Захар Петрович, а сам подумал: "Хоть на край света, лишь бы подальше от всех неприятностей".

- Ну и выкроил бы дней десять.

- Не могу, - вздохнул Захар Петрович.

Сказать правду жене он не мог: никто на самом деле не пустит его в отпуск, пока не разрешится эта история с Белоусами. А после проверки, может, отпустят навсегда.

Они вышли из леса. На большой площади раскинулись участки садового товарищества. Слышался перестук молотков, повизгивали пилы - строились.

- Привет коллегам-мичуринцам! - радостно встретил их Межерицкий. Он был в своем необъятном комбинезоне.

Из-за времянки вышла Лиля, жена Бориса Матвеевича, а затем выскочили и сыновья - долговязый близорукий Мишка и Матвейка, мальчик лет десяти, светловолосый, как отец, полный и розовый: загар к нему не приставал.

В их сопровождении Измайловы пошли к своей палатке, где и оставили поклажу. Галина начала готовить ужин, болтая с Лилей. Дети тут же исчезли, у них были свои дела. А Захар Петрович с Борисом Матвеевичем принялись осматривать участок.

- Что делать с тлей? - сокрушался Измайлов, обнаруживая вредителей почти на каждом деревце.

- Это у всех, не волнуйся. Во вторник приедут опылять. Сразу все участки обработают, - успокоил Межерицкий.

- Слава богу!

- Конечно. Мы подумали, что каждому в отдельности с этой заразой не справиться. Ну, потравлю я их, а они к тебе переползут... Вот и договорились с колхозом...

- Скинулись? - улыбнулся Захар Петрович.

- По полтора целковых. Это по-божески, правда?

- О чем речь! Один распылитель, если приобретать, и то...

- В этом и сила коллектива! - засмеялся Межерицкий.

- А насчет дороги? - поинтересовался Захар Петрович.

- Порядок. Через неделю начнут.

- Вот видишь, обошлись и без меня.

- Вроде бы обошлись, а вроде бы и...

Захар Петрович подозрительно посмотрел на приятеля.

- Что значит "вроде"?

- Главный козырь у нас - что и ты тут садовничаешь. А так бы хрена лысого уговорили Кулагина.

- Фантазируешь? - усмехнулся Измайлов.

Межерицкий ничего не ответил и поманил за собой Захара Петровича. Они перешагнули кустики крыжовника - границу участков.

- Помоги мне.

И Борис Матвеевич взялся за очищенный от веток ствол ели, предназначенный на балку, с комля, Захар Петрович - за вершину. Надо было водрузить его на козлы.

- Раз-два - взяли! - скомандовал Межерицкий.

Измайлов хотел резко выпрямиться и... Шершавое бревно выпало из рук. Резкая боль опоясала спину, схватила, словно в тиски.

- Что с тобой, старик? - бросился к нему Борис Матвеевич.

Захар Петрович так и остался стоять согнувшись - разогнуться он не мог.

Подбежали Галина и Лиля.

- Не могу, - прохрипел Захар Петрович. - Вступило что-то.

Его отволокли в палатку, уложили на раскладушку. При каждом движении он стискивал зубы - такой резкой была боль.

Межерицкий, расспросив Измайлова, какого характера боль, и прощупав его поясничную область, резюмировал:

- Обычный радикулит.

- Никогда не жаловался, - сказала изрядно перепуганная Галина.

- Поживешь - до всего доживешь, - усмехнулся Межерицкий. - Рождаемся мы в основном здоровенькими.

- Я знаю, что ты сидел в автобусе у открытого окна. Говорила же, пересядь...

- Ерунда, - морщась от боли, отмахнулся Захар Петрович. - Век не боялся сквозняков...

- Тогда отчего же? - спросила жена.

- В половине случаев - после тяжелых психических травм, - сказал Борис Матвеевич.

- Стрессы, товарищи, стрессы, - покачала головой Лиля врач-отоларинголог. - На работе психуем, дома тоже. А все потому, что жизнь такая - все бегом, бегом, начальство грубит нам, мы - подчиненным, злость срываем на детях...

- Стресс стрессу рознь, - заметил Борис Матвеевич. - Тепличные условия тоже вредны. Человеку борьба необходима, без нее он, как улитка, выковырни из раковины и бери голыми руками... Довоспитаешься ты, неожиданно напустился он на свою жену. - Вырастут наши оболтусы улитками...

- Нашел время! - сердито откликнулась Лиля. - Лучше подумай, как помочь Захару.

- Послушай, старик, потерпеть можешь? - обратился Межерицкий к Измайлову.

- Смогу.

- Надо, брат-мичуринец... Галина, помоги ему надеть рубашку. Отвезем твоего благоверного домой...

Межерицкий вышел.

- За каким чертом он заставил тебя возиться с этими проклятыми бревнами! - сокрушалась Лиля.

- Только при нем не ляпни это, - попросил Захар Петрович. - Не видишь, он и так переживает...

Межерицкий подогнал свой "Запорожец" к палатке. Галина села на заднее сиденье. Долго пристраивала Захара Петровича, чтобы поменьше чувствовалась тряска.

Борис Матвеевич вел машину с предельной осторожностью. Но все равно каждый ухаб, каждая выбоина отдавались резкой болью.

- Значит, ты считаешь, это у него от нервов? - допытывалась Галина у Межерицкого.

Тот посмотрел через плечо на Измайлова:

- Скажи, у тебя нет никаких неприятностей?

Захар Петрович процедил сквозь зубы:

- Вроде нет...

А сам подумал: "Знал бы Борис, в каком нервном напряжении живу я последние недели. И еще этот приезд Авдеева..."

- Может, в горкоме намылили голову? - продолжал расспрашивать Межерицкий.

Измайлов отрицательно покачал головой.

- Брось, Захар, - в сердцах сказала Галина. - Это, конечно, твоя работа. Думаешь, я не вижу? Ты совершенно измотан. Просто не хочется иной раз спрашивать тебя, растравлять... Тут не то что радикулит... - Она не договорила и тяжело вздохнула. - Скажи хоть ты ему, Боря, поберечься надо.

- Видишь ли, Галя, у меня есть своя точка зрения. Прости, пожалуйста, но я ведь врач. И как раз по этим самым нервам... Все вокруг твердят: жизнь пошла такая - просто с ума можно сойти. Скорости, нагрузки, стрессы... Мне так и хочется спросить: а будет ли другая? - Он помолчал и сам ответил: - Нет, не будет. Суматошнее, быстрее, сложнее - да. О спокойствии забудьте, товарищи...

- Так что же делать? - спросила Галина.

- Закалять свою нервную систему. Как закаляют организм от простуды. Для этого надо не уходить от жизненных трудностей, а идти им навстречу, преодолевать их... Так я говорю, Захар?

- Наверное, - откликнулся Измайлов.

- Ученые считают, - увлекшись, продолжал Межерицкий, - есть четыре типа нервных нагрузок. Первая - тренирует, закаляет. Вторая тоже полезна, но при условии, что кончается разрядкой. Третья уже вредна. Четвертая и вовсе приводит к болезни, к неврозам...

- А как отличать эти самые третью и четвертую степени? - спросила Галина. - Что это такое?

- Понимаешь, нервная нагрузка, это по существу сложная ситуация, конфликт, из которого мы должны найти выход. И если мы активно, я подчеркиваю, активно, ищем выход, это полезно для организма. А вот когда выхода вообще нет и мы лишь пассивно ждем, чем все кончится, - дело дрянь. Считай, это и есть третья и четвертая степени. Тогда наши мысли, наши эмоции нас съедают, разрушают нервную систему, физическое здоровье... Отсюда и инфаркты.

Видя, что на Измайловых его объяснение произвело не то действие, которое он ожидал (и Галина, и Захар Петрович приуныли, впрочем, каждый сообразно своим мыслям), Межерицкий сказал как можно бодрее:

- Вывод: тебя загнали в угол, а ты иди напролом. Пусть синяки, пусть ссадины! Пробьешься, тогда тебя уже ничем не возьмешь. Даже динамитом...

"А если ты не знаешь, с чем и как бороться?" - хотел спросить Измайлов. Он постоянно думал о своем дамокловом мече - этой истории с Мариной и ее мужем. И вынужден был признать: пока ему оставалось лишь сидеть сложа руки и пассивно ждать...

Приехали домой, Межерицкий сделал Захару Петровичу новокаиновую блокаду, затем заставил полежать в теплой ванне и расслабиться. Потом натирание едкой пахучей мазью и постель с грелкой на пояснице.

- Как ты считаешь, надолго я? - спросил Захар Петрович, когда Межерицкий, дав последние наставления, собрался возвращаться в Матрешки.

- Сказал слепой: побачим, - неопределенно ответил тот.

* * *

Вопреки опасениям жены на следующий день Захар Петрович уже мог самостоятельно передвигаться по комнате. Благодаря приступу радикулита он сделал любопытное открытие для себя: почти все их знакомые в том или ином возрасте имели "удовольствие" испытать то, что испытывал теперь Измайлов. И у каждого было свое "волшебное" средство начисто и быстро избавиться от этой болезни. Чего только не предлагали: подвязывать к пояснице рубленую собачью шерсть, мазать больную область медом с горчицей, прикладывать кусок эбонита и просто висеть на руках, чтобы растянуть позвонки, зажавшие нерв...

В воскресенье вечером Межерицкий привез из Матрешек свое семейство и Володю.

- Ты молодец, - сказал он Захару Петровичу после осмотра. - Я уже собирался забрать тебя в больницу.

Измайлов воспрял духом. Но Борис Матвеевич охладил его пыл:

- Полежи дома. Хотя бы с недельку.

Захар Петрович выдержал только до вторника. Резкой боли не было, но делать все приходилось осторожно. Ехать на работу на машине он не рискнул - растрясет - и отправился пешком. Как пообещал Галине, всего на два-три часа.

Дело в том, что к десяти утра Ракитова пригласила в прокуратуру руководство машиностроительного завода. Нарушения, вскрытые в ходе проверки, были достаточно серьезными. Говорить с Самсоновым Измайлов предпочел лично сам.

К назначенному времени пришли главный инженер завода Гальперин, председатель заводского профсоюзного комитета Пушкарев и главный бухгалтер Фатхулина.

Предупреждая вопрос прокурора, Гальперин сказал, что Самсонов срочно выехал в область утрясать со строительными организациями вопрос о спортивном комплексе.

Никто из пришедших не отрицал, что на заводе есть отдельные недочеты. Их обещали исправить в кратчайший срок. Это была явная отговорка. Главный бухгалтер, правда, призналась, что по вопросам оплаты сверхурочных у нее часто возникают споры с директором. Но директор всегда настаивал на своем.

Измайлов понял, что без Глеба Артемьевича настоящего разговора не получится, о чем и высказался прямо. На этом беседа была закончена.

Захар Петрович был раздосадован - "героизм" проявил впустую. Но если уж он добрался до службы, то решил разделаться с неотложными делами. А когда собрался уходить, к нему вошла Гранская.

- Захар Петрович, разрешите взять машину?

- Пожалуйста. А что случилось?

Измайлов видел, что Инга Казимировна спешила.

- Не знаю, может, и ничего. Но надо проверить одного человека.

- Если будет что интересное, позвоните, пожалуйста, мне домой, попросил прокурор.

- Непременно...

А произошло вот что. Гранской позвонил Коршунов.

- Инга Казимировна, у Зубцовой был гость. По всей видимости, что-то взял у нее.

- Почему "по видимости"? - спросила Гранская.

- Зашел с чемоданчиком. Знаете, плоский такой?

- "Дипломат"...

- Вот-вот. А когда вышел, ребята поняли: в чемоданчике явно что-то есть.

- Интуиция? - усмехнулась Гранская.

- Наблюдательность.

- Кто этот гость, установили?

- Да. Некто Марчук. Приезжий. Останавливается всегда у родственников. Между прочим, эти родственники - соседи шофера Измайлова.

- Мая Соколова? - уточнила Гранская.

- Да. Соколов должен хорошо его знать... Так вот, этот Марчук от Зубцовой направился к родственникам, где у него стоит своя машина. "Жигули".

Голос у инспектора звучал спокойно, "протокольно", как назвала про себя Инга Казимировна, но за этой сухостью явно угадывалась напряженность.

- Дальше, - сказала следователь.

- Марчук сел в машину. Потом почему-то вышел и на автобусе поехал на вокзал. Купил билет до Южноморска с пересадкой в Рдянске. Его поезд уходит через час.

Гранская на минуту задумалась. Конечно, визит Марчука мог ничего и не значить. За время наблюдения за домом Зубцовой к ней никто не приходил, разве что пару раз разговаривала со старухой соседка, но даже во двор не зашла.

- Где сейчас Марчук? - спросила следователь.

- На вокзале.

- С чемоданчиком?

- Из рук его не выпускает.

И Гранская решилась.

- Сделаем так, Юрий Александрович. Вы подскочите к старухе, разузнайте, с какой целью посетил ее Марчух и откуда они знакомы. А я поеду на вокзал. С Соколовым. На месте, думаю, и выяснится, как подступиться к Марчуку.

- Хорошо, Инга Казимировна. А потом?

- Увидимся прямо на вокзале... Точнее, у дежурного...

- Кого встречаем? - поинтересовался Май у Гранской, когда узнал, что ехать надо на вокзал.

- Встречаемся. С твоим знакомым...

Шофер недоверчиво посмотрел на Ингу Казимировну: шутит или серьезно?

- Марчука давно знаешь? - спросила Гранская. - Ну, родственника ваших соседей?

- Гришуху, что ли? - удивился Соколов. - Порядком...

- Кем он работает?

- Точно не знаю. Говорит, на южноморской сувенирной фабрике.

"Южноморская сувенирная фабрика", - повторила про себя Гранская. Где-то с этим названием она недавно встречалась. А вот в связи с чем, припомнить не могла.

- Он часто наезжает сюда?

- Последнее время часто, - ответил Май и добавил: - По работе...

- Ну и как он? Какой человек?

Соколов ответил не сразу:

- Как вам сказать... Деловой. Вот помог достать противотуманные фары...

"Да, таких "деловых" теперь много развелось", - подумала следователь, но вслух ничего не сказала.

- Послушай, Май, он никогда не упоминал, что знаком с Зубцовым?

- Это который разбился? Радиомастер?

- Да.

- Вроде нет. - Шофер задумался. - Правда, раза два я видел "Жигуленок" Гришки... - Он поправился: - "Жигуленок" Марчука возле рынка стоял. Там, где Зубцов...

Гранская насторожилась.

- Марчук перстень не носит? - спросила она, вспомнив последний допрос Зубцова, который провел Евгений Родионович Глаголев. Радиомастер утверждал, что неизвестный, оставивший чемодан, носил перстень.

- Не видел я у него никакого перстня. - Он подумал и повторил: - Нет, нету. Только обручалка...

Они въехали на привокзальную площадь.

- Куда? - спросил Май.

- Можно на стоянку.

Шофер поставил машину. Выключил мотор.

- У меня к тебе просьба, Май. - Инга Казимировна улыбнулась: Считай, оперативное задание.

Соколов серьезно кивнул.

- Подойти к Марчуку. Ну, как будто вы случайно встретились. Поинтересуйся невзначай, куда он едет. Почему не на своей машине... Непринужденно, понимаешь?

- Как не понять...

- И постарайся проследить за его реакцией. Я буду недалеко. Потом подойди к комнате дежурного по вокзалу...

...Май отыскал Марчука на перроне. Тот пил воду у киоска с газированной водой. Пил медленно, изредка отставляя стакан. Он был в вельветовом костюме, в маленькой белой кепке с коротким козырьком. Импортный чемоданчик-"дипломат" в его руке сверкал никелем.

Гранская видела, как Соколов небрежно подошел к Марчуку. Они поздоровались. Май тоже взял газированной воды.

"Для начала неплохо, - мысленно похвалила следователь шофера. Разговор будет естественней".

Через десять минут они встретились у комнаты дежурного по вокзалу.

- Говорит, получил телеграмму от жены и срочно едет домой в Южноморск.

- А что случилось?

- Теща помирает.

- А почему поездом?

- Машина испортилась. Так и сказал: завести не мог. А копаться некогда...

- Не удивился, что ты подошел?

- Не до этого... Хотя и теща, а все же...

Инга Казимировна мучительно соображала, под каким бы предлогом заманить Марчука в комнату милиции. Не так просто подойти к человеку, который пока ни в чем не обвиняется, и потребовать документы, проверить его чемодан. Если он честный, значит, обидеть.

Гранская посмотрела на часы. До отхода поезда оставалось сорок минут. Вот-вот объявят посадку. Тогда придется "выковыривать" Марчука из вагона, а это намного сложнее.

У нее появилась идея.

- Зайдем, - сказала она Соколову, берясь за ручку двери комнаты дежурного по вокзалу. Хорошо, у того не было посетителей.

Предъявив служебное удостоверение, Инга Казимировна попросила разрешения воспользоваться телефоном.

- По какому точно адресу жил здесь Марчук? - спросила она у Мая. Ну, адрес твоих соседей...

- Лермонтова, четыре.

Гранская позвонила в отделение связи, назвала себя. Выяснилось, что никакой телеграммы на имя Марчука не поступало.

- Ну вот, - сказала Гранская Соколову, когда они вышли, - ложь первая. Посмотрим, что последует дальше.

Чтобы проверить Марчука (а у следователя теперь было на это моральное право), она решила прибегнуть к помощи работников железнодорожной милиции.

Маленький домик отделения милиции стоял в самом конце перрона. Буквально в трех шагах пролегали пути. Когда они подошли туда, дежурный, пожилой лейтенант, запирал дверь. Он узнал Гранскую. А вот она не могла вспомнить его фамилию.

- Нужна ваша помощь, товарищ лейтенант, - сказала она.

- Срочно?

- Очень.

Было видно, лейтенант куда-то спешил. Но тут же отпер дверь и впустил пришедших в помещение.

- Выручайте, - сказала следователь. - Мне необходимо побеседовать с одним гражданином. Мы подозреваем его. Пожалуйста, придумайте что-нибудь.

Дежурный задумчиво хмыкнул в прокуренные усы.

- Если надо, выручим, - кивнул он.

Инга Казимировна вышла с лейтенантом на перрон. Марчук прогуливался по платформе, изредка поглядывая на большие электрические часы. Он заметно выделялся среди пассажиров.

- Значит, тот, в белой кепочке? - переспросил лейтенант.

- Да, - подтвердила Гранская. - С бакенбардами. Жду вас здесь, в дежурке.

Лейтенант солидно направился к Марчуку, а следователь опять зашла в домик.

Минут через пять появились лейтенант и задержанный. Последний кипел от негодования.

- У меня поезд! Через двадцать минут!

- Не через двадцать, а через полчаса, - спокойно поправил его дежурный. - Так что вы, товарищ, не волнуйтесь.

Марчук, увидев сидящего в углу комнаты Мая Соколова, обрадовался.

- Можете вот у него спросить... Сосед моих родственников. Знает меня, подтвердит, что я действительно Марчук Григорий Пантелеевич.

- А кто говорит, что мы в этом сомневаемся? - невозмутимо сказал лейтенант. - Но в паспорте у вас неполадочка, так?

- Нормальный паспорт. Советский! И все записи есть. Прописка есть? Есть! Регистрация брака, - перечислял Марчук, поглядывая на Гранскую.

Ее присутствие несколько охлаждало его пыл. Наверное, действовал властный взгляд и форма следователя.

- Вот как раз прописка-то у вас, гражданин, того, смазана, - произнес многозначительно и с сожалением дежурный, раскрывая отобранный у Марчука паспорт. - Поди разберись, где вы постоянно живете...

- Господи, да здесь черным по белому написано, - ткнул в документ пальцем Марчук. - Южноморск, Цветочная, одиннадцать, квартира двадцать три...

- Ну, квартира еще разборчиво, а номер дома не то одиннадцать, не то семнадцать. - Лейтенант покачал головой. - А ведь самый главный документ, удостоверяющий личность. Тут все должно быть ясно и четко. Или вы считаете наоборот?

Марчук хотел было что-то возразить, но Гранская опередила его вопросом:

- Куда едете?

- Домой, в Южноморск. Поймите, у меня несчастье. Жена срочно вызвала телеграммой. Мать ее при смерти! - взволнованно сказал Марчук.

- И телеграмма при вас? - спокойно, как бы невзначай спросила следователь.

- А как же! - откликнулся Марчук.

Он стал лихорадочно рыться по всем карманам, однако при этом не выпускал чемоданчик, перекладывая его из руки в руку.

"Неужели найдет?" - мелькнуло у Инги Казимировны.

- Черт, куда же она делась? - растерянно пробормотал Марчук.

- В портфельчике посмотрите, - подсказал дежурный.

- Да-да, наверное...

Марчук положил "дипломат" на стол, ручкой к себе, покрутил что-то, щелкнул замком.

"Цифровой..." - отметила Гранская.

Но то, что она краем глаза увидела в чемоданчике, заставило ее насторожиться. В памяти что-то шевельнулось.

Цветастая тряпица, перетянутая капроновым шнурком... Где-то она это уже видела. И совсем недавно. А может, показалось?..

- Нету. - Марчук задумался. - Ну да! - сказал он обрадованно. Оставил у родственников! - И вдруг, как будто испугавшись своей радости, грустно заметил: - У которых я останавливался. Даже помню: так и осталась лежать на буфете. - Он оглядел присутствующих: - Да разве это имеет значение...

- Конечно, не имеет, - поспешно успокоила его следователь, соображая, как бы получше рассмотреть сверток в чемоданчике. - Знаете что, Григорий Пантелеевич, пока товарищ лейтенант прояснит недоразумение с вашим паспортом, посидим-ка в другой комнате.

Доверительный тон Гранской и слово "недоразумение", видимо, убедили Марчука в том, что скоро все выяснится и его отпустят.

Они прошли в небольшую комнатку за дежуркой. Здесь были стол и два стула. Через закрытое окно почти не доносился станционный шум.

- Присаживайтесь, - сказала Инга Казимировна, располагаясь сама за столом. - И что же с вашей тещей?

- Сердце, - вздохнул Марчук. - Вот все ругаются на своих тещ. А я доволен. Даже счастлив. Не представляю, если с ней что-нибудь случится... - Он снова судорожно вздохнул и скорбно обхватил лоб рукой.

Следователь посмотрела на часы. Марчук, подумав, наверное, что она заботится о нем, спросил:

- Уехать успею?

- Торопитесь? - вопросом на вопрос ответила Гранская, думая о том, почему не появляется Коршунов. А ведь ему уже пора быть на вокзале. Но каким же образом дальше задерживать Марчука?

До отхода поезда оставалось пятнадцать минут. По радио уже объявили посадку. У Гранской в запасе имелось максимум десять минут. А потом? Извиниться, отпустить?

"Что он мог делать в доме Зубцовой?" - спрашивала себя. И вдруг Гранская будто воочию увидела перед собой большой старый чемодан, набитый книгами по медицине, который они обнаружили при обыске под кроватью в спальне Зубцовой. И на дне - эту самую цветастую тряпицу, в которую были завернуты подсвечники, стилизованные под старину.

Гранская завороженно смотрела на "дипломат" Марчука, который он держал на коленях.

- Интересный у вас замок на чемоданчике, - сказала она. - Я слышала, что за границей выпускают такие, но не видела... Электроника?

- Да уж скорее автоматика, - ответил Марчук.

- А не можете продемонстрировать?

- Пожалуйста, - охотно стал показывать и пояснять Марчук. - Набираете определенный код и...

"Дипломат" открылся.

Гранская теперь полностью удостоверилась в своей догадке: сверток был из дома Зубцовой. Еще тогда ее поразило несоответствие между старой, почти выцветшей тряпицей из маркизета, материала, о котором нынешняя молодежь и не знает, и современным капроновым шнуром...

- Подарок жене? - кивнула она на сверток.

- Теще... Только увидит ли она его? - печально сказал Марчук. - Хотел порадовать. Любит такие вещи...

- Какие, если не секрет? - спросила Гранская.

- Подсвечники...

- Покажите, а? - попросила Инга Казимировна. - Люблю старинные вещи... Хобби, можно сказать...

- Ну, старинные не старинные... - Марчук с усмешкой развернул сверток и подал следователю знакомые ей подсвечники.

- Восемнадцатый век! - "восхитилась" Гранская.

Марчук как-то несолидно хихикнул:

- Посмотрите на этикетку...

- Господи, южноморская сувенирная фабрика! Так это значит современные? - разыграла она смущение.

- Ну да!

- Что же это вы, Григорий Пантелеевич, в Тулу везете тульский самовар? - улыбнулась Инга Казимировна.

- Так уж у нас, простите, работает торговля. И Южноморск, увы, не исключение. Вот видите, свои же сувениры покупаем за тридевять земель...

- Что-то я у нас таких не встречала. А купила бы с удовольствием...

- Зашел сегодня утром в ваш универмаг - лежат свободно... В отделе сувениров, сразу направо...

- Спасибо за справку, - снова улыбнулась следователь.

Она отдала Марчуку подсвечники и поднялась:

- Надо поторопить лейтенанта...

- Уж будьте так добры, - с мольбой произнес Марчук и щелкнул пальцем по своим часам.

Инга Казимировна вышла в дежурку, плотно закрыла за собой дверь и шепнула Соколову:

- Иди туда и не спускай с него глаз. Говори о чем хочешь. Развлеки...

Май кивнул: за два года работы в прокуратуре он научился все понимать с полуслова.

Когда они остались одни, лейтенант вопросительно посмотрел на следователя.

- Где у вас тут городской? - тихо спросила Гранская, указывая на два телефона.

Дежурный молча пододвинул ей аппарат.

И пока Гранская связывалась с универмагом (следовательская тщательность), лейтенант продолжал вертеть в руках паспорт Марчука.

Гранская узнала: сегодня сувенирный отдел универмага не работал третий день ревизия.

Знакомый, всегда раздражающий нас переучет, когда стоишь в магазине перед отделом, в котором позарез нужно что-нибудь купить. Но сейчас это обстоятельство обрадовало Гранскую. Теперь она точно знала: Марчук соврал. Как и с телеграммой.

Гранская задумалась: зачем? Вернее, почему? Просто так не врут...

- Какие будут приказания? - негромко спросил дежурный.

Инга Казимировна открыла было рот, чтобы ответить, что и сама думает об этом. Но тут у самого отделения милиции раздался гудок тепловоза. Он звучал долго и пронзительно, заполнив, казалось бы, все пространство.

И вдруг...

Восстанавливая потом в памяти эти мгновения, Гранская могла лишь вспомнить отдельные моменты. Как стоп-кадры в немом фильме. Потому что от гула тепловоза она оглохла.

Лейтенант вскакивает...

Кидается к двери в комнату, где сидят Марчук и Соколов...

Она инстинктивно бросается вслед, все-таки различив какой-то неестественный шум...

Пустая комната с перевернутыми стульями, что говорит о только что произошедшем столкновении...

Разбитое окно, пол в его осколках...

Спина Мая, перепрыгивающего через пути...

Пышущее жаром и маслами тело маневрового тепловоза, заслонившее собой всю картину станции...

Стучат колеса, тянутся цистерны...

Одна, вторая, третья, четвертая...

Потом все разом смолкло. И открылись сверкающие стальными рельсами пути. На самом-дальнем медленно набирал ход товарный состав.

Гранская наконец обрела возможность воспринимать реальность. И увидела фигурку Марчука - ярко белела его кепочка. Он вскочил на один из первых вагонов товарняка. А Май все продолжал бежать за составом. Казалось, безнадежно... Но нет. Наконец он догнал и уцепился за последний вагон. Тут состав скрылся за поездами, застывшими на путях.

- Ах, подлец, ушел! - сокрушался лейтенант. - Надо же...

- И как вы услышали! - только и спросила Инга Казимировна, настолько она была потрясена случившимся.

- Сидел ближе...

- Срочно дайте знать по линии, - отдала распоряжение Инга Казимировна, приходя в себя. - И примите меры, чтобы сохранить здесь все, как есть... Понимаете, нам нужны отпечатки пальцев!

Следователь выскочила на улицу. В это время к вокзалу подруливала милицейская машина с Коршуновым.

Она подбежала к ней, рванула дверцу.

- Поехали! Скорее! - крикнула она, падая на заднее сиденье. - По Привокзальной улице...

- Что произошло? - спросил опешивший старший лейтенант.

В двух словах Инга Казимировна рассказала о случившемся.

- Далеко не уйдут, - успокоил ее Коршунов. - Товарняк.

- За Мая боюсь. Очень!

Юрий Александрович вызвал по рации горотдел милиции. Пока он диктовал приметы Марчука, Инга Казимировна все думала: где она допустила ошибку, расслабилась в разговоре с Марчуком? Ведь она была уверена - тот до конца не понимал затеянной следователем игры...

- Ну и попалась! - вырвалось у нее вслух. - Обхитрила, называется! А этот Марчук провел меня, как девчонку...

Милицейский газик, оглашая улицу сиреной, мчался вдоль железной дороги. Но она лишь угадывалась за маленькими домиками по столбам с электрическими проводами.

Их задержали минуты на две. Огромный рефрижератор при развороте застрял посреди дороги. Шофер копался в моторе. Чертыхаясь, водитель газика объехал его кюветом.

И снова они устремились вперед.

По рации уже передавали приказ всем постам милиции, ГАИ принять меры к задержанию Марчука.

- Что удалось выяснить у Зубцовой? - спросила Гранская.

- Ну, прежде все про подсвечники... - начал Коршунов.

- Знаю. Их взял Марчук, - опередила Гранская.

- Не взял, а купил. За каждый отвалил сто рублей.

- Да ну? - удивилась следователь. - Там же цена стоит: тридцать девять рублей... И что он сказал старухе, зачем они ему?

- Плел что-то, говорит Зубцова. А деньги ей очень нужны - на похороны растратилась, поминки. Признаюсь, Инга Казимировна, говорить с ней мука... Не видела, не слышала, не знаю... И к тому же еще глухая. Потом стала плакать... Вот поэтому и задержался, - словно оправдывался инспектор.

- Эх, надо было заполучить хоть несколько купюр из тех денег, которые заплатил за подсвечники Марчук. Понимаете?

- Почему не понять, - улыбнулся Коршунов, - отпечатки пальцев... - Он достал из внутреннего кармана бумажный сверток. - Пара тех красненьких есть...

- Как? - воскликнула Инга Казимировна сердито. - Без постановления об изъятии? Ведь деньги!..

Юрий Александрович расплылся в улыбке.

- Действительно, изъятие имело место. И без постановления... Но взамен я две свои десятки подсунул. Незаметно.

- А-а, - протянула Гранская.

Они говорили, но в то же время не отрывали глаз от железной дороги.

Газик вырвался на загородное шоссе. Оно пролегало метрах в пятидесяти от путей. Их разделяли деревья, заросли кустарника, а также лоскуты крошечных огородов и картофельных делянок.

- Но одну штуку удалось узнать, - продолжал инспектор. - По-моему, ценную. Марчук был у Зубцовых не один раз. При жизни сына.

- Я так и подумала, - кивнула Гранская. - Откуда бы он знал про подсвечники?

- И странно: приходил почему-то всегда поздно вечером.

- А в тот вечер, ну, перед гибелью Зубцова?

- Этого старуха не знает...

- Поезд, поезд! - крикнул шофер.

Но Гранская и Коршунов уже сами заметили его.

Расстояние между газиком и товарняком быстро сокращалось. И вот темные коричневые вагоны без окон словно застыли на месте, а потом как бы стали откатываться назад, мелькая за низкорослыми деревцами.

Ту-тук, ту-тук, ту-ту-тук, - стучали на стыках колеса.

Следователь и старший лейтенант напряженно вглядывались в мчащийся товарняк. Мешали деревья.

- Смотрите, смотрите! - опять закричал шофер.

Где-то посередине состава на крыше вагона, расставив широко ноги, стояли друг против друга две человеческие фигуры.

Шофер сбавил газ, приравнивая скорость машины к скорости поезда.

Старший лейтенант схватил микрофон рации.

- Я - "сорок второй", - доложил он. - Видим их. Оба на крыше товарняка...

- Где находитесь? - раздался из динамика низкий голос начальника горотдела милиции Никулина.

- Пятнадцатый километр, - ответил Коршунов.

- Через четыре километра железнодорожный переезд, - подсказал майор.

Инга Казимировна так и представила его, стоящего у карты и мысленно следящего за их продвижением.

- Ах, гад! - не сдержался старший лейтенант, инстинктивно хватаясь за кобуру пистолета.

В это время следователь тоже увидела, как Марчук нанес удар в лицо Соколову.

Май зашатался, но не упал.

- Что случилось? - тревожно спросил по рации начальник горотдела.

- Драка, - ответил Коршунов. И снова не удержался: - Хорошо он его... - Эти слова звучали с теплотой, потому что Май, изловчившись, ударил Марчука ногой в живот. Тот свалился на крышу, но чемоданчик из рук так и не выпустил.

В следующее мгновение Май бросился на него, и завязалась отчаянная борьба. Противники перекатывались с одного конца крыши на другой, и казалось, что оба вот-вот свалятся на землю.

Все в машине молчали, наблюдая их смертельную схватку и в страхе ожидая развязки. Старший лейтенант даже прервал свой доклад по рации.

- Почему молчите? - не выдержал Никулин.

- Не знаю, что предпринять, - хриплым от волнения голосом ответил Коршунов.

- Попробуйте подать сигнал машинисту, - посоветовал майор.

- Не услышит. И не увидит. Деревья...

И действительно, с машины просматривались лишь крыши вагонов.

Соперникам каким-то образом удалось расцепиться и подняться. Но проворней это получилось у Марчука. В лучах солнца сверкнули металлические части "дипломата", которым взмахнул над головой Мая Марчук.

И тут островок высоких осин совсем закрыл товарняк от взора сидящих в газике.

Километра полтора ехали, не видя, что происходит там, на крыше вагона. А тут, как назло, показался хвост автомобилей, застрявших у закрытого шлагбаума. Газик выскочил на левую сторону, резко завизжали тормоза. Переезд.

Все выскочили из машины. В это время мимо них проскочил локомотив. Сигналы следователя и старшего лейтенанта машинист, конечно, не заметил. Гранская, Коршунов и шофер напряженно вглядывались в мчавшиеся мимо вагоны. На крыше одного из них, кажется, промелькнула лежащая фигура. Чья?

- Марчук! - перекрывая шум, прокричал Коршунов.

- Вижу, - ответила Гранская.

И оба подумали об одном и том же: где Май, что с ним?

Отгремели последние вагоны и стали уползать за поворот. Через полкилометра - железнодорожный мост, пересекающий Зорю. Добраться туда можно было только кружным путем, сделав километров двадцать.

- И-ех, упустили гада! - сплюнул на землю в сердцах шофер.

Затем все они бросились бежать по маслянистым путям в сторону, откуда пришел товарняк...

...Май лежал среди сочных, ярко-зеленых, тщательно окученных кустов картофеля. Кусты были покрыты бело-фиолетовыми цветами.

Он лежал на боку, с подвернутой ногой, уткнувшись окровавленным лицом в рыхлую землю...

Часто бывает: работаешь вместе с человеком, видишь его каждый день, как будто все о нем знаешь. Но на самом деле выясняется - твои суждения касаются только самого поверхностного слоя его характера и жизни. Плохо, когда это познается в несчастье.

Об этом думала Инга Казимировна, вышагивая в пустом больничном коридоре возле операционной, где врачи вот уже больше двух часов боролись за жизнь Мая Соколова. Его доставили сюда в реанимационной машине...

Кто был Май для Гранской до сегодняшнего дня? Обыкновенный парень, каких тысячи вокруг. Может, немного чудаковатый, со своим странным увлечением собирать из газет и журналов забавные, анекдотические случаи, запоминать и при случае рассказывать.

Инга Казимировна почти ничего не знала о его семейной жизни - Соколов об этом никогда не распространялся.

Почему-то Гранской он казался скорым на подъем, безотказным. Но кроме автомобилей и забавных историй, взятых напрокат, его ничего как будто не интересовало. И вот только сегодня узнала - у Мая золотые руки. Прямо-таки плотницкий талант. Весь свой дом он изукрасил деревянными узорами так, что никто не может равнодушно пройти мимо, останавливаются, чтобы полюбоваться фантастическими птицами, зверушками, цветами, вплетенными в кружева наличников, карнизов, декоративных украшений.

Раньше Гранская никогда бы не могла себе представить, что Май, ни секунды не раздумывая, бросится за преступником, сознавая отчетливо: впереди его может ожидать все, вплоть до смерти.

И еще. До сегодняшнего дня Гранская думала: ну какая может быть жена у Мая? Простенькая, наверное, женщина, с нехитрыми заботами, которые укладываются между работой и домом. А она была одной из лучших вышивальщиц на местной фабрике да еще пела в хоре. И не просто пела - солировала. Говорят: приглашали, звали в консерваторию, но она не поехала.

И еще у них с Маем было двое мальчишек. Младшенькому шел десятый месяц...

Всеми этими сведениями успел снабдить Гранскую Коршунов, который опрашивал соседей Соколова по поводу Марчука.

И вот теперь Инге Казимировне предстояла тяжкая обязанность сообщить жене Мая о случившемся. Конечно, можно было переложить это на других, но Гранская считала, что не имела на то морального права. В том, что произошло с Соколовым, следователь винила себя. И казнилась. За преступниками должны следить и гоняться люди, подготовленные к этому профессионально. Конечно, можно было найти себе оправдание - кто знал, что собой представляет Марчук и что все так обернется.

"Могла не знать, но предусмотреть могла, обязана..." - еще и еще говорила сама себе следователь, меряя шагами больничный коридор. Она решила, что не уйдет отсюда, пока не выяснится точно, что с Маем.

Изредка ее вызывали в кабинет главврача. Это звонил Коршунов или Измайлов. Прокурор был ошеломлен случившимся и, несмотря на свою болезнь, справлялся о ходе операции регулярно.

Наконец из операционной вывезли Соколова с простыней до подбородка. Его обескровленное лицо вытянулось и казалось белее бинтов на голове.

Но, что удивило Ингу Казимировну (и дало надежду), Май, казалось, безмятежно спал - ни мук, ни страдания на лице.

Затем вышел хирург. Гранская хорошо знала его и могла рассчитывать на откровенность.

Они зашли в ординаторскую.

- Ну, что я могу сказать, Инга Казимировна, - начал хирург. Переломы левой руки, ключицы, левой ноги. Это не смертельно, как вы понимаете...

Он замолчал. Гранская напряженно ждала.

- Разрыв селезенки, - продолжил он. - Это уже посерьезней. Мы зашили... Других повреждений внутренних органов нет. Я, честно говоря, опасался травм черепной коробки. Рентген этого не показал. Ну, а ссадины, ушибы...

Врач махнул рукой - мол, что говорить о таких пустяках, когда есть куда более серьезные вещи.

- Короче, - заключил хирург, - ему еще повезло. На полном ходу, с крыши поезда!.. - он покачал головой.

Инге Казимировне вспомнилось то место, где они нашли Мая. Насыпь с мягким, закругленным откосом, густо заросшим лопухами и бурьяном, а дальше - разрыхленная земля...

Но по тому, как был сосредоточен и задумчив хирург, Инга Казимировна поняла, что дело обстояло не так просто. И спросила напрямик:

- Я бы хотела знать ваше откровенное мнение как хирурга. Поймите, ведь я должна сообщить жене, близким...

- Дорогая Инга Казимировна, - устало произнес врач, - ну не могу я ответить на все вопросы. Хоть вы и следователь. И не потому, что скрываю, а просто не знаю. Иной раз, казалось бы, все учел, все сделал, а что-то все же от твоего внимания ускользнуло. Мы ведь тоже не боги. Подождем дня три-четыре. Они решающие... А родственников лучше ободрить...

...Этот разговор Инга Казимировна передала Измайлову почти дословно, но уже из горотдела внутренних дел.

* * *

Операцией по розыску Марчука руководил лично майор Никулин.

Уже были получены сведения из Южноморска о сбежавшем. Вот эти данные: "Марчук, Григорий Пантелеевич, 1948 года рождения, проживает по адресу: город Южноморск, улица Цветочная, дом 11, квартира 23. Национальность русский. Беспартийный, женат. Работает на южноморской сувенирной фабрике агентом по снабжению. Ранее к судебной ответственности не привлекался, приводов в милицию не имеет. Жена - Марчук Тамара Власовна, 1952 года рождения, проживает по тому же адресу, работает приемщицей в ателье индивидуального пошива No 4. Детей нет".

По просьбе Зорянского ГОВДа за домом Марчука было установлено наблюдение.

- Что вас еще интересует? - спросил у Гранской Коршунов, когда она ознакомилась с телефонограммой из Южноморска.

- Первое. На каком основании Марчук прибыл в наш город? Отпуск или командировка?

- Хорошо, - записал Юрий Александрович. - Выясню.

- Второе. Был ли Марчук в Зорянске двадцать третьего июня?

- В день гибели Зубцова?

- Вот именно, - кивнула Гранская. - Третье. Круг лиц, с кем он тут общался.

Дав инспектору еще несколько заданий, Гранская спросила:

- Что говорят дактилоскописты?

В то время, когда Гранская находилась в больнице, в отделении железнодорожной милиции, откуда сбежал Марчук, побывал эксперт по отпечаткам пальцев. Марчук "наследил" там хорошо. И на столе, и на стуле, и на подоконнике. Были отпечатки его пальцев и на купюрах, изъятых Коршуновым у Зубцовой...

- Результаты будут попозже, - сказал Коршунов. - Я вам тут же дам знать.

- О здешних родственниках Марчука, у которых он останавливался, наводили справки?

- Да. Фамилия - Разуваевы. Пожилые люди. Живут одни, без детей. Разуваев - брат тещи Марчука...

- Которая якобы при смерти?

- Угу. Живут скромно. Работают в совхозе, в тепличном хозяйстве.

- Вы с ними беседовали? - спросила Гранская.

- Они были на работе. А подъехать в совхоз не было времени, сами знаете... Вот собираюсь к ним через часок. Думаю, к этому времени застану их дома.

- Знаете что, Юрий Александрович... Давайте сделаем это вместе? Я как раз еду к Соколовым...

Коршунов понимающе кивнул...

...Нумерация домов по Лермонтовской улице, что находилась неподалеку от Голубого озера, была перепутана. Но дом Мая Инга Казимировна нашла сразу: действительно, это была игрушка, а не деревянный сруб. Уже один забор был произведением искусства. Над калиткой высился декоративный навес с узорчатым портиком.

Гранская толкнула калитку. Во дворе играл с мячиком мальчик лет трех. С темно-русыми чуть вьющимися волосами, как у отца.

Увидев Ингу Казимировну, он крикнул в открытую на верандочку дверь:

- Ма-ам! К нам чужая тетя пришла...

С крыльца сошла молодая женщина в косынке и легком халатике. У нее были ласковые зеленые глаза.

- Я Инга Казимировна, - представилась Гранская.

- Проходите, проходите, - приветливо сказала женщина и протянула руку: - Бронислава, Броня... Май о вас говорил...

Она с уважением посмотрела на следователя.

"Господи, и как с ней говорить?! - подумала Инга Казимировна. - Какие найти слова?.."

На верандочке стоял детский манеж. Там деловито распоряжался игрушками розовощекий бутуз.

Приход постороннего человека не заинтересовал его совершенно.

- Хозяйничаете? - спросила Инга Казимировна, усаживаясь на табурет, явно сделанный хозяином дома.

- Дел хватает, - улыбнулась хозяйка. - С ними не соскучишься, кивнула она на сынишку.

"Лучше не тянуть", - решила Гранская.

- Садитесь, Броня, что вы стоите...

- Привыкла. А как же иначе - все на ногах да на ногах, - ответила она, но все-таки села.

- Пожалуйста, не волнуйтесь, прошу вас. Понимаете, Май... в больнице...

Броня приложила руки к щекам и тихо выдохнула:

- Ой, господи! Как в больнице?

Инга Казимировна машинально полезла в карман за сигаретами, забыв, что бросила курить.

- Я только оттуда. Беседовала с хирургом... Врач очень хороший. И уход будет самый лучший...

Гранская понимала, что надо говорить, все время говорить, чтобы стушевать, ослабить первый удар.

- Авария! - словно не слыша или не понимая слов Гранской, в страхе воскликнула Броня.

- Нет-нет, что вы! - ответила Инга Казимировна. - Вы же знаете, как отлично ездит Май...

- В какой он больнице? - вскочила Броня. - Я сейчас же к нему.

- Прошу вас, сядьте... Ехать туда не надо... Увидите его завтра...

- Они не могут не пустить... Не имеют права... Я жена...

- Да-да, Броня, вы жена, но мы пойдем к Маю завтра вместе, и вы убедитесь, что все будет хорошо...

У Соколовой вдруг непроизвольно скривились губы, она как-то по-детски поднесла кулачки к глазам и разрыдалась.

Малыш, безмятежно копошившийся в манеже, замер и с испугом смотрел на мать.

Гранская подошла к плачущей женщине, положила ей руку на голову и стала говорить какие-то ласковые, успокоительные слова.

Потом Инга Казимировна осторожно, пропуская страшные подробности, объяснила Броне, как и почему Май попал в больницу.

Затем она принесла воды из кухоньки. Плачущая женщина сделала несколько глотков, после чего они долго разговаривали, как будто знали друг друга давным-давно и были задушевными подругами. Броня говорила о том, какой хороший у нее муж. Они познакомились до его ухода в армию, и Броня дождаться не могла, когда же он вернется, все боялась, что найдет там себе другую. И свадьба была сыграна через месяц после прихода Мая со службы.

- Инга Казимировна, миленькая, я действительно завтра его увижу? спросила Броня.

- Я за вами заеду, и мы отправимся в больницу вместе...

Когда Гранская вышла на улицу, то почувствовала, каким тяжелым был сегодняшний день. Но еще предстоял допрос родственников Марчука.

Обычно в такое время (а было уже около девяти вечера) она не решилась бы беспокоить людей. Но закон разрешает в исключительных случаях проводить допрос даже среди ночи. А это и был тот самый неотложный случай.

По улочке носилась детвора, на скамеечках у заборов сидели старухи типичная картина, которую можно было увидеть на любой окраине Зорянска.

Уже подходя к дому номер четыре, Гранская услышала сзади шум автомобиля. Возле следователя остановилась темно-зеленая "Волга", и из нее вышел Коршунов. Он попросил шофера ждать за углом.

- Что с Марчуком? - спросила Инга Казимировна.

- Ищем, всех поставили на ноги, - ответил старший лейтенант. - А вы? Сообщили?

Гранская молча кивнула.

- Ну и как? - с тревогой посмотрел на нее инспектор.

- Да как, Юрий Александрович, - вздохнула Инга Казимировна. - Я сама чуть не разревелась. Броня молодец, держится. - И, прежде чем постучать в калитку, сказала: - Значит, как договорились?

- Да.

Еще в горотделе милиции следователь и инспектор набросали план допроса родственников Марчука. Условились - она говорит с Разуваевой, он с ее мужем. Параллельно.

Открыл хозяин. Высокий пожилой мужчина в меховой безрукавке, хотя и стояло лето. Руки у Разуваева были перепачканы машинным маслом.

Гранская и Коршунов представились, предъявили удостоверения.

Разуваев пригласил их во двор и, заперев калитку, настороженно спросил:

- А по какому случаю?

- По поводу вашего родственника Григория Марчука, - ответила следователь, осматриваясь.

Под навесом стояли красные "Жигули" с иногородним номером. Рядом мотоцикл с коляской. Заднее колесо мотоцикла было снято и лежало рядом на подстилке из мешковины. Видимо, хозяин занимался ремонтом.

- Григория? - удивился Разуваев. - А что он натворил? - По его лицу пробежала тень тревоги.

- Где мы можем побеседовать? - не ответив на его вопрос, спросила Гранская.

- Где хотите... Вот только... - Разуваев показал замасленные руки. В доме, наверное, лучше.

- А супруга ваша дома? - продолжала Инга Казимировна, шагая вместе с Коршуновым за хозяином.

- Тут, тут, - поспешно ответил Разуваев, подходя к водопроводному крану возле крыльца.

Услышав, видимо, разговор, вышла хозяйка. Худая, она выглядела старше мужа.

- Здравствуйте, - посмотрела она вопросительно на пришедших.

- Вот, товарищи из органов, - представил их Разуваев. - По Гришкиному делу...

- Так его же нет.

В отличие от мужа жена явно перепугалась.

Коршунов остался с хозяином на веранде, а Гранская прошла с Разуваевой в комнату.

- Так что же с Григорием? - не выдержав, спросила та, когда они расположились за столом.

- Это потом, - ответила Инга Казимировна. - Скажите, пожалуйста, когда вы его видели последний раз?

- Утром уезжали на работу, Григорий еще спал... А чего ему спозаранку вставать? Мы ведь с мужем в совхозе трудимся, начинаем с семи, а то и раньше. Ехать, считайте, полчаса. Хорошо, свои колеса, а на автобусе более часа уходит...

- А что он делает в Зорянске? Я имею в виду, по какому случаю приехал?

- Не знаю. Дела у него тут какие-то на заводе.

- Давно приехал?

- С неделю.

- А какие именно дела?

- По его службе.

- В командировку, что ли?

- Вроде бы. Знаете, интересоваться неудобно. Зачем да на сколько. Чтобы не подумал - стесняет нас...

- И часто он приезжает в Зорянск?

- Когда как. То подолгу нет, а то вдруг зачастит.

- В прошлом месяце, то есть в июне, он был?

- Был, был, - закивала Разуваева. - Аж два раза.

- Припомните, пожалуйста, когда именно? - попросила следователь.

Хозяйка приложила палец к губам, задумалась.

- Значит, первый раз в воскресенье...

- Число?

- Дайте вспомнить... В середине месяца. Под вечер самый, мы только легли с мужем спать. Не то пятнадцатого, не то шестнадцатого...

- Воскресенье было шестнадцатого, - подсказала Гранская.

- Во-во, - подхватила Разуваева. - Значит, пробыл он денька четыре и махнул к себе. В Южноморск.

- В четверг, выходит?

- Ага.

- Двадцатого июня, - подсчитала Инга Казимировна.

- Стало быть, двадцатого... А на следующую неделю - опять здесь.

- Какого числа?

- Во вторник, как сейчас помню.

- Хорошо, во вторник, - повторила следователь. - Значит, двадцать пятого июня... И долго пробыл?

- До пятницы. Стало быть, до двадцать восьмого, - сама подсчитала хозяйка. - И вот снова приехал три дня назад...

- Как он обычно приезжает - поездом?

- Зачем. На своей машине. Во дворе видели?

Гранская кивнула. И подумала: почему Марчук приехал на "Жигулях", а обратно в этот раз решил ехать поездом?

- Когда он теперь собирался домой? - продолжила она допрос.

- Я же говорила, не спрашивали мы Григория...

- А дома у него как, все спокойно?

Разуваева вскинула на следователя встревоженные глаза:

- А что?

- В Южноморске у Григория как? Все здоровы? Никаких неприятностей?

- Вроде нет...

- И теща здорова?

- Капитолина? - удивилась хозяйка. - Так она в Ростове живет. Вчера письмо получили...

- Можно посмотреть?

Разуваева суетливо встала, открыла сервант, нашла письмо.

Гранская прочла небольшое послание, в котором теща Григория Марчука сообщала, что живет, слава богу, хорошо, вот только артрит мучает, ходить трудно. Но собирается поехать лечиться куда-нибудь на грязи...

- А с сердцем у нее как? - спросила Инга Казимировна, возвращая письмо.

- Никогда не жаловалась.

Потом Гранская поинтересовалась, с кем в Зорянске общается Григорий, приходят ли к Разуваевым его друзья.

- Какие у него тут могут быть приятели? - ответила хозяйка. - Бывает наездами. Все дни занят по делам... А сюда никто не приходил... Да и я, честно говоря, против...

И снова попросила рассказать, что же все-таки натворил Марчук, если им интересуются милиция и прокуратура.

- Он покалечил одного человека, - сказала Инга Казимировна, не вдаваясь в подробности.

После этих слов Разуваева испугалась уже не на шутку и на дальнейшие вопросы следователя твердила: "Ничего не знаю", "Не могу сказать", а между ответами искренне удивлялась: "Никогда бы не подумала, что он способен на такое", "А ведь почти не пьющий", "Да и в родне никто под судом не был".

Напоследок Гранская оставила свой номер телефона, сказав при этом:

- Если Марчук объявится или вам станет известно его местопребывание, незамедлительно позвоните мне... Можете и в милицию...

- Хорошо, хорошо, а как же... - бормотала Разуваева.

...В машине следователь и старший лейтенант обменялись впечатлениями. Разуваев дал приблизительно такие же показания, как и его жена. Выходило, что и в самом деле супруги мало вникали в то, чем занимался и с кем водил знакомство в Зорянске их южноморский родственник.

- По-моему, хозяин что-то знает, но скрывает, - сказал Коршунов.

- Из чего вы это заключили? - спросила Гранская.

- Закинул я удочку, нет ли здесь у Марчука дамы сердца, - объяснил инспектор. - Разуваев замялся. Иногда, говорит, Григорий вечерами уезжал на своих "Жигулях" и возвращался поздно. А вот к бабенке закатывался или еще куда - не докладывал, мол.

- В женщине ли тут только дело? - задумалась Инга Казимировна. - Ну, Юрий Александрович, каковы же итоги?

- Странно вел себя сегодня Марчук, - сказал Коршунов. - Непонятно. Наврал три короба на вокзале. Про тещу, подсвечники...

- Главное, зачем ему было бежать? Я вот сейчас вспоминаю: только одна задача - поскорее избавиться от нас! Любым способом! Смотрите, даже паспорт оставил! Выпрыгнул из окна отделения милиции, вскочил в товарняк. Затем - эта драка с Маем на крыше вагона. Ведь сам рисковал головой! Да и когда в окно... Стеклом небось порезался?

- Выходит, боялся тщательной проверки. Насколько я могу судить из ваших слов - этот трюк с отметкой в паспорте Марчук раскусил...

- Да, я тоже так, думаю, - вздохнула Гранская. - Но вот чего он боялся по-настоящему, не пойму. Ведь на такое без серьезной причины не идут!

- Это уж точно.

Они подъехали к горотделу милиции.

Никаких вестей о Марчуке не было - он будто сквозь землю провалился.

* * *

В новой квартире все теперь казалось Измайлову не так. Огромные окна словно открывали жизнь всему миру напоказ. До потолка - рукой подать. Узкий коридорчик, а кухня - не повернуться. Со старой кухонной мебелью Измайловым пришлось расстаться. Остальная же, привычная и дорогая Захару Петровичу, потому что прослужила почти двадцать лет и была в очень приличном состоянии, выглядела на новом месте несуразно. Галя долго ломала голову, как ее расположить: слишком узкие пространства, слишком много места занимали окна и двери. Жена предложила обзавестись новой обстановкой, но Захар Петрович все медлил.

Что было красиво в новой квартире - полы. Паркетные, с приятным желтым отливом, они блестели лаковым покрытием. Но и тут Захар Петрович считал, что крашеные в жару приятнее. Вымоешь пол - и становится свежее и прохладнее.

Все это он особенно ощутил, провалявшись дома с радикулитом.

Странно, что, когда Самсонов приехал в прокуратуру на беседу, он почему-то первым делом поинтересовался, как Захару Петровичу живется в новой квартире.

- В старой было лучше, - признался прокурор.

Обсуждать этот вопрос с директором завода он не хотел: были другие, куда более важные дела, и, прямо скажем, непростые. Однако Глеб Артемьевич продолжал:

- Все системы, значит, работают нормально? А то могу прислать рабочих, если что надо. В наше время новый дом без ремонта - не дом, добавил он с улыбкой.

- Спасибо, - поблагодарил Захар Петрович. И решил перейти к делу: Чтобы не повторяться, товарищи вам сообщили, о чем у нас был разговор?

- Вы имеете в виду наших заводских командиров?

- Да. Главного инженера Гальперина, председателя профкома Пушкарева и главного бухгалтера Фатхулину.

- Информировали, - кивнул директор.

- Глеб Артемьевич, в прошлом году вот на этом самом месте вы уверяли меня, что покончите с массовыми прогулами, опозданиями, сверхурочными...

- Захар Петрович, как говорится, кто помянет старое... - шутливо перебил Самсонов.

- Рад бы не поминать. Если бы не новые нарушения...

- Неужели у вас мало своих дел, что вы обременяете себя и нашими, чисто производственными? Ей-богу, отлично разберемся сами. Тем более, завод на подъеме. План даем. Строимся, налаживаем культуру. И, между прочим, город не забываем. Так ведь?

Измайлов знал напористость директора. Он даже выработал с Самсоновым особую тактику - дать ему выговориться, а уж потом прижимать фактами.

- У древних была хорошая поговорка, - продолжал Глеб Артемьевич. Богу - богово, а кесарю - кесарево.

- Кто же бог? - не удержался Измайлов.

- Закон! Закон, конечно! Правопорядок... А мы уж будем заниматься мирскими делами, - расплылся в ослепительной улыбке директор завода. Тяжко, трудно, но что поделаешь. Продовольственная программа - это сейчас главная задача в стране! А наши запчасти к сельскохозяйственным машинам идут во все ее концы! Попробуй я не дать план - тысячи тракторов, комбайнов и других механизмов не выйдут в поле! А это - сотни тысяч пудов неубранного хлеба...

Самсонов еще некоторое время говорил о том, какое значение имеет продукция завода для страны. Когда, по мнению прокурора, он выложился, Захар Петрович сказал:

- Я все понимаю...

- Очень хорошо, - довольно произнес Самсонов. - Тогда вы тем более должны знать, что отдельные недочеты, упущения...

- Позвольте, Глеб Артемьевич, - уже строго сказал Измайлов. - Давайте остановимся на этих самых недочетах и упущениях. Конкретно. Согласны?

Самсонов пожал плечами.

- Беда в том, что они не отдельные, - покачал головой прокурор. Нарушения стали системой. Повторяю: системой. Вы смирились с массовыми прогулами, опозданиями. Растет брак.

Самсонов нахмурился.

- Почему, на каком основании завод часто работает в выходные дни? задал вопрос Измайлов.

- Ну, один-два цеха, во-первых. А во-вторых, это бывает в крайних случаях, особых, я бы сказал, - возразил директор завода.

- Хорошо, я приведу вам факты. - Захар Петрович перелистал материалы проверки, проведенной Ракитовой. - В прошлом месяце, в июне, завод работал каждую субботу, а тридцатого - и в воскресенье. Ольга Павловна побывала в этот день у вас на заводе лично и убедилась - трудились все производственные цеха...

Самсонов хотел что-то сказать, но Измайлов не дал:

- Вы должны вести учет сверхурочным работам, выполненным каждым рабочим. Такой учет у вас не ведется. Да, да, Глеб Артемьевич, не ведется. А это нарушение статьи пятьдесят шестой Кодекса законов о труде!

- Сразу видно, что вы не производственник, - усмехнулся директор завода. - Даю голову на отрез, что не назовете мне ни одного предприятия, где бы постоянно не возникала потребность в сверхурочных работах...

- Назову. Мебельный комбинат - раз. Кирпичный завод - два. Если хотите, продолжу. А ведь у них тоже план. И, кстати, тоже вносят свой вклад в Продовольственную программу. Не нарушая закона.

- Значит, вы считаете, что в выходные дни завод никогда, ни при каких обстоятельствах не имеет права работать?

- Имеет. Но для этого надо иметь веское основание, предусмотренное законом. А у вас его не было.

- Для меня основание - государственный план!

- План завод обязан выполнять в установленное рабочее время - сорок один час в неделю.

- А когда мы простаиваем из-за смежников? Вы это не принимаете в расчет?

- Для этого существуют ваш главк, министерство и другие организации. Они должны заботиться о четкой согласованности поставок. В конце концов, есть Госарбитраж. И через него можно взыскать с нерадивых поставщиков...

Самсонов рассмеялся.

- Да если я буду рассылать запросы, названивать, жаловаться да судиться, то работать будет некогда... Производство - штука сложная, и такие сбои, увы, пока не изжиты... Поймите, план нужен не мне. Если хотите знать, зорянский завод своих потребителей не подводит... Конечно, если придираться да цепляться, можно такую платформу подвести - хоть завтра Самсонова на голгофу...

- Я не собираюсь цепляться, Глеб Артемьевич, - ответил Измайлов. - Но разобраться, что творится у вас, обязан...

Затем прокурор остановился и на других нарушениях, обнаруженных в ходе проверки. А в заключение попросил написать объяснение по поводу вскрытых фактов. Измайлов также сказал, что ждет объяснения председателя профкома Пушкарева и главного бухгалтера Фатхулиной.

- А может, мы представим вам общую объяснительную записку? предложил Самсонов.

- Нет, Глеб Артемьевич, не общую, а каждый отдельно. И прошу это сделать через два дня.

- Не успеем.

- Ладно, через четыре, - согласился Измайлов. И повторил: - Четыре! Это окончательный срок.

Заверив прокурора, что все отмеченные недостатки будут исправлены, Самсонов ушел.

Завершив самые необходимые дела, Измайлов отправился домой: Межерицкий самым категорическим образом настаивал на щадящем режиме работы. И все же Захар Петрович заглянул по пути в больницу. Май уже пришел в сознание, но завотделением просил не беспокоить его без экстренной необходимости. Таковой у прокурора не было. Он передал ему фрукты, две газетных вырезки с копилками курьезов и записку, после чего направился домой.

Галина находилась у Межерицких, и Захар Петрович заглянул к ним. Борис Матвеевич потащил Измайловых на кухню - излюбленное место, где они частенько болтали с Захаром Петровичем, и напоил отваром шиповника, холодным, прямо из холодильника.

Речь зашла о том, как идут дела со строительством садового домика.

- Идут, - не очень весело откликнулся Межерицкий. - У меня еще одна забота - квартиру надо привести в порядок к зиме. Нет, как строят, а? Борис Матвеевич встал, попробовал закрыть дверь. - Полюбуйтесь! Двери не закрываются, окна не открываются. В спальне плинтуса отошли, в столовой обои... Ведь нарочно захочешь так напортачить - не получится... Зато отрапортовали на две недели раньше срока.

Захар Петрович почему-то вспомнил, как Самсонов предлагал ему прислать рабочих в случае обнаружения каких-либо недоделок. Но в их квартире, кажется, все было в порядке.

- Ничего, Боря, ты набил руку на садовом участке, - попыталась успокоить Межерицкого Галина. - Наведешь такой марафет...

- Прости, Галя, - разозлился Борис Матвеевич, - но почему это должен делать я? Представь, к врачу поступил больной. Врач его выписывает через положенное время и говорит родственникам: основную хворь я вылечил, а уж там бронхитик, почки, желудочные колики и другие-прочие болячки подлечите сами...

Галина улыбнулась.

- А ведь я не шучу, - серьезно продолжал Межерицкий. - Тут до черта дел! - обвел он рукой вокруг. - Три месяца живем, а все сыпется, отклеивается, перекашивается. А виновные где? Не найдешь! Да еще, я уверен, за этакую срамоту кто-то премию получил. За перевыполнение, экономию и так далее. А теперь я должен тратить свое время, деньги и нервы, чтобы в новенькой квартире сделать ремонт! И не делать нельзя. Просто невозможно жить. Зимой и вовсе будет худо, попомните мои слова. Видели, как заделаны наружные швы? - Он вздохнул, помолчал и махнул рукой: - Впрочем, что вам толковать. Сытый, как говорится, голодного...

- В каком это смысле? - не понял друга Измайлов.

- Я, конечно, тебя не осуждаю, - виновато улыбнулся Межерицкий. - И, имея твое положение, сам бы...

- Погоди, Борис, - нахмурился Захар Петрович. - Ей-богу, не знаю, о чем ты...

Галина смутилась, и Измайлов понял, что за словами Межерицкого кроется определенный и реальный смысл. А вернее, какая-то неприятная для него, Измайлова, штука.

- Прости, если лезу не в свое дело, - сказал Борис Матвеевич. - Не будем об этом...

- Нет будем, - сказал Захар Петрович и, посмотрев на жену, повысил голос: - Черт возьми, объясните же, наконец!

- Ну, помнишь, я тебе говорила... Как-то к нам зашла соседка... Да и во дворе все говорят... Таких квартир, как у нас, в доме всего три. Еще у Петрова и Бабаянца... Паркет, моющиеся обои... И вообще, качество...

Петров был заместителем начальника горотдела внутренних дел, а Бабаянц - зять председателя горисполкома, и к тому же директор автобазы.

- Но ты ведь знаешь, я не обращался к Самсонову по поводу отделки квартиры. И не видел ее, пока нам не выдали ордер! - сказал Захар Петрович, обращаясь к жене. А потом - к Межерицкому: - Честное слово, Боря!

- Я тебе верю, - похлопал его по руке приятель.

Но Измайлову показалось, что Межерицкий не верит. И от этого было почему-то неловко, стыдно.

Потом уже, дома, Захар Петрович думал о том, что стыдно ему стало вот почему: сто двадцать одна семья, проживающая в их доме, обижена, оскорблена и обременена чьим-то заведомо нерадивым трудом, а он и еще двое счастливчиков освобождены от забот и хлопот.

За какие такие заслуги? Ведь они, эти остальные, такие же трудяги, как и он. У каждого свое дело, свой участок работы. Даже посложнее, может быть. И, например, как у Бори Межерицкого, не менее ответственный. Ведь он, прокурор, и рабочий у станка на заводе Самсонова равны по существу и по закону. Они имеют равное право на жилье...

- Почему ты мне не сказала об этом раньше? - спросил Измайлов жену, когда они пришли к себе.

- Господи, да я сама узнала об этом недавно...

Настроение было испорчено. Захар Петрович хотел было опять засесть за свои деревянные скульптуры, но не смог - боли в пояснице усилились.

Он лег с книжкой, но не читалось.

Измайлов почему-то вспомнил слова, оброненные как-то Зарубиным, что прокурору вредно долго засиживаться на одном месте. Тогда Захару Петровичу показалось, что прокурор области не совсем прав: чем дольше работаешь в районе или в городе, тем лучше знаешь людей, их проблемы и нужды и, разумеется, местные "болячки". Теперь же он понял, что имел в виду Степан Герасимович.

Взять хотя бы сегодняшний случай. Он, прокурор города Измайлов, получил квартиру в доме, построенном заводом. Одна деталь: его квартиру отделали лучше других. И пусть он этого не знал, но ведь Самсонов же знает!

Захар Петрович пожалел, что говорил с Самсоновым не так, как надо было говорить на самом деле, - строго и требовательно. То, что огрехов у директора хватает, видно очень хорошо.

Значит, миндальничал? Боялся испортить отношения?

Так вот, наверное, почему Самсонов уверен, что и на этот раз его "волевые" действия сойдут ему с рук. Как и в прошлом году.

"Вот что для него означают паркет и моющиеся обои!" - с горечью размышлял Захар Петрович.

И подумал: в сущности сколько в нашей жизни мелочей - еда, одежда, квартира. Каждодневные заботы, от которых вас незаметно могут избавить вот такие "доброхоты", чтобы потом потребовать за них соответствующую плату на что-то закрыть глаза, что-то посчитать "отдельными недочетами"...

Мелочи... А если посерьезнее? Например, устройство сына или дочери в "престижный" институт, потом - на "теплое местечко". Тогда и услужить надо будет соответственно - не заметить хищение, простить взятку, а то и еще похуже...

"Да, - вздохнул Захар Петрович, - Степан Герасимович все-таки прав. Семь лет я в Зорянске. Оброс друзьями, знакомыми. С кем-то ездил на пикник, у кого-то был на дне рождения, у кого-то на свадьбе. И, наверное, кто-то мне уже сделал услуги. Всего ведь не упомнишь. Хожу в магазин, бываю у врачей. Да и Галина с Володей тоже вращаются среди людей. Конечно, нельзя всех считать корыстными, расчетливыми, но ведь и таковых хватает..."

Размышления Захара Петровича прервал звонок Гранской. Инга Казимировна справлялась о здоровье. Она не была в прокуратуре, когда Измайлов беседовал с Самсоновым.

- На поправку, - неопределенно ответил Захар Петрович. - У вас ко мне дело?

- Элементарная забота подчиненного, - сказала Гранская, и он почувствовал, что она улыбается. - Выздоравливайте. И поменьше думайте о работе...

- Марчука задержали? - все-таки спросил Захар Петрович.

- Упустили... Малый оказался не промах... И еще, Захар Петрович, отпечатки пальцев Марчука не обнаружены на баранке машины, в которой погиб Зубцов.

- Значит, это не он сидел за рулем "Жигуленка"?

- Не знаю, - откровенно призналась следователь. - Кроме отпечатков пальцев самого Зубцова, на баранке иных отпечатков нет. Но ведь был другой человек, который вел машину... Короче, картинка не складывается...

* * *

Как удалось Марчуку скрыться, выяснилось несколько позже - когда в прокуратуру приехал Коршунов.

- Марчук провел не только вас, - сказал старший лейтенант. - Мы тоже прохлопали ушами...

- Как же так, - усмехнулась Инга Казимировна. - Я одна. И женщина. А у вас столько прекрасно натренированных мужчин... - И уже серьезно спросила: - Рассказывайте, что за штуку он еще выкинул?

- Понимаете, сегодня поступило заявление. Из пионерского лагеря "Огонек". Пропала лодка с мотором... Вы знаете, где находится этот лагерь?

- Знаю, - кивнула Гранская. - Километрах в четырех от железнодорожного моста, у речки.

- Вот именно... Ну, начальник думал, что кто-нибудь из ребят. Срочный сбор, конечно... Короче, ЧП. Главное, цепь вырвана из причала с мясом. Если бы кто свой - отомкнул бы ключом. А то увели прямо с замком и цепью... Дали знать в милицию. Когда доложили Никулину, он тут же подумал: а не наш ли это беглец?

- А что, предположение правильное, - кивнула Инга Казимировна.

- Точное! - подтвердил Коршунов. - У моста поезд замедляет ход. Спрыгнуть не так уж трудно. А вокруг берегов речки - заросли камыша. С головой укроет. Марчук, наверное, знал: на первой же станции его ждут. Шоссе тоже перекрыты... Я думаю, он спрыгнул с поезда, до темноты отсиделся в кустах. Может быть, заприметил, что недалеко пионерлагерь и пристань с лодками... Вот и выбрал с мотором. Только одна такая, другие все с веслами... Умыкнул лодку, проплыл километра два без мотора, по течению, а потом завел его... И поминай как звали...

- Лодку обнаружили?

- Нашли, конечно, - вздохнул инспектор. - В шестидесятипяти километрах вниз по Зоре. Как раз недалеко от автострады...

- Это он, выходит, так далеко ушел?

- А что, мотор хороший, "Буран", бензобак полный, да еще запасной был... В том, что это Марчук, сомнений нет. Неподалеку от того места, где он бросил моторку, деревенька небольшая. Женщины утром полоскали белье, видели - мужик на лодке проплыл. В белой кепочке. Короче, по их описанию внешность Марчука... Вот незадача! Казалось бы, мы предусмотрели все...

- Стереотип мышления, Юрий Александрович. Как он может скрыться? Железная или автодорога...

- Но ведь по нашей Зоре пароходы не ходят! А вплавь... - Коршунов махнул рукой. - Одним словом, век живи, век учись... Да, знаете, почему он решил поехать поездом?

- Нет.

- В его машине поломка.

- И серьезная?

- Мы пробовали завести. Двигатель дает вспышки, кажется, вот-вот заведется. Но не берет... Помните, он от Зубцовой отправился домой, то есть к Разуваевым, сел в машину, потом вылез?

- Помню, конечно. Это когда он уже взял у старухи подсвечники...

- Вот-вот... Залезли мы в мотор - так и есть, треснул корпус трамблера. Вы-то знаете, что это такое, - сказал Коршунов.

- Да, да, - машинально ответила Инга Казимировна, хотя совсем не разбиралась в автомобильных двигателях. Трамблер, как она смутно слышала от Кирилла, чем-то связан с зажиганием.

- "Волгу" вы водите отлично, - похвалил следователя старший лейтенант. И зачем-то добавил: - Желтую...

Инге Казимировне показалось, что она покраснела. Она была совершенно уверена, что приезды Кирилла в Зорянск, а их было всего два, остались незамеченными. Они приезжали поздно ночью, а с рассветом ее профессор уже сматывался из города. Ан нет! Их встречи на самом деле скрыть не удалось.

"Ох уж этот Зорянск!" - подумала Гранская. И поспешно сказала:

- Конечно, менять трамблер - история долгая. А Марчук спешил. Но почему и куда, мы так и не знаем... Теперь, Юрий Александрович, выкладывайте, что удалось узнать о нем в Южноморске.

- Он там, на фабрике сувениров, вроде экспедитора...

- И что привозил?

- В том-то и дело, что не привозил, а доставал здесь и отправлял на свою сувенирную фабрику...

Гранская вскинула на инспектора удивленные глаза:

- Интересно, что же?

- Понимаете, их фабрика получает с нашего машиностроительного завода металл...

- Господи! - воскликнула следователь. - Откуда у Самсонова металл? Это же не металлургическим завод...

- Есть, Инга Казимировна, - заверил ее Коршунов. - Я узнавал. Собственно, не металл как таковой, а отходы. Обыкновенные отходы - сталь, медь, бронза... Я пока точно не установил, не было времени, но завод, по-видимому, довольно регулярно поставляет южноморской фабрике эти отходы. Для Самсонова это пустяк, а сколько из них можно сделать сувениров!

- А как это все оформляется?

- По закону. Накладные и так далее. - Видя, что следователь насторожилась, он добавил: - Я думаю, тут мы ничего не извлечем для нас. Во всяком случае, в истории с тем чемоданом и Зубцовым...

- И все-таки проверьте, - сказала Гранская. - Кажется, такие вещи, как отходы бронзы, предприятия должны сдавать.

- Знаю. И справки соответствующие наведу, не беспокойтесь... Так что Марчук здесь бывал именно для того, чтобы переправлять эти отходы в Южноморск. Причем все время торчал на заводе. Говорят, совал нос в каждую дырку. Хотел нержавейку заполучить - отказали. Дефицит...

- Кто это вам сказал?

- Гальперин, главный инженер. Марчук и его донимал.

- Гальперин мог и отказать, а кто-то другой посочувствовать и...

- Возможно. Это мы тоже проверим... Теперь второй вопрос... Когда Марчук отлучался из Южноморска в июне, установить точно не удалось.

- Как это? - нахмурилась Гранская.

- Понимаете, он все время в разъездах. Сегодня здесь, завтра там...

- Южноморский Фигаро, - усмехнулась следователь.

- Просто толкач. У нас - отходы металла, в Ростове еще что-то, в Рдянске - еще. Короче, точно установить его маршрут не под силу, видимо, даже его начальству. Ведь ездит он чаще на своей машине. И далеко не всегда почему-то оформляет свои командировочные. Расходы компенсируются, видимо, каким-то другим способом. Но двадцать третьего июня он, кажется, был дома, в Южноморске.

- Откуда эти сведения?

- С фабрики. И жена Марчука сказала. Разуваевы, помните, тоже показали, что в это время Марчука в Зорянске не было.

Гранская задумалась. Это сообщение было очень важным.

В ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое июня разбился Зубцов. На баранке его разбитых "Жигулей", помимо отпечатков пальцев погибшего, других не обнаружено. А если Марчук во время аварии находился в Южноморске, то к автокатастрофе, естественно, отношения не имеет. У него алиби... Но кто же тогда вел машину Зубцова? Тогда, ночью, перед аварией? Зеньковецкий ошибиться не мог... Значит, это не Марчук...

- Хорошо, - кивнула следователь, - этот вопрос оставим пока открытым. И будем думать... Еще я просила вас установить связи Марчука в Зорянске...

- Как я уже говорил, он ошивался на самсоновском заводе. Даже кое-кому ставил...

- Чего ставил? - не поняла Гранская.

Коршунов улыбнулся:

- Не диагноз, конечно... Что еще ставят, как говорил Райкин?

- Тьфу ты! - рассмеялась Инга Казимировна. - У меня, кажется, мозга за мозгу... Выпивку, значит?

- Но разную. Заместителю главного инженера - коньяк, заведующему складом - белую, грузчикам - бормотуху. И все, как в один голос, - Марчук мужик что надо!

- Универсальная отмычка, - усмехнулась Инга Казимировна.

- Только ранг надо правильно выдержать, - улыбнулся Коршунов. - Не дай бог заму главного инженера поставить водку!

- Такие не ошибаются... Ну, что еще? - посерьезнела следователь.

- Дальше деловых связей не шло.

- А вне завода?

- Пару раз видели, как Марчук разъезжал с какой-то девицей, но с кем именно, установить пока не удалось.

Старший лейтенант замолчал.

- Не богато, - сказала Гранская.

- Поживем - разживемся. Однако и в этом есть кое-что...

- В чем?

- Марчук вел себя в Зорянске скрытно. Не находите?

- Ваша правда, Юрий Александрович, - согласилась следователь. - Как сова. Летает в сумерках. Куда-то уезжал ночью, приезжал поздно, вспомнила она показания Разуваевой.

Зазвонил телефон. Это был завотделением больницы, где лежал Май Соколов. Врач сообщил Инге Казимировне (как они уславливались), что следователь может навестить больного.

Гранская тут же решила ехать.

- Может, и меня прихватите? - сказал старший лейтенант. - Есть несколько вопросов.

- Разумеется, поедем вместе. Только просили особенно не утомлять.

По дороге купили на рынке яблоки и ранний виноград (это врач разрешил), а Инга Казимировна - еще букет тугих кремовых гладиолусов. Но когда они зашли в палату, то увидели на тумбочке роскошные розы. Инга Казимировна знала этот сорт - Глория Дей, ее любимые. Несколько пышных кустов росли во дворе Мая. Значит, была Броня.

Май лежал в отдельной палате. Сложное сооружение поддерживало на весу его ногу в гипсе. Рука тоже была загипсована. На бледном лице выделялись лишь живые, с искринкой глаза. Это удивило следователя. Прямо не верилось, что еще вчера Май был без сознания и врач не пустил к нему их с Броней.

- Ты у нас, как я погляжу, герой, - не удержалась Инга Казимировна.

Май смущенно морщил нос. И все время повторял:

- Да будет вам... Спасибо...

Говорил он тихо, видимо, это давалось ему с трудом.

Помня, что времени им отпущено мало, Гранская попросила коротко, не волнуясь, рассказать, что же произошло у них с Марчуком в комнатке за дежуркой в отделении железнодорожной милиции.

- Не поймали? - спросил Май.

- Нет еще, но поймаем. Непременно, уж будь уверен, - сказала Инга Казимировна и приготовилась слушать.

- Значит, сидели, просто трепались. Он спросил про вас, кто, мол. Я сказал: следователь. Он поцокал, говорит, симпатичная женщина. И все на часы посматривал. Упрекал, что помог мне с машиной, и вот, мол, такие неприятности ни за что...

Май замолчал. Видимо, решил передохнуть. Инга Казимировна не торопила, ждала.

- Он все прислушивался, - опять заговорил Май. - Я стал сочинять, что могу, мол, достать приемник от "Волги"... Он встал, словно бы размяться. Потянулся. И вдруг как врежет мне с левой. Я - со стула. А сам думаю: чего это он, сбесился? Я ведь ему ничего не сделал... Тут гудок... - Май подумал и поправился: - Нет... Сначала гудок, а потом удар... Когда он выбил стекло стулом и махнул наружу, я кинулся за ним. Потому что вижу гад он. И злость меня взяла, ведь по лицу ударил. Для меня это не дай бог - зверею... Ну, он вскочил на товарный...

- Хорошо, Май, хорошо. Дальше мы видели, - остановила его Гранская. Отдохни, полежи молча.

Соколов тихо вздохнул, прикрыл глаза. Но все же продолжал шептать:

- Если бы он не ударил чем-то по голове, я бы ему, гаду... Словно гантелей...

- Отдохни, Май, - настойчиво повторила Инга Казимировна.

В палате воцарилась тишина. Только было слышно хриплое дыхание больного.

Коршунов вопросительно смотрел на следователя, словно спрашивал, можно ли теперь ему поговорить с Маем. Гранская сделала жест: пусть, мол, передохнет.

Май открыл глаза. Инга Казимировна кивнула старшему лейтенанту.

- Вспомни, браток, - обратился Коршунов к Соколову. - Когда вы раньше встречались, ну, до истории на вокзале, Марчук называл какие-нибудь фамилии, имена, с кем он имел дело в Зорянске?

Май долго смотрел в потолок.

- Бабаянц, - наконец произнес он.

- Какой? - напрягся инспектор.

- Директор автобазы...

"И зять Чибисова, председателя горисполкома", - подумала Гранская.

- Автомобили... Запчасти... - пытался пояснить Май.

- А из женщин?

- Не знаю... Постойте. Света... Да, точно, Светка. А какая именно, не говорил. Только раз как-то обмолвился, что спешит к Светке...

В палату заглянул врач. Время свидания истекло.

Прежде чем покинуть больницу, зашли к хирургу, лечащему Соколова. Он был настроен теперь куда более оптимистично, чем в первый день, когда они говорили с Гранской.

- Вернем вашего героя в строй, - заверил он следователя. - Молодой, все срастется, как надо...

Когда они сели в машину, поджидавшую их у ворот больницы, Юрий Александрович, усмехнувшись, сказал:

- Да, русского человека нельзя бить по лицу. Тогда его уж ничем не остановишь...

- Только ли русского, - заметила следователь. - Любого...

* * *

На следующий день Гранская выехала в Южноморск.

В этот небольшой город, лежащий на берегу Азовского моря, она прибыла поздно вечером. Выстояла часовую очередь на такси - поезд был переполнен курортниками. До гостиницы оказалось рукой подать. Знала бы - пешком добралась за двадцать минут.

Ее уже ждал забронированный номер, крохотный, чистенький, выходящий на набережную с пляжем.

Утром она проснулась от странного шума, словно кто-то непрестанно сыпал песок. То сильнее, то тише. Шум был ненавязчивый, скорее приятный, но его необычность и разбудила Ингу Казимировну.

Легкий ветер играл цветастыми занавесями, волнами приносил в номер запах воды и йода.

Гранская посмотрела на часы - шесть. И удивилась: такая рань, а она уже свежая, выспавшаяся, хотя легла поздно. Вышла на балкончик. Синяя рябь воды уходила за горизонт. Сразу за жирной лентой шоссе начинался пляж широкая желтая полоса, отделенная от моря белым пенистым прибоем, лениво лизавшим берег. Его легкий шелест и разбудил Гранскую.

Несмотря на ранний час, уже нашлись любители купаться. И все же пляж выглядел пустынно и казался декорацией для какой-то съемки, словно сейчас кто-то даст команду, и толпы людей мгновенно заполнят желтое пространство с диковинными разноцветными грибами-зонтами.

Вдали на лазурной глади невесомо держались перья-паруса. От этой картины радостно защемило сердце.

К девяти часам следователь уже входила на территорию сувенирной фабрики. Все предприятие состояло из нескольких неказистых одноэтажных зданий. Двор зеленел виноградником, поднятым на высокие шпалеры. Лозы, увешанные темными гроздьями ягод, создавали как бы уютный шатер.

И вообще, виноград рос повсюду, во всех дворах, мимо которых проходила Гранская.

Первый свой визит она решила нанести директору. Уже немолодая секретарь спросила, как доложить - кто она?

- Следователь прокуратуры, - сказала Инга Казимировна.

Она была в штатском - легком строгом платье с короткими рукавами. Да тут и невозможно было бы ходить в форме - с утра пекло.

- Заремба, - поднялся ей навстречу хозяин просторного кабинета, в задраенном окне которого торчал ящик кондиционера. - Фадей Борисович. Прошу, - указал он на мягкое полукресло возле огромного стола.

Директору было под шестьдесят. Грузный, с прямой, как шкаф, спиной, крупной головой с бобриком совершенно белых волос. Светло-синий в полоску пиджак необъятных размеров тщетно пытался замаскировать внушительный живот. А мягкий двойной подбородок лежал на узле галстука.

Инга Казимировна осмотрелась. Все было под стать директору: два капитальных шкафа, за стеклянными дверцами которых виднелись полки с плотным строем папок; большой цветной телевизор на массивной тумбочке; толстобокая приземистая кадка с фикусом, заполонившим жирными глянцевитыми листьями четверть кабинета...

- Я вас слушаю, - сказал директор фабрики, откладывая в сторону золотистую многоцветную шариковую ручку.

Он, видимо, был занят какой-то серьезной работой - стол завален газетными вырезками, книгами, брошюрами...

Гранская предъявила служебное удостоверение. Заремба надел очки в тонкой металлической оправе, которые с трудом отыскал среди бумаг, долго рассматривал красную книжечку.

- А где этот ваш Зорянск находится? - серьезно спросил он, возвращая удостоверение.

- Рдянская область...

Директор сцепил пухлые руки.

- Не знаете, Пищухин еще в Рдянске?

Гранская понятия не имела, кто такой Пищухин, и ответила:

- Простите, а в какой он системе?

- Коммунальной. Должен сказать, очень знающий товарищ. Мы с ним в Ростове вместе руководили... - начал было Заремба, но, видимо, поняв, что эти воспоминания не интересуют Гранскую, перешел неожиданно на другое: От кофе, смею надеяться, не откажетесь?

Предложение было неожиданным, и Инга Казимировна буркнула:

- Благодарю.

Заремба посчитал это за согласие и нажал кнопку звонка.

- Сообразите нам, пожалуйста, кофейку, - попросил он заглянувшую в кабинет секретаршу. А когда та скрылась, сочувственно произнес: Хлопотная у вас служба. У меня был знакомый прокурор. В пятьдесят лет инфаркт, а через годик оказался там, где все мы будем, - сообщил он это печальное известие и сам как будто приуныл.

- Фадей Борисович, у вас работает некто Марчук? - спросила Инга Казимировна.

- Григорий Пантелеевич? Работает... Мне передали из отдела кадров, что им интересовались работники милиции. - Заремба тяжело вздохнул. - Я не знаю, что Марчук натворил. Хочу думать, что не очень уж такое, а? - Он выжидательно посмотрел на следователя.

- Натворил, - кивнула Гранская. - Иначе я бы не сидела сейчас у вас.

- Ай-я-яй! - сокрушенно покачал головой Заремба. - Поверьте, никогда не мог взять в толк, зачем людям нарушать закон? Прямая дорога, она ведь лучше окольных. Сколько раз я на общем собрании говорил: трудитесь, живите честно, и общество отплатит вам благодарностью. Кривдой жить нельзя...

- Совершенно с вами согласна, - сказала Инга Казимировна.

- Кадры, - продолжал вздыхать директор, - я считаю, самый важный, самый определяющий момент. Есть кадры - можно спокойно работать, творить материальные и культурные блага... Главное, подобрать настоящих, честных, преданных делу работников... А как почитаешь фельетоны, что творится на некоторых предприятиях, - жуть берет.

В кабинет вплыла секретарь с подносом, на котором стояли кофейник, две чашечки и две сахарницы.

Фадей Борисович поднялся из-за стола и жестом пригласил Гранскую куда-то под сень фикуса. Там действительно стояли два кресла и журнальный столик. Когда они уютно расположились, Заремба, отпустив секретаршу, сам разлил кофе. И предупредил:

- Это сахар, а это - соль, - показал он на сахарницы. - Я сахар не употребляю, читал: вредно, - коснулся он левой стороны груди и сыпанул в свой кофе щепотку соли.

- Солью тоже врачи советуют не злоупотреблять, - заметила Инга Казимировна.

- Надо выбирать наименьшее зло, - сказал Заремба. И, увидев, что Гранская пьет кофе без сахара, одобрительно хмыкнул: - А вы, значит, ни то ни другое?

- Да, отказываюсь от зла вообще, - усмехнулась следователь.

- Марчука я считал дельным работником, - продолжил прерванный разговор Заремба. - Он хороший специалист, а спецам надо доверять. Руководитель должен заниматься общими идеями, видеть масштабно, решать перспективные вопросы...

- Простите, а что вы имеете в виду - Марчук хороший специалист? Чем он занимается на фабрике непосредственно?

- Э-э, - проделал круг в воздухе рукой Заремба. - Материальным обеспечением. Сырье, исходный материал, из которого производится продукция фабрики. Свой участок он не подводит.

- А с моральной стороны? - Инга Казимировна сама невольно перешла на казенные обороты речи.

- Устойчив, - не задумываясь ответил директор. - Женат, в пьянстве не замечен, бытовых скандалов, эксцессов не было...

- Но, Фадей Борисович, вот если я попросила бы у вас характеристику на Марчука? Что бы вы написали?

Заремба облокотился на ручку своего кресла. Гранская уже заметила, что оно было куда массивнее и надежнее, чем то, на котором сидела она.

- Видите ли, Инга Казимировна, - солидно произнес директор, и следователь удивилась, что он запомнил ее имя и отчество, - я подпишу характеристику на Марчука, которую сочтут нужным составить наши товарищи из отдела кадров, люди, непосредственно с ним работающие и знающие его. Предварительно, конечно, посоветуюсь в инстанциях. Но еще раз говорю, я доверяю своим подчиненным. Это мой принцип. На фабрике трудится несколько сотен человек. Досконально вникнуть в биографию и служебное соответствие каждого я не могу...

- Понятно... Сколько у вас работает Марчук?

- Три года и пять с половиной месяцев, - ответил Фадей Борисович.

Гранская поразилась такой осведомленности и точности. Но, поразмыслив, пришла к выводу: раз Марчуком интересовались работники милиции, то Зарембе конечно же подготовили подробную справку о Марчуке.

- Какой у него оклад?

- В среднем около ста пятидесяти рублей в месяц. С премиальными.

- И как живет? По средствам?

Этот вопрос явно поставил директора в затруднение. Он поерзал в своем монументальном кресле, похлопал себя по карманам, словно искал шпаргалку. Но таковой не оказалось, и он растерянно ответил:

- Этот момент осветить не могу. Дома у него не бывал... Да, к сожалению, мы не всегда знаем, как устроены быт и жизнь наших работников.

- Ну, ладно, - сказала следователь, понимая, что директор действительно вряд ли может рассказать конкретнее о Марчуке. - Я поговорю с кем-нибудь из людей, работающих с Марчуком непосредственно.

- Совершенно правильное решение, - одобрительно закивал Заремба.

- Но у меня к вам есть еще несколько вопросов. Позвольте?

- Весь внимание...

Следователь достала из портфеля, с которым пришла на фабрику, целлофановую хозяйственную сумку - одну из тех, что обнаружили в чемодане в радиомастерской Зубцова.

- Вашего производства?

- Нашего, - уверенно ответил директор, рассматривая сумку. - А что, имеются претензии к качеству?

- Просто интересуюсь, ваши ли.

- Мы их снимаем с производства... Понимаете, один из наших принципов - почаще обновлять ассортимент. Это залог постоянного покупательского спроса на продукцию. Больше новинок - вот девиз фабрики. Облисполком одобрил нашу инициативу, рекомендовал наш опыт другим.

- А что еще выпускает ваша фабрика? - спросила Гранская.

Кажется, Инга Казимировна затронула любимую тему директора. Он оживился.

- Мы работаем, если так можно выразиться, на стыке промышленности и художественного творчества... Сувениры - это, с одной стороны, художественные изделия, а с другой - необходимый предмет в хозяйстве или оформлении жилища... Выпускаем декоративные зажигалки, чеканку, пластмассовые и деревянные поделки, коврики и салфетки, вышитые народными умельцами... Хотите ознакомиться - милости прошу в наш небольшой зал-выставку. В этом же здании... За последнее время широко внедряем новые формы организации труда, а именно - увеличиваем контингент рабочих, которые трудятся на дому. Представляете, без увеличения капитальных затрат удалось значительно повысить выход продукции. В этом нас тоже очень поддержали облисполком и городские власти. Да и люди довольны. Вышивальщицы, к примеру, или чеканщики могут работать дома. Это удобно, особенно для тех, у кого ребенок, для пожилых. Так бы они были выключены из сферы производства, а мы используем их труд. Тут огромные резервы. И нет проблемы с рабочими кадрами. Посмотрите, как на других предприятиях требуются, требуются, требуются... А у нас нет отбоя от желающих. Даже есть возможность выбирать наиболее квалифицированных и талантливых.

Заремба еще говорил о том, что его предприятие систематически перевыполняет план, награждено грамотой ВДНХ и вообще неоднократно завоевывало переходящее знамя и вымпелы...

- Кто непосредственный начальник Марчука? - спросила Гранская, когда он выдохся.

- Начальник экспериментального цеха товарищ Анегин.

- Евгений? - пошутила Инга Казимировна.

- Совершенно точно, - невозмутимо, без тени юмора ответил директор. Евгений Иванович. Но первая буква А. Анегин. Все почему-то путают.

Провожая следователя до двери, он с оттенком обиды в голосе сказал:

- Значит, не хотите проинформировать меня, в чем провинился Марчук?

Гранская ответила ему так же, как и родственникам Марчука в Зорянске: нанес тяжелые увечья человеку.

- Вот бы никогда не поверил, - покачал головой Заремба. - Что, был выпивши?

- Трезвый.

- Прискорбно, - вздохнул Фадей Борисович и повторил: - Очень прискорбно. Но надеюсь, Марчук это сделал в неслужебное время и не по служебной линии? Поверьте, это все равно чрезвычайное происшествие! Коллектив у нас здоровый. Люди сознательные, дисциплинированные...

Почти однофамилец знаменитого пушкинского героя оказался высоким загорелым мужчиной. Представительный. Красивый. С буденновскими усами. На его крепко сбитом теле белый халат сидел кургузо. Гранская нашла Евгения Ивановича в цеху, как ей сказали, - в "эксперименталке". Но разговаривать там было не очень удобно: шумно.

Гранская и Анегин вышли во двор, сели на скамеечку в тени виноградника.

В беседе выяснилось, что Марчук на самом деле только числится в экспериментальном цехе и Анегин является его начальником номинально.

- А кому же он подчиняется? - спросила Инга Казимировна.

- Обязанность Марчука - обеспечивать всю фабрику материалами.

Гранской приходилось сталкиваться с подобными случаями. Человек, к примеру, оформлен слесарем, а возит кого-нибудь из начальства или вот, как с Марчуком: числится на должности инженера, а в действительности обыкновенный "толкач", лицо, не предусмотренное ни одним штатным расписанием, но играющее важную роль в механизме завода или фабрики.

- Но вы обычно хоть знаете, когда он выезжает в командировку, когда возвращается? И куда ездит? - поинтересовалась следователь.

- Григорий Пантелеевич не обязан докладываться мне, - ответил начальник экспериментального цеха. - А вообще-то я обычно знаю, на месте он или нет. Ведь фабрика небольшая, коллектив маленький...

- Хорошо. Припомните, пожалуйста, был он в Южноморске двадцать третьего - двадцать четвертого июня? - спросила Инга Казимировна.

Евгений Иванович долго что-то высчитывал в уме, вспоминал (все-таки прошло много времени) и наконец сказал:

- Двадцать третьего, кажется, было воскресенье?

- Так точно, - подтвердила следователь.

- В этот день он мне звонил вечером домой.

- Откуда?

- От себя. У него в квартире тоже телефон.

- А в понедельник, двадцать четвертого, вы видели его на фабрике?

- Как будто заходил. - Анегин опять подумал и сказал: - Да, забегал, по-моему...

Как выяснилось, у начальника цеха с Марчуком близких отношений не было, поэтому о частной жизни его Анегин ничего сказать не мог.

С фабрики Гранская отправилась в ателье индивидуального пошива, где работала жена Марчука Тамара.

У нее был отгул. Дома, на Цветочной улице, на долгие звонки следователя никто не открыл.

Вернувшись к себе в номер и выйдя на балкончик, Инга Казимировна ахнула - пляж был в буквальном смысле переполнен людской массой. Казалось, не было ни одного свободного квадратного сантиметра. Даже море словно бы отступило метров на пятьдесят - так было тесно у берега от купающихся.

Гранской нестерпимо захотелось самой окунуться в теплую убаюкивающую волну, понежиться на горячем песке, но она вспомнила, что купального костюма у нее с собой нет.

Инга Казимировна спросила у дежурной по этажу, где можно купить купальник.

- Та на каждом углу, - ответила дежурная с мягким южным выговором. А хотите покрасивше - как выйдете из гостиницы, потом через рощу, где акации растут, там универмаг наш...

Уже выходя из магазина с покупкой, она увидела в толпе знакомого заместителя директора зорянского машиностроительного завода Грача Павла Васильевича.

Он был в светлых хлопчатобумажных брюках, в рубашке с короткими рукавами, соломенной шляпе и сандалиях на босу ногу. В руках держал большой кулек с виноградом.

Гранская окликнула Грача.

- Привет! Категорический привет! - воскликнул Грач, но Инге Казимировне показалось, что смотрит он на нее как-то настороженно.

- На отдыхе, в санатории? - спросила Гранская.

- Отдыхаю. Через два дня - домой, - ответил Павел Васильевич.

Разговаривать среди обтекающей их толпы было неудобно, и Инга Казимировна предложила:

- Если не спешите, присядем? - показала она на скамейку под развесистой акацией. - Думала, тихий городок, а тут настоящий Вавилон, сказала Инга Казимировна, когда они сели.

- Не говорите! Как в Сочах, - откликнулся Грач. Он почему-то вел себя скованно. - Угощайтесь, - предложил он виноград. - Я мыл...

Гранская оторвала от кисти янтарную крупную ягоду. Виноград оказался удивительно вкусным и сладким.

- Каков, а? - заулыбался Павел Васильевич. - Знаменитая шасла. Тут ее называют "березкой". Между прочим, лечебная штука. Многие сюда специально из-за этого винограда приезжают. Ампелотерапия...

- Что? - не поняла Инга Казимировна, невольно отправляя в рот виноградину за виноградиной: остановиться было невозможно.

- Виноградолечение. Врачи уверяют, что благоприятно действует на сердечно-сосудистую систему, почки, печень. Короче, универсальное средство... Вы давно из Зорянска?

- Вчера вечером. Смотрите-ка, и сразу земляка встретила...

- Да, видите, как хорошо, - подозрительно посмотрел на следователя Грач. - Ну, как там у нас? Новостей, кажется, много?..

- А что вы имеете в виду? - в свою очередь, насторожилась Инга Казимировна: вопрос Павла Васильевича ее удивил.

- У вас, кажется, скоро будет новое начальство? - осторожно поинтересовался Грач.

- Да, наверное, в конце месяца, - ответила Гранская, думая, что Грач имеет в виду Ермакова, которого должны были прислать на должность заместителя прокурора города. Ей говорил об этом Измайлов.

- Смотрите-ка, значит, правда... - вздохнул Павел Васильевич. - А что с Захаром Петровичем? Надо же...

Грач испытующе посмотрел на собеседницу, и она вдруг поняла, что они говорят о разном.

Инга Казимировна почувствовала - Павел Васильевич что-то знает об Измайлове. Больше того, что ей было уже известно из сплетен, распространившихся в последнее время в Зорянске, будто бы у прокурора города какие-то серьезные неприятности. И связано это якобы с женщиной, живущей в Рдянске.

- Выходит, меня просят зайти в областную прокуратуру по этому вопросу?.. - полувопросительно сказал Грач.

Гранская сама хотела бы узнать, что же все-таки произошло на самом деле, и, в свою очередь, спросила:

- Кто вам сообщил это?

- Глеб Артемьевич. Наш директор. Ему звонил из облпрокуратуры какой-то Авдеев. Меня разыскивал. Просил мне передать. Понимаете, мы ведь с Захаром Петровичем тогда вместе ехали в поезде... Ну, он на конференцию в Рдянск, а я - сюда...

- И что же произошло? - не удержалась Инга Казимировна.

- Ничего особенного, - сказал смущенно Павел Васильевич. - Обычное путевое знакомство...

Из его слов Гранская только и поняла: в поезде в одном купе с Измайловым ехала какая-то женщина. В дороге все перезнакомились, и она пригласила своих попутчиков к себе домой якобы на день рождения. Захар Петрович и двое других мужчин приглашение, кажется, приняли, а он, Грач, спешил на южноморский поезд. А посему, что произошло на квартире этой женщины, знать не может...

- Так и попрошу вас передать товарищу Авдееву, - закончил Павел Васильевич, вытирая платком пот, обильно выступивший не то от волнения, не то от жары.

- Вы сами все расскажете Владимиру Харитоновичу: Я-то тут при чем? удивилась следователь.

- А разве вы здесь не по этому поводу? - растерянно спросил Грач.

- Нет, - ответила Инга Казимировна, приведя собеседника в окончательное замешательство. Павел Васильевич некоторое время молчал, не зная, как выкрутиться из щекотливого положения. Он полагал, что, возможно, наговорил лишнего, и боялся: если разговор со следователем дойдет до Измайлова, как это может обернуться для него, Грача. А портить отношения с прокурором ему, естественно, ни к чему...

- Я здесь совсем по другому случаю, - прервала затянувшееся молчание Гранская. Ей не хотелось обсуждать дела Захара Петровича. - А вам здесь как отдыхается?

- Великолепно! - воспрял Грач, радуясь, что тема разговора сменилась. - Всем буду рекомендовать Азовское море. Категорически!

- Вы по путевке?

- Да. В "Зеленом мысе". Это дом отдыха местной сувенирной фабрики. Ну, скажу я вам, лучше, чем в любом санатории. Прекрасный отдельный домик, телевизор... А питание! - Павел Васильевич восхищенно закатил глаза. - Не говоря уже о том, что у нас прекрасный пляж. На городском яблоку негде упасть, а в доме отдыха свободно! Между прочим, хотите понежиться милости прошу. Ко мне в гости...

- Спасибо...

То, что заместитель директора зорянского завода пребывает в доме отдыха сувенирной фабрики, насторожило Гранскую. Она вспомнила сведения, добытые старшим лейтенантом Коршуновым. А не были ли роскошные условия, предоставленные Грачу, платой за какие-то услуги? За отходы металла?

- Я слышала, ваш завод чем-то связан с сувенирной фабрикой? спросила она осторожно.

- У нас тесное сотрудничество, - ответил Павел Васильевич. Полезное. - В его голосе даже прорезалась гордость. - Мы поставляем им всякие отходы, а они взялись оформить нам стенд на заводской Аллее героев. Когда закончат - ахнете! Представляете, сплошная чеканка! Барельефы погибших на войне работников... Вы сколько еще пробудете здесь? неожиданно спросил Грач.

- Не знаю. День. Может быть, два.

- Могу устроить вас в дом отдыха фабрики. Не пожалеете, честное слово!

- Благодарю, - сказала Инга Казимировна. - У меня хороший номер в гостинице "Азов". Удобно: в центре, все рядом...

- Ну смотрите, - назидательно сказал Грач. - Упускать такую возможность... У меня прекрасные взаимоотношения с директором фабрики.

- Фадеем Борисовичем?

- Вы его знаете? - удивился Павел Васильевич.

- Познакомились, - уклончиво ответила Гранская. - А вы обычно с кем еще имеете дело, кроме Зарембы?

- С главным художником... Очень толковый. Боржанский. Знакомы?

- Нет.

- Автор эскиза нашего стенда героев, - охотно рассказывал Грач. - Сам фронтовик...

- А Марчука вы знаете?

- Григория Пантелеймоновича?

- Пантелеевича, - поправила следователь.

- Знаю, как же. Он иногда наведывается к нам в Зорянск.

- По каким вопросам?

- Отбирает нужный для фабрики материал. Я имею в виду те самые отходы.

- И часто приезжает?

- Когда как.

- В прошлом месяце, например?

- Был, был, - подтвердил Павел Васильевич. - Ко мне даже заходил...

- Вы не припомните, в каких именно числах?

Грач задумался.

- А это что, важно? - спросил он тревожно, сообразив, наверное, что любопытство следователя далеко не праздное.

- Важно, Павел Васильевич.

- Боюсь соврать... Где-то во второй половине июня. Числа девятнадцатого - двадцатого. Точнее сказать не могу, просто не помню. Но, если нужно, можно уточнить у наших товарищей. Когда вернусь домой.

- Хорошо. Возможно, мы там снова вернемся к этому... И еще один вопрос. Деликатный, но все же я попросила бы на него ответить.

- Разумеется, - пробормотал замдиректора. - Если это в моих силах...

- Не предлагал ли Марчук вам лично или кому-нибудь еще из работников завода подарки? Например, какой-нибудь дефицит?

- Ну, знаете! - искренне возмутился Грач. - Мы с вами, Инга Казимировна, кажется, знакомы не один год! Как вы могли подумать такое?

- Я же не говорю, что вы взяли, - заметила следователь. - Я спрашиваю: предлагал или нет? К сожалению, ведь встречаются и такие.

- Да посмей он только заикнуться! Духу его больше не было бы на заводе! - с негодованием воскликнул Павел Васильевич и долго вытирал платком взмокшее от пота лицо, шею, руки. - Я хочу спать спокойно.

Гранская посмотрела на часы:

- Простите, Павел Васильевич, вы тут на отдыхе, а я с малоприятными вопросами...

- Ничего, ничего, - поспешно сказал Грач. - Понимаю, служба. Чем могу помочь - с радостью...

Но особой радости следователь у него не заметила. Зато ясно было видно, что он хочет поскорее избавиться от нее.

Они поднялись со скамейки. Грачу надо было на автобус, который останавливался у гостиницы "Азов". Пошли через акациевую аллею вместе. Поколебавшись некоторое время, Инга Казимировна все же пригласила Грача подняться в ее номер, где она оформила их беседу относительно Марчука как протокол допроса.

Расставаясь, Грач почему-то не напомнил следователю о приглашении в дом отдыха.

После ухода Павла Васильевича Инга Казимировна позвонила домой Марчуку. Трубку никто не брал, значит, его жены еще не было дома. Гранская вышла на балкон.

И ей вдруг опять так нестерпимо захотелось очутиться там, среди загорающих и купающихся, что она решила на полчасика спуститься к морю.

Быстро переодевшись, Инга Казимировна захватила с собой полотенце, темные очки, которые купила вместе с купальником, и вышла из номера.

Сердобольная дежурная встретила ее улыбкой:

- На пляж?

- Да как-то неудобно быть в вашем городе и не искупаться, - ответила Инга Казимировна.

- А ты не лезь в толчею, - посоветовала дежурная. - Садись на "двойку" и ехай четыре остановки. Там народу поменьше...

Гранская так и сделала.

Автобус "двойка" довез ее до окраины города. Здесь, как объяснила Инге Казимировне сидевшая с ней рядом словоохотливая девочка с авоськой, набитой продуктами, располагался дикий пляж.

Людей на нем оказалось тоже предостаточно, но все-таки это было не такое столпотворение, как у гостиницы.

Инга Казимировна нашла свободное место, быстро разделась и тут же бросилась в море. Хотелось сразу нырнуть, но было мелко. Прежде чем она погрузилась в воду по грудь, пришлось изрядно отойти от берега.

Раздумав нырять, она легла на спину, закрыла глаза, медленно шевеля руками и ногами.

Какое это было наслаждение! Едва заметная волна убаюкивала, как в колыбели. Жаркое дыхание солнца гасилось мягкой обволакивающей влагой, пахнущей водорослями. Из расслабленного тела выходили усталость, напряжение. Время остановилось. Ни о чем не хотелось думать.

Мысли пришли потом, когда Инга Казимировна растянулась на песке. И прежде всего - об Измайлове. Она еще и еще раз возвращалась к разговору с Грачом.

Павла Васильевича приглашал на беседу Авдеев - старший помощник областного прокурора по кадрам. И если Грач знает точно, что это связано с какой-то сомнительной историей в поезде, выходит, слухи, бродившие по Зорянску, имеют под собой реальную почву.

Гранская вспомнила, что действительно в последнее время Захар Петрович выглядел не лучшим образом, а в поведении нет-нет да и проскальзывало нечто необычное для него - был рассеян, часто раздражен, озабочен без видимой причины.

"Неужели замешана женщина?" - спрашивала себя Инга Казимировна, глядя в светло-синее безоблачное небо.

Она всегда считала, что с Измайловым подобное произойти не может, хотя и знала: Галина Еремеевна ревнует мужа. А ревность без причины?..

Теперь же Гранская решила взглянуть на своего начальника другими глазами и постараться разобраться.

Что и говорить, Измайлов - мужчина интересный. И вполне мог кого-то увлечь. Пусть прокурор, пусть на виду, но ведь по сути - такой же человек, как и все. Со слабостями и страстями, которые не улетучиваются, естественно, когда человека назначают прокурором.

Да и сама Инга Казимировна чувствовала себя обыкновенной женщиной, из живой плоти. Ей тоже было приятно, что в эти немолодые годы она еще имела успех у представителей мужского пола. И хотя счастьем обделена не была (Кирилл у нее был замечательный), все-таки радовало, что на нее иной раз заглядывались незнакомые мужчины.

Может быть, и с Захаром Петровичем так же. Тем более служба его, прямо скажем, не из сладких. Постоянная ответственность. И не только за себя, но и за других. Так почему бы не расслабиться? Это в Зорянске он прокурор, а в поезде - просто пассажир. В другом же городе и вовсе свободный человек.

"Ну а как же семья?" - задала себе вопрос Гранская.

Свою семейную жизнь она не помнила. Вернее, постаралась поскорей забыть. Слишком поспешным было замужество. Встретились, вспыхнули оба, но так же быстро и остыли.

И теперь, спустя двадцать лет, в душе осталось лишь смутное чувство равнодушия и безразличия, которое воцарилось в их отношениях с мужем. Оба надеялись, что с рождением сына появится что-то связывающее их, объединяющее. Но все напрасно. Когда это стало очевидным - расстались. Без взаимных упреков и обид. Самое удивительное - он буквально через полгода женился снова и, как слышала Инга Казимировна, счастлив до сих пор. А вот она, боясь повторной ошибки, не решалась выйти замуж, хотя предложений было много. Не решалась, пока не появился Кирилл. Однако у него слишком много сложностей. Прежде всего две почти взрослые дочери, у которых еще слишком крепка пуповина, связывающая их одновременно с отцом и матерью. Пока они не заживут своей самостоятельной жизнью, им, вероятно, трудно представить рядом с отцом какую-то чужую им женщину.

Правда, в семье Захара Петровича все было как будто проще. Измайловы жили дружно, слаженно. Во всяком случае - на сторонний взгляд. Однако, по утверждению Веры Самсоновой, это вот спокойствие может донять своим однообразием.

Гранская вспомнила статью в "Литературной газете", где рекомендовалось супругам отдыхать отдельно, ездить на разные курорты. Разлука-де обостряет любовь, привязанность, обновляет чувства.

По мнению Гранской, автор статьи в какой-то степени был прав. Но, с другой стороны, сама курортная обстановка толкала, создавала условия для флирта, а возможно, и для более серьезных отношений. Безделье, раскованность, прогулки по романтическим местам, танцы, наконец, ненароком вырвавшееся нежное слово, прикосновение...

"Да, слаб человек. И мужчина, и женщина", - должна была с грустью констатировать Гранская. И почему-то подумала о Кирилле. Он рассказывал, что изредка с товарищами по экспедиции ездит в Пицунду, Гудауту, Новый Афон или Сухуми, чтобы немного встряхнуться, отвлечься от своих пещер.

Хорошо, если эти "встряски" не кончаются любовными похождениями...

От этих мыслей Инге Казимировне стало не по себе. Но она решила не давать воли подозрениям. И снова вернулась к размышлениям об Измайлове, о приключившейся с ним истории, связанной с женщиной. Причем она вспомнила, как год назад Захар Петрович намекнул Гранской, что знает о ее отношениях с Кириллом. Не обсуждая тогда этого вопроса, Измайлов только заметил: пусть она не забывает о том, что работает в прокуратуре, ибо это ко многому обязывает...

"Неужели Измайлов из тех, кто проповедует воду, а сам пьет вино?" ужаснулась Инга Казимировна, потому что считала ханжество отвратительнейшим из пороков.

Эта мысль, как нудная, утомляющая душу и тело зубная боль, не покидала ее. Когда Инга Казимировна ехала с пляжа в гостиницу, когда сидела в номере, время от времени звоня домой Марчуку (ей по-прежнему никто не отвечал).

Нелегко было вот так, как говорится, в один прекрасный день переменить в корне мнение о человеке, с которым связано семь лет совместной службы и, сказать откровенно, дружбы и доверия. Все ее существо протестовало против этого. В конце концов, она сама за полтора десятка лет следственной работы научилась разбираться в людях. И опыт давал ей основания предполагать, что услышанное сегодня от Грача - просто сплетня.

Инга Казимировна предположила, что кто-то хотел оболгать Измайлова преднамеренно, из чувства мести. И сделал это, видимо, человек, преступивший закон и поплатившийся за это. Преступники способны и не на такое. Сколько раз ей самой угрожали по телефону, в подметных письмах...

У Гранской разболелась голова. То ли от этих невеселых мыслей, то ли от того, что перегрелась на пляже. Добравшись до гостиницы, она прилегла на постель и незаметно задремала. А когда проснулась, вспомнила: по плану у нее было намечено зайти сегодня в прокуратуру города, поставить отметку в командировочном удостоверении, поговорить с коллегами...

Там она познакомилась с прокурором Южноморска Вадимом Лукьяновичем Труниным. Загорелый, как, впрочем, почти все жители этого южного города, с бородкой и густой каштановой шевелюрой, Трунин, узнав, что она из Зорянска, поинтересовался:

- Как там поживает Измайлов?

- В трудах и заботах, - ответила Гранская. - Уж вам этого объяснять не надо...

- Да уж знаю, - кивнул Вадим Лукьянович. - Интересный он человек, своеобразный. Мы познакомились в Москве, в Институте усовершенствования...

Трунин был одних лет с Гранской. Правда, в его петлицах сверкали две звезды советника юстиции, а у нее лишь четыре звездочки юриста первого класса.

- Впервые в Южноморске? - неожиданно спросил прокурор.

- Впервые, - подтвердила Инга Казимировна.

- Нравится?

- Еще бы! - воскликнула Инга Казимировна.

- Я очень люблю наш край, и особенно весну. Сколько у нас птиц! Лебеди, гуси, цапли, утки. Сонмы! Между прочим, водится здесь интересная птица. Утка-пеганка. Знаете, где она выводит птенцов?

- Понятия не имею.

- В лисьих норах.

- В заброшенных, что ли?

- Да нет. Вместе с хозяйкой, рыжей проказницей...

- Ну и ну! - покачала головой Инга Казимировна. Она все больше удивлялась тому, что сообщал ей Трунин. - Так ведь даже дети знают, что лисичка-сестричка особо охоча до курочек и уточек...

- А вот пеганок и ее детишек почему-то не трогает. - Вадим Лукьянович развел руками: - Загадка природы. Ученые ломают головы, а понять сей парадокс не могут...

Гранская, как зачарованная, смотрела в распахнутое окно, на лиманы, которым, казалось, не было конца и края, и, думая о чем-то своем, вдруг резко повернулась к Трунину и спросила:

- Вадим Лукьянович, а что можете сказать о вашей сувенирной фабрике?

Трунин рассмеялся.

- Что в этом смешного? - спросила Гранская.

- Следователь есть следователь, - продолжал улыбаться прокурор.

- Я понимаю, может быть, не к месту... - оправдывалась Инга Казимировна.

- К месту, - серьезно сказал Трунин. - Знакомо. Сам начинал в прокуратуре со следственной работы... Значит, подцепили кого-то из зарембовских?

- Подцепили. Но рыбка с крючка сорвалась. Впрочем, может, это вообще ложный ход...

И она коротко рассказала об истории обнаружения в Зорянске чемодана с дефицитом, гибели радиомастера Зубцова и непонятном поведении Марчука.

- Понимаете, пока что бесспорно одно: целлофановые сумки, найденные в том чемодане, производятся на вашей сувенирной фабрике, - закончила Гранская.

- Ну, что я могу сказать о фабрике, - выслушав следователя, сказал прокурор города. - На всех совещаниях, собраниях и заседаниях Зарембу хвалят.

Инга Казимировна вспомнила по ассоциации: у них, в Зорянске, говоря о машиностроительном заводе, тоже прежде всего называют директора. Самсоновский завод, самсоновские рабочие...

- Даже ставят в пример другим, - продолжал Трунин. - И дисциплина на высоте, и культура производства. Пьянства вообще не наблюдается. Не говоря уже о том, что план перевыполняется ежемесячно.

- А хищения, мелкое воровство?

- Насколько я знаю, в этом отношении спокойно. Никаких сигналов от ревизоров, народных контролеров... Впрочем, я бы посоветовал вам поинтересоваться в городском управлении милиции. Может быть, что-то прошло мимо нас...

- Да, - заметила Инга Казимировна, - прямо идеальное предприятие...

- Наверное, свои проблемы есть. И нарушения тоже, уверен. Только их меньше, чем на других. Буквально в прошлом месяце с администрацией фабрики конфликтовал один рабочий. По поводу незаконного увольнения. Обратился к нам. Предъявили иск... Суд восстановил его на работу. - Вадим Лукьянович помолчал и добавил: - Но самое странное, после восстановления он вдруг сам ушел с фабрики, по собственному желанию...

- Главное, доказать свое, что ли?

- Не знаю, что произошло. Может быть, понял, что лучше уйти. Насильно, как говорится, мил не будешь...

Из дальнейшего разговора Гранская поняла: ничего конкретного из того, что ее интересует, Трунин сообщить не может...

Вернувшись в гостиницу, Инга Казимировна еще долго сидела на балкончике, овеваемая бризом, настоянным на запахах моря, смотрела на лунную дорожку и слушала шелест прибоя.

* * *

- Час от часу не легче, - сказал Зарубин своему помощнику Авдееву, когда тот вошел в кабинет прокурора области, и протянул бумагу. Ознакомьтесь.

Владимир Харитонович хотел было тут же ее прочесть, но Степан Герасимович спешил куда-то и попросил забрать бумагу, а мнение доложить потом.

Вернувшись в свой кабинет, Авдеев бегло просмотрел написанное. Затем прочитал еще раз - теперь уже с напряженным вниманием.

Это было новое заявление Федора Белоуса в обком партии, пересланное оттуда в облпрокуратуру.

Белоус гневно возмущался тем, что до сих пор к Измайлову не принято никаких мер. Сразу видно, что начальство покрывает своего...

В выражениях Белоус не стеснялся.

Но главным в жалобе было то, что против зорянского прокурора выдвигались обвинения куда более серьезные, чем прежде.

Белоус писал:

"Измайлов скрыл от всех, что в свое время постыдно бросил соблазненную им девушку, оставив в беременном положении. В дальнейшем его совершенно не интересовала судьба собственного ребенка. Дочь Измайлова выросла, не зная ни ласки, ни внимания отца. За всю свою жизнь она не получила от него ни копейки денег на содержание. Воспитали и вырастили ее с помощью честных других людей. Я не хотел бы ворошить эту историю, если бы чувство возмущения и гражданской совести против несправедливости не заставило меня пойти на этот шаг. Измайлов нанес мне непоправимый урон в семейной жизни. Это мне-то, который долгое время поддерживал его дочь материально, даже помогал внуку Измайлова..."

Когда Владимир Харитонович прочел эти строки, первое, что пришло ему в голову, - Белоуса занесло. Пахло явной клеветой.

Авдеев мог многое предположить, но чтобы Захар Петрович соблазнил и бросил девушку...

Уже потом, тщательно разобравшись в заявлении - а за главной мыслью Белоуса действительно было трудно проследить, - Авдеев понял: речь шла о событиях двадцатипятилетней давности. А покинутая женщина не кто иная, как теперешняя жена Белоуса Марина Антоновна.

Помощник облпрокурора понимал - единственный человек, который может подтвердить или опровергнуть чудовищный навет, была именно она, Марина Белоус.

Авдеев схватил трубку, набрал номер, который уже знал наизусть. В общежитие медицинского училища он звонил ежедневно, и каждый раз ему отвечали: Марина Антоновна еще не приехала...

- Слушаю, - раздался незнакомый женский голос.

- Марину Антоновну можно?

- Это я... - тихо ответила женщина.

От неожиданности (а он был уверен, что и на этот раз звонит безрезультатно) Владимир Харитонович не знал, как поступить: пригласить ее в прокуратуру или встретиться в общежитии.

- С вами говорит старший помощник прокурора области по кадрам Авдеев. Хотел бы побеседовать...

- Пожалуйста...

Авдееву показалось, что она тоже растерялась.

- Где вам было бы удобнее? - спросил он.

- Все равно. - Белоус помолчала и добавила: - Только не дома...

- Понимаю... Не возражаете, если я подъеду к вам на работу?

- Хорошо. Но я освобожусь только через час.

Владимир Харитонович не стал брать машину, а отправился городским транспортом. До свидания с Белоус имелось время кое-что обдумать и сопоставить.

Буквально накануне у Авдеева состоялся разговор с заместителем директора зорянского машиностроительного завода Грачом. Тот возвращался домой с курорта и зашел в прокуратуру по его, Авдеева, просьбе. Грач пока являлся единственным свидетелем того, как вел себя по отношению к Марине Белоус Измайлов. Других спутников Авдеев найти не смог. Однако Грач не был в тот злополучный вечер на квартире у этой женщины. Но одна деталь в его рассказе насторожила Владимира Харитоновича. Грач уверял, что как Марина Белоус, так и Измайлов вели себя в поезде, словно до этого не были знакомы.

Он спрашивал себя: зачем понадобилась эта инсценировка? Кому из них не хотелось, чтобы кто-то знал о прежнем их знакомстве, если оно действительно имело место?

Марине Антоновне вроде бы скрываться было незачем. А вот Измайлову?.. Особенно в свете того, что написал во втором заявлении Федор Белоус.

Правда, Захар Петрович говорил, что сначала не узнал свою первую любовь.

Не узнал или не пожелал узнать?..

Перед глазами Авдеева все время стояли слова из жалобы: соблазнил, бросил дочь...

"Нет, - открещивался Владимир Харитонович от этого, как поп от черта. - Не может быть! Если не верить в порядочность Измайлова, тогда чему верить..."

Найдя комнату коменданта, он постучал. И, услышав "Войдите", зашел.

Казенная комната с казенными шкафами, столом и стульями. На полу почему-то стояло штук пять чайников. Новеньких алюминиевых. На него смотрела увядающая пожилая женщина с заметно проступающей сединой в каштановых крашеных волосах. У Белоус был усталый, изможденный вид.

"Боже мой, - мелькнуло у Авдеева, - она и Измайлов!.. Как он мог в нее влюбиться?.."

И тут же вспомнил: ведь прошло четверть века. А сам подумал: разве можно сравнить его, теперешнего Владимира Харитоновича, с тем Володькой, который наповал убивал окрестных девчонок казацким чубом из-под кепки-восьмиклинки! А сейчас у него едва наберется волос "на одну заварку", как сказал популярный конферансье...

Представились. Марина Антоновна предложила Авдееву сесть.

- Вы знаете, по какому я поводу? - спросил Владимир Харитонович.

Белоус сцепила пальцы рук и, вздохнув, кивнула.

Можно было говорить с ней, так сказать, протокольно. Вопрос - ответ. Но Авдеев понимал: до правды так добраться нелегко, если вообще возможно.

- Марина Антоновна, пожалуйста, расскажите о том, что происходит в вашей семье? А также о себе и об Измайлове. Понимаете, о чем я говорю?

Она снова кивнула.

- Поверьте, - добавил Авдеев, - я хочу разобраться чисто по-человечески. Ведь решиться на развод - значит, надо иметь очень серьезные основания... Простите, вы сами желаете расторгнуть брак?

- Нет-нет! - встрепенулась Белоус. - Ни в коем случае! - И сразу сникла. Немного помолчав, она спросила: - С Федором вы говорили?

- Беседовал.

- Понимаете, я ведь дома не живу... И с ним после этого не виделась... Пыталась звонить, он бросал трубку... Нас вызывал нарсудья Центрального района. Для беседы. Может, хотел примирить... Федор не захотел, чтобы мы там встретились. Не явился...

- И вы считаете, примирение не может состояться?

- Федор - он упрямый...

- По-моему, в таком деле речь не может идти об упрямстве или уступчивости. Главное, какие у вас взаимоотношения, - заметил Авдеев. Чувства, что ли...

- В чужую душу не заглянешь...

- А раньше у вашего супруга не было подобных намерений? Простите, конечно, что я вторгаюсь в такую область.

- Нет. Размолвки были. Без этого, наверное, невозможно. Но чтобы до развода...

- Давно вы в браке?

- Порядком. Нашей дочери вон уже десятый год...

И Марина Антоновна рассказала, что жили они с Федором, в общем, неплохо. Зарплату всегда приносил домой, не как другие - пропивают с дружками. Конечно, муж у нее тоже не святой, иной раз позволит себе грамм двести. Но только дома. И о дочери заботится - пальтишко, там, туфельки, другие подарки. И гордится, что дочь будет балериной.

- А вашей старшей он тоже помогает? - спросил Владимир Харитонович.

При упоминании о ней Марина Антоновна, как показалось Авдееву, насторожилась.

- Собственно, мы вместе с Федором поддерживали ее. Особенно когда Альбина родила. Муж ее бросил... Теперь, правда, посылаем реже. Заработок у нее хороший, но все-таки помогаем. То деньжатами, то одежку внуку... Им знаете сколько надо!

- Значит, Федор Михайлович принимает в этом участие? - уточнил Авдеев.

- Деньги ведь в семье общие. - Она, подавив вздох, добавила: - Были.

- А ваш первый муж?

- Он умер, когда ей не было и годика.

- Ясно, - кивнул Авдеев. - А с Измайловым вы давно знакомы?

Белоус словно сжалась от этого вопроса.

- Марина Антоновна, - мягко сказал Владимир Харитонович. - Поймите, если бы не известные вам обстоятельства...

- Понимаю... Захара я знаю давно.

- Ну, сколько?

- У нас с ним была хорошая, чистая дружба... Расстались мы двадцать пять лет тому назад. Давно...

- А когда встретились после этого?

- Ну... Тогда, в поезде. - Она почему-то опустила глаза.

"Пока подтверждается то, что говорил Измайлов", - отметил про себя помощник облпрокурора. А вслух произнес:

- Расскажите, пожалуйста, подробнее о ваших отношениях.

Белоус сначала робко, потом все спокойнее поведала Авдееву, как она, медсестра в больнице, а Измайлов - студент лесного техникума, по