Рассказы и повести

Безуглов Анатолий

 

НАСЛЕДНИЦА

Я всегда присутствую на заседаниях исполнительного комитета городского Совета народных депутатов. Конечно, если по каким-либо делам не выезжаю из Южноморска. В тот день мы «перемолотили» кучу вопросов, все устали. И, признаться, я был рад, когда заседание закончилось.

Но «мэр» нашего города попросил меня немного задержаться – был конфиденциальный разговор. Я невольно глянул на часы – время обеденного перерыва.

– Ничего,– заметил с улыбкой председатель горисполкома,– отведаете наконец нашей фирменной окрошки.

Я уже слышал, что в их столовой появился новый повар.

Но поесть окрошки так и не удалось. Меня разыскала Зоя Васильевна, секретарь горпрокуратуры.

– Захар Петрович, тут одна женщина… Приехала из-за границы… Срочно хочет встретиться с вами…

– Иностранка? – удивился я.

– Говорит по-русски. Совершенно чисто…

– А почему вы не направили ее к Юрию Николаевичу? У него сегодня как раз приемный день…

Юрий Николаевич Вербицкий – мой заместитель, находившийся на месте.

– Она уверяет, что дело важное. Решить может только прокурор города…

– Хорошо, еду,– сказал я.

Иностранка да еще по важному делу. Тут не до окрошки…

Возле прокуратуры среди «Волг» и «Москвичей» выделялся щегольской автомобиль с иностранным номером и различными красочными нашлепками на кузове и заднем стекле.

– «Фольксваген-пассат»,– прокомментировал Константин Трифонович.

Мой шофер отлично разбирался в марках зарубежных авто. И не мудрено – в Южноморск приезжало много туристов. Особенно летом.

Стояла жара, и дверцы «фольксвагена» были распахнуты настежь. На переднем сиденье, уткнувшись в газету, сидел немолодой мужчина в вельветовых брюках, светлой тенниске и легкой матерчатой кепочке с пластмассовым козырьком. Когда я вышел из машины, он оторвался от чтения и посмотрел на меня. Глаза его скрывали зеркальные защитные очки.

На заднем сиденье расположился мальчик лет тринадцати, в шортах и маечке с броским рисунком – лихой ковбой на фоне прерий. Рядом с ним была занята огромным игрушечным львом девочка лет шести. Она одета так же, как и мальчик.

«Какие неприятности привели этих иностранцев в прокуратуру? – тревожно мелькнуло у меня в голове.– Не дай бог, обокрали или еще что… Хлопот не оберешься».

В приемной меня ожидала женщина лет сорока. Вид – спортивно-походный. Белые джинсы, шелковистая с переливающимися узорами блузка, сабо. На женщине было несколько нитей бус, браслеты, кольца. Длинные прямые волосы платинового отлива обрамляли ее красивое холеное лицо и свободно ложились на плечи. В руках – изящная дамская сумка, будто из змеиной кожи.

На фигуру ее можно было смотреть и смотреть – изящная, стройная.

«Умеют же их женщины следить за собой»,– подумал я.

И на мгновение растерялся: как обращаться, как вести себя? Дипломатическому этикету обучаться не пришлось.

Я открыл дверь своего кабинета и сказал:

– Прошу, пожалуйста…

Она прошла вперед очень уверенно и непринужденно устроилась на предложенном стуле.

– Давайте представимся,– начал я.– Захар Петрович Измайлов, прокурор города.

– Нинель Савельевна Топоркова,– сказала она.– Мы своим ходом прямо из-за рубежа. Мой муж – работник торгпредства.– Она назвала одну из скандинавских стран.– Даже в Москву не заезжали. Намерзлись там, на Севере, хочется, чтобы дети больше попользовались солнцем…

– Это ваши? – показал я в окно, из которого была видна стоянка перед прокуратурой.

– Мои,– с гордостью произнесла Нинель Савельевна.– И муж…

– В чем суть вашего дела? – спросил я.

– Какие пошли черствые люди! Вы даже представить себе не можете! – решив, наверное, поначалу излить свои чувства, выпалила посетительница.– Эгоистичные, неблагодарные… Только бы себе было хорошо, а на других плевать!… Нет, я этого так не оставлю! Ни за что! Может, раньше и согласилась бы, но теперь… Это дело принципа! Да, да, принципа!…

Я снова попросил ее перейти к существу. Топоркова щелкнула замком сумки и вынула сложенные пополам и подколотые скрепкой несколько листов бумаги. Но почему-то не сразу отдала их мне.

– Между прочим, Топорков близко знаком с начальником управления Министерства юстиции, Михаилом Никаноровичем… Ну для него он просто Миша… Вы, разумеется, знаете, о ком я говорю?

Я порылся в памяти, но не мог припомнить такого. Да, признаться, вообще знал не многих ответственных работников Министерства юстиции.

Видя, что я промолчал, Нинель Савельевна продолжала:

– Миша… простите, Михаил Никанорович позвонил в президиум Московской коллегии адвокатов… Председатель, к сожалению, болел. Меня принял его заместитель… Порекомендовал нанять адвоката Ласкина… Вот здесь все изложено,– развернула наконец бумаги Топоркова и положила ко мне на стол.– Но хотелось бы кое-что объяснить на словах. Понимаете?

– Пожалуйста, я вас слушаю,– кивнул я, машинально глянув на часы: толкуем столько времени, а никак не доберемся до самого дела.

Впрочем, я уже заметил: редко кто умеет в моем кабинете коротко и ясно изложить, зачем пришел. Видимо, от волнения. И, если бы меня спросили, каким главным качеством должен обладать прокурор, пожалуй, я бы ответил: терпением.

– Я, между прочим, здешняя,– вдруг доверительно произнесла Топоркова.– Родилась и выросла на Приморской… Вы ведь помните, какой была раньше наша улица?

– Увы,– сказал я.– В Южноморске живу и работаю меньше года…

– А-а-а,– разочарованно протянула посетительница.– Знаете, это считалось почти за городом. Мы так и говорили: поедем в город… От последней остановки трамвая – еще пешком километр… Бывало, пошлют нас с сестрой за покупками в магазин, пока дойдешь…– Она махнула рукой.– Летом – пыль, зимой – слякоть…– Топоркова спохватилась: – Я хочу сказать, что, помимо меня, в нашей семье из детей была еще Вера. Старшая сестра… Давно уже замужем. Сын… Понимаете, всего один! А у меня двое – Игорек и Сонечка… Не подумайте, что хвастаю, но все в один голос твердят, что Игорь очень способный мальчик. Можете убедиться сами…

Топоркова поспешно раскрыла сумку и достала из нее плотный пакет. В нем оказалась внушительная пачка цветных фотографий.

Нинель Савельевна быстро встала со стула и ловко разложила снимки передо мной, бесцеремонно отодвинув мешающие предметы.

– Посмотрите! – с гордостью сказала она, тыча ухоженным наманикюренным пальцем то в одну, то в другую фотографию.– Сколько экспрессии!… Какой колорит!… А вот какая смелая композиция!…

Это все были цветные снимки рисунков. И на всех рисунках – море. То тихое, спокойное, то бурное, вздыбившееся. Море, пустое до горизонта или же со стаей парусников. А то с причудливо торчащими скалами, омываемыми прибоем.

Чтобы не показаться невежливым, я некоторое время рассматривал произведения сына Топорковой.

– Он чем пишет, маслом? – спросил я.

Не выдавать же себя за профана…

– И маслом, и акварелью,– горячо подхватила Нинель Савельевна.– А вот это пастель… Понимаете, Игорь ищет… Ван дер Рюге считает, что надо попробовать себя во всех материалах… Простите,– извинительно улыбнулась она,– я не объяснила… Ван дер Рюге – педагог сына. Мы не считаемся ни с какими расходами! А там, хочу вам заметить, учеба стоит ох как недешево.– Топоркова развела руками: – Что поделаешь, капитализм. И чихнуть бесплатно нельзя…

Она бережно собрала фото и сложила в пакет.

– Мы показывали работы сына в Москве, одному действительному члену Академии художеств,– сказала она, пряча пакет в сумку.– Он говорит: Айвазовский! Да, да, второй Айвазовский! Мне даже неловко стало… Я говорю: что вы, мальчику еще работать и работать… Академик тоже считает: надо писать, писать и писать. И непременно на пленёре. На натуре то есть… Ну скажите, после всего этого как можно лишать Игоря такой возможности?! – неожиданно возмущенно закончила Нинель Савельевна.

– Как это – лишать?-не понял я.

– Элементарно! – воскликнула Топоркова.– Но ведь это же будет преступлением! Преступлением перед искусством! – Она снова выхватила пакет и потрясла им в воздухе: – Хотя бы вспомнили кто приобщил Игоря к живописи! Почтили память моего отца!… Игорек был вот таким,– показала она ладонью от пола,– когда Савелий Платонович, то есть мой папа, помогал выводить кисточкой на картоне первые линии! Он часами мог сидеть с Игорьком на берегу и объяснять, когда какое освещение у моря… Он мечтал, чтобы его внук стал великим художником, прославил Родину!…

Терпение терпением… Но я потерял надежд понять что к чему. И, вежливо остановив Топоркову, решил наконец ознакомиться с документом в котором «все изложено»…

Документ этот сохранился в архиве прокуратуры. Привожу его дословно.

«Прокурору гор. Южноморска

старшему советнику юстиции

тов. Измайлову 3. П.

от Топорковой Н. С, проживающей

в гор. Москве, ул. Фестивальная,

дом 81, кв. 11

Жалоба в порядке надзора

В городе Южноморске проживали мои родители: Румянцев Савелий Платонович и мать Румянцева Мария Филипповна. У них было две дочери. Я, Топоркова Нинель Савельевна, 1946 г. рожд., временно находящаяся за границей в связи с работой мужа, и моя старшая сестра Дубравина Вера Савельевна, 1938 г. рожд., ныне проживающая в гор. Воркуте, ул. Спортивная, дом 6, кв. 59.

21 марта 1981 года отец умер, в связи с чем моя мать, сестра и я стали наследниками имущества отца, а точнее – дома, в котором жили родители, и который принадлежал им на правах личной собственности. Дом находится в городе Южноморске по ул. Приморской, номер 17. В доме имеется четыре небольших комнаты. После похорон отца на семейном совете было решено: мать будет жить в двух комнатах, а нам с сестрой выделяется по одной комнате. Но когда встал вопрос, как поделить комнаты между сестрой и мной, возник спор. Дело в том, что одна комната – с верандой и выходит на юг, то есть к морю. Другая же – без веранды и с окнами во двор. Я была убеждена, что мне отдадут комнату с верандой. Во-первых, потому, что у меня двое детей, а во-вторых, что мой сын Игорь – одаренный мальчик, и если он будет когда-нибудь отдыхать здесь, в дедушкином доме, то ему нужно для своих занятий живописью писать с натуры, постоянно черпать вдохновение, глядя на море. Несмотря на убедительность моих доводов, мать и сестра настаивали на том, чтобы я взяла себе северную комнату. В связи с этим я обратилась в народный суд Приморского района гор. Южноморска с иском к матери и сестре, в котором просила суд выделить мне комнату с верандой, выходящую на юг. Ко времени заседания суда отпуск мужа подошел к концу, и я вынуждена была вместе с семьей выехать за границу, а ведение своих судебных дел поручила члену коллегии адвокатов гор. Южноморска тов. Решетенко П. И. Но адвокат тов. Решетенко П. И. оказался явно не на высоте. Как я узнала позже, хотя он и выступил в суде в защиту моих интересов, но сделал это очень неубедительно.

Народный суд Приморского района гор. Южноморска своим решением от 12 октября 1981 г. выделил мне северную комнату, а южную, с верандой,– моей сестре. Копия решения суда прилагается.

С таким несправедливым решением я не могла согласиться и предложила адвокату Решетенко добиваться его отмены. Он писал жалобы в областной суд, в Верховный Суд республики, в Верховный Суд СССР, и всюду по непонятным причинам ему отказали. Копии ответов прилагаются. Считаю, что все эти инстанции не вникли в обстоятельства, не разобрались в существе вопроса и отнеслись ко мне бездушно, по-бюрократически. Поэтому я решила обратиться в прокуратуру, которая в соответствии с Законом о прокуратуре осуществляет надзор за законностью решения судов по гражданским делам, и просить опротестовать решение народного суда с тем, чтобы при новом рассмотрении восторжествовала справедливость и южная комната с верандой в доме, оставшемся от отца, была передана по наследству мне».

Дальше шла подпись Топорковой и число.

Насколько я понял, жалоба была составлена уже другим адвокатом – Ласкиным.

К ней были приложены копии перечисленных документов.

Нинель Савельевна, нетерпеливо следившая за мной, встрепенулась, когда я положил бумаги на стол.

– Вот видите!…

– Да, теперь суть вопроса мне ясна,– сказал я.

– Я еще не все написала! – заметила она.

– Есть и другие обстоятельства?

– Почти два года тянется волокита! Это нервы, понимаете? А расходы? Адвокату за жалобу плати каждый раз… Около трехсот рублей уже ухнула! И потом, подарки…

– Кому? – насторожился я.

– Адвокату, кому же еще… Мы-то люди, понимаем… Человек хлопочет. Пускай зря…– Она спохватилась:– Да вы не подумайте, не о взятках речь. Маленькие знаки внимания. Сувениры. Авторучка, зажигалка, сигареты… Еще я узнала, что у Решетенко больна жена. Тут же выслала ей лекарство. Самое новейшее средство. Уверяю вас, по своей инициативе. А как же, надо помочь!… Я уже не говорю о письмах. Полсотни написала адвокату, не меньше… Это у нас конверт с маркой копейки стоит. А там – ого-го! – Она махнула рукой.-: Да что теперь считать…

Топоркова вздохнула, на минуту задумалась, что-то припоминая.

– И еще вот что,– вспомнила она.– Не думайте, что об Игоре я голословно, как каждая мать, уверена, что ее сын – талант. Вот.

Еще раз щелкнул замок ее сумки, и Нинель Савельевна протянула мне сложенный листок глянцевитой бумаги.

Я развернул. Именной бланк действительного члена Академии художеств. Довольно известного художника.

Уважаемый академик писал, что способный мальчик Игорь Топорков нуждается в занятиях живописью на натуре, у моря.

Коротенький текст был отпечатан на пишущей машинке. Под ним стояла длинная подпись, явно выполненная старческой рукой.

Я не понял, что это было: рекомендация, пожелание?…

Топоркова сказала:

– Прошу приобщить к жалобе.

– Хорошо,– пообещал я.

И невольно посмотрел в окно. Возле «фольксвагена» собралось несколько мальчишек. Еще бы – иностранная машина!

Игорь стоял рядом с автомобилем, облокотившись на капот, и что-то объяснял своим сверстникам-зевакам…

Как бы мне хотелось услышать, о чем беседуют южноморские пацаны, веселые, вездесущие, неугомонные, с мальчиком, который берет уроки у педагога-художника в далекой скандинавской стране и за которого хлопочет академик Академии художеств…

Вся ватага вдруг дружно рассмеялась. В том числе и Игорь. Это я понял по выражению мальчишеских рожиц.

Да, дети всегда найдут общий язык.

Но вот почему взрослые иной раз не могут договориться? Казалось бы, самые близкие люди – мать и две родные сестры…

Неужели нельзя было решить их спор, не выволакивая семейных дрязг в суд, в прокуратуру?

Я хотел спросить об этом Топоркову, узнать получше о взаимоотношениях с родственниками. Но она вдруг встала, решив, видимо, что дело сделано и разговаривать больше не о чем.

– Так когда я смогу пользоваться своей комнатой?– спросила Нинель Савельевна.

– Какой? – опешил я.

– Ну той, из-за которой весь сыр-бор? С верандой?… Когда я получу ее?– повторила она.

– Видите ли, Нинель Савельевна,– начал я растолковывать Топорковой наши порядки.– Вопрос о том, кому должна принадлежать комната – вам или же вашей сестре,– прокуратура решать не уполномочена…

– Как это так?-нахмурилась посетительница.

– Такие вопросы решает суд… Мы, со своей стороны, можем лишь проверить, законно было решение или нет… Посмотрим дело. И, если возникнет необходимость опротестовать решение суда, сделаем представление в прокуратуру области…

Топоркова тяжело вздохнула. Чтобы как-то успокоить ее, я сказал:

– Сегодня же дам указание истребовать ваше дело. Проверим…

– Слава богу! – вырвалось у нее.– И вам станет ясно как божий день… Моя мать и сестра совсем потеряли совесть…

– Вы пытались договориться с ними? – поинтересовался я.– По-человечески, в конце концов – по-родственному?

– Говорила, как не говорить! – воскликнула она.– Словно об стенку горохом!

– Когда?

– Ну тогда еще, перед судом… Два года назад…

– А теперь?

– После суда?– удивилась Топоркова.– Я тогда от них такого наслышалась… Хлопнула дверью и ушла. Я им адреса своего заграничного не оставила…

– Выходит, приехав в Южноморск в этот раз, вы с ними не встречались? – уточнил я.

– Нет.

– Где вы остановились? – спросил я.

– Конечно, Топорков мог договориться в «Интуристе»… Но, понимаете, мы, как говорится, с корабля на бал. Сегодня же вечером – на теплоход «Восток».

На «Восток», я знаю, достать билеты невозможно. На каждый его рейс все места бронируются на несколько месяцев вперед.

– Значит, в круиз?

– Признаюсь, лично я с большим бы удовольствием провела отдых где-нибудь в средней полосе. Нам предлагали. В доме отдыха ведомства Топоркова. Но дети!… Игорек будет каждый день видеть море! Непередаваемую игру цвета! Воды и неба… Ну чего не сделаешь ради детей,– вздохнула Нинель Савельевна.

– Когда вы вернетесь из круиза? – поинтересовался я.

– Судя по путевкам – через две недели.

– Ну что ж, к тому времени мы уже проверим… Куда вам адресовать ответ?

– Я зайду сама, как только вернусь в Южноморск из круиза…

Топоркова ушла. В кабинете еще долго витал еле уловимый аромат тонких духов.

Проверить в порядке надзора законность решения суда о разделе дома покойного Румянцева между наследниками я поручил своему помощнику по гражданским делам Ирине Александровне Смирновой.

Ирину Александровну в прокуратуре называли ходячей правовой энциклопедией. И не зря. Посудите сами юрисконсульт на крупном заводе, пять лет народный судья, более десяти лет работы в прокуратуре – таков послужной список Смирновой.

Но дело не только в стаже. Можно всю жизнь проработать в правовых органах и не знать даже того, что преподавали в институте. Ирина Александровна училась всегда. Внимательно следила за новинками юридической литературы. К ней можно было обратиться по любому вопросу. Редко когда она не могла дать ответ тут же. В случае затруднения Смирнова просила обождать. И снабжала справкой на следующий день. Я слышал, что ее квартира походила не то на библиотеку, не то на архив, где хранились многочисленные сборники, справочники, комментарии, учебники, монографии, пособия по юриспруденции, а также подшивки юридических журналов и бюллетеней чуть ли не за всю историю советского права.

Знал я и то, что Смирнову неоднократно приглашали работать в прокуратуру республики. Но она каждый раз отказывалась.

Было в ней одно качество, которое на первых порах знакомства несколько раздражало людей. Признаюсь, не избежал этого и я. Медлительность…

Прежде чем взяться за какое-нибудь дело, Смирнова дотошно расспрашивала о нем, задавала массу вопросов, казалось бы вовсе ненужных. Даже в манере говорить, двигаться она, мягко говоря, никогда не спешила. Но уж то, что ей поручалось, выполняла со скрупулезной точностью. В прокуратуре поговаривали: где прошлась Ирина Александровна, не то что камешка, соринки не найдешь.

И еще. Не любила она – о чем всегда предупреждала – заниматься сразу несколькими делами. Так и заявляла: «Я не Юлий Цезарь».

В настоящее время Смирнова сидела над серьезным и нудным заданием – обобщала дела по алиментам. Так сказать, об отцах-беглецах. Смирнова предупредила, что сможет заняться проверкой через неделю, закончив работу с делами об алиментщиках.

Я не возражал. Время терпело.

Дело Топорковой было истребовано. На его изучение у Смирновой ушло всего несколько часов. После этого Ирина Александровна зашла ко мне с докладом.

– Ваше мнение?– спросил я.

– Нарушений закона нет.

– Значит, оснований для протеста не имеется?

Смирнова помедлила с ответом.

– Понимаете, Захар Петрович, мне самой кое-что неясно. По существу. Не могу понять, почему мать Топорковой Мария Филипповна Румянцева заняла позицию в пользу старшей дочери…

– Это что, не видно из материалов дела? – удивился я.

– Представьте себе, не видно… И вообще, что такое протокол судебного заседания? В лучшем случае – фотография. Плоское, двухмерное изображение. Попробуйте узнать, что сбоку. Не говоря уже о том, что сзади…

Смирнова похлопала себя по бокам рукой, потом попыталась дотянуться до своей спины. Это ей, естественно, не удалось.

– Вы, конечно, знаете, что такое голография?– спросила она.

– Читал…

– Чтобы понять сущность предмета, его нужно увидеть со всех сторон. Во всем объеме… Вот если бы я смогла рассмотреть дело Топорковой голографически…

– Это, Ирина Александровна, идеал,– заметил я.– Попытаемся разобраться с тем, что есть. В двухмерном, как вы говорите, измерении… Что же вы увидели?

– Во-первых, Вера, то есть старшая дочь,– не родная,– сказала Смирнова.– А Нина – родная.

– Не родная?– удивился я.– Странно… В этом случае, по логике, Мария Филипповна Румянцева должна бы горой стоять за Нинель…

– Нину,– поправила Ирина Александровна.– Так, во всяком случае, Топоркова значится по паспорту. Мария Филипповна – вторая жена Савелия Румянцева… Первая, мать Веры, Анна Павловна…

– Где она, что? – спросил я.

– Придется рассказать вам об этой семье… Румянцев воевал еще в гражданскую. Молоденьким пареньком. Был в отряде прославленного Оки Ивановича Городовикова… После войны осел в наших краях, плотничал. Женился поздно. На Анне Павловне. Та работала почтальоншей… Приморская улица тогда была за городской чертой. Хутор не хутор, поселок не поселок…

– Мне Топоркова говорила,– кивнул я.– Как жил Савелий Румянцев с первой женой?

– Трудно сказать… Патефон имели…

– Патефон? – не сразу понял я.

– Тогда это было признаком благополучия,– улыбнулась Ирина Александровна.– Насколько я могу судить, Румянцев слыл отличным плотником… Вместе с Анной сладил дом. Впрочем, скорей флигелек. Жили счастливо. В тридцать восьмом родилась Вера. Когда началась Отечественная, ей было неполных три годика… Савелий Платонович ушел на фронт в первый же месяц войны. Кавалеристом. Воевал у генерала Белова…

– Биография типичная,– заметил я.

– Судьба семьи тоже,– вздохнула Ирина Александровна.– Анна Павловна погибла в июле сорок первого. Немцы бомбили Южноморск особенно ожесточенно. Важный порт… Бомба угодила прямо в домик Румянцевых. Вера осталась жива только потому, что была в это время в детском садике. Затем – эвакуация. На Урал. Родителей она, естественно, не помнила. Воспитывалась в детском доме… Савелий Платонович ничего не знал о жене и дочери. Писал письма, а отвечать было некому. Соседи кто погиб, кто тоже эвакуировался… В сорок пятом, ранней весной Румянцев вернулся домой. Без ног…

– Ампутация после ранения? – уточнил я.

– Да. На одной отняли ступню, на другой – до колена. Подорвался на мине… Собственно, привезла его в Южноморск Мария Филипповна. Медсестра. Ей было поручено сопровождать Савелия Платоновича из госпиталя. Инвалид, беспомощный… Он домой-то и ехать не хотел…

– Как же так? Ведь жена, дочь…

– Думал, что будет им обузой. Кому нужен безногий калека? Возвратился Румянцев в Южноморск,– продолжила Смирнова.– На месте родного дома – пепелище. Жена погибла. Где дочь, никто не знает. Совсем с отчаяния потерял голову. Запил с горя… На кого оставить его? Мария Филипповна решила быть с ним. Всегда. А тут война кончилась. Мария Филипповна демобилизовалась. Потом первым делом пошла в горисполком, добилась, чтобы им выделили комнату в общей квартире. Савелий Платонович выучился чинить часы. Поступил в артель. Правда, как инвалид, работал на дому… Стали разыскивать дочь, Веру. Писали повсюду письма, слали запросы. В том, что ее удалось отыскать, большая заслуга Марии Филипповны.

– Когда это случилось? – спросил я.

– В сорок шестом. Вере было восемь лет… Нелегко дались ей эти годы. Как вспоминала на суде Мария Филипповна, Вера приехала худющая, прозрачная, как травинка, выросшая в подполе, без света. Всех сторонится, дичится. Чуть что – плачет, а как понервничает – заикается… Много надо было вложить души своей и ласки, чтобы девочка оттаяла сердцем…

– Выходит, привязалась к Вере еще тогда?

– Любовь начинается с сострадания…

– Раньше, до Румянцева, Мария Филипповна не была замужем?

– Откуда! Молоденькой ушла на фронт. В сорок шестом ей был всего двадцать один год…

– Значит, у них была большая разница в летах?

– Да, лет восемнадцать… Веру она полюбила как родную, старалась ничем не огорчать, не обижать. Даже тогда, когда родилась своя, Нина… А она, в противоположность сестре, росла веселой, бойкой. Мария Филипповна вспоминала: ласковая, как котенок, разве что не мурлыкала. Кто приласкает, того и любит… Любили ее все. Хорошенькая была. Вера от нее не отходила. Можно сказать, она и вынянчила сестренку… У Савелия Платоновича постепенно затянулись душевные раны. Пить бросил. Все заботы только о семье. Решили заново отстраиваться. Деньжат подкопили, да военкомат помог. Городовиков за Румянцева хлопотал, не забыл своего лихого кавалериста… В общем, выдюжили. Вера закончила ФЗУ. Вышла замуж. Между прочим, за паренька, с которым были вместе в детдоме на Урале. Они с ним все время переписывались. Словом, не теряли друг друга. Поженились и уехали на Север…

– Почему? Разве не могли остаться здесь, в Южноморске? – спросил я.

– Насколько я поняла, Вера не хотела быть обязанной кому-нибудь. Самостоятельная,– ответила Ирина Александровна.

– А Нина?

– Ту уж мать с отцом опекали как могли… Окончила школу, поехала в Подмосковье, в библиотечный институт. На третьем курсе вышла замуж за Сергея Федоровича Топоркова. Он в то время работал и учился заочно на экономическом факультете. Высшее образование они получили одновременно. Устроился в Торговую палату. А через несколько лет его послали за границу. В наше торгпредство Имеет в Москве трехкомнатную квартиру. Красавица жена, двое крепких здоровых детей…

– Как говорится, дом – полная чаша… А как устроена Вера?

– Материально, кажется, неплохо. Сын только один. Кто он и что, из материалов дела не видно Самое удивительное, на суде Вера заявила, что ci все равно, какую присудят комнату, с верандой или без, на юг или на север…

– Выходит, Мария Филипповна настояла, чтобы спорную комнату выделили Вере?

– Наверное,– сказала Ирина Александровна.

– Почему – наверное? – удивился я.– Что там в протоколе суда?

– Я же вам говорила: этот момент не ясен… Какой-то странный человек этот секретарь судебного заседания, который вел протокол. Отразил в нем столько подробностей из жизни семьи Румянцевых, а такую важную деталь не зафиксировал точно. Но, насколько я могла понять, Мария Филипповна тоже особенно ни на чем не настаивала.

– Странная штука получается,– недоумевал я.– Вере было все равно, мать, как вы говорите, не поддерживала ни чью сторону… Адвокат Решетенко, представляющий интересы Топорковой, просил, чтобы южную комнату с верандой присудили его доверительнице… А суд почему-то вынес решение лучшую комнату отдать Вере…

– Вероятно, у суда были для этого основания,– сказала Смирнова.– Недаром областной суд отклонил кассационную жалобу Топорковой.

– Кто вел дело в народном суде? – поинтересовался я.

– Ганичева. Спросить бы ее, но увы,– развела руками Ирина Александровна.– Она в прошлом году переехала в Архангельск.– Смирнова вздохнула:– Я опять хочу насчет оформления протоколов судебных заседаний… Честное слово, Захар Петрович, несовершенно у нас это делается. Почему конспективный, по существу, протокол, а не стенограмма? Ведь чтобы до тонкостей понять, что происходит на суде, иной раз важно одно слово, одна реплика… Разве это в сегодняшних протоколах отражено?

То, о чем говорила Ирина Александровна, волновало не только ее. И я решил в ближайшее время написать об этой проблеме статью. Но статья статьей, а сейчас предстояло разобраться в конкретной ситуации.

– Допустим, Мария Филипповна настаивала на том, что южная комната нужна Вере,– продолжал я.– Но ее мнение могло измениться… Вообще-то по закону при проверке жалобы мы можем ограничиться лишь ознакомлением с делом. Но что мешает нам сейчас поближе узнать самих людей? По-моему, неплохо бы вам встретиться с Румянцевой. Что она думает теперь? Да и на дом стоило бы взглянуть. Из-за чего вся эта катавасия. Может, спор из-за выеденного яйца?

– Верно, Захар Петрович,– сказала Смирнова.– Бумаги бумагами, но я больше люблю иметь дело с живыми людьми… Действительно, съезжу-ка я на Приморскую…

– И не откладывайте в долгий ящик,– посоветовал я, взглянув на календарь: была пятница.– В начале следующей недели доложите, пожалуйста, о результатах вашей встречи с Румянцевой…

На этом и остановились.

В начале следующей недели я почти не бывал в прокуратуре. В понедельник выступал в суде, во вторник было совещание в обкоме. Так что встретились мы с Ириной Александровной только в среду.

Зашла она ко мне в кабинет какая-то расстроенная, задумчивая.

– Такие дела…– начала она со вздохом.– Просто не верится, что подобное может быть…

– Вы о чем? – спросил я.

– Да все о Топорковой… Побывала я на Приморской. Как увидела дом, душу защемило. Дверь заколочена, весь участок порос травой, теплица завалилась…

– Никто не живет? – удивился я.– Как это так?

– Да вы послушайте, Захар Петрович.– Смирнова провела по лицу ладонью, словно хотела стереть грустное видение.

Зная манеру Ирины Александровны рассказывать обо всем обстоятельно, я решил не торопить ее. Она продолжила:

– Я – к соседке. Пожилая женщина. С внуком возится. Видать, поговорить не с кем. Обрадовалась, что можно душу отвести… О Марии Филипповне сказала: справедливейший человек! Такая добрая, отзывчивая. Вспомнила, как вскоре после войны Румянцева нашла кошелек с деньгами и продовольственными карточками. Тут же отнесла в милицию… Если у кого горе, нужда – не оставит в беде, свое последнее отдаст… И для дочерей ничего не жалела. Вере все посылки слала. А когда Нина поехала учиться, одела и обула ее, словно профессорскую дочку. Хотя сама носила одно пальто двадцать лет… Но все-таки Мария Филипповна больше жалела не родную, Веру…

– Выходит, была пристрастна,– заметил я.

– Я же говорю – жалела. Вере пришлось хлебнуть горюшка. А Нина – своя, выросла в достатке и холе… Между прочим, соседка говорит, что Мария Филипповна с домом поступила по-доброму, в ущерб себе. Ведь как по закону? В качестве основной наследницы она имела полное право оставить за собой половину строения, то есть две комнаты, да из оставшейся половины ей причиталась еще одна треть…

– Смотри-ка, знают законы,– улыбнулся я.

– А как же. Соседка говорит, что на самом деле Мария Филипповна после смерти мужа занимала всего одну комнату. Самую маленькую. А во второй все оставила так, как было при Савелии Платоновиче. Там у него было что-то вроде кабинета-мастерской. Инструмент, картины висели, которые нарисовал сам Румянцев… Ну, как бы музей мужа… Так вот, насчет спорной комнаты. С верандой. Мария Филипповна считала, что она должна принадлежать Вере.

– Почему?

– Сын у Веры болен. И серьезно,– ответила Смирнова.– Какая-то болезнь крови. Насчет Нины и ее детей мать не беспокоилась: устроены отлично, живут за границей, квартира в Москве большая да еще, кажется, дача под Москвой. По мнению Румянцевой, кому действительно надо помогать и сочувствовать, так это старшей дочери… Если бы мать знала!…– воскликнула Ирина Александровна, но не успела договорить.

В кабинет вошла Зоя Васильевна.

– Захар Петрович,– сказала секретарь,– к вам опять та женщина… Ну, из-за границы которая…

Я глянул в окно. У подъезда прокуратуры стоял «фольксваген-пассат». Муж Топорковой, в светлосером костюме, деловито осматривал задние скаты автомобиля.

– Передайте ей,– сказал я Зое Васильевне,– пусть немного подождет.

– Она настаивает, чтобы вы приняли срочно. Говорит, через три часа у нее самолет на Москву.

Я посмотрел на Смирнову.

– Пусть войдет,– сказала Ирина Александровна.– Хочу посмотреть на нее.– Смирнова недобро усмехнулась и добавила: – И задать пару вопросов…

Я дал знак секретарю пригласить посетительницу, удивляясь Смирновой: обычно она умела скрывать свои чувства. Сколько пришлось ей повидать на своем веку разных людей, решать их судьбы. А тут…

Топоркова вошла в кабинет своей легкой пружинистой походкой. На ней изящно сидело элегантное крепдешиновое платье. На ногах – золотистые босоножки на высоком каблуке. Волосы теперь были забраны наверх, обнажив маленькие аккуратные уши, в которых поблескивали искорками бриллиантовые серьги.

Я предложил ей сесть. Спросил, как отдыхалось.

– Море, погода, теплоход – все прекрасно,– сказала Топоркова.– Но сервис… Этого мы, увы, еще не умеем. И неплохо бы поучиться у них, на Западе… Извините, Захар Петрович, я бы хотела поскорее узнать результат. Понимаете, через три часа мы с Игорьком и Сонечкой должны уже сидеть в аэробусе. Топорков поедет в Москву своим ходом… Надеюсь, вы уже разобрались с моей жалобой?

– Этим занимается товарищ Смирнова,– кивнул я на Ирину Александровну,– помощник прокурора по гражданским делам.

– Но я же просила вас лично,– несколько обиженно произнесла посетительница.

– Не волнуйтесь, Нинель Савельевна,– сказал я.– В любом случае решение принимаю я… Ирина Александровна,– обратился я к Смирновой,– кажется, вы хотели что-то уточнить у товарища Топорковой?

– Да. Нина Савельевна,– спросила помпрокурора,– вы не виделись со своей сестрой, когда вернулись из круиза?

– В этом нет необходимости,– сухо ответила Топоркова.– Уверена, что решение суда ее удовлетворяет. Еще бы, отхватила лучшую комнату! Она ни за что не уступит ее, я знаю! Действительно,– все больше распаляясь, продолжала посетительница,– откуда ей понять сестру, если совести совершенно нет? Небось и мать полностью обратила в свою веру. Она спекулировала на том, что не родная… Так что ж, если я родная, должна все терпеть? Наверное, отдыхает сейчас в доме отца, в комнате, которая по праву должна принадлежать мне…

– Вера Савельевна в санатории,– спокойно перебила ее Ирина Александровна, но я почувствовал, что она еле сдерживает себя.– Но я виделась с ней.

– Интересно,– ехидно заметила Топоркова,– что она наговорила вам про меня?

– Представьте себе, ничего. Ей теперь не до этого. У нее болен сын.

– Павлик? – недоверчиво посмотрела на моего помощника Топоркова.

– Павлик,– кивнула Смирнова.– Очень болен.

– Ну а наша мать? – ушла от обсуждения здоровья племянника Нинель Савельевна.– С ней-то вы хоть беседовали?

– Нет, не беседовала. Да и не смогла бы,– резко ответила Ирина Александровна.

Она хотела продолжать, но Топоркова перебила ее:

– И это называется проверка?! Что же вы тогда проверяли?

– Прежде всего ознакомилась с делом…

– С делом,– презрительно фыркнула посетительница.– Обыкновенный бюрократизм! Не зря в газетах пишут! Для вас главное – бумажка!

Я видел, что беседа становится излишне горячей, и решил взять инициативу в свои руки.

– Послушайте, Нинель Савельевна, у вас имеется дача под Москвой? – спросил я.

Реакция оказалась противоположной той, какую я ждал.

– При чем здесь дача?! – взвилась Топоркова.– К моей даче ни Вера, ни мать не имеют никакого отношения! Это все Топорков и я! Только! От копейки до копейки! И пусть мамаша и сестрица не зарятся на нее!…

Я переглянулся с Ириной Александровной. Та, еле сдерживая возмущение, покачала головой.

– Хорошо,– примирительно произнес я.– Вы можете попытаться объясниться с матерью и решить полюбовно спор насчет той комнаты с верандой?

Смирнова хотела что-то вставить, но я остановил ее жестом.

– Лишняя трата времени и нервов,– решительно ответила Топоркова.– Как только мать сказала, что комната с верандой должна быть Вериной, я поняла: мы никогда не договоримся. Она еще в Москву написала мне. Не надо, мол, подавать в суд, позориться…

– Разумно,– негромко произнесла Смирнова.

Но Топоркова пропустила это мимо ушей.

– Между прочим, не преминула в том письме упомянуть о своих болячках. На психику давила. Но меня этими штучками не проведешь…

– И все же на вашем месте я попытался бы,– повтоhил я.

Ирина Александровна снова хотела что-то сказать, но ее опередила Топоркова.

– Хорошо, вызовите ее сюда! – воскликнула она.– Вызовите!

– Боже ты мой! – не выдержала наконец Смирнова, вскочив со стула.– Что вы говорите?! Да не вызовем мы ее! Не можем! – выкрикнула она в лицо Топорковой.

Я буквально опешил, потому что никогда не видел Ирину Александровну такой несдержанной.

– Это почему же?– зло прищурилась на Смирнову Топоркова.

– Нет вашей матери… Нет…– сказала с болью Ирина Александровна. И уже тише добавила: – Умерла Мария Филипповна…

В комнате воцарилось молчание.

– Как?… Когда? – наконец вымолвила Топоркова, приходя в себя от неожиданности.

Признаться, я тоже был поражен.

– Три месяца как похоронили,– сказала Ирина Александровна.

– Но почему… Почему я не знаю? – спросила Топоркова, растерянно переводя взгляд с меня на Смирнову.

– А куда вам было сообщать? – в свою очередь, задала вопрос моя помощница.– Вы даже не соизволили оставить сестре свой заграничный адрес…

– Ну да,– усмехнулась Топоркова,– дала бы она мне знать, держи карман шире… Небось рада была, что я ничего не знаю. И пока мы за рубежом, постаралась бы отхватить кусок пожирнее. Лучшие комнаты…

– Какие комнаты, о чем вы? – вздохнула Смирнова.– Ничего она не отхватит…

– Вы не знаете Верку…

– Вера здесь ни при чем,– сказала Ирина Александровна.– Дом сносят. Самое большое – через два месяца. Строят новое шоссе…

Посетительница так и застыла на стуле.

– Соседям вашей покойной матери уже выдали ордера в новые квартиры,– пояснила Смирнова.

– Значит, я ничего не получу? – только и вымолвила Топоркова.

– Получите, получите,– устало махнула рукой Ирина Александровна.– Причитающуюся вам часть суммы в виде компенсации за снесенное строение…

Топоркова задумчиво поднялась. Что ее заботило – смерть ли матери, потеря ли желанной комнаты с верандой,– я не знал. И, признаться, не хотел знать.

Когда она, процедив сквозь зубы что-то на прощанье, вышла из комнаты, мне показалось, что в кабинете стало легче и свободней дышать…

Некоторое время мы с Ириной Александровной сидели молча.

Я видел в окно, как Топоркова вышла из подъезда, села в их автомобиль. Машина медленно выехала со стоянки, свернула на дорогу и скоро исчезла из вида.

– Как это можно…– нарушила молчание Ирина Александровна.– Даже не спросила, от чего умерла мать, как… Где похоронена… Не пожелала отдать последнюю дань – поклониться холмику, под которым она лежит…– Смирнова грустно покачала головой.– А может, это и к лучшему. Нечего ей там делать… Да и зачем оскорблять память матери?…

 

ЖЕРТВА

Зорянск позади. Вот уже два года я в новой должности – прокурор Южноморска, города большого, курортного.

Стояло жаркое лето. Много отдыхающих. На пляжах – не пройти. А скорые поезда, воздушные и морские лайнеры доставляли все новых и новых курортников.

По вечерам набережная и бульвары походили на праздничный карнавал. Фланировали толпы разодетых людей, в парках играла музыка. Перед кафе и ресторанами выстраивались длинные очереди. Казалось, что город все время бодрствует: его улицы засыпали ночью лишь на три-четыре часа, чтобы с рассветом снова проснуться и начать новую бурную жизнь.

Санатории, дома отдыха, пансионаты, гостиницы, а также квартиры многих граждан, времянки, сараи и даже дворы частников переполнены организованными и «дикими» курортниками. Для многих было недосягаемой мечтой попасть в гостиницу «Прибой». Старинное здание с портиками, колоннами и кариатидами. Просторные номера в любую жару хранили успокоительную прохладу; глаз радовали мрамор и медь лестниц, лепные украшения и хрусталь люстр. Ко всему прочему, она располагалась на Капитанском бульваре, славящемся каштановыми аллеями. А до набережной с ее великолепными пляжами было три минуты ходу. Поэтому в «Прибое» останавливались ответственные командированные, известные артисты, прибывшие на гастроли, или маститые режиссеры, приехавшие снимать фильм, хотя в Южноморске было немало современных гостиниц, построенных по последнему слову архитектуры – бетон, стекло, алюминий.

В один из последних дней июля в номере люкс «Прибоя» поселился гость из Москвы, Сергей Николаевич Виленский. Ему было лет пятьдесят. Высокий, подтянутый, с волевым, но несколько утомленным лицом, с сединой в каштановых волосах, Виленский появлялся на людях всегда тщательно одетый, чисто выбритый и благоухающий дорогим одеколоном. Облик его довершали защитные очки в тонкой золотой оправе, сработанные явно где-нибудь во Франции или Италии.

Виленский занимал, по-видимому, немалый пост, о чем говорило наличие сопровождающего его не то секретаря, не то референта по фамилии Зайцев. Роберт Иванович, молодой человек лет двадцати пяти, поселился тоже в «Прибое», но в скромном номере. Каждое утро с портфелем-дипломатом он появлялся на этаже Сергея Николаевича и, справившись у дежурной, у себя ли патрон (так он называл Виленского), скромно стучал в его дверь. Зайцев же и распоряжался насчет завтрака, который доставляли Сергею Николаевичу в номер, сам приносил ему свежие газеты и минеральную воду, сопровождал на прогулку, держась с начальником почтительно и предельно внимательно.

Обедал и ужинал Виленский в ресторане гостиницы. При этом неизменно присутствовал и Роберт Иванович.

Поужинав, Сергей Николаевич в зале не задерживался, и Зайцев оставался один,– видимо, парню было некуда себя деть. На второй или третий вечер он познакомился с солистом инструментального ансамбля «Альбатрос», развлекающего посетителей ресторана.

Антон Ремизов – так звали певца – сразу обратил внимание на Виленского и его референта, потому что метрдотель проявлял к ним особое внимание и даже сам директор ресторана почтительно появлялся возле их столика.

Зайцев, проходя мимо оркестра, бросил какую-то одобрительную реплику. Ремизов, отдыхая после очередной песни, подсел к Роберту Ивановичу. Перекинулись несколькими фразами. На следующий день они случайно встретились на Капитанском бульваре, подошли освежиться к павильончику «Пепси-кола». И сразу нашлась общая тема – джаз. Зайцев оказался большим знатоком современной эстрадной музыки. Через час оба чувствовали себя как старые знакомые.

– В Южноморске впервые? – поинтересовался Антон.

– Впервые,– кивнул Зайцев.– Правда, в прошлом году был с патроном в соседней области. Все думал, заглянем сюда на недельку. Куда там! Не до отдыха было… Да ты, наверное, слышал…

Они уже перешли на «ты».

– Так это твой шуровал? – вскинул брови Ремизов.

Референт Виленского молча кивнул в ответ. Солист «Альбатроса» посмотрел на своего нового приятеля с уважением.

Дело в том, что в прошлом году в соседней области работала комиссия из Москвы, проверяя местные гостиницы. В результате кое-кто лишился теплого местечка, а на некоторых были заведены уголовные дела. В «Прибое» это событие обсуждали все – от уборщиц до директора. Одни громко, вслух, другие – трагическим шепотом. Потому что и в этой привилегированной гостинице роскошные номера нередко предоставлялись, если в паспорт была вложена всесильная полсотенная…

«Вот почему руководство ресторана так внимательно к гостю из Москвы»,– подумал Ремизов, вспоминая, как директор обхаживал Виленского.

Ну, а если Зайцев его доверенное лицо…

Недаром говорят, что такие люди, как референты или личные секретари, могут порой сделать даже больше, чем их начальники.

Антон был молод, родился в Южноморске, пел каждый вечер в «Прибое», где успел перевидеть столько знаменитостей, что самому хотелось стать когда-нибудь очень известным. А без связей…

Короче, по его мнению, Зайцева неплохо было бы чем-нибудь привадить.

– Значит, ты тут без лоцмана, старик? – весело спросил Ремизов.

– В каком смысле? – не понял Роберт Иванович.

– Ну, чтобы провести по нужному руслу,– туманно пояснил Ремизов.– Просидеть все время в гостинице и не увидеть Южноморска! Конец света!…

– Патрон…– покачал головой Зайцев.– Дела…

Но Антон уловил в его глазах жадные огоньки.

– Один мэн имеет яхту,– сказал Ремизов.– И этот мэн – мой фрэнд… Сегодня вечером моя свободна.– Антон вдруг перешел на «иностранный» акцент.– С фрэнд и герлз моя едет пикник… Ихь тебя умаляйн…

Молодые люди понимали друг друга. И впрямь было преступно обрекать себя на затворничество в стенах пускай самой респектабельной гостиницы, когда вокруг бурлил, сверкал город-курорт, под сенью каштанов гуляли обворожительные загорелые девушки и в воздухе носился дух безмятежного отдыха…

– Сегодня, говоришь? – задумался Зайцев.– Попробую отпроситься у патрона. У него банкет на даче «Розовые камни»… Позвони часиков в шесть…

При словах «Розовые камни» Ремизов почтительно покачал головой – там отдыхали самые почетные гости города…

Когда вечером Антон заехал с приятелем на его «Жигулях» за Робертом, от гостиницы как раз отъезжала «Чайка». На заднем сиденье в строгом черном костюме восседал Виленский.

Яхта оказалась прогулочным катером. Отплыв от Южноморска километров на двадцать, пристали в живописном месте. Мужчин и девушек было «фифти-фифти», как выразился Антон. То есть поровну…

Роберт – его теперь все называли по имени, без отчества – оказался компанейским человеком. Словно расковался вдали от патрона. Рассказывал анекдоты, лихо ухаживал за предназначенной ему подружкой, но пил очень умеренно. Разговоров же о Виленском и по какому они делу в Южноморске искусно избегал.

Антон был в ударе. Пел под гитару, сыпал шутками. И когда исполнил песню Элтона Джона на английском языке, Зайцев отпустил ему витиеватый комплимент. Тоже по-английски.

– Лучше по-русски, старик,– хлопнул его по плечу приятель Ремизова.– Мы все но спик инглиш…

Под общий смех он объяснил, что Антон заучивает слова песен, часто не зная точного смысла.

Девицы стали интересоваться, бывал ли Зайцев за границей.

– Приходилось,– ответил Роберт, как всем показалось, не очень охотно.– Патрон привык, чтобы я был у него переводчиком.

И тут же сменил тему разговора.

В Южноморск вернулись, когда на темной глади моря пролегла лунная дорожка и город засыпал.

На следующий день Ремизов заглянул в номер Зайцева чуть ли не с утра. Роберт говорил по междугородной. Речь шла о заграничной поездке. От имени Виленского Зайцев сказал, чтобы вместо Сергея Николаевича в делегацию включили его заместителя.

– Ты очень занят? – спросил Антон у референта, когда тот закончил разговор.

– До двух свободен,– посмотрел Роберт на часы.– Патрон отбыл на встречу в облисполком.

– Отлично! – обрадовался Ремизов.– Хочешь, покажу один погребок? Там подают такое сухое вино – атас! Понимаешь, после вчерашнего голова не того…

– С утра-то! – ужаснулся Зайцев.– Да патрон меня…

– Можешь взять себе минералку, пепси или лимонад…

Немного поколебавшись, Роберт согласился.

По дороге солист «Альбатроса» осторожно стал расспрашивать о Виленском. О его работе Зайцев ничего определенного не сказал. Лишь упомянул, что Сергей Николаевич – член коллегии.

– А что он за мужик?– продолжал интересоваться Антон.– Суровый?

– С чего ты взял? Нормальный, как все,– ответил референт.

– Ну, как я понял, не пьет, никаких других вольностей… Жена небось строгая?

– Похоронил три года назад,– вздохнул Роберт.– Жили душа в душу…

– Да, жаль, конечно, его,– посочувствовал Ремизов.– Но как же без женщин? Он ведь еще…

– Хо! – усмехнулся Зайцев.– Стоит ему только свистнуть… Где он ни появится, на банкете, на приеме – самые раскрасавицы! – Роберт махнул рукой.– Что и говорить, и умом и статью…

– Так в чем же дело? – удивился Ремизов.

– Ему возиться с бабами? Он же на виду!

– Так женился бы снова. Или в Москве нет достойных?

– Еще какие! Одна балерина, народная артистка, готова Большой театр бросить… Другая – дочь…– Зайцев осекся.– Может, и женился бы, да боится, что не ради него, а ради его положения… За дачу, за квартиру хотят выскочить…

– Бывает,– кивнул согласно Антон.– Ну а в принципе он женский пол уважает?

– Господи! Человеку всего пятьдесят… Природа требует…

– Так давай ему поможем,– предложил Ремизов.– Завтра опять затевается пикничок… Ты скажи патрону, а партнерша – моя забота…

– На той «яхте»?– усмехнулся Роберт.– Да ему, если пожелает, теплоход подадут!… Нет, Антон, это не солидно. Да и насчет партнерши на него трудно угодить…

Солист «Альбатроса» задумался.

В погребке после пары бокалов шампанского у него родилась идея: когда Зайцев со своим шефом придут в ресторан ужинать, как бы невзначай представить какую-нибудь симпатягу. Понравится Виленскому – хорошо, нет – придумают что-нибудь другое.

– Попробовать, конечно, можно,– после некоторого колебания одобрил предложение референт.

Вечером Сергей Николаевич и Зайцев ужинали, как всегда, в ресторане. Антон был представлен Виленскому. Вскоре он подсел к их столу с девушкой. Сергей Николаевич был к ней внимателен, но как только закончил ужин, тут же покинул ресторан.

Неудача не обескуражила заговорщиков. Вторую попытку они сделали через день. И опять Виленский не проявил к новой девице никакого интереса.

– Действительно, на него не угодишь,– вздыхал Ремизов, когда они с Зайцевым гуляли по Молодежному проспекту, одной из самых красивых улиц города.– А ведь это были лучшие кадры!

– Канашки славные, ничего не скажешь,– согласился референт.– Но… Ты уж извини, сразу видно, что голытьба… По-моему, именно это его и отпугивает. Понимаешь, патрону вечно надоедают просьбами, жалобами. Тому помоги, того устрой, третьему денег дай…

– Понимаю, старик, понимаю,– кивал Ремизов.

– Неужели у тебя нет такой знакомой, чтобы, ну… Чтобы не было в глазах безнадеги? Из солидной семьи?…

– Дай подумать,– сказал Антон, перебирая в голове всех девушек, которых знал.

Осенило его, когда они поравнялись с четырехэтажным домом солидной довоенной постройки. Здание утопало в зелени акаций.

– Заглянем тут к одной,– предложил Ремизов, решительно направляясь к подъезду.

Зайцев последовал за ним.

Ремизов нажал кнопку звонка у двери на первом этаже с медной табличкой, на которой было выгравировано: «Мажаров М. В.».

Открыла девушка в домашнем халатике и шлепанцах.

– Антоша? – удивилась она.– Привет!

– Чао! – расплылся в улыбке Ремизов.– Вот, гуляли, решили забрести на огонек…

– Милости прошу,– распахнула двери девушка.

– Знакомься, Нинон,– представил Зайцева Антон.– Роберт. Из Москвы.

– Очень приятно,– протянула руку хозяйка.– Нина. Проходите в гостиную…

Она провела их широким полутемным коридором, отделанным дубовыми панелями, по пути взглянув на себя в овальное зеркало, обрамленное бронзовым окладом в завитушках. Шаги приглушала ковровая дорожка, устилавшая сверкающий, словно лед, паркет. Они миновали просторный холл, где стояла софа, два кресла и инкрустированный столик с массивной хрустальной пепельницей. Тут же на полу красовалась высокая, в метр, китайская ваза, а на стенах висели картины в дорогих багетах. Темная мебель очень выигрывала на фоне светлого пушистого ковра.

Гостиная, куда они вошли, поражала роскошью. Старинная резная мебель красного дерева, шелковая обивка на диване и полукреслах, окружавших овальный стол, бархатные портьеры, малахитовый столик под бронзовым канделябром, напольные часы выше человеческого роста, камин, уставленный дорогими фарфоровыми безделушками. Текинский ковер с тусклым звездчатым орнаментом устилал почти весь пол комнаты. Переливался гранями хрусталь на люстре. Стены были увешаны картинами различного формата. Патина, покрывавшая лица давно живших людей, говорила о том, что это подлинники.

В углу стоял кабинетный рояль «Стейнвей» и вращающийся стульчик.

– Кофе? – предложила Нина, усаживая гостей на диван.

Она была чуть выше среднего роста, неплохо сложена. Красавицей ее назвать было нельзя, но женственность и какая-то удивительная мягкость в линиях лица, а также живые глаза делали ее привлекательной. Ей было около тридцати лет. Для невесты, прямо скажем, возраст критический.

– Как, старик, насчет кофе? – спросил Антон Зайцева.

– Спасибо, не стоит хлопотать… Вот если бы чего-нибудь холодненького…

– Боржоми?

– Это с удовольствием,– согласился Роберт.

Нина вышла.

– Резюме?– осклабился Ремизов, кивнув на дверь, за которой исчезла хозяйка.

Зайцев неопределенно пожал плечами.

Нина вернулась с подносом индийской чеканки, на котором стояла запотевшая бутылка и два фужера.

Попивая ледяной боржоми, Антон вел легкий «светский» разговор – о южноморских сплетнях, о погоде и других малоинтересных вещах.

Зайцев молчал. И это его молчание интриговало хозяйку. Она бросала на него любопытствующие взгляды, все ждала, когда же он заговорит, но, не дождавшись, стала сама расспрашивать, в каком санатории он отдыхает и нравится ли ему город.

Роберт ответил коротко: приехал с патроном по делам и отдыхать, в общем-то, нет времени.

Когда Нина снова вышла за чем-то, он шепнул Ремизову:

– Попробуй пригласить сегодня вечером…

– О'кэй, проверну,– заверил его Антон.

Вернулась хозяйка. Зайцев, сославшись на занятость, вежливо распрощался, сказав, что надеется еще встретиться.

Антон позвонил в гостиницу через час.

– Порядок, старик! – весело сказал он Зайцеву.– Правда, пришлось поработать…

– Родина тебя не забудет,– шутливо откликнулся Роберт.

На самом деле Антону особенно трудиться не пришлось. Мажарова с радостью приняла приглашение: провести вечер в ресторане «Прибоя» – мечта любой южноморской девушки.

– Ты давно ее знаешь?– все-таки поинтересовался в заключение Роберт.

– Спрашиваешь! – воскликнул Ремизов.– Не волнуйся, тут все в ажуре. Да ты сам видел хату. Учти, единственная дочь…

И опять Антон, мягко говоря, преувеличивал: с Ниной он был знаком чуть больше месяца. Познакомились на Капитанском бульваре. Привыкший к легким победам, Антон ринулся в атаку и неожиданно встретил отпор. Мажарова оказалась не из тех девиц, что сразу капитулируют перед солистом ансамбля «Альбатрос». Серьезно же он ею не увлекся. Да и она быстро поняла, что Ремизов не тот человек, который ей нужен. Просто приятный знакомый, не более. И в доме Нины Антон был до этого всего только раз. Тоже зашел как-то на полчасика…

Встреча Мажаровой с Виленским чуть не сорвалась. Зайцев сначала пришел один. Сергей Николаевич где-то задерживался и появился тогда, когда уже думали, что он не придет.

Виленский выглядел уставшим и вел себя несколько рассеянно. Но мало-помалу его увлекло женское общество. Неожиданно он заказал бутылку шампанского. Еще больше окрылило Роберта и Антона то, что Сергей Николаевич пригласил Нину танцевать. Потом еще и еще. В довершение всего после ужина он проводил ее до самого дома.

– Не узнаю патрона! – встретил на следующее утро Зайцев забежавшего к нему Антона.– В лирическом настроении. Напевает. Отказался сегодня от званого ужина.

– Лед тронулся! – довольно потер руки Ремизов.– Надо ковать железо, пока горячо!

– Попросил телефон Нины. У тебя есть?

– Конечно!

Ремизов тут же черкнул на бумажке номер. И помчался к Мажаровой.

Она встретила его взволнованная: только что звонил Виленский, пригласил прокатиться с ним на катере.

– С тебя причитается, Нинон,– серьезно сказал солист «Альбатроса».

– За мной коньяк! – откликнулась девушка.– Самый дорогой!

– Тоже мне добро! – фыркнул Ремизов.– Нет, давай баш на баш. Я тебе сделал Виленского, а ты мне, соответственно, кадр. Чтобы было на что посмотреть и…

– Намек поняла,– рассмеялась Нина.– Это мы организуем…

Она стала нетерпеливо расспрашивать своего приятеля о Сергее Николаевиче.

Антон не жалел красок. К тому, что он слышал о Виленском от Зайцева, его воображение приписало еще столько достоинств и добродетелей, что у девушки захватило дух.

Антон ушел, оставив Мажарову в крайне возбужденном состоянии. И это не укрылось от ее тетки, которая вернулась с покупками из магазина.

Полина Семеновна носила фамилию первого мужа – Вольская-Валуа. На самом деле первый избранник Нининой тетки в детстве был просто Курочкиным. А дворянская фамилия являлась его артистическим псевдонимом. Он работал в цирке. Вольтижировал на лошади в паре с Полиной Семеновной.

Теперь, наверное, немногие жители Южноморска и других городов помнят блестящих наездников Вольских-Валуа. Тому минуло уже более тридцати лет.

Отчаянный, не знающий страха на манеже Курочкин был мягким и робким в семейной жизни. Полина Семеновна, что называется, крепко держала его в своей узде.

Век циркового артиста на арене, тем более в их жанре,– довольно короткий. Да еще неизбежные травмы – вывихи, переломы.

Когда Полина Семеновна при неудачном выступлении лишилась нескольких передних зубов, она поняла, что надо менять амплуа, пока не пришлось обзаводиться полностью вставной челюстью. К тому же к ней был весьма неравнодушен главный администратор труппы. Он не рисковал каждый день под куполом, ему не грозило быть съеденным хищными зверями. Это было желанное пристанище для еще вполне молодой привлекательной женщины.

В один прекрасный день в очередном городе появились афиши, на которых Вольский-Валуа анонсировался уже в единственном числе.

Полина Семеновна с первых минут совместной жизни с новым мужем надежно взнуздала и его. Кочевать по всей стране ей теперь не улыбалось. Под ее нажимом и при непосредственном участии супруг Полины Семеновны вскоре добился должности заместителя директора в стационарном цирке в одном из южных городов.

Но это положение недолго устраивало бывшую наездницу. Она решила взять очередной барьер. Развернув бурную деятельность, перессорив всю администрацию цирка, она чуть не довела до инфаркта директора. Муж покорно дал вовлечь себя в ее интриги. Полина Семеновна успокоилась лишь тогда, когда директором стал ее супруг. Но на самом деле руководила цирком она. Без разрешения Полины Семеновны ее муж не мог выдать даже одну контрамарку.

Особой заботой пользовалось у нее родное гнездышко – уютный домик, который они выстроили на окраине города. Полина Семеновна требовала, чтобы у них было все лучшее, мебель – только с базы, посуда – по звонку, одежда – с черного хода магазинов.

Как уже выкручивался ее супруг, Полину Семеновну не интересовало. В цирке пошли недовольные разговоры, что он проворачивает махинации с билетами, тигры и львы недополучают мяса, а обезьяны – фруктов…

Гром грянул неожиданно. Казалось, стоять и стоять их оплоту семейного счастья в веках. Ан нет. Налетел ураган в лице работников ОБХСС, унес домик, собственную «Волгу» и все, что с таким трудом, перышко к перышку, собиралось много лет.

Мужа Полины Семеновны определили к принудительному труду на долгие годы.

Перед бывшей наездницей встала неразрешимая дилемма: если ждать его возвращения, то уплывут остатки красоты, а если исчезнет ее основное богатство, так сказать, единственный капитал, то зачем ждать? И вообще, цирковое искусство принесло ей в конечном счете лишь разочарование. Полина Семеновна решила навсегда порвать с этим жанром.

Третий человек, на которого Полина Семеновна сделала ставку, был строитель. Вдовец. Она вышла за него, когда он занимал скромный пост прораба.

Работящий, лишенный честолюбия, не очень обласканный в жизни, прораб был очарован деятельной, огненной натурой Вольской-Валуа. Она разбудила в нем самолюбие, заставила поверить, что он достоин более высокого положения в своей организации.

Новый муж Полины Семеновны стал рваться вверх по служебной лестнице. Начальник участка. Заместитель начальника отдела в строительном тресте. Затем – начальник.

Помня крах, которым кончил незадачливый директор цирка, Полина Семеновна строго следила, чтобы этот ее избранник ни в коем случае не преступал закон.

Все шло так, как задумала настойчивая и решительная женщина. Однако рок преследовал ее. Не те мужчины сопутствовали ей в жизни. Первые два оказались некрепкие духом. Третий, как выяснилось, не отличался здоровым телом. Забег, который предначертала ему Полина Семеновна, был не под силу прирожденному прорабу. Он не вынес бремени начальствования и сгорел в одночасье. От сердечного приступа.

«Все мужчины – слабаки»,– решила Вольская-Валуа.

Отныне она зареклась связываться с кем-нибудь из представителей сильного пола. А вернее, поняла: ей, увы, уже нечем завлечь хотя бы одного из них.

Нужно отдать должное Полине Семеновне: она никогда не забывала о черном дне и не бросала работу, подвизаясь на небольших, но престижных, по ее мнению, должностях.

Похоронив последнего супруга, она доработала до пенсии и тихо-мирно зажила в своей комнатке в Южноморске. Детей ей бог не послал. На старости лет появилась новая привязанность и объект опеки – Нина. Племянница. Которая, не в пример тете, еще ни разу не побывала замужем за свои тридцать лет.

Беспокойная натура Вольской-Валуа не могла смириться с этим. Она была готова отдать Нине весь свой богатейший опыт по приручению мужчин.

И вот теперь, застав ее раскрасневшейся, с горящими глазами, Полина Семеновна поинтересовалась, что происходит в племянницей. Нина рассказала о Виленском, о его приглашении.

– Знаем мы этих командированных,– попыталась охладить пыл своей родственницы Вольская-Валуа.– Кавалеры на неделю…

– Да что вы, тетя Поля! – воскликнула Нина.– Сергей Николаевич не такой… Серьезный, внимательный…

– Ты, голубушка, не обольщайся… Поиграет с тобой, а придет время – помашет на прощанье ручкой, только его и видели. Даже имя твое забудет в своей Москве…;

– А если у него серьезные намерения?– не сдавалась Нина.– Он мне говорил, что такой одинокий…

– Все они так начинают,– вздохнула бывшая жена трех мужей.– А вот как заканчивают…

– Выходит, мне следовало отказаться от прогулки?– с отчаянием произнесла Нина.

Тетка помолчала, подумала.

– Отказываться не надо,– вынесла она свое решение.– Только воли ему не давай. Приглядись хорошенько.

Нина надела лучшее платье, при помощи тети Поли сделала модную прическу, поколдовала с косметикой и в условленный час отправилась на место свидания.

Все было как в сказке – изумительное море, великолепный катер, цветы, фрукты, шампанское. Сергей Николаевич не сводил с Нины влюбленных глаз. Ухаживал не так, как современные молодые люди. Осторожно держал ее за руку и даже… читал стихи. Ахматовой, Вознесенского и современных зарубежных поэтов.

Нина вернулась домой с букетом пунцовых гладиолусов, очарованная встречей и опьяненная не то шампанским, не то легкой качкой, не то своим чувством к этому необыкновенному человеку. Она поведала обо всем Полине Семеновне в самых восторженных выражениях.

– Ну вот что,– выслушав племянницу, сказала тетка.– Пригласи-ка ты его к нам. Хочу сама посмотреть, каков твой Сергей Николаевич. У меня глаз – алмаз, ты сама знаешь…

– К нам? – испугалась Нина.– Его же надо принять как полагается!…

– Примем,– твердо заверила Полина Семеновна.– Я в свое время умела встретить гостей. И еще как!

– Боже мой! А где достать деликатесы? Не кормить же его котлетами…

– Ты говорила, что у тебя знакомый парень поет в ресторане…

– Антон? Это идея! В «Прибое» все есть!…

Виленский был приглашен в воскресный день.

Хлопоты начались с утра. Полина Семеновна сбегала на рынок, купила овощи, фрукты, свежую рыбу и птицу. Нина через Антона купила в ресторане красной икры, крабов, семги.

Вольская-Валуа, вспомнив приемы, которые она закатывала, будучи женой директора цирка, решила тряхнуть стариной. Из кухни доносились умопомрачительные запахи.

Нина штудировала книгу «О вкусной и здоровой пище», чтобы поизысканней сервировать стол.

Посоветовавшись, тетка и племянница решились на кощунственный шаг – выставили коллекционный фарфор и хрусталь. Столовое серебро было тоже извлечено из сафьяновых футляров.

Чем ближе подходил намеченный час, тем сильнее волновалась Нина.

– Бог ты мой! – сокрушалась она, примеряя платья и не зная, на каком остановиться.– Одеть нечего!…

– Это, сиреневое, ничего, по-моему,– сказала Вольская-Валуа.– Молодит тебя…

– Но линии, силуэт…– вздохнула Нина.– Сергей Николаевич, наверное, насмотрелся за границей… Нет, надо подновить гардероб! Только не так-то просто это сделать – достать самые модные вещи…

– Ты уж постарайся,– советовала тетка.– Ничего не жалей! На хорошего коня надо ставить все! Зато потом сорвешь куш – ого!

– Ну что вы, тетя Поля,– смутилась племянница.– Главное – чувства…

– Было бы у него тут,– Вольская-Валуа хлопнула себя по карману,– будет и у тебя тут,– положила она руку на сердце…

Перед самым появлением Виленского раздался звонок в дверь.

Думая, что это Сергей Николаевич, Полина Семеновна, сняв фартук, пошла открывать дверь сама.

На пороге стоял здоровенный детина с огромной корзиной цветов.

– Мажарова тут проживает? – строго спросил он.

Нина выскочила из комнаты в коридор.

– Я Мажарова…

– Мы из фирмы услуг «Заря»,– сказал парень.

Но прежде чем вручить цветы, он потребовал паспорт, потом попросил расписаться в получении.

– Какая прелесть! – восхищалась Нина, определяя розы в хрустальную вазу.

– Интересно от кого?– спросила Полина Семеновна.

– Я уверена, что это Сергей Николаевич…

Тут Нина увидела небольшой квадратик картона между стеблями. На нем было четыре строки:

Если нас восхищает роза И птица, что гнездышко вьет, Если нас восхищает роза, Значит, древний не высох мед…

Подписи не было.

– Ну конечно же это он! – воскликнула девушка.– Читал эти стихи на катере… Сергей Николаевич влюблен в испанскую поэзию…

– Неужели же есть еще такие мужчины? – покачала головой Полина Семеновна.– Мне никто никогда не читал стихов…

Она с завистью посмотрела на племянницу.

Снова позвонили в дверь. На этот раз появился Антон. Он был приглашен, потому что Виленский обмолвился, что не любит поп– и рок-музыку. Ему милей мелодии и песни, которые были в моде в пору его юности.

Полина Семеновна, познакомившись с гостем, уплыла на кухню. Нина провела Антона в гостиную. Он осмотрел стол и присвистнул:

– Полный финиш!

Затем сел в кресло и просидел в нем безмолвно, пока не появился Виленский.

Приезд Сергея Николаевича не остался незамеченным соседями: еще бы, возле дома остановился большой черный «лимузин», из которого вышел элегантный мужчина в великолепном светло-сером костюме. Правда, по случаю жары пиджак Сергей Николаевич перекинул через руку.

Из открытых окон глазело на это событие несколько десятков пар глаз.

Московский гость отпустил шофера и прошествовал в подъезд.

Он поцеловал руку Нине, вежливо кивнул Полине Семеновне, которая приняла у него пиджак и повесила в прихожей в шкаф на деревянную вешалку. С Антоном поздоровался, как со старым знакомым.

– Ну и ну,– улыбнулся Сергей Николаевич, увидя великолепие стола.– Подобное встретишь разве что на самых званых приемах… По-моему, Ниночка, зря вы уделяете столько внимания моей персоне…

– А как же иначе, Сергей Николаевич! – вспыхнула та.– Вспомните угощение на катере, а?

– Понимаю, русский размах,– усмехнулся Виленский.– Между прочим, на Западе встречают гостей очень скромно. Особенно в последнее время. Конечно, инфляция, все дорожает… Был я у одного англичанина-бизнесмена… Прямо скажем, не нищий. Фамильный особняк, «ролс-ройс»… А подали несколько сандвичей… Вот так…

В дверях появилась Полина Семеновна с серебряным ведерком, в котором изо льда торчала бутылка шампанского.

– Прошу за стол,– пригласила Нина.

Видя, что Полина Семеновна не садится, Виленский спросил у нее:

– А вы?

– Спасибо… Дела на кухне,– ответила она и вышла.

Сергей Николаевич вопросительно посмотрел на Мажарову.

– Тетя Поля у нас по хозяйству…

– Я так и подумал,– кивнул Виленский.– Простите, а где ваши родители?

– Они не любят быть летом в Южноморске,– ответила Нина.– Шум, суета…

Антон откупорил шампанское.

– Сергей Николаевич, за вами тост,– сказал он, наполнив бокалы.

– Нет-нет,– отмахнулся Виленский.– Не мастак.

– Вы гость,– сказала Мажарова,– и по законам гостеприимства…

– Ну разве можно отказать такой очаровательной хозяйке? – поднял руки Виленский.

Он встал, подумал и прочувственно продекламировал:

Ранним утром, о нежная, чарку налей, Пей вино и на чанге играй веселей, Ибо жизнь коротка, ибо нету возврата Для ушедших отсюда… Поэтому – пей.

– Здорово сказано! – воскликнул Антон.

– Да,– улыбнулся Сергей Николаевич,– хоть и восемь веков назад, но истинная поэзия не стареет…

– Тоже испанский поэт? – спросила Нина.

– Хайям… Персия…

Мажарова смутилась и, чтобы сгладить неловкость, поспешила выпить. Все дружно поддержали. Чокнулись. Нина подкладывала на тарелку Сергея Николаевича то одно, то другое, но он протестовал:

– Не беспокойтесь, Ниночка, я сам.

– И вообще чувствуйте себя как дома.

– Вот за это, за домашний уют, спасибо,– с чувством произнес московский гость.– Я даже стал забывать, что это такое. Гостиницы, рестораны, крылья… Калейдоскоп лиц, стран…

– Но это же здорово! – не выдержал Антон.– Так хочется помотаться по свету!

– Когда ото эпизодически,– произнес Виленский.– Кстати, не думайте, что там молочные реки и кисельные берега. Тысячи проблем. Возьмите хотя бы экологический кризис. В городах нечем дышать – смог. Дожили до того, что простая питьевая вода продается в бутылках в магазине, как у нас минеральная.– Сергей Николаевич махнул рукой.– Впрочем, вы это сами прекрасно знаете из газет и программ телевидения.

– Конечно,– кивнула Нина.– Но когда очевидец…

– Уверяю вас, это скучно…

– Расскажите,– попросила Мажарова,– интересно…

– Ну о чем? Как мадридский миллионер Льуч поселился в пещере? Охотится с первобытным луком и носит вместо одежды шкуру?

– Чокнутый, что ли? – вырвалось у Антона.

– Вероятно, не без этого,– улыбнулся Сергей Николаевич.

– А кто же ведет его дела? – поинтересовалась Нина.– Или забросил?

– Представьте себе, нет. Раз в месяц возвращается в город, в свой офис, дает нужные указания и снова в пещеру… Или вот еще. Один лондонский бармен пролежал под землей в гробу шестьдесят один день…

– Неужели?! – ужаснулась Мажарова.– Для чего же?

– Реклама,– пожал плечами Виленский.– Двигатель бизнеса…

Полина Семеновна, которая стояла возле чуть приоткрытой двери, чтобы не пропустить ни слова из разговора за столом, вошла в комнату.

– Рыбу подавать? – обратилась она к Нине.

– Несите,– ответила та.

Выпили еще шампанского. Потом воздали должное кулинарному искусству тети Поли – форель была выше всяких похвал, о чем Виленский не преминул сказать бывшей наезднице.

Антон снова заговорил о загранице. Сергей Николаевич признался, что там его охватывает ностальгия и он каждый раз с радостью возвращается домой.

После рыбы была подана жареная курица. Потом– кофе. Сергей Николаевич попросил Антона спеть.

– Хорошо бы что-нибудь ваше, южноморское,– прибавил он.

– Сделаем! – весело откликнулся Ремизов.

Настроив гитару, он запел:

Закройте саквояж, раскройте лучше уши. Я вам спою за морс и любовь…

Мелодия была игривая, да еще Ремизов исполнил песню так колоритно, что Виленский развеселился.

– Недурно,– смеялся он.– Очень недурно.

В прихожей раздался звонок. Затем послышался женский голос и голос Полины Семеновны. Хлопнула входная дверь, и в комнату зашла тетка Нины. Мажарова спросила, кто приходил.

– Крюкова, соседка,– буркнула Полина Семеновна.– Странные люди, все им нужно знать… Кофе еще сварить?

Не успела Нина ответить, как зазвонил телефон. Мажарова сняла трубку, потом благоговейно протянула ее Виленскому:

– Сергей Николаевич, вас…

– И тут нашли,– вздохнул Виленский.

Он некоторое время отвечал по телефону «да» или «нет», затем несколько раздраженно сказал:

– Замминистра не министр, может подождать… А машину пришлите к гостинице.

И положил трубку.

– Покидаете нас? – огорчилась Мажарова.

Сергей Николаевич посмотрел на ручные часы и спокойно произнес:

– Четверть часика еще побуду.– Его взгляд упал на «Стейнвей».– Это наша милая хозяйка музицирует?

– Так, любительски,– ответила Нина.

– Мне было бы очень приятно послушать. На прощание…

Мажарова, чуть поколебавшись, села за рояль, откинула крышку.

– Только прошу не судить строго,– попросила она.

Взяв несколько аккордов для разминки пальцев, Нина заиграла вальс Шопена. Исполнение было не ахти какое, но Виленский слушал, облокотившись на рояль и закрыв глаза. Когда Нина кончила играть, он поцеловал ей руку.

– Откуда вы узнали, что Шопен – мой кумир? Вы, Ниночка, просто клад,– сказал Сергей Николаевич прочувствованно.– Я завидую тому, кому он достанется…

Девушка покраснела от смущения.

Уходя, Виленский со всеми сердечно попрощался, нашел теплые слова даже для Полины Семеновны, сказав, что так вкусно готовила лишь его мать.

Вольская-Валуа была покорена.

– Вот это мужчина! – сказала она, оставшись вдвоем с племянницей (Ремизов ушел вслед за Виленским).– Манеры; культура, обхождение – все, как в прежние времена!

– Я же вам говорила, говорила! – радовалась Нина.

– Да, на современных вертопрахов он не похож,– подтвердила Полина Семеновна, любившая иногда вставлять словечки, вычитанные из книг.

– Скажите, а как он ко мне, а? – допытывалась Нина.– Любит ли?

– С одной стороны, цветы, ваша прогулка на катере…– Тетя Поля задумалась.– А с другой…

– Что с другой? – насторожилась Нина.

– Влюбиться в таком возрасте…– Вольская-Валуа покачала головой.– Тем паче в наше время. У девиц теперь нет никаких задвижек. Если у нас в Южноморске такое творится, представляю, что в Москве! – Она помолчала.– Впрочем, в жизни все бывает. Не надо торопить события, милая. И действуй с умом. Не вздумай первая бросаться на шею. Дай надежду, обласкай…

– Ах, тетя Поля! Легко вам говорить! Ведь времени в обрез!… Вдруг он завтра уедет?

Вольская-Валуа развела руками:

– Что поделаешь? Если у него екнуло здесь,– она показала на сердце,– скоро вернется вновь… А сейчас давай убирать…

И пошла на кухню.

– Господи! – донесся вдруг из коридора ее голос.

Нина выскочила из комнаты. Полина Семеновна показала на стенной шкаф в прихожей. На вешалке висел забытый Виленским пиджак.

– Как же это он! – воскликнула Мажарова.

– Голову ты ему вскружила, вот и забыл,– пошутила Полина Семеновна.

– Надо срочно отнести в гостиницу! – сказала Нина, снимая пиджак с вешалки и перекидывая через руку.

Вдруг из внутреннего кармана выпала какая-то книжечка и мягко шлепнулась на ковровую дорожку. Нина нагнулась, но Полина Семеновна опередила ее.

– Сберкнижка,– произнесла довольная Вольская-Валуа.– Посмотрим, какие у него виды на будущее…

– Тетя Поля! – запротестовала Нина.– Это некрасиво!

– Некрасиво, милая, воровать,– ответила племяннице тетка поучительным тоном.– А посмотреть… Надо же знать, ради чего стараться. Теперь-то он шишка… А если вдруг дадут по шапке?

– Как вы можете так говорить о Сергее Николаевиче?– возмутилась Нина.

– Все по земле ходим,– философски заметила Полина Семеновна.– Сейчас, голубушка, погореть может каждый. Как говорится, голубым огнем… И чем выше человек летает, тем больнее ему падать. Но если человек умный…– Вольская-Валуа, охнув, протянула Нине раскрытую сберкнижку.

– Но это же непорядочно…– уже слабее сопротивлялась Нина.

– Да ты хоть одним глазком взгляни, дуреха!– охрипшим голосом сказала бывшая жена директора цирка.– С ума сойти можно!

Нина наконец глянула на сберкнижку.

На счету Виленского было семьдесят три тысячи пятьсот рублей.

Сумма, как говорится, прописью.

– Ну, Нинка,– с трудом придя в себя от потрясения, произнесла Вольская-Валуа,– заполучишь такого мужа, считай, что родилась в сорочке.– И заворковала: – А пиджачок повесь. Да, да, милая, повесь. Словно мы до него и не дотрагивались. Когда спохватится, сам заедет…

Мажарова покорно повесила пиджак на вешалку.

За пиджаком заехал референт Виленского. На следующее утро. Зайцев извинился за беспокойство и передал Нине букет цветов от Сергея Николаевича, а также записку: «Дорогая Ниночка! Позвольте отныне называть вас так и пригласить сегодня на оперу «Травиата». Мне забронировали места в первом ряду. Ради бога, если вы заняты, обижаться не буду. Только сообщите, когда у вас выдастся свободный вечер. Ваш Сергей Николаевич».

Текст был отпечатан на машинке, лишь свое имя Виленский написал от руки.

Мажарова сказала Роберту, что пойдет в театр с удовольствием.

Как только Зайцев ушел, Нина бросилась искать Антона. Он отпаивался шампанским в винном погребке на Капитанском бульваре.

– Ну что, старушка, претензий нет?– весело спросил солист «Альбатроса».

– Спасибо, Антоша, большое спасибо! – совершенно искренне сказала Мажарова.

– Я-то сделал свое дело, а ты?– укоризненно произнес Ремизов.

– Погоди, Антоша, сделаю. Только мне сейчас…

– Нет, давай разберемся,– настаивал тот.– Обещала кадр – выкладывай! Кстати, я видел тебя в воскресенье с такой, синеглазенькой. В маечке «Адидас». Подойдет!

– Вера? Рада бы, но место занято… Моряк, офицер…

– Замужем, что ли? – разочарованно протянул Антон.

– Пока нет, но…

– Пока не считается! – воспрял духом Антон.– Морячки, как сама понимаешь, приплывают и уплывают, а мы остаемся…

– Ладно, ладно, это мы обсудим… Потом… Ты мне вот как нужен! – провела она ребром ладони по горлу.

– Опять насчет деликатесов?

– Нет, другое. Понимаешь, срочно необходимы кое-какие вещи…

– Техасы?

– Господи, какие техасы? Платье, туфли… Но чтоб самое, самое! Фирма затрат не пожалеет! Все нужно сегодня!

Ремизов присвистнул:

– Ну, ты даешь! Я же тебе не золотая рыбка! Потребуется время… Встретить кого-нибудь из мэнов…

– Антоша, миленький, выручай! – взмолилась Мажарова.

– Ты меня режешь,– покачал головой Ремизов.– Через горло и через сердце… Ладно, Антону сказали: надо. И Антон расшибется в лепешку, но сделает… Условие прежнее… Твой покорный слуга и та синеглазенькая блондиночка должны не позднее следующей субботы отправиться на яхте на пикник…

– Спасибо, Антончик! – обрадованно воскликнула Нина.– Я знала, что ты не подведешь.

– Да,– заметил солист «Альбатроса»,– если синеглазка боится качки, то у меня в городе есть отличная берлога: «Джи-ви-си» – стерео, четыре колонки. Записи – полный атас…

Он допил свой бокал и вместе с Мажаровой покинул погребок.

– Топай, старуха, до хаты,– сказал Ремизов на улице.– Жди. Если Фаина Петровна в Южноморске, ты сегодня же будешь одета, как Софи Лорен…

Вечером, когда раздался звонок в дверь и на пороге появилась женщина, отрекомендовавшаяся Фаиной Петровной, Нина подумала даже, что Антон прислал не того человека, который так был нужен ей.

Худенькая, незаметненькая Фаина Петровна была одета в какое-то аляповатое платье и стоптанные босоножки. В руках – заштатная хозяйственная сумка из кожзаменителя, с которыми бегают по магазинам домохозяйки ниже средней руки. Лет Фаине Петровне было за пятьдесят. Тусклый, ленивый взгляд и шаркающая походка.

Нина провела ее на кухню: принимать посетительницу в гостиной она посчитала слишком уж недостойным для такого человека.

Посланница Ремизова поставила на стул свою сумку и, прежде чем открыть ее, спросила одышливым голосом, кивнув на Полину Семеновну:

– Мамаша?

– Тетя,– ответила Мажарова, с лица которой не сходило недовольное выражение.

Но стоило лишь Фаине Петровне выложить на стол целлофановый пакет, как Нина прямо-таки застыла на месте.

– Сорок шестой тебе, верно? – астматически продышала спекулянтка, вынимая платье из упаковки.

– Да, да,– прошептала Мажарова.

Ее руки сами потянулись к платью.

Золотисто-зеленое чудо переливалось, играло тысячами искорок, словно было сотворено из кожи неведомого сказочного змея.

– Люрикс,– с невольным уважением сказала Вольская-Валуа и подавила вздох, вспомнив, какие наряды даривал ей второй супруг.

– Нога тридцать семь, как мне сказали? – продолжала Фаина Петровна, вынимая из волшебной сумки коробку с красочным рисунком и надписью латинскими буквами «Саламандра».

А в коробке…

Мажарова боялась взять в руки бежевую лодочку на высоком тонком каблуке, как будто это был башмачок Золушки.

– Высоковат каблук,– заметила Вольская-Валуа.

Заметила для того, чтобы хоть чем-то умалить достоинство вещей (а значит – будущую цену) и умерить восторг племянницы (который не даст возможности эту цену сбавить).

– Что вы, тетя,– еле дыша от восхищения, проговорила Нина.– Самый шик!

– И сколько просите? – постаралась взять торг в свои руки бывшая наездница.

– Иди, дочка, прикинь на себя,– игнорировала ее вопрос Фаина Петровна.

И ее тусклые глаза прикрылись дряблыми веками, похожими на куриные.

Фаина Петровна была величайшим психологом. Она знала: стоит женщине надеть на себя красивую вещь – расстаться с ней она уже никогда не согласится. Сколько бы ей за это ни пришлось заплатить презренных бумажек.

Через пять минут Нина вошла на кухню. Вошла, как входит в тронный зал королева. На лице ее ясно читалось: вещи эти смогут с нее снять, только если она станет трупом.

– Платье – четыреста, туфли – сто пятьдесят,– астматически прохрипела Фаина Петровна.

– Может, сбавите немного, любезная?– начала было Вольская-Валуа.

– Скинут тебе, дражайшая, на Загорянском рынке,– без тени эмоций ответила Фаина Петровна.– Я вам предельно, по-божески… И только потому, что Антоша рекомендовал…

При упоминании Загорянки Полина Семеновна поежилась. Это был вещевой рынок, в просторечии – барахолка. Там можно было купить все – от пуговицы до дубленки. И обжуливали – страсть. Вольская-Валуа боялась барахолки, как черт ладана…

– Мы согласны, согласны,– торопливо сказала Нина, стрельнув в тетку недовольным взглядом.

– Ну и по рукам. Носи, дочка, на здоровье,– подобрела спекулянтка.– А это уж я на свой почин прихватила… Шанель.

Фаина Петровна достала из сумки изящную коробочку, которая золотилась так же, как платье на Нине.

Что и говорить, флакон знаменитых французских духов был тут же куплен за сто рублей…

– Ну и цены! Это просто кошмар, ужас какой-то!– никак не могла успокоиться Полина Семеновна, когда Фаина Петровна покинула квартиру.

– А что вы хотите? Теперь так! – ответила Нина, вертясь перед зеркалом.– За дефицит платят в три-четыре раза дороже, чем в магазине.

– Да, дерут с нашего брата, как хотят. И мы привыкли,– вздыхала Вольская-Валуа.– В старое время на деньги, которые ты сегодня отвалила за одно платье, туфли и пузырек духов, я купила шубу. Натуральную! И шапку к ней…

Полина Семеновна не сказала, что шуба та не принесла ей счастья: это была последняя капля, переполнившая чашу уголовных деяний директора цирка…

Раздался телефонный звонок. Нина бросилась к аппарату, думая, что звонит Виленский.

Но звонил Ремизов. Он был серьезен, не такой, как всегда.

– Нинок,– сказал солист «Альбатроса»,– обижаешь…

– Кого?-удивилась девушка.

– Запомни: с Фаиной Петровной не торгуются.

– Это все тетя Поля,– виновато ответила Мажарова.

– – Учти, Фе Пе – поставщица самых избранных домов. Так что если впредь тебе понадобятся…

– Поняла, Антоша, поняла,– поспешно сказала Нина.

– Вот и умница. Чао!

– Чао!…

В назначенный час к дому на Молодежном проспекте подкатил на «Чайке» Сергей Николаевич. В темно-синем вечернем костюме.

Почти все жильцы дома, как по команде, высунулись из окон дома. Еще больше любопытных было, когда Виленский появился из подъезда, слегка поддерживая под руку Мажарову.

Нина была неотразима в своем переливающемся на солнце платье и чудесных туфельках. Видно было, что волосы ее побывали в руках искусного мастера (двадцать рублей). Вечерний туалет дополнял медальон старинной работы.

Черный «лимузин» увез эффектную пару по улице к зданию оперного театра, а весь дом еще долго не мог успокоиться, обсуждая это событие.

Сергей Николаевич во время спектакля больше смотрел на свою спутницу, чем на сцену, отчего Нина смущалась, краснела.

После оперы ужинали в ресторанчике на воде. С цыганами…

– Тетя Поля! Тетя Поля! – возбужденно говорила Нина, вернувшись домой.– Он меня любит! Честное слово, любит!…

– Что, предложение сделал? – всплеснула руками Полина Семеновна.

– Нет, до этого еще не дошло. Но я ведь чувствую! Вы бы слышали, какие он мне слова говорил!…

– Конечно, это очень хорошо,– несколько разочарованно произнесла бывшая укротительница лошадей и трех мужей.– А если он ухаживает потому, что увидел, в какой квартире ты живешь?

– Тетя Поля! – возмущенно воскликнула Нина.– Не говорите так! Вы ведь сами видели, сколько у него денег…

– Ладно, ладно,– примирительно кивнула Вольская-Валуа.– Но что он сказал конкретно?

– Что хочет познакомиться с моими родителями…

– А ты?

– Но ведь они же в Павловске… Я так и ответила.

– А что,– заволновалась Полина Семеновна,– если уж разговор зашел о родителях… Кажется, дело действительно на мази… Ну, девка, ну, держись! – Вольская вдруг вздохнула глубоко и тяжело.– Небось выскочишь за Виленского и забудешь меня старую…– Она шмыгнула носом.

– Вас?! Что вы такое говорите, тетя Полечка? – Мажарова обняла тетку и закружила по комнате.– Я возьму вас с собой в Москву!

– Спасибо и на том… А вообще ты решила правильно: если хочешь зажить по-настоящему, надо уезжать в столицу. Там красота! Масштабы! И если уж положение, так положение…

Устав, они сели в кресла.

– Тетя Полечка,– глядя ей в глаза, по-дочернему спросила Нина,– скажите, как мне вести себя дальше? Знаете, хочется, чтобы он решился поскорей…

– Да, надо ковать железо, пока горячо. Но сразу вот так и не придумаешь,– ответила многоопытная Вольская-Валуа.– Ложись-ка спать. Утро вечера мудренее…

Утром они просидели на кухне за чаем часа два. Говорили, обсуждали, как побыстрее заманить Виленского в сети Гименея.

Полина Семеновна предложила смелый, граничащий с дерзостью план – пригласить пожить Виленского в их квартире.

– Вы что! Да он никогда не согласится! – замахала руками Мажарова.

– Попытка не пытка,– сказала бывшая наездница.– А уж если даст согласие – тут мы его и обротаем…

Как уже было сказано, обитателей солидного четырехэтажного дома на Молодежном проспекте очень интересовали визиты в квартиру Мажаровых представительного мужчины, приезжавшего на «Чайке». Но больше других интересовало происходящее Валентину Павловну Крюкову, живущую на первом этаже.

Валентина Павловна была натурой сложной. Как все, наверное, люди, сотканные из чувств и желаний, нередко весьма противоречивых. И у каждого индивида этот комплекс всегда имеет одну-единственную направляющую, куда стремятся остальные жизненные силы. Таковой направляющей у Крюковой была зависть.

Она завидовала сослуживцам, попавшим в график отпусков в самое теплое время; завидовала женам, чьи мужья имели более высокое звание и зарплату, чем ее Юрий Алексеевич (она звала его Юликом); завидовала соседям, которые занимали двух– и трехкомнатные квартиры, тогда как ее семья прозябала (иначе она не называла) в однокомнатной. Она даже как-то искренне позавидовала своим знакомым, имя которых упоминалось в маленькой заметке в газете «Вечерний Южноморск» по поводу того, что их сынишка, унесенный на лодке во время шторма в открытое море, был спасен. Пусть мальчик был на краю гибели, но зато – слава по всему городу! А вот об ее Игоре, победителе смотра школьной художественной самодеятельности, ни одна газета не написала ни строчки! Где же справедливость?

Эти слова Крюкова чаще всего обращала к своему супругу – громоотводу и глушителю ее оскорбленного самолюбия.

Нужно подчеркнуть, что Юрий Алексеевич (Юлик) был создан природой для того, чтобы суметь выдерживать натиски супруги. И не только ее.

Работал Крюков в институте, проектирующем ирригационные сооружения. Что греха таить, в институте этом (да и только ли в нем!) на одного настоящего работника приходилось не менее семи бездельников (ох и верна же русская пословица, про тех, кто с сошкой, а кто с ложкой). Так вот, Юрий Алексеевич был с сошкой. И пахал с утра до вечера. Кого посадить за самый срочный и невыгодный заказ? Крюкова. Кому в командировку куда-нибудь в раскаленную степь или в залитую осенними дождями хлябь? Конечно же Юрию Алексеевичу. Впрочем, дежурства в учреждении по праздникам тоже доставались ему. Крюков был из тех, кто неизменно занимал последнюю строчку в списках на улучшение жилплощади, получение путевок, премий, и числился в списке первым, если надо было отправиться на овощную базу, уборку картофеля или субботник.

При всех вышеперечисленных условиях Крюков сумел защитить кандидатскую диссертацию, воспитать неплохого сына и оставаться при этом неунывающим, добрым и отзывчивым человеком. Впрочем, замечено, что именно на таких все держится. И работа, и семья.

Про работу мы уже сказали. А что касается семьи…

Пока он находился в Южноморске, все шло отлично. Любые попытки Валентины Павловны создать грозовую атмосферу он пресекал в корне. Но стоило кандидату технических наук отбыть в командировку (они, считай, отнимали половину его жизненного и календарного времени), как Крюкова пыталась сотворить что-нибудь такое, что, по ее мнению, должно было наконец помочь восторжествовать справедливости.

Взять, к примеру, жилищный вопрос. В отсутствие мужа Валентина Павловна как-то пошла к самому директору института и спросила в лоб: почему до сих пор одному из лучших сотрудников не предоставят на худой конец двухкомнатную квартиру, хотя Крюков мог по положению претендовать и на трехкомнатную?

Ошарашенный начальник удивился:

– Но Юрий Алексеевич никогда даже не заикался об этом!

И что-то отметил в своем блокноте.

Вернулся кандидат наук из очередной командировки, узнал о походе супруги к директору института и тоже задал ей вопрос в лоб:

– Кто тебя уполномочивал ходить с жалобами?!

Жена расплакалась.

Но Юлик был неумолим.

– Пойми же, Валя,– более мягко сказал он,– я терпеть не могу клянчить, жаловаться, просить… Пусть за человека говорит его дело. А уж как там решат – на их совести…

– Это ты не хочешь понять меня, Юлик,– отвечала жена.– Сколько можно ютиться в одной комнате? Игорю уже семнадцатый год… Да и не солидно. Стыдно перед знакомыми…

– Так у нас, считай, две комнаты…

– Как две?– от удивления Крюкова даже огляделась вокруг.

– А кухня?– в свою очередь удивился Юрий Алексеевич.– Большая, светлая. Сыну там здорово! И где живем? В самом центре! Теперь ведь новые дома строят в Тринадцатом микрорайоне… Хочешь жить у черта на куличках? Утром и вечером в автобус не втиснешься…

Валентина Павловна, вздохнув, согласно кивнула – муж тоже был прав.

– А на Сиреневой набережной строят дом-башню, девять этажей,– робко сказала она.– Лоджии в сторону моря… Там нельзя?

– Ого куда замахнулась! – присвистнул Крюков.– Не те мы с тобой птицы…

Один раз задуманное Крюковой дело удалось, но…

Как-то в доме зашел разговор о приобретении автомобиля (вести экономно хозяйство Валентина Павловна умела и ежемесячно откладывала кое-что на сберкнижку). Для нее обладание «Жигулями» явилось бы поводом кое-кому утереть нос. Для Юрия Алексеевича же этот вопрос был далеко не самым главным в жизни.

– Машину? – почесал он затылок.– Даже не знаю. Не думал… Вообще-то, неплохо было бы, но как подумаешь: идти к начальству, просить, унижаться…– Крюков махнул рукой.

И вскоре отбыл в очередную степь, привязывать очередной проект насосной станции.

Валентина Павловна же решила сделать мужу очередной сюрприз.

И снова в кабинете директора института был задан вопрос в лоб:

– Почему ведущий специалист не может получить легковой автомобиль?

– Разве Юрий Алексеевич хочет иметь машину?– пуще прежнего удивился директор.– Так это запросто. Нам как раз выделили трое «Жигулей».

На сей раз он не стал ничего чиркать в своем блокноте, а вызвал заместителя и дал указание поставить Крюкова первым на получение вазовского красавца.

Но торжество супруги было сорвано.

– Зачем нам машина? – грозно спросил кандидат наук, когда вернулся из степи с облупившимися от беспощадного солнца носом и ушами.

– Как зачем! – словно пораженная громом, воскликнула Валентина Павловна.– Ты же сам хотел!

– Откуда ты взяла?

– Но мы ведь обсуждали этот вопрос перед твоим отъездом!

– Это я так… Гипотетически… А ты снова пошла с жалобой!

Валентина Павловна многозначительно шмыгнула носом.

– Валя,– опять смягчился Юрий Алексеевич,– ты, как женщина, просто понятия не имеешь, что значит машина. Это добровольное закабаление себя в рабство. И к кому? К железяке! Во-первых, гараж, во-вторых, запчасти, в-третьих – стать личным шофером всех наших родственников… Я уже не говорю о расходах на бензин и прочую амортизацию. И еще. До твоей и моей работы – не более пятнадцати минут ходу… Я, между прочим, люблю ходить пешком…

Короче, никакие доводы жены в пользу приобретения «Жигулей» не помогли. Одна только мысль, что придется, к примеру, доставать какие-нибудь шины через темных лиц (в автосервисе, а тем более в магазине запчастей в Южноморске их еще никогда в свободной продаже не было), приводила Крюкова в ужас.

Первая очередь на машину была отдана одному из молодых сотрудников института, который опрометью бросился в рабство к железке на четырех колесах…

В описываемое время в доме Крюковых сгущались новые тучи. Игорек окончил школу и подал заявление в Южноморский университет. Самый престижный (выражение Валентины Павловны) вуз в городе.

– Надеюсь, ты все сделаешь, чтобы Игорь поступил?– с вызовом спросила Юрия Алексеевича жена.

– Я уже все сделал,– ответил супруг.

– Ты говорил с Журавским? – обрадовалась Валентина Павловна.

– С Журавским я не говорил и не буду,– отрезал Крюков.

Журавский – декан факультета и бывший сослуживец Юрия Алексеевича.

– Так что же ты тогда сделал?– трагическим контральто произнесла Валентина Павловна.

– Передал нашему сыну любовь к науке – раз…

Последовал глубокий вздох жены.

– Научил его трудолюбию – два…

Последовал еще более глубокий вздох.

– Воспитал его честным – три. Этого мало?

– В наше время – даже очень мало! – парировала жена.– Блат или деньги – вот чем можно взять любую крепость! Подумай, что будет, если Игорька срежут на экзаменах!

– Чушь! Если он достоин – пройдет.

– Я узнавала: на приемных экзаменах по математике всегда свирепствует какой-то Гаврилов… Ты его не знаешь?

– Не знаю и знать не хочу…

– Но ведь если Игорек не поступит,– это армия! – в ужасе заломила руки Валентина Павловна.

– Армия, так армия. Хорошая жизненная школа…

Некоторое время Крюкова молчала. Затем бросила в лицо мужу:

– Идеалист несчастный!

Были слезы, была истерика. Но это на Юрия Алексеевича не подействовало. Он уехал на строительство важного ирригационного объекта, в проект которого надо было срочно внести коррективы.

– Валентина,– сказал Крюков на прощание,– прошу тебя, ни в коем случае не ходи к Журавскому. У старика железные принципы. Ты только испортишь мои с ним отношения…

Скрепя сердце Валентина Павловна дала слово, что не будет беспокоить декана. Однако сидеть сложа руки она не могла. Не в ее натуре было пускать любое дело на самотек. Тем паче если это касалось судьбы единственного сына.

«Ну, что же,– подумала она,– на Журавском свет клином не сошелся».

И так как данное мужу слово касалось лишь декана, Валентина Павловна решила поискать другую фигуру, которая могла бы повлиять на ход событий, а главное – на свирепого Гаврилова.

Но такой человек не отыскивался. Среди родителей абитуриентов пошли даже слухи, что нынче блатовикам перекрыли все пути и лазейки.

А экзамены надвигались с жестокой неумолимостью.

Нужно ли говорить, какое впечатление на воображение Валентины Павловны произвело появление у Мажаровых явно очень ответственного человека…

Разведку Крюкова начала издалека. Поначалу пригласила на чашку чая Полину Семеновну, хотя прежде с ней лишь раскланивалась – какой резон знаться с отставной циркачкой?

Выставив на этот раз коробку шоколадных конфет и печенье, Валентина Павловна стала вдруг хвалить Нину (за глаза она называла Мажарову перезрелой барышней) и заодно прощупывала, кто такой Виленский.

Вольская-Валуа заливалась соловьем (знай наших!), что, мол, Сергей Николаевич приехал из Москвы с большими полномочиями, остановился в «Прибое» в лучшем номере, местное начальство тянется перед ним по струнке, каждый день на приемах на «Розовых камнях» и так далее, все в том же духе.

Бывшая наездница буквально ошарашила соседку, сообщив, что Виленский – ни мало ни много – жених Нины. Осталось лишь решить, где играть свадьбу, в Южноморске или же в Москве. Полина Семеновна, мягко говоря, опережала события, но уж больно ей хотелось поставить на место заносчивую соседку, которая прожужжала ей все уши о своем гениальном муже и вундеркинде сыне.

После ухода Полины Семеновны Крюкова тут же позвонила знакомой, которая работала в гостинице «Прибой» дежурным администратором. Та подтвердила, что Виленский действительно какая-то важная особа. И передала то, что уже распространилось среди работников гостиницы: Виленский непосредственно принимал участие в событиях в соседней области, где кое-кто из начальников после приезда московской комиссии полетел со своего места. По словам дежурной, на днях Виленский подъехал к гостинице в роскошном открытом автомобиле с каким-то иностранцем – не то шейхом, не то восточным принцем (тот был в экзотической одежде, в чалме), а открыл дверцу и помог выйти им из машины темнокожий слуга в ливрее…

Сердце Валентины Павловны забилось тревожно. Неужели это перст судьбы? Рядом, можно сказать, на одной лестничной площадке бывает такой человек!…

На следующий день, дождавшись, когда Нина придет с работы, Крюкова заглянула к Мажаровым, тепло поздоровалась с ней и сказала:

– Что-то вы давненько не заходили ко мне, Ниночка…

– Да?– удивилась Мажарова.

Она, кажется, вообще никогда не была у Крюковых.

– Вечно мы в хлопотах, бегах,– елейно продолжала Валентина Павловна.– Встретиться, поговорить по-соседски, по-дружески не находим времени… Знаете, я хочу вам показать брючный костюмчик. Так купила, для дома… Вы молодая, следите за модой… Скажете, хорош ли…

Нина попыталась было сослаться на усталость и занятость, но Крюкова все-таки затащила ее к себе.

Костюмчик оказался ординарным, но Мажарова, чтобы не обидеть хозяйку, покупку одобрила.

На этом Валентина Павловна не успокоилась. Она усадила гостью за накрытый стол.

– Я так рада за вас, так рада! – ворковала Валентина Павловна, подкладывая Нине на тарелку лучшие куски.– Признаюсь, всегда верила, что муж у вас будет необыкновенный! На вас отметина – счастливая.

Мажарова не могла взять в толк, с чего это соседка так обхаживает ее. Но когда Валентина Павловна завела разговор о Сергее Николаевиче, она сразу поняла, что причина всему именно он, Виленский.

Вообще в последние дни девушка стала замечать, что все соседи здороваются с ней как-то по-особенному, заискивающе. Интересовались здоровьем, делами, что раньше не было и в помине. Дошло до того, что сосед с третьего этажа, директор фабрики, прежде не замечавший Нину, ни с того ни с сего предложил утром довезти ее до работы на персональной машине.

И вот теперь Крюкова…

«Я только невеста Виленского, и уже какое внимание ко мне,– подумала Нина.– Что же будет, когда я стану его женой!»

Душу ее переполнила гордость.

Валентина Павловна, словно разгадав мысли девушки, продолжала:

– Я завидую вам, Ниночка. По-хорошему завидую. У вас впереди золотое время – свадьба, медовый месяц… Где думаете провести его?

– Наверное, за границей,– ответила, не задумываясь, Мажарова.

Потому что сама уже не раз рисовала в своем воображении, как они с Сергеем Николаевичем после свадьбы отправятся путешествовать. И непременно где-то там, за границей… Ведь для Виленского это конечно же не проблема.

– Я так и думала… И пора хорошая, везде будет бархатный сезон. Говорят, в это время особенно хорошо в Болгарии, на Золотых песках…

– Зачем же в Болгарию,– пожала плечами Нина.– Есть места и получше. Лазурный берег во Франции, Италия…

Она невольно выдала свои мечты.

– Разумеется, разумеется,– поддакнула соседка.– Я видела по телевизору – там просто шикарно…

Она уже собиралась приступить к основному – просить Мажарову посодействовать в поступлении сына в университет (через Виленского, конечно), как пришла Полина Семеновна.

– Ниночка, тебя ждут,– сказала Вольская-Валуа, и весь ее вид говорил: пришел ОН.

– Сергей?– воскликнула девушка.

– А кто же еще…

– Извините, Валентина Павловна,– быстро поднялась Мажарова.

– Понимаю, понимаю,– суетливо подхватилась и Крюкова.– Заходите, пожалуйста, всегда буду рада…

Ее разбирала досада, что не удалось поговорить о главном.

На лестничной площадке Полина Семеновна торжественно сообщила племяннице:

– Ну, дорогуша, все в порядке. Я уговорила Сергея Николаевича перебраться к нам.

– Ой! – обрадовалась Нина.– Как же вам удалось?

– Пока ты сидела у Крюковши, я ему расписывала, как будет у нас хорошо…

– Спасибо, тетечка Полиночка! – Нина обняла Вольскую-Валуа и звонко чмокнула в щеку.– Я вам так благодарна!

– Ладно, ладно,– тоже расчувствовалась Полина Семеновна.– Когда уедешь в Москву, сделаешь для тетки что-нибудь хорошее.

– Непременно! – пообещала Нина, берясь за ручку своей двери.

– Постой, а эта зачем тебя приглашала? – кивнула Вольская-Валуа в сторону соседей.

– Сама не знаю,– пожала плечами Нина.– Угощение выставила, дифирамбы пела…

– Это пока цветочки,– усмехнулась бывшая наездница.– Скоро тебе в ножки будут кланяться. И не такая шушера! Жены больших начальников!…

Виленский, как всегда, пришел с цветами – букет алых роз полыхал в хрустальной вазе.

– Решил сегодня без звонка,– оправдывался он.

– Ну и прекрасно! – сказала Нина.

– Хочу пригласить на концерт. Столичные артисты. Алла Пугачева, Геннадий Хазанов…

– Не может быть! – всплеснула руками Нина.– Я так мечтала попасть, но невозможно достать билеты!

– Как видите, я угадал ваше желание,– скромно улыбнулся Виленский.

Когда они шли на концерт, Сергей Николаевич заговорил о том, что он очень признателен за приглашение пожить в доме Мажаровых. Однако переехать он сможет только через день: надо принять кое-кого из официальных лиц. В гостинице это естественно, а вот на квартире у Нины…

Мажарова сказала, что понимает, а сама прикидывала в уме, как лучше приготовиться к этому событию.

– Все должно быть но высшему разряду! – заявила на следующий день своей тетке Нина.

– Положись на меня,– успокоила ее Вольская-Валуа.

Комнату Виленскому определили самую тихую и уютную, с окнами не на улицу, а во двор.

Мажарова взяла отгул на два дня, потому что предстояла масса дел. Первое – встреча с Фаиной Петровной. Для выходов в театры, на концерты и в рестораны одного вечернего платья явно будет недостаточно. Да и дома Виленский не должен был видеть Нину в затрапезном халате.

Фе Пе явилась по первому зову с набитой сумкой. И ушла, сильно облегченная, почти начисто избавив Мажарову от наличных денег. Зато у Нины появилось то, что она хотела: кружевное белье, воздушные пеньюары, изящный халат, купальный костюм гонконгского производства, пара вечерних платьев и туфли к ним.

Полина Семеновна, которая была командирована на рынок за парной телятиной, свежей рыбой, фруктами и овощами, одобрительно крякнула:

– Гардеробчик теперь у тебя что надо! – Она долго рассматривала белье и пеньюары.– Хороши, ой хороши! Только, голубушка, должна тебя предупредить: милуйся с ним сколько душе угодно, но что касается постели – ни-ни! Знаем мы этих мужиков… Если раньше времени уступишь – о загсе и не мечтай…

– Ну что вы, тетя Поля,– смутилась Мажарова.

– Охо-хо,– вздохнула Вольская-Валуа.– Я ведь тоже молодая была… И таких мужьев по глупости прошляпила…

Оставив тетку колдовать над продуктами, Нина отправилась к Антону: надо было запастись деликатесами.

Солист «Альбатроса» развил бурную деятельность и достал со склада ресторана все, что требовалось. О переезде Виленского к Мажаровым Ремизов уже знал.

– У меня к тебе просьба, старушка,– сказал он.– Замолви словечко перед Сергеем Николаевичем…

– О чем это? – насторожилась девушка.

– Не поможет ли он мне перебраться в Москву? Знаешь, губить свой талант в кабаке, пусть и самом шикарном в Южноморске, мне не светит…

– Ладно, Антоша,– пообещала Нина.

– Ему ведь стоит только заикнуться где надо…

– Загляни на днях,– кивнула Нина.– Для тебя постараюсь…

Антон прямо-таки расцвел от этих слов. И на прощанье сказал:

– Да, знаешь, я сам познакомился с твоей подружкой…

– С какой?– не поняла сначала Нина.

– Ну, синеглазка… Вера…

– Антоша,– вдруг заволновалась Нина,– я же говорила, не надо… У нее моряк…

– «Сегодня ты,– пропел Ремизов,– а завтра я… Пусть неудачник плачет!…» Согласилась на днях посетить мою берлогу и послушать записи…

Нина хотела еще что-то сказать Ремизову, помялась, но так и не сказала.

Домой она вернулась нагруженная свертками, коробочками, баночками.

– Это балык,– говорила она, выкладывая на стол продукты.– Салями, паштет из гусиной печенки, икра черная и красная…

– Вот теперь я спокойна,– радовалась Вольская-Валуа.– Не ударим лицом в грязь…

Виленский приехал в сопровождении Зайцева. Референт Сергея Николаевича внес в квартиру Мажаровых солидный чемодан из натуральной кожи, но сколько Полина Семеновна ни уговаривала остаться его пообедать, Роберт не согласился.

Виленский дал ему указание: беспокоить только в случае крайней необходимости, а по мелочам принимать решения самостоятельно.

От комнаты, где его поместили, Виленский был в восторге.

– Да у вас прямо рай,– признался он, когда сели перекусить «чем бог послал», как выразилась Полина Семеновна.

После обеда Виленский пошел по делам, предупредив, что вернется только к ужину.

Его переселение не осталось незамеченным в доме. Об этом судачили в каждой квартире, чему весьма способствовала Вольская-Валуа.

Нина с нетерпением ждала возвращения Сергея Николаевича. Ей почему-то казалось, что то, о чем она мечтает, совершится именно в первый же день пребывания Виленского в их доме. Вечером, когда они останутся одни, при свечах (сценарий расписала Вольская-Валуа), он возьмет ее руку и скажет: «Будьте моей женой»…

Девушка сгорала от нетерпения. И счастья.

Но счастье никогда не бывает полным.

Около семи вечера раздался телефонный звонок.

– Завтра у тебя в кассе хотят провести ревизию!– выпалила Вера, подруга с работы.

Когда через несколько минут Полина Семеновна зашла в комнату, то сразу заметила, что с племянницей творится неладное. На ней, как говорится, не было лица.

– Что с тобой? – встревожилась тетка.

– Так, ничего…– ответила племянница.

– Переволновалась, поди… Ты успокойся. Все идет по плану…

Нина не решилась признаться, что ей грозили неприятности. Дело в том, что на работе Мажарова была казначеем кассы взаимопомощи. Вихрь последних дней «сладкой» жизни закружил, залихорадил ее, она брала и брала из кассы деньги, никому ничего не говоря. И выбрала все, что там было. Около трех тысяч рублей…

– Приляг,– посоветовала Полина Семеновна.– А я пойду в магазин за минералкой…

Вольская-Валуа вышла, а Нина стала срочно обзванивать всех своих знакомых. Никто не мог одолжить ей такую сумму. Самое большее, что предлагали подруги,– десять – двадцать рублей.

«Что делать?– билась в голове Мажаровой одна-единственная мысль.– Что же делать?»

Ее охватило отчаяние. Ей рисовались страшные картины. Как завтра обнаружат, что она взяла три тысячи, потом приедет милиция… Завершение – «черный ворон», суд, тюрьма…

– Ох! – со стоном повалилась она в кресло и обхватила голову руками.

Звонок в дверь буквально подбросил ее в кресле.

Нина, находясь еще во власти страшных видений, вышла в коридор, открыла дверь.

– Добрый вечер, Ниночка! – ласково сказала Крюкова.

– Здравствуйте,– машинально кивнула девушка.

– Вы можете уделить мне несколько минут? – с мольбой в голосе произнесла соседка.

– Проходите…

– Знаете,– замялась Валентина Павловна,– лучше у меня…

Нина, словно автомат, последовала за ней.

Крюкова усадила Мажарову пить чай и начала издалека: сколько трудов стоило ей вырастить сына, и вот настал час трудных испытаний… Из-за какой-нибудь чепухи может поломаться жизнь человека…

– Какой чепухи? – переспросила Мажарова, почти не слушая собеседницу.

– Представляете, стоит какому-нибудь деспоту поставить Игорьку на вступительном экзамене на балл ниже, и все полетело прахом – бессонные ночи родителей, слезы матери, надежды…

– Что вы, Валентина Павловна, у вас такой хороший сын,– сказала Нина.

– Я очень, очень боюсь. Игорек застенчивый…– Валентина Павловна приложила к глазам платочек и неожиданно для гостьи произнесла:– Вся надежда на вас…

– А… а… я, собственно, при чем?– опешила девушка.

– Один звонок! Один только звонок. К ректору…

– Чей звонок? – недоумевала Нина.

– Вашего будущего супруга… Не откажите, Ниночка! – Крюкова умоляюще прижала руки к груди.

– Сергей? – пролепетала Мажарова.– Что вы, Валентина Павловна, он такой ответственный…

– Знаю, знаю. Потому и прошу. Умоляю!

– Так он меня не послушается,– пыталась как-то отделаться от назойливой женщины Мажарова, у которой и от своих забот раскалывалась голова.

– Вы еще не знаете мужчин. Простите, конечно… Это мужья не слушаются, ни в грош не ставят жену… Я, конечно, думаю, у вас будет по-другому… Поверьте, такой невесте, как вы, отказать невозможно. Я знаю, на что способен влюбленный мужчина…

– Но у меня язык не повернется… Нет, нет…

– Известно, сухой кусок горло дерет… А мы на него маслица! – глядя с надеждой, сказала Крюкова.– И не волнуйтесь, Ниночка, все будет строго между нами. Будут знать лишь вот эти стены, я да вы… Мы, конечно, не миллионеры, но для сына я ничего не пожалею…

Она замерла в ожидании.

Нина молчала.

– Так как же, а?

– Прямо не знаю, как с такой просьбой обратиться к Сергею… Я подумаю,– тихо сказала Мажарова.

– Буду очень признательна… Могу часть сейчас… Сын-то один…

«Боже мой,– вдруг подумала Мажарова,– а может, это выход?»

И неожиданно для себя выпалила:

– Валентина Павловна, вы не могли бы одолжить мне денег? На время?

– Господи! – выдохнула та.– А я о чем толкую? С радостью!

– Нет, мне лично…

– Конечно же тебе,– тихонько засмеялась Крюкова.– Как бы аванс… Я уже приготовила…

Валентина Павловна поспешно встала, достала из письменного стола пачку денег и положила перед Мажаровой.

– Две с половиной тысячи… Устроит?

– Да-да, устроит! – воскликнула девушка, неловко сгребая расползающиеся купюры и не веря в свалившееся с неба избавление.– Я отдам… Честное слово!

– Хорошо, хорошо,– кивала Крюкова.– Потом сочтемся.– И перешла на деловой тон: – Слушайте, Нина. Самое главное – экзамен по математике. Там есть такой Гаврилов… Запомнили?

– Гаврилов,– машинально повторила Мажарова.

– Ну и остальные, естественно… Но основное, повторяю, Гаврилов… Когда Игоря зачислят – еще столько же…

– Я пойду? – встала Нина.– Сергей вот-вот вернется.

– Понимаю, понимаю,– поднялась Валентина Павловна.– Только очень прошу: по возможности со звонком не тянуть. Сами знаете, экзамены на носу…

Проводив Мажарову, Валентина Павловна вернулась в комнату и остановилась возле фотографии с изображением ее супруга на верблюде среди барханов.

– Вот так, Юрий Алексеевич,– сказала довольная Крюкова.– Ты делаешь свое дело, а я – свое. Посмотрим, кто лучше…

– Ниночка, дорогая,– сказал Сергей Николаевич на следующее утро за завтраком,– пригласите, пожалуйста, завтра ваших самых близких друзей…

– Зачем? – спросила девушка, и у нее взволнованно забилось сердце: неужели наконец-то он решился…

– Если вы согласны,– тоже волнуясь, проговорил Виленский,– мы объявим о нашей помолвке.

От нахлынувших чувств у Мажаровой перехватило горло.

– Ну, вот, слава богу, и сладилось! – радостно воскликнула Вольская-Валуа.– Поздравляю, голубки вы мои!

У Полины Семеновны на глазах выступили слезы. Она чмокнула в лоб племянницу, подумала и то же самое проделала с Виленским.

– Сергей Николаевич, поверьте, Ниночка у нас хорошая. Скромница, преданная, а уж хозяйкой будет… Век жить будете да нахваливать.

– Вижу, вижу, уважаемая Полина Семеновна. Я ведь не мальчик,– скромно ответил Сергей Николаевич.– Мне многого не надо: чтоб любила и понимала…

Он поцеловал Нине руку.

– Радость-то, радость какая! – не унималась тетя Поля.– Надо сообщить родителям Нины.

– Безусловно,– сказал Сергей Николаевич.– Очень хочу познакомиться с ними.

– Достойные люди, честное слово,– уверяла Вольская-Валуа.– А что приготовим к торжеству? Куропаток или, может, поросеночка под хреном?

– На ваше усмотрение,– ответил жених, доставая из кармана и раскрывая бумажник.– О расходах не беспокойтесь.

– Нет-нет,– запротестовала Мажарова.– Сережа…– Она осеклась, потому что впервые назвала Виленского просто по имени.

– Теперь всегда называй меня так,– попросил Виленский.– В твоих устах мое имя звучит как музыка…

– Сережа, милый,– уже смелее сказала Нина,– такое событие, такое событие… И при чем тут деньги?!

– Ты ставишь меня в неловкое положение,– строго произнес Виленский.

– А ты поставишь меня в еще более неловкое,– твердо проговорила девушка, отобрала бумажник и сунула ему в карман.– В конце концов, ты мой гость. Вот потом, когда…

Виленский вздохнул недовольный.

– Не надо дуться! Хорошо? – весело сказала Мажарова.

Виленский улыбнулся и, торжественно оглядев женщин, достал из кармана сафьяновую коробочку.

– Ниночка, разреши в знак нашей помолвки…

Он раскрыл футляр. На черном бархате сверкнуло колечко с зеленоватым граненым камнем.

– Какая прелесть! – вырвалось у Полины Семеновны.– Изумруд?

– Да,– кивнул Виленский, надевая кольцо на палец невесте.– Берег, как память. От матери…

– Сразу видно, старинная работа,– сказала Вольская-Валуа.– Камень карата полтора? – продемонстрировала она свои познания в драгоценностях.

– Три,– поправил ее Сергей Николаевич.

Он не выпускал из своих рук Нинину руку, рассматривая ее старое колечко с красными камешками.

– Это тоже неплохое,– поспешила заверить Виленского Полина Семеновна.– Рубины…

– У меня есть бриллиант,– сказал Сергей Николаевич.– Купил в Амстердаме. Правда, не очень дорогой, двадцать тысяч… Но прекрасной огранки… Если ты хочешь, дорогая, я отдам ювелиру, он вставит в это кольцо…

– Что ты, Сережа, такой подарок,– запротестовала было Нина.

– О чем ты говоришь? – покачал головой Виленский, снял с ее руки колечко с рубинами и положил себе в карман.– Ты должна выглядеть как королева… Будешь выглядеть…

Девушка расцвела от счастья.

– Ну, я побежала на работу,– встала она.– Так не хочется расставаться…

– Я буду ждать и считать минуты,– поцеловал ей руку Сергей Николаевич.

Мажарова вышла на улицу. Ей казалось, что все улыбается – прохожие, деревья, дома…

Ей вдруг представились такими ничтожными своя служба, мелочные заботы и хлопоты, которыми она жила до этих пор.

Увидев очередь на автобус (пилить полчаса в толчее через весь город!), Нина решила добираться на такси, чего раньше не позволяла себе никогда.

По дороге она то и дело поглядывала на подарок жениха. Зеленоватый прозрачный камень переливался всеми своими гранями.

Проезжая мимо салона-магазина для новобрачных, Мажарова проводила глазами витрину, где был выставлен манекен невесты в подвенечном платье и фате.

«Свадебный наряд закажу Фаине Петровне. Самый дорогой!» – решила девушка. И погрузилась в мечты.

И уже не «Волга» с шашечками везла ее по улицам Южноморска, а голубой «мерседес» Сергея (Виленский говорил, что у него собственный «мерседес») катил по Калининскому проспекту Москвы. И не на обрыдлую работу она ехала, а на очередной прием в посольстве, где в свете хрустальных люстр общаются почтенные мужчины в смокингах и женщины в дорогих платьях, увешанные драгоценностями. Среди них выделяется блестящая пара – она и Сергей…

– Приехали,– вернул на землю Нину голос шофера такси.

«Ничего,– мысленно говорила себе Мажарова,– скоро кончится эта серая жизнь…»

Первым делом она положила в сейф кассы взятые втихомолку деньги и с облегчением вздохнула: теперь все в порядке, тревоги и страхи остались позади.

«Как вовремя подвернулась Крюкова!» – подумала девушка.

Недостающую сумму одолжила ей Полина Семеновна. Тетка подгребла все свои сусеки, как она выразилась, ради счастья племянницы.

– Тетя Полечка,– заверила ее Нина,– за мной самый дорогой подарок. После свадьбы.

– Ладно, ладно,– отмахнулась Вольская-Валуа.– Для меня главный подарок – твое замужество, твое счастье…

Зачем на самом деле нужны были Нине деньги, она тетке не открыла.

Когда Мажарова показала своей подруге Вере кольцо с изумрудом и пригласила ее на помолвку, та обрадовалась.

– Я так тебе завидую, Нинка, так завидую! Антон все уши прожужжал про Сергея Николаевича… Такой представительный. И с положением…

– Значит, ты была у Антоши? – спросила Нина.

– Да… Отрывной парень!

– Смотри, берегись,– шутливо погрозила ей Мажарова.– Антон известный Дон-Жуан в городе.

Вера усмехнулась:

– На что ты намекаешь? Нет, со мной не пройдет…

Между тем Вольская-Валуа вела с Сергеем Николаевичем «светский» разговор, незаметно стараясь выпытать, сколько у него комнат, где дача, есть ли родня. Близких родственников у Виленского не было. А по поводу квартиры и дачи он сказал:

– Вот приедете погостить, сами увидите. Главное, Полина Семеновна, теперь в доме будет хозяйка…

– Что верно, то верно,– согласилась Полина Семеновна.

Ей льстило, что Виленский говорил с ней запросто и вообще не заносился.

Сергей Николаевич рассказал о своем детстве. Вырос он в семье скромного служащего. Всегда и всего добивался сам. И совсем покорил Полину Семеновну, открыв, что мальчишкой мечтал стать клоуном.

– Признаюсь честно, до сих пор люблю цирк,– сказал он.– Конечно, не так наивно, как в детстве. Понимаю, что чудеса там вовсе не чудеса… Все эти факиры, чудо-богатыри, сгибающие подковы и жонглирующие гирями… Но красочно и празднично…

– Насчет богатырей вы зря,– даже несколько обиделась Вольская-Валуа.

– Полноте,– улыбнулся Виленский.– Подковы и гири наверняка бутафорские…

– Да нет же,– заволновалась Полина Семеновна.– Самые настоящие! Из железа! Уж что-что, а силачи в цирке подлинные. Поверьте мне как ветерану циркового искусства.

– Да? – искренне удивился Сергей Николаевич.

– Я вам говорю! Мне не раз приходилось выступать в одной программе с Жеребцовым. О, это был известный силач! Одно его имя на афише – и в цирке полный аншлаг. Так вот, он поднимал платформу с двумя быками! А это, уважаемый Сергей Николаевич, почти тонна! Как обманешь, если быки живые?

– Но ведь это же за пределами человеческих возможностей!

– Как видите, нет. И потом, тренировка…

– Ну и как же он достиг таких успехов, этот Жеребцов? – поинтересовался Виленский.

– Вот этого я не знаю. Но читала, что в Древней Греции атлеты тренировались так: начинал силач поднимать бычка, как только тот родился. Каждый день. И так до его повзросления. Рос, тяжелел бычок, росла и сила у атлета…

Их беседу прервал приход Антона. Полина Семеновна оставила мужчин одних и поспешила на рынок.

Ремизов долго мялся, прежде чем спросить.

– Сергей Николаевич, Нина вам ничего не говорила по поводу меня?

– Говорила,– кивнул Виленский.-Хотите в столицу?

– Есть такая мечта,– скромно потупился Антон.

– И правильно! – похвалил Сергей Николаевич.– Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом… Но вы, если говорить честно, не рядовой певец, поверьте…

– Вы так считаете? – взволнованно спросил солист «Альбатроса».

– Я слышал столько различных шансонье. И наших, и зарубежных… У вас талант, Антон. И вы имеете полное право рассчитывать на признание.

– А вот приходится развлекать пьяную публику! – в сердцах произнес Ремизов.

– Ну, этого стыдиться не надо,– подбодрил его Виленский.– Один ныне известный композитор тоже начинал играть в ресторане. Теперь звезды эстрады почитают за честь исполнять его песни.

– Наверное, кто-то когда-то помог ему…– вздохнул солист «Альбатроса».– А у меня, увы, никого…

Виленский некоторое время размышлял, потом сказал:

– А вы знаете, я могу поговорить с приятелем. Он на Центральном телевидении играет далеко не последнюю роль…

– Сергей Николаевич,– взмолился Антон,;– если вам не трудно…

– Надо тебе помочь, надо,– как бы сам себе сказал Виленский.– Кто-то из писателей точно заметил: таланты надо поддерживать и бережно растить, а серость сама себе пробьет дорогу… Вот что, дружище,– похлопал он Ремизова по плечу,– чтобы этот разговор не остался втуне, скажи Роберту Ивановичу, чтобы он обязательно напомнил мне в Москве о тебе. Пусть теребит, не стесняется, так и передай…

– Непременно, Сергей Николаевич,– захлебываясь от счастья, проговорил Антон.– Непременно скажу, Роберт Иванович и сам считает, что мне нужно расти… Вы не можете себе представить, как я благодарен вам… Спасибо, от всей души спасибо!

– Благодарить будешь, когда переберешься в Москву,– улыбнулся Виленский.– Только не забудь пригласить на свой первый сольный концерт в столице…

– Да я… Я…– Солист «Альбатроса» не находил слов благодарности.

От Виленского он улетел буквально на крыльях надежды.

Весь дом обсуждал известие, что у Мажаровой состоится помолвка. Сведения эти распространила Крюкова, хотя Полина Семеновна сообщила ей о предстоящем событии «по секрету». То, что помолвка действительно будет иметь место, красноречиво подтверждали запахи, доносящиеся из квартиры Мажаровых.

Вольская-Валуа несколько раз выходила из подъезда и возвращалась на такси с набитыми сумками.

Антон Ремизов тоже принял участие в подготовке торжества. Привез на машине массу цветов, сбегал за минеральной водой и вообще выполнял различные поручения Полины Семеновны.

– Тетя Поля, хочу предложить вам одну идею,– обратился он к Вольской-Валуа.– Так сказать, сюрприз для Сергея Николаевича и Нины.

– Интересно какой? – загорелась Полина Семеновна.

– Представляете, садятся гости за стол, объявляется помолвка… И тут раздается свадебный марш Мендельсона… Каково?

– Так его все играют в подобных случаях,– несколько разочарованно произнесла Полина Семеновна.

– Соль вот в чем,– хитро улыбнулся Антон.– Исполнять марш будет наш ансамбль! Ребята заранее спрячутся в этой комнате.– Ремизов показал на дверь спальни.– И в нужный момент…

– Здорово! – воскликнула Вольская-Валуа, уразумев, в чем дело.– Помолвка с оркестром! Масштаб и красиво! Ну, Антоша, ну, молодчина! Хорошо придумал…

– Шикарно, не правда ли?-сказал польщенный солист «Альбатроса».– Так я побежал? Инструмент надо привезти, аппаратуру…

– Беги, милый, беги,– напутствовала его Полина Семеновна.

– Только смотрите не проговоритесь,– попросил Ремизов.

Вернулся он с двумя парнями из ансамбля. Они перетащили в спальню свою электромузыкальную экипировку и при помощи Полины Семеновны замаскировали ее.

– До вечера,– сказал, уходя, Антон.

То и дело звонила Нина. Ее обещали отпустить с работы на пару часов раньше, но надо было еще побывать в парикмахерской.

– Не волнуйся, голубушка,– успокоила Полина Семеновна племянницу.– Делай свои дела, справлюсь без тебя. У меня, считай, почти все готово.

– А где Сережа?

– Как ушел с утра, так до сих пор не появлялся и не звонил.

Хотя Полину Семеновну и подмывало рассказать Нине, какой сюрприз приготовил Антон, она все же сдержалась.

Только Вольская-Валуа успела положить трубку, раздался звонок в дверь. Пришел Виленский с Зайцевым. Сергей Николаевич был озабочен.

– Полина Семеновна, дорогая,– сказал он, когда они прошли в комнату,– я так расстроен, прямо слов не нахожу…

– Что случилось? – встревожилась Вольская-Валуа.

– И почему я не могу жить и поступать, как все простые смертные? – продолжал в сердцах Виленский, набирая номер рабочего телефона Нины.– И мне же еще завидуют! Смешно!… Алло,– сказал он в трубку,– будьте добры Мажарову… Спасибо… Ниночка, ты? Хорошо, что застал… Понимаешь, ангел мой, я срочно должен вылететь в Москву… Если бы я мог задержаться! Лечу спецрейсом. Самолет через пятьдесят минут… Когда освобожусь? К сожалению, не знаю… Конечно, в силе! Да, люблю… Как только покончу с делами, тут же назад, в Южноморск. И заберу тебя насовсем в Москву… Прости, любимая, ждет машина… Целую!

Он подошел к Полине Семеновне и, приложив руку к сердцу, грустно произнес:

– И вы простите меня.– Виленский развел руками.– Увы, я не принадлежу себе…

– А как же помолвка? – растерянно, упавшим голосом спросила Вольская-Валуа.– Гости, стол…

– Считайте, я буду среди вас.– Виленский обнял Полину Семеновну за плечи.– Всем своим существом!… Поднимите бокалы за наше с Ниночкой будущее счастье…

– Сергей Николаевич,– осторожно напомнил Зайцев, показывая на часы.– Самолет могут задержать на пять – десять минут, но не больше.

– Едем, сейчас едем,– кивнул Виленский.– Не огорчайтесь, Полина Семеновна, мы в Москве такой пир закатим! А сегодня от моего имени поблагодарите всех тех, кто придет в этот дом. И запомните: помолвка не отменяется. Ни в коем случае!

Сергей Николаевич исчез в занимаемой им комнате, чтобы уложить чемодан.

– Так внезапно, так неожиданно…– не могла прийти в себя Вольская-Валуа.– Неужели и впрямь нельзя было отложить отъезд хотя бы до утра? – спросила она у референта Виленского.

– Что вы, Полина Семеновна! Самолет стоит, как говорится, под парами… Спецзадание! Вот так всю жизнь. Себе не принадлежим…

Полина Семеновна понимающе кивнула.

Виленский собрался буквально за пять минут. На прощанье он обнял тетку невесты и расцеловал ее в обе щеки.

– Не знаю даже, как вас благодарить,– сказал он прочувствованно.– За все, за все! И не говорю «прощайте»… До самого скорого!

Полина Семеновна поцеловала его в лоб, попрощалась с Зайцевым и, как только захлопнулась дверь, бросилась к окну.

Виленский с референтом сели в длинный черный «лимузин». Машина тут же сорвалась с места…

Вечером, в назначенный час, собрались гости. Нина была в новом вечернем платье. Сели за стол. Рядом с невестой символически был поставлен стул, а на стол – прибор для временно отсутствующего жениха. Торжество прошло по задуманному плану (правда, без ремизовского сюрприза). Внезапный вызов Сергея Николаевича в Москву для выполнения спецзадания в какой-то степени даже придал всему элемент значимости и необычности.

То и дело хлопало шампанское. Тосты следовали один за другим. Мажаровой желали счастья в будущей семейной жизни.

Когда Игорь вернулся со вступительного экзамена по математике и рассказал матери, что там произошло, Валентина Павловна не удержалась и поспешила к Мажаровым.

– Я ваша должница на всю жизнь! – облобызала она Нину.

– Сдал, да? – порадовалась вместе с соседкой девушка.

– Только благодаря вашему жениху! – воскликнула Валентина Павловна.– Но сколько пережил мой мальчик за каких-то полтора часа! Кошмар! События развивались прямо-таки драматически…

– Ну да? – охнула Мажарова.

– Нет, вы только послушайте,– продолжала Крюкова.– Берет Игорек билет. Труднейшие вопросы. И задача черт знает какая сложная. Игорь садится готовиться к ответу. Волнуется – ужас!

– А вы его предупредили?– перебила соседку Нина.

– Что вы, зачем это! Не дай бог, проговорился бы ненароком другим абитуриентам!… Так вот, потеет он над задачей… Тот самый Гаврилов несколько раз подходил к нему, стоял, смотрел, что мальчик делает. Манера у него такая. Чтобы не пользовались шпаргалками.– Валентина Павловна вытерла платочком вспотевшие ладони – так она до сих пор была взволнована.

– А дальше?-нетерпеливо спросила Мажарова.

– Короче, задачу Игорек до конца так и не решил…

– Как это?

– Говорит, запутался… А все уже сдали. Он один сидит в аудитории… В это время Гаврилова вызвали к ректору… Экзамен принимают двое, понимаете? И тот, другой экзаменатор, говорит: хватит, мол, думать, иди отвечать… Ответил Игорь на первый вопрос, подает решение задачи. И вы представляете, экзаменатор ставит Игорю двойку…

– Двойку?-ужаснулась Нина.

– Самую натуральную!… Тут возвращается Гаврилов и спрашивает: это ты Крюков? Игорь сквозь слезы ответил, что да. Гаврилов взял листок с решением задачи… Ну, а дальше – как в сказке… Гаврилов сказал, что хотя Игорь и не завершил задачу до конца, но нашел очень оригинальное, смелое решение… Представляете? Второй экзаменатор начал было спорить, но Гаврилов стоял на своем, что абитуриент очень способный, творчески мыслящий, пошел по трудному, но своему пути и достоин зачисления… И собственной рукой переправил двойку на пятерку!… Все говорят, что с Гавриловым такого еще не бывало! – Крюкова подмигнула Нине.– Но мы-то знаем, в чем дело! И какой аргумент нашел, а? Вот что значит звонок от самого Сергея Николаевича!

– Ну и хорошо,– сказала с улыбкой Мажарова.– Главное, закончилось благополучно.

– Не то слово! Прекрасно! А ведь на математике отсеялось больше половины абитуриентов!… Ниночка, милая, пойдемте к нам! Это событие необходимо как-то отметить…

– Я бы с удовольствием,– сказала Мажарова,– но жду звонка от Сергея.

– Передайте ему от меня самый сердечный привет! Вы не можете себе представить, как я благодарна ему. Я же мать!…

– Будем надеяться, что и остальные экзамены Игорь сдаст на отлично.

– Я теперь не сомневаюсь в этом.– Валентина Павловна многозначительно посмотрела на Мажарову и вдруг хихикнула: – Вашими молитвами…

Нина допоздна просидела возле телефона, но звонка из Москвы так и не было.

Виленский не позвонил ни на следующий день, ни на третий, ни на десятый. С тех пор как его вызвали внезапно в столицу, от Сергея Николаевича не было никакой весточки. Но Нина ждала. Ждала на работе, ждала дома, никуда не отлучалась по вечерам.

Полина Семеновна первое время говорила:

– Нечего изводить себя. Смотри, на кого ты стала похожа: похудела, глаза провалились… Ты должна быть в форме! Пойди погуляй, отвлекись…

Но Мажаровой казалось, что стоит только отлучиться, и именно в этот момент позвонит Виленский.

Шли дни, а от жениха не было ни слуху ни духу.

Вольская-Валуа начала потихоньку ворчать:

– Хоть бы открыточку прислал… Всего два слова…

Теперь, отправляясь в магазин или на рынок, она все чаще вздыхала, говоря при этом:

– Пора бы Сергею объявиться…

Это был намек на то, что с деньгами у обеих было весьма туго: помолвка потребовала солидных расходов.

А когда Нина в день получки вернулась без денег (зарплата ушла на покрытие долгов), Вольская-Валуа не сдержалась:

– Обижайся не обижайся, а мне не нравится. Так порядочные люди не поступают… Ел, понимаешь, на наш счет, пил, а…

– Что за мещанские разговоры! – перебила возмущенно тетку Нина.– Вы не имеете права!

– Имею! – в свою очередь перебила племянницу бывшая наездница.– Может, у него и бешеные деньги, а я тебе последние отдаю! Он, поди, сейчас икру трескает, а мы с тобой на макаронах сидим, копейки считаем!… Мог бы, между прочим, подкинуть, когда уезжал…

– Так ведь Сережа предлагал, но я отказалась… Я же вам рассказывала…

– Тоже мне гордячка нашлась! – фыркнула Вольская-Валуа.

– А кто меня учил: не мелочись? На такого жениха надо, мол, поставить все, что есть! Кто, а? – упрекала тетку Мажарова.

– Ладно, ладно,– несколько поостыла та.– Что теперь говорить… Я тебя не попрекаю. Просто обидно: лезешь из кожи вон, хочешь, как лучше, и обязательно что-то мешает!… Ну, хоть бы он еще на недельку задержался! Ей-богу, сделала бы все, чтобы вы уехали уже вместе… В загсе провернули бы быстренько. С его-то положением…

Разговоры о деньгах больше всего мучили Мажарову. И ведь речь шла о такой ничтожной сумме по сравнению с тем, что ее ожидало, когда она выйдет за Виленского. Дни, проведенные с Сергеем Николаевичем, вспоминались Нине как в волшебном сне: было так легко и красиво – рестораны, прогулки, наряды…

«До чего же мы рабы ничтожных бумажек! – с отчаянием думала девушка.– Надо жить так, чтобы не они властвовали над нами, а мы над ними… Так говорил и Сережа…»

Но как обрести эту желанную свободу, эту власть, Нина не знала. Но хотела. И ради этого была готова на что угодно.

Как-то забежал Антон. Первые слова его были:

– Что слышно от Сергея Николаевича?

– Он очень занят, Антоша,– неопределенно ответила Мажарова.– Но скоро освободится…

Ей было неловко признаваться, что жених пока ничем не дал знать о себе.

– Мне ничего не передавал?

– Господи,– раздраженно сказала Нина.– Человек только-только уехал, а ты…

– Понимаю, старуха, понимаю,– смутился Ремизов.

– Это сказка скоро сказывается, а дело…– назидательно произнесла Мажарова.

– Извини, Нинон,– виновато произнес Ремизов.– Просто все уже вот так осточертело! – Он чиркнул рукой по горлу.– Я взял и послал подальше…

– Кого?

– Ансамбль.

– Уволился? – удивилась Нина.

– Ну… Пусть кто-нибудь другой поет для пьяных рож… Понимаешь, неделю назад какой-то грузин заказывал одну песню за другой. Я, не щадя голоса, исполнял все его прихоти. А он, подлец, кинул мне всего рубль! Это было последней каплей. Нет, Антон Ремизов создан для более высокого полета, чем «Альбатрос»…

Бывший солист ансамбля улыбнулся своей шутке.

– А как у тебя с Верой?-поинтересовалась Мажарова.

– Да ну ее,– отмахнулся с гримасой Ремизов.– Рабоче-крестьянская кровь… Отсталая девица! Говорит, сначала распишемся… А на кой черт козе баян? Тоже мне богатство!

– Ясно,– усмехнулась Нина.– Не обломилось..

– Я даже рад. Свяжись с такой – крови попортишь ого-го!… Ну, чао, старушка!

– Чао.

– Если будет какой сигнал от Виленского…

– О чем речь, Антоша! Тут же звякну,– заверила его Мажарова.

Юрий Алексеевич Крюков позвонил домой в день, когда в университете вывесили списки прошедших по конкурсу абитуриентов. Трубку взяла Валентина Павловна.

– Ну как, Валюша?– взволнованно спросил кандидат наук.

– Хорошо, Юлик,– ответила спокойно и с достоинством жена.– Наш Игорь – студент! Да, да! Сама приказ читала…

У Юрия Алексеевича вырвалось какое-то нечленораздельное клокотание, потом он, справившись с нахлынувшей радостью, произнес:

– Ну что, мать, кто был прав? Я ведь говорил, что наш сын пройдет! И без всякого блата!

– Посмотрела бы, как ты сейчас пел, если бы не я,– усмехнулась Валентина Павловна.

– Валентина! – раздался в трубке строгий голос Крюкова.– Ты была у Журавского? Отвечай!

– Успокойся,– сказала жена,– у Журавского я не была. И вообще ни к кому в университете не обращалась…

Она решила ничего не говорить мужу. Во всяком случае, пока.

– Ну, слава богу,– вздохнул с облегчением Юрий Алексеевич.– Позови Игоря.

– У приятеля.

– Когда придет, поздравь от моего имени. Это же надо, еще вчера под стол пешком ходил, а сегодня – студент!

– Между прочим,– не удержалась от выговора мужу Валентина 'Павловна,– мог бы поздравить лично. Как все нормальные отцы. Хоть бы на недельку вырвался. Сын-то поступает в университет не каждый день…

– Валюша, тут у нас такая запарка!…

– А когда у тебя ее не было? – вздохнула Крюкова.– Скоро ждать из командировки?

– Одному аллаху известно. Работы на полмесяца…

Валентина Павловна знала: если Юлик говорит полмесяца, значит, на весь месяц, не меньше.

Вечером того же дня она пригласила в гости Мажарову.

Когда Крюкова позвонила к ней в дверь, Нина поначалу испугалась. Думала, Валентина Павловна пришла требовать долг. Девушка стала лепетать что-то, обещая отдать деньги в самое ближайшее время.

– О чем вы говорите, Ниночка? – сказала мать новоиспеченного студента.– Это я хочу с вами рассчитаться…

И вручила растерявшейся Мажаровой конверт.

– Две с половиной,– торжественно произнесла Крюкова.– Как и было условлено. Верно?

– Да, да, все в порядке,– пробормотала Нина.– Спасибо, большое спасибо…

– Милочка вы моя,– расчувствовалась Валентина Павловна,– я должна вас трижды благодарить. Вы когда-нибудь поймете мои чувства. Когда станете матерью. В молодости мы живем для себя. Потом – для семьи, детей…

– Рада, что смогла помочь,– скромно сказала девушка.

Уже у себя Крюкова достала из холодильника бутылку шампанского.

– Думала, Юлик приедет,– вздохнула она.– Не смог… А такое событие грех не отметить.

Мажарова хотела отговориться, но Крюкова настояла.

– Садитесь, садитесь. Тем более что вы имеете самое непосредственное отношение…

Нина покорилась. Выпили за поступление Игоря. Затем Крюкова стала расспрашивать о Виленском.

– Сережа настаивает, чтобы я ехала к нему,– сказала Мажарова.

Не открывать же соседке, что от жениха нет никаких вестей.

– А вы?

– Думаю перебраться в Москву только после того, как мы распишемся,– ответила Нина.

– Тоже правильно,– одобрила Валентина Павловна.– Надо ехать в качестве законной жены. Да, Ниночка, я давно хотела у вас спросить. Эта история в тресте ресторанов… Он имеет к ней отношение?

Мажарова пожала плечами, загадочно улыбнулась.

– Понимаю, понимаю,– кивнула Крюкова.– Конечно, неуместный вопрос. Но весь город только и говорит об этом. Еще бы! Восемь человек сняли. Троих уже взяли под стражу…

– И правильно,– усмехнулась Мажарова.– Обнаглели… Эх, если бы не такие люди, как Сережа, хапуги вовсе распоясались бы…

– Верно, верно,– сказала Валентина Павловна, разливая вино по бокалам.– Разрешите выпить за Сергея Николаевича?

– С удовольствием.

Нина была счастлива. Снова вернулись спокойствие и уверенность. Добрая тень Виленского приютила, спрятала ее от палящих лучей действительности.

И как приятно оттягивал карман халата конверт с деньгами…

– Ниночка,– вдруг страстно обратилась к ней соседка,– вы помогли мне один раз, так посодействуйте и во второй!

– Смотря в чем,– осторожно ответила Мажарова.

– Измучилась я,– жалобно произнесла Валентина Павловна.– Ютимся трое в одной комнатке. А ведь муж – кандидат наук, имеет право на дополнительную площадь. По закону! Да и Игорьку теперь нужна отдельная комната… Если бы вы взялись… Я имею в виду Сергея Николаевича… Попросите еще один раз. Его звонок председателю горисполкома – и вопрос будет решен… Ведь мы давно стоим на очереди. Другие получают, а мы…– Она махнула рукой.

– Что вы, Валентина Павловна! Квартиры – это очень сложно,– сказала Нина.

– В университет тоже было нелегко, однако…– Крюкова многозначительно посмотрела на девушку.– Только один звонок председателю…

– Звонок,– хмыкнула Нина.

– Я понимаю, что труднее…

– А риск?

– Чем больше риск, тем больше благодарность.– Валентина Павловна вышла и вернулась с пачкой денег.– Аванс – пять тысяч…

Мажарова завороженно смотрела на внушительную стопу купюр.

«Боже мой! – мелькнуло у нее в голове.– Вот она, свобода!»

– Поверьте, вы совершите доброе дело,– словно издалека доносился до Нины голос Валентины Павловны.– Осчастливите троих…

– Ладно,– выдавила из себя Мажарова; ей казалось, что эти слова произнесла не она, а кто-то другой.– Какую вы хотите?

– Трехкомнатную конечно же! – оживилась Крюкова.– И, если можно, поближе к центру…

– Постараюсь…

– А на Сиреневой набережной? – выдохнула Валентина Павловна.– Ну, в девятиэтажке?

– Делать, так делать,– ответила Мажарова, рассовывая деньги по карманам.

– Ниночка! – вырвалось у Крюковой.– Я буду молиться за вас по гроб жизни, хотя и неверующая…

…Когда Мажарова вернулась к себе, Вольская-Валуа молча протянула ей телеграмму. В ней сообщалось, что через день приезжает Михаил Васильевич, дядя Нины…

– Ну, тетя Поля,– с сожалением вздохнула девушка,– лафа кончилась… Завтра придется перебираться в общежитие…

Дело в том, что эта квартира не принадлежала ни ей, ни ее родителям.

Родилась и выросла Мажарова в небольшом городке Павловске, неподалеку от Южноморска. Тихое провинциальное захолустье наложило свой отпечаток на характер Нины – мечтательность. Она всегда пребывала в грезах о чем-нибудь необыкновенном. В детстве – о карьере киноартистки. И непременно знаменитой. Затем, когда подросла и окончила школу,– о жизни в большом городе с огромными домами и вереницами автомобилей. Идеалом для нее был Южноморск с его пестрой беспечной публикой и праздничным духом. Она ездила туда поступать в институт, но с треском провалилась, так как в школе училась средне. В ее родном Павловске было одно-единственное учебное заведение – финансовый техникум. Пришлось идти туда.

После техникума наступили будни – работа на захудалой фабрике и дом. Единственное увлечение – мечты. Теперь уже о блестящем муже – капитане дальнего плавания, крупном ученом, космонавте. Пищу для грез давал телевизор. Но у них в Павловске не было моря, отсутствовали крупные предприятия, а космодром находился за тысячи километров.

Местным женихам Нина отказывала. Постепенно претенденты иссякли. Годы уходили. И вот Нина решилась сама поехать в Южноморск: не придет же гора к Магомету.

В Южноморске, помимо тети Полины, родной сестры отца, жил еще один родственник – двоюродный дядя. Тоже Мажаров. Он приходился отцу Нины двоюродным братом.

Дядя, Михаил Васильевич, был человек суровый и родню не очень жаловал. Его поглощала единственная страсть – красивые, дорогие, старинные вещи. Деньгу Михаил Васильевич имел. И немалую. Считай, полгорода ходили с его зубными протезами и фиксами. Дантист он был, надо сказать, отличный, работал заграничным зубоврачебным оборудованием.

Его страсть разделила Михаила Васильевича не только с дальними, но и с ближайшими родственниками. Когда была жива жена, семья еще как-то держалась. Но с ее смертью дети дантиста – дочь и сын – повзрослев и встав на ноги, постарались уехать от скупердяя отца подальше. И общались с ним лишь посредством телеграмм по случаю дня рождения.

Приезд Нины в Южноморск не был желанным подарком для дяди. Надо было помогать девушке с устройством, предоставить хотя бы временное жилье. Михаил Васильевич болезненно воспринимал любое постороннее вторжение в его жизнь, а еще больше – в квартиру-музей.

Полина Семеновна взяла его в оборот. Брюзжа и ворча, дантист устроил так, что Нину по лимиту приняли на вновь построенный завод химического волокна (его директор сверкал прекрасной вставной челюстью, сработанной Михаилом Васильевичем), прописали и дали место в общежитии. Но работала она не у станка (заводу выделили лимит только для рабочих), а в бухгалтерии. Великая сила – блат…

На несколько месяцев в году – в самую жару – Мажаров был вынужден оставлять весь свой антиквариат на попечение Полины Семеновны: с какого-то времени у зубного протезиста стало пошаливать сердце, и врачи настоятельно советовали уезжать летом в более северные широты. С июня по август он проводил в Карелии, где теперь постоянно снимал домик возле озера.

Тетке было скучно и боязно одной в таких апартаментах. Да еще в городе произошло несколько квартирных краж, слухи о которых с неизменными преувеличениями распространились по всему Южноморску. Поэтому Вольская-Валуа попросила племянницу пожить вместе с ней у дантиста, что та с удовольствием и сделала.

И вот теперь хозяин ехал из Карелии домой.

Свое возвращение в общежитие Мажарова отметила вечеринкой, на которую пригласила девчат из других комнат. И даже комендант, суровая и строгая Раиса Егоровна, согласилась заглянуть к Нине на огонек и дала себя уговорить выпить рюмочку вина, чего с ней никогда не случалось. Все только потому, что в общежитии знали, чья Мажарова невеста.

Но ни восхищение подруг, ни почтительное отношение коменданта не радовали Нину. Переезд в здание с его казенным бытом, мебелью, общей кухней и душем еще больше обострил тоску. Ожидание становилось невыносимым.

Единственное, что не беспокоило,– это деньги. Из тех, что так нежданно-негаданно свалились, можно сказать, с неба, она отдала долги, расплатилась с тетей Полей, и еще осталась порядочная толика.

Чтобы поддержать репутацию будущей жены влиятельного и состоятельного человека, Мажарова не скупилась на затраты. И деньги таяли день ото дня. Такая уж особенность у денег. Тем паче – у шальных. Они, как магнит, притягивают людей, подобных Фаине Петровне.

Спекулянтка скоро проторила дорожку к Нине и в общежитие. Девушка не могла отказать ей: во-первых, неудобно, во-вторых, та еще могла ей пригодиться (и, по мнению Нины, в недалеком будущем), в-третьих, Фе Пе приносила вещи, которые соблазнят кого угодно.

И вообще лихорадка приобретения захватила Мажарову. Ей казалось, что уже само приобретение делает человека значительным, возвышает над другими.

Появление у Нины дорогих нарядов, роскошного заграничного магнитофона, умопомрачительной зажигалки (девушка начала курить, считая это признаком светскости) и других безделушек она объясняла Вере, с которой жила в одной комнате, тем, что родители выдали ей деньги на приданое.

Ах, эта Вера…

Все ей расскажи, объясни, растолкуй. Особенно нервировало Мажарову, когда Вера поднимала вопрос о Виленском.

Действительно, тянулись дни, недели, а Сергей Николаевич не ехал. Нине казалось, что девчонки втихомолку уже посмеиваются над ней (и правда, кое-кто судачил по этому поводу), а тут еще ближайшая подруга с расспросами. Нервы у Нины были на пределе.

Как-то у них с Верой произошел разговор, окончившийся ссорой.

– По-моему, так поступать, как твой Сергей, нельзя…– начала Вера.

Начала без всякого желания обидеть подругу и даже наоборот – из чувства сострадания.

– Значит, занят,– отрезала Мажарова.

– Так невеста же…– продолжала Вера.– Я просто удивляюсь… В книгах вон пишут, как влюбленные бросают самые важные дела, а раньше из заточения, из крепостей бежали, чтобы только увидеть любимую…

Вера обожала романы про рыцарей, мушкетеров и прочих романтических героев. Она собирала макулатуру и таскала на приемный пункт ради томиков Дюма, которыми зачитывалась по ночам.

– А может, он за границей! – не сдавалась Нина.– И не имеет права давать о себе знать!

– Прямо уж! – возразила Вера.– Моей тете муж даже из Антарктиды звонил. По радиотелефону. Из Антарктиды! А это на другом конце планеты…

– Ну что ты пристала? – взвилась невеста Виленского.– Как пиявка, ей-богу!

– Просто дико… Чтобы в наше время всемирной коммуникации…– вставила было Вера только что вычитанное в газете слово.

Но Мажарова рыкнула на нее:

– Заткнись! Завидно, так и скажи!

– Что, что? – опешила Вера.

– Ну какие у тебя кадры?– презрительно скривилась Нина.– Один шоферюга, другой – слесарь… Ты просто бесишься от зависти…

– Зато честные! – выкрикнула Вера, покраснев от обиды.

– Что ты имеешь в виду? – многозначительно прошипела Мажарова.

– А то… Может, твой Виленский – мошенник!– запальчиво ответила Вера.– Увидел, в какой квартире и обстановке ты живешь, вот и… А как узнал, что ты общежитская…

– Как ты смеешь! – Нина даже ногой топнула.– Сергей Николаевич… Сергей Николаевич…– Она задохнулась и некоторое время молчала, гневно глядя на соседку по комнате.– Да он сам имеет денег дай бог!… И вот какое кольцо подарил! – ткнула Нина под нос подруге подарок жениха.– И не забывай, Сережа – член коллегии!…

– По телевизору тоже показывали одного,– усмехнулась Вера.– Выдавал себя за генерала. А сам столько женщин обманул, что не сосчитать… Предлагал руку и сердце, потом обирал их – и поминай как звали… Судили голубчика, десять лет дали…

Это было последней каплей. Мажарова бросилась на Веру с кулаками, та завизжала и выскочила в коридор. Нина бросилась на кровать и разрыдалась.

Слова подруги каленым железом впились в сердце. А главное, они разбередили в девушке ее же сомнения, которые с недавних пор не давали ей покоя.

«Нет-нет,– отгоняла их от себя Нина.– Ведь он жил не где-нибудь, а в «Прибое»! Даже сам директор гостиницы вытягивался перед ним!… А личный референт, Зайцев? А приемы на даче «Розовые камни»? А восточный шейх со слугой? Генерал, который бегал для Сергея за спичками? В конце концов, звонки министра из Москвы?…»

Она вспомнила, как Виленскому было все легко и доступно – прогулки на яхте, билеты на концерты, места в оперном театре и многое другое, что простым смертным дается с превеликим трудом. Нина постепенно успокоилась. Сергей Николаевич есть Сергей Николаевич, могущественный, влиятельный, богатый. И он вернется к ней. Непременно вернется. А Верке просто завидно…

Несколько дней они не разговаривали друг с другом. Вера не выдержала, попросила прощения, и мир кое-как восстановился.

А тут случилось такое…

Беря «аванс» у Крюковой под обещание помочь в получении квартиры, Нина была уверена, что дело это каким-то образом удастся со временем уладить. Расчет, естественно, строился на замужестве. Она не сомневалась, что богатый и всесильный Виленский выручит в любом случае – или поможет семье кандидата технических наук въехать в вожделенную квартиру, или она вернет Валентине Павловне пять тысяч. Что для Сергея пять тысяч!…

Дом на Сиреневой набережной заложили в конце прошлого года. И хотя коробка здания была уже готова, ничто не предвещало быстрого окончания остальных работ. Всякая там окраска, оклейка, настилка… Строителей в газете ругали. Не сдавали они объекты в срок.

Да что далеко ходить за примером: жилой дом для их комбината строили три года, а потом еще год устраняли недоделки после сдачи. А жильцы, получив ордера, въехали еще лишь через восемь месяцев – не ладилось то с водоснабжением, то с канализацией…

Обещая настырной Крюковой трехкомнатную квартиру на четвертом (непременно!) этаже, с лоджией на море (разумеется!), Нина была спокойна – развязка наступит еще не скоро. К тому времени она будет женой члена коллегии.

Однако Мажарову подвели. И кто бы мог предполагать – склоняемые на все лады строители!

Оказывается, в той самой башне-девятиэтажке на Сиреневой набережной проходил конкурс лучших бригад отделочников, собравшихся со всей области. Так что дом сдали со значительным опережением графика и на оценку «отлично».

Об этом невесте Виленского радостно сообщила заявившаяся в общежитие Крюкова.

– Ниночка, вы не можете себе представить, какая чудная квартирка! Я только что оттуда!

– Какая квартирка? – переспросила ошеломленная девушка.– Откуда оттуда?

И Валентина Павловна рассказала ей, что ходила смотреть свое будущее гнездышко (найти его не составило труда: один подъезд, а на четвертом этаже всего одна трехкомнатная квартира). Поведала и о конкурсе, и о досрочной сдаче.

– Вы знаете, у нас прекрасные соседи,– возбужденно продолжала Крюкова.– Директор гастронома, дочь генерала, очень милая молодая женщина. Она была так рада познакомиться со мной… Но я-то знаю почему…

– Уже въезжают? – выдавила из себя Мажарова, чувствуя, что у нее холодеет под ложечкой.

– Ну да! Выдают ордера,– ответила жена кандидата наук.– Вот я и пришла посоветоваться: подождать, когда вызовут в горисполком, или пойти завтра к председателю…

– Нет-нет! – вырвалось у девушки.– Я сама… Узнаю и… И тут же сообщу вам.

– Понимаю, понимаю,– согласно закивала Валентина Павловна.– Зачем лишний раз афишировать? День-другой не имеет значения… Столько ждали, так чего уж…

Нине кое-как удалось выпроводить Крюкову. Уходя, та сказала:

– Скоро из командировки возвращается мой Юлик. Представляете, какой его ждет сюрприз!…

«Это конец!» – оборвалось все внутри Мажаровой, когда за соседкой дяди закрылась дверь.

Ну сколько можно потянуть? Самое большее – неделю. И то вряд ли. Эта настырная баба не успокоится, будет надоедать, непременно опять пойдет проведать свое «гнездышко». А дом заселяется. И где гарантия, что уже завтра не въедут настоящие хозяева? И тогда…

От этого «тогда» Мажарова пришла в ужас.

«Что делать? Боже мой, что же делать? – лихорадочно билось в голове.– Единственный выход – возврат Крюковой «аванса»… И сказать, что с квартирой сорвалось. Но где взять такую сумму?»

От денег, которые были недавно у девушки, остался, как говорится, один пшик.

Первой мыслью было – продать все! И наряды, и вещи, которыми так щедро снабдила ее Фаина Петровна. Но когда Мажарова стала предлагать их подругам, то поняла: девчонкам из общежития это не по карману. Да и на самом деле Фе Пе, мягко выражаясь, хорошо попользовалась Нининой широтой: Мажарова, оказывается, переплачивала спекулянтке в три-четыре раза. Даже избавившись от всего, не набралось бы и трети нужной суммы.

Тогда девушка перебрала всех, кто мог бы ее выручить.

Тетка? У Полины Семеновны на книжке не было и пятисот рублей…

Дядя? У того снега среди зимы не выпросишь…

Антон? С тех пор как Ремизов бросил ансамбль, он сам крепко сел на мель…

Подумала Нина и о родителях. Ей стало еще тоскливее и страшнее…

Мать всю жизнь была учительницей. В последнее время ее замучил радикулит, и все же она не шла на пенсию, считала своим долгом помогать дочери. У нее болела душа за Нину, которая до сих пор так и не устроила свою семейную жизнь. Слала дочери то на новое платьишко, то на туфлишки…

Отец… Тихий, незаметный человек. В отличие от своего двоюродного брата-дантиста, его никогда не интересовали деньги. Он проработал в маленькой местной типографии наборщиком около сорока лет, не заработав не только на антиквариат – в доме не было приличного мебельного гарнитура… Какие уж там сбережения…

«За что, за что они должны получить такой жестокий удар? – терзалась Нина.– Единственная дочь – в тюрьме! Из-за кого? Из-за этой противной Крюковши! Подавай ей, видишь ли, роскошную квартиру в центре! Может, она еще захочет, чтобы ее муженька пристроили в Москве? Министром?!»

Ах, как сладко, когда есть на кого обратить ненависть! Тогда и отчаяние переносится легче…

Промучившись пару дней, Мажарова пришла к выводу: почему, собственно, она должна возвращать Крюковой деньги? Почему?

Нина припомнила наставления Вольской-Валуа, которая учила: если хорошенько поразмыслить, то даже из безвыходной ситуации можно извлечь выгоду.

И девушка решила: одним выстрелом надо убить двух зайцев. Правда, был риск. Большой риск.

А что поделаешь, когда обстоятельства вынуждают? Голова-то одна…

Валентина Павловна эти два дня не жила – она пребывала в золотисто-розовом сне. Наконец-то ее мечта сбывалась. Жить в новом доме на Сиреневой набережной – это уровень! Престижно! Ни один из их знакомых не мог даже и подумать об этом…

Крюкова обошла все мебельные магазины. И уже твердо знала, в какой комнате что будет стоять. В столовой – очень милый гостиный гарнитур югославского производства. Не полированный, но с резьбой! Крик моды! Для спальни, по ее мнению, вполне подходила финская мебель. Темных тонов. Игорьку тоже имелось что купить. Не дорого, но со вкусом.

Проинспектировала Валентина Павловна и магазины тканей, ковров, посуды. В глазах у нее стоял туман красок, форм, силуэтов… Мысленно прикидывая, во что обойдется оборудование будущих апартаментов, она понимала: сбережений не хватит. Но были ведь родные, друзья. Одолжат. А отдавать… Что ж, теперь она заставит Юлика поскорее закончить докторскую, опубликовать наконец монографию, которую он никак не отнесет в издательство. И вообще убедит его, что пора уже занять такой пост и положение, на которое ее муж имеет полное право.

Крюкова верила: с переездом в девятиэтажку жизнь их должна перемениться коренным образом.

Ее так распирало, что она не выдержала и похвасталась перед соседкой. Потом, засев за телефон, обзвонила кое-кого из приятельниц, сообщив, что на днях получит квартиру. Когда ее спрашивали, где именно, она с гордостью отвечала, что на Сиреневой набережной. Приятельницы охали, поздравляли, а Валентина Павловна торжествовала, радуясь произведенному эффекту.

Во время одного из таких телефонных разговоров раздался звонок в дверь. Долгий и настойчивый.

Крюкова открыла и, когда увидела на пороге Мажарову, то невольно отшатнулась: на Нине, что говорится, лица не было.

– Вы одна? – бледными дрожащими губами произнесла девушка.

– Да… А что случилось? – У Валентины Павловны нехорошо екнуло в груди.

– Не звонили? Не приходили?…– чуть слышно спросила Мажарова, которая, как было видно, еле стояла на ногах от какого-то необычайного волнения.

– Кто должен был звонить?… Прийти?…

Мажарова вошла в коридор и прислонилась к закрытой двери.

– Все… Все пропало…– выдавила она из себя, и от беззвучных рыданий у нее задрожал подбородок.

Крюкова подхватила ее под руки, дотащила до дивана.

– Как я могла согласиться! Зачем мне надо было связываться? – обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону, причитала девушка.

Валентина Павловна бросилась на кухню и принесла стакан воды с валерьянкой.

– Объясните, ради бога, что случилось? – спросила она, с трудом заставив Нину проглотить лекарство.

– Ужас… Ужас…– бормотала Мажарова.– И все из-за вас! – Она метнула на Крюкову гневный взгляд.– Арестовали!…

– Сергея Николаевича?! – воскликнула Валентина Павловна, невольно опускаясь на диван рядом с девушкой.

– Нет-нет! Сережа ничего не знает! – замахала руками Нина.– Скажите честно, вы никому не проболтались про квартиру?

Крюкова так и обмерла: буквально две минуты назад она вела беседу именно об этом.

Видя ее замешательство, Мажарова повторила настойчивее:

– Умоляю, скажите правду!

– Ну что вы, Ниночка… Я же понимаю… Конфиденциально, так сказать…– залепетала Валентина Павловна.

– Значит, никому? – пристально посмотрела ей в глаза Нина.

Крюкова как-то нерешительно покачала головой.

– Да ведь все ваши соседи уже знают! – возмущенно сказала Мажарова (эту информацию она получила от Вольской-Валуа).

Валентина Павловна совсем растерялась. Помявшись и поерзав на диване, она наконец призналась:

– Понимаете, намекнула одной знакомой… Вскользь и неопределенно… Но поверьте! – схватила она Нину за руку.– Это надежный человек! Ближайшая моя…

– Я так и знала! – выкрикнула Мажарова, вырвав свою руку от Крюковой.

Она откинулась на спинку дивана и долго сидела молча, бессмысленно глядя перед собой.

Валентина Павловна боялась даже пошевелиться.

– Что вы наделали? – повернулась к ней Нина.– Вы… Вы убили меня! Слышите! Из-за вас я сяду в тюрьму!… Да знаете, что им уже известно все? И как ваш Игорь попал в университет, и каким образом вам выделяют новую квартиру… Меня допрашивали, слышите!…

При каждом слове Мажаровой жена кандидата наук становилась бледнее и бледнее.

– Как?… Откуда… известно? – с трудом выдавила она.

– Не надо было болтать! – пригвоздила ее Мажарова.

Валентина Павловна почувствовала, что вот-вот упадет в обморок. Но Нина продолжала:

– Меня три часа мучил следователь… Я, конечно, все отрицала… Но ведь на деньгах ваши отпечатки пальцев! Ваши, понимаете!… Он показал мне экспертизу… Отпереться вам теперь не удастся…

– Господи! – охнула Валентина Павловна.– Я-то в чем виновата?

– Как в чем? В даче взятки!

– Деньги… Отпечатки… Взятка… Ниночка, дорогая, что же делать? – заломила руки Крюкова.– И… И кого арестовали? Вы не объяснили…

– Человека, через которого устроили Игоря…

– Ага, понимаю,– машинально кивнула Крюкова.

– Он же и квартиру вам делал…

– Что же теперь будет?– Валентина Павловна с ужасом посмотрела на девушку.

– Что, что! – в отчаянии хрустнула пальцами Мажарова.– Ждать ареста! Уже есть ордера. И на меня, и на вас… Мне их следователь показывал… Ах, какая же я дура! – Нина снова залилась слезами.

– А Сергей Николаевич?… Неужели он?…– с надеждой прошептала Крюкова.

– Замолчите! Не позорьте его светлое имя! – закричала на нее Мажарова.– Мало того что вы разбили мое счастье…

Крюкова бухнулась перед ней на колени.

– Простите, Ниночка! Простите! Скажите, что можно?… Что я могу?…

– Поздно!… Поздно!…

Девушка всхлипывала тише и тише.

– Не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать,– словно саму себя убеждала Крюкова, расхаживая по комнате.– Ну, давайте подумаем вместе, помозгуем!…

– Есть еще один человек,-нерешительно произнесла Мажарова.– Друг Сергея… К тому же хорошо знаком со следователем…

– Так-так-так,– присела рядом Крюкова, внимая каждому слову девушки.

– Мне удалось узнать… У следователя вторая семья… Алименты… Он может пойти… Надо ему…

– Дать?– обрадовалась Валентина Павловна.– Дадим! Сколько?

– Да погодите вы! – оборвала ее Мажарова.– Уже раз дали…

– Молчу, молчу,– прижала руки к груди Крюкова.

– Надо ведь с умом… Не пойдешь же прямо…– Нина замолчала, вздохнула, приложила пальцы к губам – думала.

Валентина Павловна почтительно ожидала.

– Эх! – сказала в сердцах Мажарова.– Не доверяю я вам!… Не умеете вы держать язык за зубами…

– Теперь буду держать! Клянусь сыном!

– Значит, следователю десять, не меньше,– хмуро произнесла Нина.

– Десять тысяч?! – вырвалось у Крюковой.– Откуда у меня?

Мажарова смерила ее презрительным взглядом, как когда-то Фаина Петровна Вольскую-Валуа.

– Хорошо,– зло усмехнулась она,– выпутывайтесь сами… А уж я как-нибудь позабочусь о себе…

– Десять, так десять,– обреченно кивнула Крюкова.– Но где гарантия, что все кончится и нас не тронут?

– Возьмет деньги – будет связан с нами одной веревочкой… Но главное слово за прокурором,– железным голосом продолжала Мажарова.

– Еще и ему? – простонала несбывшаяся квартировладелица в роскошном доме на Сиреневой набережной…

Подсчитывали и рядились до позднего вечера.

Громко, как это почему-то принято в ресторанах, играл оркестр, на столе были выставлены самые дорогие закуски, те, которые не заказывают женам; торчала из серебряного ведерка бутылка шампанского для дамы, а для кавалера стоял марочный коньяк, лежала пачка «Мальборо» и сногсшибательная японская зажигалка. Был уют и интим. Но разговор за столом шел не интимный. Просто дружеский. Ибо Антон не претендовал на руку и сердце Нины. Он зашел к ней в общежитие грустный и пришибленный от последних неудач – никуда его петь не брали.

– Прошвырнемся в кабак? – предложила Мажарова.

Ремизов выразительно вывернул карманы брюк.

– Я приглашаю,– сказала Нина.

В «Прибой», естественно, не пошли. Но в Южноморске имелись рестораны не хуже.

Бывший солист ансамбля «Альбатрос» много пил, но не хмелел. И плакался собеседнице в жилетку.

– Предки пилят – повеситься хочется,– говорил он, смоля одну сигарету за другой.– В тунеядцы записали…

– Тебе же нельзя курить, Антоша! – переживала за него Нина.– Голос ведь!…

– На кой он мне теперь! – отмахнулся Ремизов.– Пойду на сейнер… Когда-то я ходил на путину… Возьмут.

– Хватит кукситься! – бодрилась Мажарова, сама наполняя бокалы.– Вот приедет Сергей Николаевич…

– Только на него вся надежда,– вздохнул Ремизов.

У Нины настроение было несколько лучше. В ресторанах она забывалась. Казалось, что именно здесь начинается настоящая жизнь. Особенно когда с легкостью швыряешь на стол для расчета крупные купюры…

Перед тем как уходить, Нина достала из сумочки пачку десятирублевок с банковской бумажной лентой и, распечатав, отсчитала небрежно несколько штук. Ремизов, не скрывая зависти, произнес:

– Есть же люди…

– Такого добра у меня…– усмехнулась Мажарова, бросая в сумку остальные деньги, словно это была мелочь.

Антон недоверчиво покачал головой.

– Не веришь? – несколько обиделась девушка.

Она достала из сумки сберегательную книжку, раскрыла ее и протянула Ремизову.

Тот присвистнул.

Сумма настолько поразила его, что он долго не мог прийти в себя. Дар речи вернулся к Антону только в такси.

– Знаешь, какая у меня идея,– решил поделиться он с Мажаровой.– Все равно болтаюсь без дела… Хочу на недельку в Москву махнуть… Брательник обещал одолжить мне башлей… Поразвеюсь там… Заодно попробую найти Роберта…

– Референта Сергея Николаевича? – заволновалась Нина.

– Да, Зайцева… Не знаю, удобно ли…

– Удобно, удобно! – горячо заверила Мажарова.– И зачем Роберта? Ты уж, Антоша, найди самого Сергея Николаевича… Впрочем, вряд ли он в Москве, не то объявился бы… Но ты узнай адрес…

– А как? – спросил Ремизов.

– Очень просто,– ответила Нина.– В паспортном столе.

– Это мысль! – согласился Антон.– Но я знаю, что есть люди, адреса которых не дают. И номера телефонов тоже.

– А ты постарайся! Понимаешь, это ведь не только для меня! Сережа и тебе обещал кое-что…

Для того чтобы Ремизов мог посвятить в Москве поискам Виленского столько времени, сколько понадобится, Мажарова отвалила ему двести рублей.

В Южноморске догорал бархатный сезон, самый пленительный для курортников, а в столице стояла холодная осенняя погода, с ветром и мокрым снегом.

Ремизов бегал по Москве с красным насморочным носом, отчаянно зяб в плаще. А побегать пришлось изрядно.

В Мосгорсправке ему дали адреса нескольких Виленских, а также десятка два Зайцевых. И жили они в разных районах столицы.

Отправляясь каждый раз по очередному адресу (частенько к черту на кулички), Ремизов с замиранием сердца ожидал увидеть знакомое лицо. Но список адресов постепенно исчерпывался, а это оказывались другие Сергеи Николаевичи и Роберты Ивановичи.

Остановился Антон у дальних родственников (седьмая вода на киселе), которых явно стеснял, и день ото дня чувствовал, что весьма осчастливил бы их, уехав в свой родной Южноморск.

Когда все адреса кончились, Антон попытался найти дорогих сердцу гостей его города каким-либо другим способом. Зашел в несколько министерств в центре Москвы, сумел даже попасть на Центральное телевидение (пропуск через знакомых устроили все те же родственники). Но, увы, никто не слышал о члене коллегии Виленском, а тем более о его референте Зайцеве…

Разошлись деньги, взятые взаймы у брата и презентованные Мажаровой. На последние Антон купил билет в Южноморск. На купейный вагон не хватило.

Ремизов приехал на вокзал за полтора часа до отхода поезда. Ему осточертела Москва, с ее толчеей, переполненным транспортом, промозглой погодой и бесприютностью. Антону уже не нужны были ни Виленский, ни Зайцев – поскорее бы домой, на солнышко, к морю. Что скажет Нина, ему было наплевать. Пусть едет в столицу сама. А он сыт по горло…

Южноморск, родной ресторан «Прибой», где он пел по вечерам, Ремизову теперь казались раем.

Антон стоял возле буфета, дожевывая булочку, с каким-то облегчением думал: слава богу, он не будет наконец видеть эту толпу людей, бесконечно текущих откуда-то и куда-то. Нескончаемый поток безликих индивидуумов…

И вдруг…

Сначала Антон подумал, что ему померещилось. Но когда он получше вгляделся в человека в длинном кожаном пальто, покупающего газету в киоске «Союзпечать», то чуть не вскрикнул от радости.

Это был Роберт Иванович Зайцев.

Зайцев взял сдачу, на несколько секунд задержался, разглядывая в витрине обложки журналов, и этого времени хватило, чтобы Ремизов сумел продраться к нему сквозь поток людей.

– Роберт! – срывающимся от волнения голосом крикнул Антон, боясь, что тот исчезнет, поглощенный человеческим коловоротом.– Роберт Иванович!…

Зайцев удивленно посмотрел в его сторону. И когда Ремизов подбежал к референту, тот улыбнулся.

– Антон! Ты? Какими судьбами?

– Понимаешь… поезд…– счастливо лепетал Ремизов, тряся руку доверенному лицу Виленского.– Через час… Как я рад… И вот – уезжаю…

– А-а, уезжаешь… Я думал, тебе в город. А то мог бы подвезти. У меня машина…

– Роберт Иванович, я вас искал… И Сергея Николаевича! – сыпал Ремизов, стараясь сообщить самое главное.– Нина просила…

Они отошли в сторонку. Антон рассказал референту Виленского, как любит своего жениха Мажарова, как переживает и томится.

– Патрону приятно будет услышать это,– сказал Зайцев.– А вообще как она?

– Нинон? Процветает…

И он поведал Зайцеву о тех нарядах, какие невеста Виленского приобрела для будущей жизни в Москве, сколько у нее на сберкнижке и что именно Нина командировала его в столицу на поиски Сергея Николаевича.

– Уж скорее бы он приехал,– заключил Ремизов.– А то она устала ждать… Отчаялась…

– А зря,– нахмурился Зайцев.– Патрон сам извелся… • '

– Где он? – вырвалось у Ремизова.

– Э, брат, чего хочешь знать,– похлопал его по плечу Роберт Иванович.– Как ты думаешь, держал бы меня Сергей Николаевич, не умей я хранить государственные секреты?

– Прости, старик,– сказал Ремизов, снова переходя на тот тон, который установился у них там, в Южноморске.– Значит, можно передать?…

– Не только можно – нужно! Днями нагрянем в ваш благословенный город… Насколько мне известно,– многозначительно улыбнулся Зайцев.

– Слушай, Роберт, а меня ты не забыл? – решился наконец напомнить о своих делах Антон.

– Господи! – вздохнул референт.– Провинция есть провинция… Это у вас там сплошной треп, а здесь, в столице…

– Ну и как? – загорелись глаза у бывшего солиста ансамбля «Альбатрос».

– Послушай, старина,– серьезно начал Зайцев,– был о тебе разговор где надо… Тебя пригласят в ЦеТе в этом году…

– На Центральное телевидение! – воскликнул Ремизов.

– Да, на конкурс. Но в этом году ты лауреатом не будешь. Усек?

– Усек,– несколько погрустнел Антон.

– Только дипломантом,– чуть усмехнувшись, продолжал Зайцев.– А вот на следующий год… Понял? Тактика.

– Вот теперь ясно, как апельсин,– расплылся в улыбке Ремизов.

– Получишь первую премию. Это даст тебе право претендовать на положение солиста Всесоюзного радио и Центрального телевидения…

– Спасибо… Я… Спасибо…– Антон схватил руку Роберта и долго тряс ее.

– Дальше – дело за тобой,– осторожно освободился от него Зайцев.– Фестивали в Варне, Со-поте, Сан-Ремо… Старайся сам. Наше дело – вывести на орбиту…

Объявили посадку. Зайцев взял адрес общежития Мажаровой и на прощанье облобызал Ремизова.

Среди пассажиров этого поезда Антон был самым счастливым человеком.

Референт Виленского знал, что говорил. Телеграмма, пришедшая буквально через пару дней после возвращения Ремизова в Южноморск, сообщала, что Сергей Николаевич вылетает к невесте. Заветное послание отнесла к Мажаровой сама Раиса Егоровна.

– «…Обнимаю, целую, твой Сергей»,– дочитала Нина и, обняв комендантшу, закружила по комнате.– Видите, видите! Едет… Летит!

– Радуйся, голубка, радуйся, твое дело такое,– расчувствовалась суровая управительница женского общежития.– Встречай своего суженого…

– Раиса Егоровна,– воспользовалась случаем Мажарова,– ничего, если мы устроим прием здесь?

– Зачем же здесь,– солидно ответила комендант.– В красном уголке будет сподручнее… Жених-то твой не простой смертный…

– Нет-нет! – поспешно отказалась Нина.– Спасибо. Мы уж в нашей комнате… Уютней. И без особого шума…

– Ну, смотри сама. Я хотела, как лучше…

Но особенно торжествовала Мажарова, когда с работы вернулась Вера. Дав ей прочесть телеграмму, Нина не без ехидства сказала:

– Ну что, съела? Так кто мошенник?

– Брось, Нинча,– смутилась подруга.– Нашла о чем вспоминать…

– А ты говорила: бросил, потому что общежитская,– не унималась Мажарова.– До чего же вы все примитивные! Потому что серые… А для Сережи главное – человек! Поняла?

Вера полностью признала свое поражение и, чтобы замолить свою вину, взялась помогать в устройстве банкета по случаю приезда Виленского.

А подготовка развернулась грандиозная. Раиса Егоровна не пожалела даже ковровую дорожку, которая покидала каптерку в особо важных случаях, например, если обещало нагрянуть высокое начальство или другая какая авторитетная комиссия.

В день приезда Сергея Николаевича из кухни на этаже, где жила Нина, разносились по общежитию ароматы, сводившие с ума всех обитателей, привыкших к постным запахам столовки. Это колдовала Полина Семеновна.

Ремизов снова бегал по магазинам, заглянул по знакомству в буфет «Прибоя».

Приближался торжественный час. В комнате Нины и Веры был накрыт стол. Такой, за который не стыдно было посадить Виленского.

Мажарова, одетая в новое платье (результат последнего визита Фаины Петровны) и туфли, не могла найти себе места.

Вера и Антон дежурили внизу, в вестибюле, чтобы торжественно встретить и проводить жениха к невесте. Вольская-Валуа несла вахту на кухне у духовки, в которой томилась индейка.

И когда в дверь раздался стук, Мажарова подскочила к ней в один миг.

В комнату ввалилась Крюкова. Она была в стареньком платье, сбившейся косынке и с узелком в руках.

Мажарова так и застыла с открытым ртом.

Валентина Павловна, не поздоровавшись, плюхнулась на стул.

– Нина, вы передали кому надо деньги?– задыхаясь спросила она.

– Конечно! – пришла наконец в себя девушка.– Но почему вы здесь? Вас не должны видеть у меня! Ни в коем случае!

Но Крюкова ее не слушала.

– Звонили… Инспектор…– лепетала она в ужасе.

– Откуда? Какой еще инспектор? – опешила Мажарова.

– Откуда же еще могут, как не из милиции… Про ордер говорили…

– Ордер? – воскликнула Нина.

– Ну да! Вы же сами говорили, что следователь показывал ордер на арест…

– Что вы мелете? Никто нас арестовывать не собирается! И кто вам сообщил такую чушь? – зло сказала Мажарова.

– Игорь… Сын… Меня не было дома… Позвонили. Сказали, чтобы я пришла сегодня же… Умоляю, пойдемте вместе. С повинной… Расскажем, как было…

– Успокойтесь! Слышите! Возьмите себя в руки!– зашипела на нее Мажарова.– Дело закрыли, понимаете, закрыли! И мне твердо заявили: все концы в воду…

Валентина Павловна замотала головой.

– Я читала, что чистосердечное признание учитывается,– продолжала она.– Это наш единственный шанс… Я вот уже и вещички собрала,– показала Крюкова узелок.

И сколько Нина ни пыталась ее разубедить, что идти в милицию ни в коем случае не надо, Валентина Павловна твердила свое…

Впервые я соприкоснулся с этой историей, когда ко мне позвонил в конце рабочего дня дежурный по горуправлению внутренних дел майор Крылов.

– Товарищ Измайлов,– сказал он,– у меня тут один посетитель… Что-то непонятное произошло с его женой… Можно, мы подъедем к вам?

– Конечно,– ответил я.

Минут через двадцать в мой кабинет уже входил Крылов с взволнованным мужчиной лет сорока пяти. Он представился: Юрий Алексеевич Крюков.

По словам кандидата наук, он, вернувшись из длительной командировки, застал дома странную картину. Дверь была не заперта, в квартире – ни жены, ни сына. Более того, исчезли почти все вещи: мебель, посуда, ковры, телевизор, транзисторный приемник, стереоустановка, шуба и дорогие платья жены, библиотека, которую они столько лет собирали для сына. Но самое удивительное – на подоконнике он нашел записку от супруги.

«Юлик, дорогой! – писала жена.– Прости! Я виновата перед тобой и Игорьком. Проклинаю себя! Господи, почему я не послушалась тебя? Я запуталась, связалась со взяточниками. Пришлось продать все. Теперь меня должны взять под стражу. Я решила пойти в милицию с повинной. Люблю тебя и сына. Твоя Валентина».

Сумбурная записка. Прочтя ее, Крюков бросился к соседям. Но никто не знал, где его жена, где сын Игорь и что, собственно, произошло. Юрий Алексеевич побежал в ближайшее отделение милиции. Там его жена не появлялась и о решении арестовать ее не было известно.

Крюков на этом не успокоился и добрался до городского управления внутренних дел. Майор Крылов по его просьбе обзвонил по телефону все райотделы милиции, районные прокуратуры, но ничего не узнал о судьбе Валентины Павловны. (Что никто из следователей городской прокуратуры не арестовывал Крюкову, я знал: за санкцией пришли бы ко мне.)

Я попытался выяснить у убитого горем супруга, о каких взятках идет речь в записке. Крюков клялся, что понятия не имеет. Мне показалось, что он был искренен. Его больше всего пугало, что с женой. А вдруг она что-нибудь с собой сделала? Основания для тревоги, как я выяснил, были нешуточные. И вообще, вся эта история весьма настораживала.

Мы посоветовались с Крыловым, как быть. Майор предложил, чтобы этим делом занялся угрозыск. И вызвал двух сотрудников из горуправления милиции – старшего инспектора капитана Линника и лейтенанта Гурко. Они уехали вместе с Крюковым, пообещав доложить мне о результатах своих действий.

Часа через два позвонил Линник и взволнованно сообщил, что приедет с известиями чрезвычайной важности.

– Крупная птица попала к нам в руки,– сказал капитан.

– Жду,– ответил я.

Через пятнадцать минут он уже входил в мой кабинет.

– Крюкова-таки пришла в милицию,– первым делом доложил старший инспектор угрозыска.– Правда, долго шла. Никак не решалась, бродила по городу… А теперь по порядку…

Как следовало из его рассказа, из прокуратуры они первым делом направились в дом на Молодежном проспекте, где застали сына Крюковых, Игоря. Вот уж за кого нужно было по-настоящему опасаться! Оказывается, сегодня днем мать призналась сыну, что в университет он поступил за взятку. Рассказала она ему и то, что связалась с каким-то человеком, который обещал устроить им квартиру на Сиреневой набережной. Тоже за приличную мзду. И все это, по словам Валентины Павловны, вскрылось. Не помогли ни деньги, ни связи. И теперь ее ожидала тюрьма.

Игорь был потрясен Он не помнил, как убежал из дома и где бродил.

Капитан Линник попытался выяснить у парня, кому именно мать давала взятки? Игорь сказал, что не знает. По его словам, Валентина Павловна последнее время имела какие-то дела с Ниной Мажаровой, племянницей их соседа.

Линник и Крюков решили поговорить с дантистом – благо лишь перейти лестничную площадку.

Михаил Васильевич Мажаров ничего не мог сообщить о Нине и ее отношениях с Крюковой. Но в это время приехала его родственница, Полина Семеновна, с просьбой одолжить на вечер столовые приборы для какого-то торжества, которое намечалось в общежитии у Мажаровой.

Вольская-Валуа решила, что Линник и Гурко (они были в штатском) – какое-то городское начальство, которое хочет торжественно приветствовать Виленского, и потому обрадовалась их желанию быть гостями Нины.

Поехали в общежитие. И Крюков тоже. По дороге Вольская-Валуа охотно рассказала о своей племяннице, о ее счастливой звезде – такого жениха отхватила! Когда Линник стал осторожно выспрашивать, как выглядит Виленский, бывшая наездница не жалела эпитетов, описывая будущего родственника.

– Вы не можете себе представить,– признался капитан,– я прямо ушам своим не поверил… Все сходилось! И внешние приметы, и способ действия… Ведь мы буквально позавчера получили ориентировку! А главное, этот самый Виленский «работал», как обычно, с напарником…

Под каким-то предлогом капитан остановил машину, сделал незаметный знак Гурко. Выйдя, они быстренько наметили план действий.

На их счастье, Виленский еще не прибыл в общежитие, так что к его появлению удалось отлично подготовиться. Были вызваны еще двое работников милиции. Затем начались допросы, которые инспекторы угрозыска провели прямо-таки артистически.

Пока Гурко сидел в комнате Мажаровой (Нина, так же как и тетка, приняла их за гостей), Линник приглашал в красный уголок одного за другим: сначала Антона Ремизова, затем Веру, потом Воль-скую-Валуа. В заключение допросили Мажарову.

Постепенно прояснилась вся картина – с момента появления в Южноморске Виленского до событий сегодняшнего дня, потрясших семейство Крюковых (Валентина Павловна тоже успела «чистосердечно» признаться в милиции).

Венцом всего было появление в общежитии Виленского и Зайцева. С охапкой цветов и шампанским. А потом…

Потом Виленский и Зайцев были задержаны и доставлены в горуправление внутренних дел…

– В общем, еще тот банкет получился! – весело заключил капитан; и уже серьезно добавил: – Захар Петрович, прошу вашей санкции на арест…

– Кого персонально? – спросил я.

– Виленского, Зайцева, Крюковой и Мажаровой.

– Вы считаете, что Крюкову и Мажарову тоже надо взять под стражу?

Капитан замялся.

– Вы бы видели, как они ведут себя! – сказал он.– Кричат, возмущаются. И каждая утверждает, что она, мол, жертва…

– Ну, на арест гастролеров я дам санкцию… А вот женщин, по-моему, брать под стражу не стоит. Есть другие меры пресечения… Значит, обе утверждают, что жертвы?

– Ну да,– усмехнулся Линник.– Жертвы! Своего желания обойти закон…

Капитан дал мне для ознакомления документы.

Судя по ориентировке, поступившей в управление городской милиции, капитану действительно повезло – к нему в руки попал опасный преступник, которого разыскивали по всему Союзу. Настоящая его фамилия была Колесов. А Виленский…

Впрочем, в Ленинграде его знали как Бобровского, в Киеве – как Сабинина, в Архангельске он именовался Никольским.

Таких, с позволения сказать, псевдонимов у Колесова было десятка полтора. '

За плечами у него имелись две судимости и несчетное количество обманутых женщин. Колесов был брачный аферист.

Прежде чем дать санкцию на арест его и напарника (Зайцев «работал» под своим именем), я как и положено, решил побеседовать с ними. Но были у меня кое-какие вопросы и к капитану.

– А с чего это Крюкова всполошилась сегодня?– спросил я Линника.– Ведь насколько я понял, все эти взятки – выдумка Мажаровой. Как и мифический друг Виленского, следователь, ордера на арест и прочее…

Линник засмеялся.

– Анекдот в том, что Крюковым действительно днем звонили. Инспектор. Только не из милиции, а из отдела учета и распределения жилплощади райисполкома. И речь шла об ордере на получение квартиры…

– Как, на Сиреневой набережной? – удивился я, потому что, признаюсь, рассказ капитана не выходил у меня из головы.

– Да нет. Крюковы давно стояли на очереди. Вот и подошло время. Им выделили двухкомнатную квартиру во Втором микрорайоне. Отличное место. Я бы сам с удовольствием переехал туда… А Крюкова, не разобравшись, решила, что ее арестовывают… Крепко, видать, заморочила ей голову эта Ниночка. Когда совесть не чиста, и не такое может померещиться…

– Понятно,– кивнул я.– Теперь о Виленском, то есть Колесове… Вы не интересовались, как ему удалось устроиться в «Прибое»?

– Наши пытались,– ответил капитан.– Но теперь уже трудно установить правду… Как будто к директору гостиницы был какой-то звонок. От кого и откуда, не помнят. Якобы откуда-то «сверху»… Но это обычный трюк Колесова. Звонят из Москвы: ждите, мол, ответственного товарища, забронируйте люкс… Впрочем, не исключено, что номер в «Прибое» Колесов получил за взятку – есть насчет администрации сигналы.– Линник вздохнул.– И не только «Прибоя»…

– Что ж, Колесов мог позволить себе это,– согласился я.– Судя по тому, сколько у него было на сберкнижке, когда он познакомился с Мажаровой…

Капитан снова рассмеялся.

– Липа…

– Как это? – не понял я.

– Сумма липовая. Тоже трюк… Кладется на текущий счет рубль, затем Колесов своей рукой пишет столько, сколько ему заблагорассудится… Для приманки невест… Якобы случайно забывает свой пиджак со сберкнижкой в кармане – и дело в шляпе! Как же, солидный жених… Разумеется, никто ему в сберкассе больше его рубля не выдаст…

– Ловко,– согласился я.– А кольцо, подаренное Мажаровой? Ну, с изумрудом?

– Гурко уже показывал ювелиру. Латунь со стекляшкой. Но работа очень тонкая. Здорово кто-то подделал…

– И все же мне не до конца ясно,– признался я.– Откуда «Чайка»? Какой-то шейх?…

Капитан Линник развел руками:

– Тоже пока не знаю. Впрочем, возможно, сам жених нам признается…

…Честно говоря, когда «жених» появился у меня в кабинете в сопровождении конвоя, я понял, почему ему удавались аферы со сватовством: это был представительный мужчина с прекрасными манерами и весьма привлекательный.

– Я жертва недоразумения! – заявил Колесов чуть ли не с порога.

Я едва скрыл улыбку и переглянулся с капитаном: то же самое твердили Крюкова и Мажарова. И Ремизов…

Арестованному было предложено сесть.

– Официально заявляю,– продолжал он,– что не имею никакого отношения к этой скандальной истории! Какая-то мошенница, воспользовавшись моим честным именем…

– Ну, гражданин Колесов,– остановил я его,– насчет честного имени вы, прямо скажем, несколько преувеличили…

Услышав свое настоящее имя, арестованный вдруг словно обо что-то споткнулся, хотя и сидел на стуле. Лицо у него вытянулось, а слова застряли в горле. Однако Колесов быстро справился с собой и, видимо, моментально оценил обстановку.

– Честное слово,– улыбнулся он.– Честное слово, гражданин прокурор, в данном случае я чист, как ангел. И – хотите, верьте, хотите нет– действительно жертва.– Он помолчал и печально добавил: – Любви.

– А по-моему, чего-то другого,– заметил я.

В самом деле, когда мы до этого говорили с капитаном Линником, то не могли разобраться, почему лже-Виленский приехал к Мажаровой во второй раз: по сведениям из ориентировки, Колесов всегда, когда чувствовал опасность, умел быстро исчезнуть и никогда не возвращался на старое место.

Я попросил арестованного ответить на этот вопрос. На другие, естественно, тоже.

Колесов удобнее расположился на стуле, закинул ногу на ногу и одарил нас очередной улыбкой.

– Ну что ж, не буду осложнять вам работу,– сказал он и добавил: – И наши отношения… Надеюсь, моя откровенность будет принята во внимание…

И Колесов начал исповедоваться.

В Южноморске, как и в других городах, все шло по плану. С помощью своего «референта» Зайцева он вышел на «богатую» невесту. В заблуждение аферистов ввела квартира, в которой жила Нина, а также ее «шикарный» образ жизни – дорогие наряды, обеды, которые она задавала, и легкость в обращении с деньгами.

– Как же это вы обмишурились?-спросил я.– Стреляный воробей…

– Не могу понять,– искренне признался Колесов.– Стечение обстоятельств, гражданин прокурор… Этот местный любимец публики Ремизов подвел. Да и Зайцев оказался не на высоте, не навел справки…

Но разоблачить Мажарову помог невольно все-таки бывший солист ансамбля «Альбатрос». О том, что Нина «общежитская», Антону сообщила Вера, а Ремизов нечаянно обмолвился об этом Зайцеву.

Вот почему Мажарова так не хотела сближения своей подруги с Антоном…

Узнав о «невесте» правду, Колесов с «референтом» поспешили покинуть Южноморск. Прихватив единственную на сей раз добычу – Нинино кольцо с рубинами.

– Мелковато, Колесов,– покачал головой Линник.– Забрали у девушки золотое кольцо с настоящими камнями, а подсунули фальшивое… Ведь Мажарова вас и поила, и кормила. Икоркой, балычком… Тратилась…

– Подумаешь, тратилась,– презрительно фыркнул арестованный.– Да я на нее истратился раз в пять больше! Рестораны, морские прогулки, походы на концерты!… В копеечку влетело!…

Впрочем, такие расходы, по словам Колесова, всегда неизбежны. Но они чаще окупаются. Обычно он покидал «возлюбленных» с хорошим кушем. Под видом расходов на покупку автомашины или для вступительного взноса в кооператив. Правда, иной раз выходило баш на баш, дебет равнялся кредиту. В этом случае «любовь» кончалась тогда, когда кончались у «невесты» деньги, как выразился брачный аферист…

После Южноморска для уголовной парочки наступила полоса неудач. В Архангельске Колесова и вовсе чуть не разоблачили на месте. А тут Зайцев случайно встретил на московском вокзале Антона Ремизова. Рассказ бывшего ресторанного певца о пачках купюр, которые он видел у Нины, опять сбил мошенников с толку. Тем более они сидели на мели…

– Вот я и решил снова посетить ваш благословенный город, чтобы помочь Мажаровой красиво и легко избавиться от презренных бумажек,– грустно сообщил Колесов.– Впервые изменил своему правилу: дважды не пить нектар из одного цветка… За что и поплатился…

Его огорчение выглядело весьма натурально.

Разъяснилось и то, каким образом аферист сумел окружить себя в Южноморске соответствующим антуражем. «Чайку» нанимал Зайцев… в съемочной группе столичной киностудии, приехавшей снимать фильм в соседний городок. Зайцев же, угостив в ресторане артистов, занятых в картине, попросил их посетить своего патрона. Те и заявились в гостиницу после очередного съемочного дня – в гриме и одежде своих героев. Вот откуда генерал, побежавший за спичками для Колесова, а также восточный шейх со слугой…

– Ну а почему вы назвались членом коллегии? – поинтересовался я.

– А я, гражданин прокурор, всегда был членом коллегии,– с улыбкой ответил Колесов.– Нет, я серьезно,– добавил мошенник уже без улыбки.– В школе – в редколлегии стенной газеты, в институте – тоже. Там,– он кивнул куда-то в сторону, но я понял, что он имеет в виду,– также бессменный член редколлегии газеты. Так что я, по существу, не врал…

Беседа с Колесовым затянулась до глубокого, вечера.

Потом допросили Зайцева. Тот был насмерть перепуган – еще бы, первый арест в его жизни.

Любопытная деталь выяснилась из допроса: этот молодой человек с высшим образованием (институт иностранных языков) начинал уголовную карьеру самостоятельно. Пользуясь знанием английского, выдавал себя за иностранца, предлагал юнцам, мечтавшим о заграничных рубашках, джинсах, куртках, «фирменные» шмотки, брал у них деньги и исчезал. Судьба нечаянно свела его с Колесовым, который посулил золотые горы и сладкую жизнь…

Оба из прокуратуры были отправлены в изолятор временного содержания. На следующий день их этапировали в Москву, где имелось не одно заявление от потерпевших «невест»…

Были привлечены к уголовной ответственности Мажарова и Крюкова. Первой было предъявлено обвинение в мошенничестве, второй – в попытке подкупить должностное лицо.

Прокуратура города возбудила также уголовное дело в отношении Фаины Петровны. Махровая спекулянтка была арестована. На допросах выяснилось, что от нее тянутся нити к кое-кому из директоров южноморских магазинов и баз. Но это уже тема для отдельного разговора.

Судебный процесс над Мажаровой и Крюковой вызвал большой интерес в городе. «Вечерний Южноморск» опубликовал по его материалам фельетон. Это, по мнению газеты, должно было послужить уроком для тех, кто во что бы то ни стало хочет заполучить престижного мужа или жену.

 

ВЗЯТКА

Жалобы, просьбы, заявления… Одним словом – письма. Сколько пришлось мне перечитать их за многие годы прокурорской практики… И я уже привык не спешить с выводами об авторах: этот – склочник, тот – злопыхатель, а этот пишет от безделья. Конечно, такие встречаются, но большинство берется за перо, когда, как говорится, уже невмоготу. Возмущается ли человек, жалуется или просит. Вот и стараешься понять мотивы, заставившие людей обратиться в прокуратуру, получше представить ситуацию, о которой идет речь, войти в положение того, кто ищет справедливости, защиты или помощи. Ведь за каждым обращением – чья-то судьба, чья-то боль. Признаюсь, разобраться, что к чему, иной раз не так-то легко. Но разобраться надо непременно. И очень тщательно. Частенько и сам после этого начинаешь лучше слышать, видеть и понимать, что происходит вокруг, на что ты, может быть, не обратил внимания, прошел мимо. А случается, что письмо приводит к таким неожиданным результатам, которые поначалу даже и представить трудно.

Вот почему каждое свое рабочее утро я начинаю с чтения почты. Так было и в тот день, когда началась эта история.

По двум жалобам я подготовил ответ сам, одну направил в милицию, с другой поручил разобраться помощнику Елизарову, недавнему выпускнику юридического факультета Ростовского университета.

Но было еще письмо, по которому я не знал, какое принять решение. Адресовано в редакцию «Учительской газеты», а редакция переслала его нам, в Зорянскую прокуратуру. Автор – житель нашего города Олег Орестович Бабаев.

Вот это письмо с некоторыми сокращениями.

«Уважаемые товарищи! Прежде всего немного о себе. Родился в Ленинграде, окончил среднюю школу, поступил в университет на геологический факультет. По окончании его был принят в аспирантуру. Выбрал профессию гляциолога. Участвовал в экспедиции по изучению ледников Шпицбергена. Но не повезло: на маршруте попали в пургу, сбились с курса. В результате обморозил руку. Отправили на Большую землю. Как ни пытались врачи спасти руку, не удалось. Ее ампутировали. Пришлось расстаться с любимым делом. Не скрою, пережил много, был на грани отчаяния. Но нашлись люди, которые помогли мне снова обрести уверенность в себе, свое место в жизни. Великий норвежский полярник Фритьоф Нансен писал: «Жизнь исследователя, быть может, тяжела, но она полна и чудесных мгновений, когда он является свидетелем победы человеческой воли и человеческого разума, когда перед ним открывается гавань счастья и покоя». Могу с уверенностью сказать, что теперь моя гавань счастья (но не покоя) – это возможность открывать перед мальчишками и девчонками красоту нашей земли, рассказывать о величии людей, которые были на ней первопроходцами. Я переехал в Зорянск, стал учителем географии. Первое время жил в общежитии машиностроительного завода, квартиру обещали только через пять-семь лет. Я решил вступить в жилищно-строительный кооператив «Салют», купить однокомнатную квартиру. Получилось так, что вскоре женился. У жены был сын от первого брака. Ко времени окончания строительства дома у нас родился совместный ребенок. Сами понимаете, что жить вчетвером в однокомнатной квартире довольно тесновато. Тогда я попробовал получить в том же «Салюте» трехкомнатную квартиру. Обращался к председателю ЖСК Н. Н. Щербакову, начальнику жилищного управления горисполкома В. С. Дроздову. За меня ходатайствовал депутат городского Совета Г. Н. Ворожейкин – Герой Социалистического Труда, слесарь нашего машиностроительного завода. Меня заверили, что если откажется кто-нибудь из пайщиков, внесших деньги на трехкомнатную квартиру, или кого-то не пропустит жилищная комиссия горисполкома, то первый на получение таковой буду я. Увы, ожидания оказались напрасными. Никто не отказался, комиссия тоже никого не «зарубила». Г. Н. Ворожейкин пошел к председателю горисполкома, за меня хлопотал директор нашей школы. К величайшей радости всех, горсовет предоставил мне государственную трехкомнатную квартиру. Я вышел из ЖСК, получил назад тысячу пятьсот рублей паевого взноса. Трудно передать словами, какую благодарность испытываю к людям, принявшим участие в моей судьбе.

Я так подробно остановился на своей жилищной эпопее в Зорянске потому, что столкнулся с явлением, которое меня, мягко говоря, удивило. Был я в гостях у своего приятеля в том же доме, где должен был получить однокомнатную квартиру, в «Салюте». В разговоре выяснилось, что на той же лестничной площадке в трехкомнатной квартире живет Калгашкина Ирина Алексеевна, заведующая магазином «Овощи-фрукты». Я своим ушам не поверил. Калгашкина – одинокая. Помню ее по собраниям пайщиков. Была в списке на получение однокомнатной квартиры. И нате вам, въехала в трехкомнатную. Выходя от приятеля, я встретил своего бывшего ученика Юру Бобошко. Школу он закончил в прошлом году. Парень высокий, интересный и, как говорится, с царем в голове. Учителя возлагали на него большие надежды. Я был рад встрече, спросил, где он учится. Оказалось, не учится и не работает. Пригласил меня в квартиру Ирины Алексеевны Калгашкиной. Действительно, три комнаты. Правда, не обставлены, только тахта стоит. Я поинтересовался, кто она ему – тетя? Бобошко ответил: жена… Я, конечно, удивился, но не подал виду. Калгашкиной лет тридцать пять, а Юре девятнадцать. Спросил, расписались они или нет. Юра с усмешкой ответил: мол, я не дурак, чтобы в загс идти. Да и у нее, Ирины, мол, таких «мужей» целый взвод. Меня резанул такой цинизм. Я только диву давался, куда девались его чистота, целеустремленность. Вспомнился прежний Бобошко, с тысячью вопросов, идей, признанный лидер класса во всех лучших начинаниях… Может быть, поэтому я не решился сразу уйти. Мне, как педагогу да и просто человеку – мы ведь с Юрой дружили по-настоящему, говорили о самых сокровенных вещах,– было интересно узнать, что же произошло с ним всего за один год. И я не пожалел, что не ушел. Хотя, честно говоря, от того вечера осталось очень тягостное впечатление. Показывая квартиру, Юра как бы вскользь заметил: «Вот вы, Олег Орестович, вчетвером в трехкомнатной, а Ира одна…» Я спросил, почему же ей дали такую квартиру. И опять циничный ответ: жить, мол, надо уметь… А тут пришла с работы Калгашкина. Пригласила поужинать. На столе появились всевозможные деликатесы, марочный коньяк. Разговор зашел почему-то о квартире. Калгашкина вдруг позавидовала мне: мол, я получил бесплатно, а ей квартира уже стоила десяти тысяч. А во сколько еще обойдется! Тогда я не придал значения ее словам.

А недели через три иду я после уроков домой и вижу в сквере, в самом центре города, пьяного Юру Бобошко. Сел с ним на скамейку, а сам думаю, куда его отвести. Домой, к родителям? Нельзя. Знаю, у отца больное сердце, не дай бог, еще инфаркт схватит. Решил, к «жене», к Калгашкиной. Уже у самого ее дома Юра, видимо, стал что-то соображать. Из его пьяного бреда я разобрал только одно: к ней он не пойдет ни в коем случае, у заведующей магазином новый «муж», какой-то грузин. Я взял такси, отвез Бобошко к себе, уложил спать. Утром у нас произошел разговор по душам, скажу прямо, очень горький для меня как педагога. Я спросил, что с ним происходит. А Юра вдруг заявил: вы – учителя и родители – бросаете нас, то есть молодых, как слепых щенков. Говорите красивые слова, обещаете после школы светлую дорогу, а молчите о том, что творится вокруг на самом деле. Оказывается, он поступал в медицинский институт, честно готовился, а на вступительных экзаменах получил двойку. По литературе, которую Бобошко в школе знал лучше всех, был неоднократным победителем на литературных викторинах. А все потому, как он считает, что кто-то был принят в институт не по конкурсу, а за взятку (это место в письме подчеркнуто редакцией). Вернувшись в Зорянск, Юра пошел работать на керамический завод. По его словам, там тоже кое-кто живет по принципу: «ты – мне, я – тебе». Бывает, не поставишь мастеру – не получишь хороший наряд… Вкалывать за сто рублей Бобошко, мол, не желает. Остается воровать, как Калгашкина (фраза подчеркнута в редакции). Но это Юре вовсе противно. Я заметил ему: обвинить человека в воровстве – штука серьезная. А он в ответ: Калгашкина каждый день приносит домой не меньше сотни (подчеркнуто). Поэтому и «покупает» любого мужика. И нечего, мол, ее выгораживать, тем более что она охаяла вас в тот вечер, когда вы были у нее, сказала, что из-за этого Бабаева ей пришлось «давать на лапу» за свою квартиру на две тысячи больше…

Проговорили мы долго, но я так ни в чем и не смог переубедить парня: слишком сильный стресс у него от неудачи с поступлением в институт, от встречи с Калгашкиной и ей подобными…

…На днях на моем уроке произошел эпизод, который тоже заставил серьезно задуматься. Я рассказывал об экспедиции на Шпицберген, о своих замечательных товарищах, людях мужественной профессии – гляциологах, о том, что их труд очень нужен всем. И тут Витя (не хочется называть его фамилию) поднимает руку и спрашивает: «А лично вам от этого какая выгода?» Вдруг кто-то с задней парты отвечает: «Деревяшка». Имея в виду, конечно, мой протез. За глаза ребята зовут меня Деревянная Рука – Друг Индейцев, но я, честное слово, не в обиде. Дети есть дети… Так вот, вы бы видели, с каким презрением класс зашикал на моего обидчика. Более того, потом я узнал, что ребята после уроков устроили свой, никем не санкционированный общественный суд. И над Витей, задавшим бестактный вопрос. И над учеником, так обошедшимся с учителем. Оба пришли ко мне извиняться.

Уверяю вас, не «деревяшка» меня огорчила. Меня прямо-таки ужаснул торгашеский подход Виктора к жизни. Если подросток начинает с того, что ко всему относится с меркой «что он будет от этого иметь», то какое же дерево вырастет из подобного ростка? Лично я убежден: цинизм рождает многие пороки на земле. Кто не замечает первой почки весной, кто не может забыть на миг свои дела, чтобы полюбоваться прекрасным закатом, тот никогда не станет настоящим человеком, Человеком с большой буквы…»

Дальше шли педагогические рассуждения, вернее, раздумья. Бабаев вспоминал Макаренко, Сухомлинского. Письмо было длинное, написанное с наклоном влево. Наверное, потому, что писалось левой рукой.

Закончив читать, я стал в тупик. Во-первых, почему газета сочла нужным переслать письмо в прокуратуру? Проблемы в нем поднимались нравственные. Во-вторых, что же нам проверять? А главное, что же я мог ответить Бабаеву и редакции? Видимо, направляя письмо в прокуратуру для проверки, редакция имела в виду подчеркнутые места?

Но что касается Калгашкиной, то о ее якобы темных делишках учитель географии пишет со слов Юры Бобошко, возможно озлобленного на заведующую магазином. Да и сообщение его сделано, видимо, не на совсем трезвую голову. Сам Бабаев конкретных фактов не приводит. Тревожных сигналов о работе магазина «Овощи-фрукты» в прокуратуре и милиции, кажется, не было.

Поразмыслив, решил поговорить с автором письма. Позвонил в школу и пригласил Бабаева на беседу. Условились на следующий день: сегодня у него была экскурсия в карьеры под Зорянском, где учитель географии хотел наглядно показать ученикам строение верхнего слоя земли…

Он пришел в прокуратуру сразу после уроков. Здороваясь, протянул левую руку. Правой, в черной перчатке, как-то странно прижимал к боку кожаную папку.

Я представлял бывшего гляциолога коренастым, широкоплечим, с мужественным суровым лицом полярника. Бабаев же был долговяз, сутуловат. Лицо совсем юношеское, в веснушках, с чуть вздернутым носом, с живыми любопытными глазами. И что уже вовсе лишало его солидности, так это копна рыжих кудрявых волос.

О таких говорят: нескладный. Действительно, он чем-то походил на подростка. И даже его смущение (когда я показал ему письмо) было скорее мальчишеским.

– Странно… Я хотел совсем не то…– пробормотал он.– Почему переслали вам? Понимаете, меня действительно волнует судьба таких ребят, как Юра, Витя…

– Вот, переслали…

Он подумал и задумчиво сказал:

– Хотя, конечно, в редакции могли расценить мой порыв не так.– Он посмотрел на меня и грустно признался: – Впрочем, я сам дал повод… Вот Витю и того, кто выскочил с «деревяшкой», я простил. А себе не могу простить. Надо было разобраться с этой Калгашкиной. Ведь чувствую, с квартирой, которую ей дали, что-то не то. Преступление тут или нет, не знаю. Но нарушение – наверняка… Честное слово, товарищ прокурор, Валерий Семенович Дроздов, ну, начальник горжилуправления, сам заверил меня, что первая освободившаяся вакансия в «Салюте» на трехкомнатную квартиру будет моей! Но мне отказали и дали кому? Калгашкиной. Одинокой…

– Вам предоставили в государственном доме?– уточнил я.

– Дали трехкомнатную,– кивнул он.– А где же справедливость? Вот что меня мучает. Почему такие, как Калгашкина, существуют среди нас? Почему мы миримся с ними? Откуда берутся такие покалеченные люди, как Юра Бобошко? Поверьте, у него была чистая, хорошая душа… И пить его научила она! Был человек, а она его просто-напросто сломала. Впрочем…– Он вынул платок и вытер со лба выступившие от волнения капли пота.– И я где-то, видимо, виноват. Проворонил… В девятом и десятом классах был у них классным руководителем. Казалось, у парня все в порядке. Очень хороший аттестат, чуть-чуть не дотянул до медали… А двойку на самом деле нужно было поставить мне…

– За что? – удивился я такому неожиданному переходу.

– За педагогику. Впрочем, это не только моя беда. Ведь как оценивают нашу работу? Сколько у ребят пятерок, четверок, двоек. Сколько поступило из твоего класса в институт… Но разве в оценках дело? Они не всегда отражают истинные знания… И что такое аттестат зрелости? Сумма оценок. А ведь мы должны давать аттестат духовной, нравственной зрелости человека! – Он сделал нажим на слова «духовной, нравственной».– И нам надо отвечать, быть уверенными: да, этот парень выдержит, эта девушка достойна… А уверены ли мы?

Я слушал Бабаева и уже не обращал внимания на его нескладную фигуру, веснушчатый вздернутый нос. В нем было что-то сильное, цельное и в то Же время какая-то увлеченность, что не могло, наверное, не привлекать симпатии учеников. А он продолжал:

– Знаете, товарищ прокурор, я не верю в действенность нравоучений. Одними проповедями не воспитаешь. Главное – пример, личный пример. Если ты равнодушен, корыстен, ученики твои примут это как норму в жизни. А вот твоя непримиримость обязательно зажжет в их душе огонек справедливости, поиска справедливости! Если ребята вышли из школы настоящими людьми – это, по-моему, только и может радовать нас, учителей!

– Согласен с вами,– улыбнулся я.– А теперь о деле… Мне все-таки непонятна эта история: трехкомнатную квартиру в ЖСК обещали вам, а въехала в нее Калгашкина…

– Я сам не понимаю! Был уверен, что дадут мне. Правда, многие пайщики посмеивались. Наивный, говорят, ты человек, Бабаев! – Он вздохнул.– Выходит, были правы… Кое-кто, конечно, сочувствовал. Намекали, что за трехкомнатную надо хорошо «подмазать»…

– А кто именно?

– Корнеев Геннадий Ефимович.

– Тоже член кооператива?

– Нет, он имел какое-то отношение к строительству дома… Этот Корнеев даже дал понять, что знает, на кого и где нажать. Я, конечно, тогда не придал значения этому. А сейчас получается, что он, по-видимому, не врал…

Разговор с Бабаевым мало что добавил к его письму. Опять же, конкретных фактов нарушения или преступления он сообщить не мог. Кто-то намекнул, кто-то говорил… Но отмахнуться от него, закрыть глаза на его тревоги и, как он сам выразился, поиск справедливости я не имел права.

Решил проверить: законно ли ему отказали в получении трехкомнатной квартиры в жилищностроительном кооперативе, позвонил Валерию Семеновичу Дроздову, начальнику жилуправления горисполкома, пригласил к себе с документацией по ЖСК «Салют».

Лет сорока пяти, располневший, Дроздов переехал в Зорянск чуть более двух лет тому назад. Любил куртки. В костюме и при галстуке я никогда его не видел. Он пришел в новеньком кожаном пиджаке и черной водолазке.

– Не долго задержите, Захар Петрович?– спросил Дроздов, кладя мне на стол пухлую папку.– На Комсомольской дом принимаем. Возле кафе…

– Постараюсь,– сказал я.

– Когда будем отдыхать, а? – Дроздов, отдуваясь, вытер шею платком.– Завертишься с самого утра…

– Что ж, можете отдохнуть,– подхватил я.– Пожалуйста, посидите немного в приемной.

Не хотелось, чтобы Дроздов видел, какими именно документами я интересуюсь.

Когда он вышел, я отыскал дело Калгашкиной.

То, что прочел, явно расходилось со сведениями, полученными от Бабаева.

Калгашкина была в списке членов ЖСК на получение однокомнатной квартиры. Затем, по ее заявлению, была внесена в список на трехкомнатную в связи с выходом из ЖСК некоего Карапетяна. В трехкомнатной квартире, помимо нее, проживало еще три человека – мать и отец Калгашкиной, а также ее бабушка. Сорок два квадратных метра на четырех человек – вполне законно.

Я попросил Дроздова зайти, предложил сесть.

– Валерий Семенович, вы помните Бабаева? Учителя? С протезом?…

– Ну? – сказал Дроздов и выжидательно посмотрел на меня.

– Он был членом ЖСК «Салют» на однокомнатную квартиру. Затем, когда у него появилась семья, подал заявление на трехкомнатную.– Валерий Семенович кивнул.– Вы обещали ему, что, если освободится трехкомнатная, он ее получит?

– Захар Петрович,– покачал головой начальник горжилуправления,– вы же сами законник. У меня положения, инструкции… Жилплощадь ведь не из моего кармана – кому хочу, тому даю… Есть очередность… А обещать… Да бог с вами! Все решает общее собрание кооператива, а потом жилищная комиссия смотрит, решает исполком, и тогда ордер…

– Так почему же все-таки не предоставлена Бабаеву трехкомнатная в ЖСК «Салют»?

– А что, жалуется? Ну дает! – возмутился Дроздов.– Получил за спасибо живешь государственную квартиру! Государственную! Не заплатив ни копейки! Да еще, еще…– Он задохнулся.– Честное слово, не понимаю, какого рожна ему надо? Ну и люди, ну и народ! Где же элементарная человеческая благодарность?

– Благодарен он, Валерий Семенович, очень благодарен,– успокоил я Дроздова.– Самым искренним образом благодарен…

– И на том спасибо…

– Но меня все-таки интересует вопрос: почему трехкомнатную квартиру дали Калгашкиной, а не Бабаеву?

– Калгашкиной?-растерянно переспросил Дроздов.

– Да, Ирине Алексеевне.

– А-а, Калгашкиной,-закивал Валерий Семенович.– А потому что очередность! Она, насколько я понимаю, подала заявление раньше. И льготы. Отец – инвалид войны… Сами вы недавно напоминали на сессии горсовета: их нужды ни в коем случае не забывать. А бабушка, между прочим, ветеран колхозного движения. Одна из первых вступила у себя на селе… Много их осталось, наших ветеранов? По-моему, заботиться о них – наша с вами обязанность… Вот мы и порекомендовали Калгашкину в первую очередь…

Объяснения Дроздова были вполне убедительными. И по документам все выглядело законно. Однако я хотел побеседовать с Калгашкиной. Заведующая магазином пришла ко мне взволнованная. Мне показалось, что от нее чуть-чуть попахивает спиртным.

Роста немного выше среднего, с хорошо сохранившейся фигурой, с крашенными под рыжеватую блондинку волосами, уложенными явно у парикмахера, она пыталась, как я понял, произвести на меня хорошее впечатление.

– Первый раз в прокуратуре… Хоть посмотреть, что это такое,– с улыбкой говорила она, но улыбка эта была весьма натянутой.– Надеюсь, вы меня не съедите?

Я промолчал.

– Впрочем, и не за что,– продолжала она.– У нас, поди, каждый день народные контролеры… И сегодня были. Никаких к нам претензий… Вас это интересует, товарищ прокурор?

– Нет, Ирина Алексеевна. Я хотел поговорить о квартире. Как вы ее получили?

– Законно, товарищ прокурор, на общем основании,– ответила Калгашкина поспешно.– А что? Сколько лет жила в общей! Комнатка – закуток, двенадцать метров… Неужели не имела права?

– Имели,– кивнул я.– А почему решили трехкомнатную?

– Из-за родителей… Сначала я ведь думала вступить на однокомнатную. Подала заявление… Тысяча у меня была. Все мои сбережения… Поехала к своим, на хутор, чтобы помогли. Первый-то взнос – тысяча пятьсот… Отец мне и говорит: а может, доченька, и нас в город возьмешь? Мы, говорит, дом свой продадим, на трехкомнатную наскребем. И много ли нам, говорит, осталось жить? Помрем, у тебя большая квартира останется… Нет, вы представляете, каково для дочери слышать?… Конечно, говорю, возьму. А о смерти чтобы и разговору не было! Дай бог вам до ста лет дожить… Мама-то, в общем, тоже хотела бы в город, а с другой стороны, жалко соседей бросать, сад… Конечно, они свое отработали, заслужили отдых. Чтоб и ванная, и горячая вода, и, извините, теплый туалет… Короче, на семейном совете решили: ко мне… Продали дом, дали мне четыре тысячи…

– А какой первый взнос?– спросил я.

– Пять тысяч за трехкомнатную.

Пять, а не десять, как говорила она Юре Бобошко! А может быть, парень что-то напутал? Или она прихвастнула?

– Значит, ваши родители и бабушка прописаны у вас?

– А у кого же еще?– нервно передернула она плечами.

– Ну и как, нравится им в городе?

– Да как вам сказать…– замялась Калгашкина.– С одной стороны, удобства. С другой, в городе не как на хуторе… Никого тут не знают, поговорить не с кем…

– Сейчас они здесь, в Зорянске?-спросил я.

Этот вопрос, как мне показалось, привел ее в замешательство.

– Сейчас?– переспросила она, словно не расслышала.

– Да, в настоящее время…

– Гостят… у сестры.

– Все? Отец, мать и бабушка?

– Все.

– А бабушке сколько лет?

– Восемьдесят третий…

Я видел, что мое любопытство вконец выбивает ее из колеи.

– Вы не думайте, она у нас – ого-го какая старуха! И ездить любит…

– Где живет ваша сестра?

– Да на хуторе Мокрая Ельмута. Пролетарский район Ростовской области.

Это были мои родные места. Маныч, степи, детство… Я на миг окунулся в воспоминания. Но они были явно не к месту.

– А где жили ваши родители до того, как переехали в Зорянск?

– Там же, в Мокрой Ельмуте… Я же и сама оттуда…

Спросил еще, как ей удалось получить в ЖСК «Салют» трехкомнатную квартиру, ведь свободных не было. Она повторила почти то же самое, что и Дроздов.

Когда Калгашкина ушла, я попытался разобраться, какие вопросы смутили ее больше всего.

Прописка… Да, когда я спросил, где прописаны родители Калгашкиной, она даже побледнела от волнения.

Второе. Живут ли они с ней в Зорянске? Тоже, как мне показалось, очень неприятный вопрос для заведующей магазином.

Позвонил в паспортный стол и попросил сообщить мне, кто прописан в квартире Калгашкиной.

Буквально через десять минут получил ответ, которого, честно говоря, и ожидал.

В настоящее время Ирина Алексеевна Калгашкина была прописана в своей трехкомнатной квартире одна. Но с сентября 1981 года на этой же площади были прописаны Алексей Кузьмич Калгашкин, Зинаида Прокофьевна Калгашкина и Анастасия Ниловна Рябченко – отец, мать и бабушка заведующей магазином. В сентябре 1981 года дом ЖСК «Салют» заселялся жильцами.

Через два месяца, в ноябре того же года, Калгашкин А. К., Калгашкина 3. П. и Рябченко А. Н. выписались в связи с выездом из Зорянска на постоянное место жительства в Мокрую Ельмуту.

Господи, опять Мокрая Ельмута. Пролетарский район Ростовской области… Не зря, наверное, нахлынули на меня воспоминания детства. Еще тогда, когда Калгашкина только назвала эти места, что-то буквально резануло меня по сердцу. Чистое, родное – и ложь… Да, я тогда сразу ощутил, что Калгашкина лжет. Но я пока еще в ней не разобрался до конца. Одно было ясно: вся эта история с родителями, их желание якобы переехать в Зорянск – просто уловка. Для получения трехкомнатной квартиры Калгашкиной нужны были «мертвые души», вот она и прописала у себя родителей. А получив ордер и въехав в кооператив, тут же выписала их.

Но ведь еще существовала Мокрая Ельмута. Там наверняка должна быть разгадка.

Не теряя времени, я позвонил в районный отдел внутренних дел Пролетарского района. Начальнику уголовного розыска. Мы познакомились с ним, когда я был последний раз в отпуске и заглянул в родные места.

– По какому случаю, Захар Петрович? – спросил он.

– Хотелось бы срочно получить кое-какие сведения… На хуторе Мокрая Ельмута проживают Калгашкины. Алексей Кузьмич и Зинаида Прокофьевна. Узнайте, прописаны ли они? И на чьей площади?

– Это запросто…

– Не всё… У них был свой дом. Продали они его или нет?

– А для этого надо немного времени.

– Сколько?

– До вечера терпит?

– Можно до завтра… Еще неплохо бы выяснить: выезжали куда-нибудь за последние полгода Калгашкины из хутора?

– Выясним, Захар Петрович. Свяжемся с участковым…

А на следующий день утром мне сообщили из Пролетарского РОВДа следующее:

первое: родители Калгашкиной действительно имели свой дом в Мокрой Ельмуте и продали его в начале 1981 года;

второе: Калгашкины-старшие, а также Рябченко А. Н. выписались из Мокрой Ельмуты в августе 1981 года в связи с выездом на другое место жительства. В декабре того же 1981 года они прописались в доме своей дочери Муравьевой Е. А.;

третье: на самом деле они все время жили на хуторе. Тем более что старуха Рябченко больна, почти не встает.

Итак, мне стало ясно, что вся эта катавасия с куплей-продажей дома, а также с выпиской и пропиской – махинация с целью незаконного получения Ириной Алексеевной Калгашкиной трехкомнатной квартиры.

Но только ли этим ограничивался круг ее незаконных действий? Почему горжилуправление и правление ЖСК «Салют» так благоволило к Калгашкиной? А человеку, имеющему все основания претендовать на трехкомнатную квартиру, то есть Бабаеву, отказали?

По-моему, всем этим пришло время заняться следователю.

Было возбуждено уголовное дело. Я поручил его Орлову Анатолию Васильевичу, молодому следователю. В помощь Орлову начальник городского отдела внутренних дел выделил инспектора ОБХСС старшего лейтенанта Владимира Гордеевича Фадеева, который, по просьбе следователя, срочно выехал в Мокрую Ельмуту.

Через два дня следователь и инспектор ОБХСС зашли ко мне поделиться первыми впечатлениями.

– Ну и фокусница эта Ирина Алексеевна Калгашкина,– рассказывал Фадеев.– Прямо Кио… Такого тумана напустила у своих родственников, что те ничего не поняли. И фокус готов! Я спрашиваю у бабки Рябченко: жили, мол, в Зорянске? Господь, говорит, сынок, с тобой, я уж со двора три года не выходила… Отцу Калгашкиной – тот же вопрос. Он в ответ: а чего я там не видел? Я говорю: так у вас в Зорянске трехкомнатная квартира, на ваши кровные деньги… Он прямо-таки опешил. Спрашиваю: вы дочери Ирине четыре тысячи давали? Смеется. Я, говорит, больше сотни в руках не держал… Вот так, Захар Петрович. Старики даже и не подозревают, что были жителями нашего города…

– Погодите, погодите,– остановил я инспектора ОБХСС.– Почему отец Калгашкиной говорит, что и сотни не держал в руках? Он же дом продал…

Фадеев усмехнулся.

– А знаете, кому старики продали свой дом? Своей же дочери, Муравьевой.

– Как дочери? – не понял я.

– Вот так. Своей родной дочери, которая родилась, выросла и до сих пор живет в этом доме.

– Странно,– удивился я.– А Муравьева заплатила им что-нибудь?

– В том-то и дело, что ни копейки не заплатила,– ответил Владимир Гордеевич.– А зять, то есть муж дочери, тот до сих пор так и считает стариков хозяевами дома и сада.

– Но для чего же все это понадобилось? – спросил я.

– А Муравьева, да и все остальные родственники сами не знают, какой смысл в этой купле-продаже,– продолжал Фадеев.– Говорят, Ирина Алексеевна примчалась на хутор, что-то напела с три короба и все сама с продажей и обстряпала.

– А за оформление продажи? Кто взял на себя эти расходы?

– Заведующая магазином наша разлюбезная, кто же еще? Сестра ее, то есть Муравьева, говорит, устроили семейное торжество. Обмыли, значит. Ирина Алексеевна и подарками всех своих наделила… Я считаю: это фиктивная сделка для отвода глаз.

– Ну, что скажете, Анатолий Васильевич? – обратился я к следователю.

– Вопрос с выпиской и пропиской ясен,– ответил Орлов.– Чтобы получить побольше площадь… С продажей дома – тоже…

– Да,– вспомнил я и снова спросил у Фадеева,– какая сумма фигурирует в документах о продаже дома?

– Четыре тысячи.

– Простите, Анатолий Васильевич, что перебил вас. Продолжайте.

– Вы задали старшему лейтенанту нужный вопрос,– сказал следователь.– Четыре тысячи… По-моему, Калгашкина хотела всех убедить, что большую часть денег для паевого взноса дали родители… Видимо, доходы у нее, мягко выражаясь, не совсем законные, вот она и решила замаскировать их. Владимиру Гордеевичу этим тоже нужно заняться по линии магазина «Овощи-фрукты». Я говорю «тоже» потому, что меня прежде всего волнует: якобы Калгашкина переплатила за получение квартиры пять тысяч. Попахивает взяткой…

– Помните, она жаловалась Бобошко, что из-за Бабаева ей пришлось еще дать кому-то две лишние тысячи?

– Не знаю, можно ли так безоговорочно верить этому парню,– высказал я свои сомнения.– Да и говорил он с Бабаевым, кажется, не совсем трезвый.

– Можно,– с уверенностью произнес Орлов.– Я с Юрой уже беседовал. На этот раз парень был совершенно трезвый и повторил почти слово в слово то, о чем писал в редакцию и говорил вам учитель географии.

– А не сводит ли Бобошко счеты с Калгашкиной?

– Нет, Захар Петрович, не похоже. Вообще, он производит неплохое впечатление. По-моему, Бобошко такой, как его характеризует Бабаев. Честный, искренний. Но какой-то потерянный, надломленный… Я помог ему устроиться лаборантом в санэпидстанцию. Пока ему там нравится… Так вот, мы с ним часа четыре беседовали. Между прочим, Юра очень скоро разобрался, что за женщина Калгашкина, и расстался с ней. Хотя она до сих пор заманивает его к себе.

– Это так,– подтвердил старший лейтенант.– Домой Юре звонит и через приятелей передает…

– Вы бы слышали, Захар Петрович, как Бобошко возмущался,– продолжал Орлов.– Рассказывал, что однажды полдня провел в магазине Калгашкиной. Вы, говорит, товарищ следователь, не поверите. К ней все время приходят блатовики. С черного хода. Калгашкина отпускает им дефицит. Она ведь и заведующая, и продавец. В магазине, кроме нее, только еще один продавец, уборщица да грузчик… За свой дефицит она имеет из-под прилавка в других магазинах разные вещи, деликатесы, книги. Представляете, собрание сочинений Фенимора Купера достала, три комплекта. Бобошко спрашивает Калгашкину: зачем? Она ему отвечает: комплект диспетчеру автобазы, чтобы у магазина не было перебоев с транспортом; комплект дочери директора совхоза, чтобы зелень всякую и овощи отпускали в первую очередь, посвежее и побольше. Третий – пригодится…

Я вспомнил, что жена частенько сетовала: в городе бывает невозможно купить помидоров или огурцов, а у Калгашкиной – пожалуйста…

– Так вот,– продолжал тем временем следователь,– этот Бобошко считает: вам, чтобы приобрести «Трех мушкетеров», надо полгода макулатуру собирать. А Калгашкина спокойно, без всякой макулатуры, купила двадцать пять экземпляров. И еще спрашивает: вы на Эдуарда Хиля ходили, когда в прошлом месяце он был на гастролях в Зорянске? Я отвечаю: нет, не попал, поздно позаботился о билетах… Юра говорит: не попали из-за таких, как Ирка,– у нее на концерт Хиля было пятнадцать билетов. Через кассиршу… В общем, как он выразился, это похоже на мафию. И честным людям из-за них ничего не достается. Поэтому кругом дефицит…

– Ну а через кого она устроила себе трехкомнатную квартиру, с Бобошко не делилась?– спросил я.

– Этого парень не знает,– ответил следователь.

Орлов вызвал на допрос Калгашкину. Посоветовавшись, мы решили, что мне тоже надо присутствовать.

Когда заведующая магазином «Овощи-фрукты» ознакомилась с показаниями отца, матери, бабушки и сестры, полученными Фадеевым в Мокрой Ельмуте, она совершенно растерялась.

После нескольких вопросов, заданных следователем, я спросил у нее:

– Как же получается, Ирина Алексеевна, мне вы говорили одно, а на самом деле…

– Хотела я своих забрать к себе, честное слово, хотела! – стала убеждать нас Калгашкина.– Ведь родная им, не приемная! Старые они у меня… Я вам тогда сказала, что мама испугалась; а вдруг им тут климат не подойдет. И знакомых нет никого, будут сидеть в четырех стенах, как неприкаянные. Я с утра до вечера на работе. Даже выходные дни приходится прихватывать. Материальная ответственность! Все тащат – уборщица, грузчик, шофера…

– Значит, то, что ваши родители дали вам часть денег на паевой взнос, неправда?– снова задал вопрос следователь.

– Деньги я сама накопила. Зарплата у меня приличная, плюс премиальные. И сколько мне одной надо? Вы не верите, да? Не верите?– с каким-то отчаянием проговорила она.– Конечно, если работник торговли, то ему верить нельзя… Вот поэтому и приходится…– Калгашкина замолчала, комкая в руках носовой платок.

– Что приходится?– спросил Орлов.

– Выдумывать,– вздохнула Калгашкина.– Якобы родители помогли на кооператив.

– Но зачем вам трехкомнатная?– продолжал Орлов.

– Личную жизнь хочу устроить. Как каждая женщина… А кто меня возьмет? Кому я нужна в тридцать пять лет? Вон, в газетах пишут, что нас, баб, куда больше, чем мужиков. А сколько вокруг молоденьких девчонок? Неужели я не имею права на семейное счастье?– Калгашкина неожиданно всхлипнула, приложила к глазам платочек.– Куда таким, как я, деваться? Это раньше мужчины шли к женщине с цветами да с шампанским. А нынче им самим пол-литра надо ставить… Вот добрые люди и надоумили, присоветовали. Что, говорят, Калгашкина, тебе однокомнатная? Семью заводить надо. Против трехкомнатной мужик не устоит…– Она вздохнула.

– А кто именно присоветовал?– поинтересовался Орлов.

Калгашкина немного подумала.

– Да взять хоть бы Корнеева Геннадия Ефимовича. Очень душевный старик. В нашем ЖЭКе работал.

– Интересно, из каких побуждений?

– Из уважения. Пенсионер. Прихварывал. Вот иной раз и оставишь ему виноградику получше или помидорчиков посвежее.

– А вы что, не знаете, что это преступление? – строго посмотрел на Калгашкину следователь и достал из ящика «Ведомости Верховного Совета РСФСР».– Не читали Указ о внесении дополнений в Уголовный кодекс?

Заведующая магазином испуганно посмотрела на Орлова. А он зачитал:

– «Статья сто пятьдесят шесть – три. Нарушение правил торговли. Продажа товаров со складов, баз, из подсобных помещений торговых предприятий (организаций) или предприятий (организаций) общественного питания или сокрытие товаров от покупателей, совершенное из корыстной или иной личной заинтересованности, наказывается исправительными работами на срок до одного года с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью в торговых предприятиях (организациях) и на предприятиях (организациях) общественного питания либо без такового; или штрафом до ста рублей. Те же действия, совершенные повторно, наказываются лишением свободы на срок до трех лет или штрафом до пятисот рублей…»

Орлов закрыл «Ведомости…».

– А-а, этот,– протянула Калгашкина облегченное – Конечно, слышала… Но… когда он вышел?

– В сентябре 1981 года,– сказал следователь.

– Вот. А я отпускала Корнееву раньше, до сентября… И адвокат говорил мне, что закон обратной силы не имеет. После Указа даже луковицы в подсобке не спрячу. Все на прилавок…

– На каком этаже вы живете?– неожиданно спросил Орлов.

– На четвертом. А что?– удивилась Калгашкина.

– По жеребьевке вытянули?

– Нет, сама выбирала. Как член правления.

– Так,– постучал авторучкой по столу следователь. Я видел, что теперь удивлен он: это были неизвестные нам сведения.– Значит, члены жилищно-строительного кооператива «Салют» ввели вас в правление…– произнес Орлов.

Калгашкина кивнула.

– Когда?

– Ну, когда…– несколько замялась заведующая магазином.– Дату я не запомнила…

Следователь Орлов тут же отправился в правление ЖСК «Салют». И вернулся оттуда со всеми его протоколами. Успел он допросить и председателя правления Николая Николаевича Щербакова.

– Кажется, ниточка прослеживается, Захар Петрович,– не сумев сдержать торжествующего вида, начал Анатолий Васильевич, кладя на мой стол папки с бумагами.– Во-первых, ни в одном из протоколов общих собраний членов ЖСК не значится, что Калгашкина избиралась членом правления.

– Выходит, опять солгала?

– Нет. Председатель правления Щербаков сказал, что они, то есть члены правления, ввели Калгашкину вместо Карапетяна… Помните, он выбыл из ЖСК, а его квартиру дали Калгашкиной.

Я кивнул. А следователь продолжал:

– Щербаков говорит: пожалуйста, есть протокол заседания правления.– Следователь открыл папку и нашел нужный документ.– Послушайте: «Заслушано сообщение председателя ЖСК «Салют» Щербакова Н. Н. о рекомендации жилищного управления Зорянского городского исполнительного комитета Совета народных депутатов ввести в состав правления товарищей Калгашкину И. А. и Тараданкина К. П.

Постановили: ввести в состав правления ЖСК «Салют» Калгашкину И. А. вместо выбывшего члена правления и члена ЖСК Карапетяна…»

– Но это же незаконно,– сказал я.– Членов правления ЖСК может избирать только общее собрание.

– То же самое я сказал Щербакову. А он мне: но ведь Калгашкину и Тараданкина рекомендовало горжилуправление. Сам Дроздов.

– Дроздов? – переспросил я.

– Вот именно. Сам начальник горжилуправления,– подтвердил Орлов.– Но, понимаете, Захар Петрович, я пересмотрел все протоколы заседаний правления ЖСК во время строительства дома. Ни на одном не присутствовали ни Калгашкина, ни Тараданкин.

– А кто такой Тараданкин?

– Щербаков говорит, его взяли в правление для подкрепления. И как представителя рабочего класса. А то все служащие…

– Для подкрепления? – переспросил я.

– Да.

– Но ведь он во время стройки ни разу не был на заседаниях,– удивился я.

– Я задал Щербакову этот же вопрос. Он замялся. И опять за свое: горжилуправление рекомендовало, настаивало…

– Настаивало? Даже так? Поинтересуйтесь личностью Тараданкина.

– Хорошо,– кивнул следователь.– Так что Дроздов проявил тут пока непонятную настойчивость.

– Мне он говорил совершенно другое… У вас все?

– Нет, помните, Калгашкина упомянула тут некоего Корнеева? Ну, доброго старичка-пенсионера?

– Который присоветовал ей вступить в трехкомнатную?– вспомнил я.

– Вот-вот. Так этот Корнеев Геннадий Ефимович осуществлял технадзор за строительством дома ЖСК «Салют».

Следователь отыскал в папке и показал мне документ, вернее, трудовое соглашение, по которому ЖСК «Салют» принимал на себя обязательство ежемесячно выплачивать сто пятьдесят рублей Корнееву Г. Е. за осуществление им технического надзора за строительством дома. Всего им было получено тысяча пятьсот рублей.

– Он что, строитель?– поинтересовался я.– Есть диплом? Или практик?

– Бухгалтер.

– Как же так? – удивился я.– Ведь для того, чтобы осуществлять надзор, нужны соответствующее образование и опыт.

– Щербаков говорит, что Корнеев толковый мужик. Работал долгое время бухгалтером ЖЭКа…

– Насколько я понимаю, бухгалтерия – одно, а строительство – другое. Технадзор есть технадзор. Тут следует разбираться в строительстве, а не в дебете-кредите.

– Порекомендовали,– усмехнулся Орлов.

– Кто?

– Дроздов.

– Опять Дроздов! – не выдержал я.

– Вот именно, Захар Петрович. Считаю, что его надо допросить.

На следующее утро, как только пришел на работу, в кабинете раздался телефонный звонок. Звонил председатель горисполкома Лазарев.

– Захар Петрович,– сказал он раздраженно,– по-моему, существуют какие-то джентльменские нормы отношений…

– Разумеется,– ответил я спокойно, догадываясь, что обеспокоило председателя.

– Если вам нужны какие-то разъяснения от нашего ответственного работника, можно ведь снять трубку и поговорить. Нельзя же подрывать авторитет…

– Вы о чем?

– О Валерии Семеновиче Дроздове. Ему прислали повестку явиться в прокуратуру. Почтой, на дом. Это уж, по-моему, сверх всякой меры! Призовите, пожалуйста, вашего следователя к порядку…

– Не понимаю вашего раздражения. Я в действиях следователя не вижу нарушения. Все по закону…

Ответ, как мне показалось, не удовлетворил председателя горисполкома.

Я вызвал Орлова. У него в это время был инспектор ОБХСС Фадеев, и они зашли вместе.

– Интересные сведения получил Владимир Гордеевич о Калгашкиной,– сказал Орлов.

Он посмотрел на старшего лейтенанта, как бы предоставляя ему слово.

– Можно?– на всякий случай спросил тот.

– Конечно, конечно.

– Я уже докладывал своему начальству. А теперь вот вам… Итак, по порядку.– Фадеев раскрыл блокнот.– Установлено, что приблизительно месяц назад на нашем рынке некто по фамилии Глушко торговал апельсинами. Такой чернявый, с усами. Говорят, похож на грузина… Его же видели в доме ЖСК «Салют». Жил некоторое время у Калгашкиной.

– Помните, Юра Бобошко говорил, что у Ирины Алексеевны появился новый, очередной муж в кавычках, грузин? – напомнил Орлов.

– Помню, конечно,– ответил я.

– Мы стали выяснять,– продолжал инспектор ОБХСС.– В то же время по документам магазина «Овощи-фрукты», где заведующая Калгашкина, было получено две тонны марокканских апельсинов. Но в продажу они не поступали. Это подтвердили работники магазина – грузчик и уборщица.– Владимир Гордеевич отложил блокнот.– Я думаю, грузчика и продавца заменил этот самый Глушко. Но не в магазине, а на рынке. Действительно, никто из жителей микрорайона апельсинов в магазине не видел. А на рынке в то время были. И кто продавал? Глушко.

– А что говорит Калгашкина?-спросил я.

– Мы еще по этому поводу не беседовали,– ответил Фадеев.– Однако ей трудно будет оправдаться. В день отпуска апельсинов с базы, а также на другой и третий день она не была на работе. Взяла бюллетень. Но на самом деле, как установлено, ездила в дом отдыха в Светлоборск… Тогда я вызвал врача, который дал бюллетень. Та расплакалась и тут же призналась, что больничный у нее просила сама Калгашкина. И врач прямо в магазине выписала ей бюллетень…

– За что же она так благоволит к Калгашкиной?– поинтересовался я.

– Все то же, Захар Петрович. Виноградик получше, помидоры посвежее,– повторил старший лейтенант слова Ирины Алексеевны.

– Да,– вздохнул Орлов,– продавать совесть врача за килограмм помидоров.

– Уж так просила не доводить до сведения руководства поликлиники,– сказал Фадеев.– Сынишка, мол, у нее болеет, витамины нужны. Вот и попутал бес…

– Теперь прикиньте, Захар Петрович,– сказал следователь,– какой барыш они получили от этой сделки! Глушко продавал апельсины по шесть рублей, не так ли?– посмотрел он на старшего лейтенанта.

– По шесть.

– А розничная цена в магазине два рубля. Две тысячи килограммов помножить на четыре… Восемь тысяч рублей,– подсчитал Орлов.

– У нас есть сведения, что Калгашкина грела руки не только на апельсинах,– сказал инспектор ОБХСС.– И эти сведения мы сейчас проверяем.

– А Глушко? – поинтересовался я.

– Ищем голубчика. Уже есть кое-какие успехи…

Следователь посмотрел на часы.

– Извините, Захар Петрович, у меня сейчас допрос Дроздова… Присутствовать не желаете?

– Хочу,– сказал я.– Тем более, в большой обиде он, что повесткой вызвали.

– А как же еще? Дипкурьером? – усмехнулся Орлов.

Дроздов явился в кабинет следователя с недовольным лицом, но, увидев меня, поздоровался довольно вежливо. Однако не скрывал, что процедура заполнения сведений в бланке протокола допроса ему неприятна.

– Валерий Семенович,– начал Орлов,– вы подписывали Калгашкиной ордер на вселение в квартиру ЖСК «Салют»?

– Как и многим сотням новоселов в нашем городе… И всегда радуюсь, что люди получают новые квартиры,– ответил Дроздов.– Дай бог многим такой праздник.

– На каком основании вы выдали ордер Калгашкиной на трехкомнатную квартиру?– продолжал следователь.

– На основании решения горисполкома… А исполком исходил из того, что у Калгашкиной в семье было четыре человека… И если кое-кто идет на подлог, то пусть сам и отвечает за этот самый подлог… Или вы со мной не согласны, товарищ следователь? – посмотрел он на Орлова.

– В протоколах общих собраний членов ЖСК «Салют» есть только решение о принятии заявления Калгашкиной на однокомнатную квартиру,– продолжал Орлов спокойно.– И вдруг она получает трехкомнатную… Вы должны были знать, что это незаконно.

– Почему? – воскликнул Дроздов.

– А потому, что общее собрание членов ЖСК решения о предоставлении Калгашкиной трехкомнатной квартиры не принимало. Выходит, что вы, не проверив, поставили свою подпись.

– Лично я смотрю и подписываю документы, которые готовит и проверяет инспектор управления. Вот у нее и спрашивайте, почему мне подсунули эту липу! – приподнявшись со стула, выпалил Дроздов.– Я не могу контролировать каждую бумажку! Физически не в состоянии! Через мои руки их тысячи проходит! Или прикажете бросить все дела и заниматься только тем, что проверять каждое сведение, каждую буковку? Зачем, простите, тогда инспектора?

Забегая вперед, скажу, что следователь Орлов допросил инспектора горжилуправления, которая готовила документы по ЖСК «Салют». По ее словам, она дважды напоминала Дроздову, что по поводу выделения Калгашкиной трехкомнатной квартиры нет решения общего собрания членов кооператива. Начальник горжилуправления сказал, что такое решение будет. И что просьбу Калгашкиной о предоставлении трехкомнатной квартиры поддерживают «сверху».

– Хорошо,– спокойно выслушав тираду Дроздова, сказал Орлов.– Пойдем дальше… Вы знали, что Калгашкина и Тараданкин незаконно вошли в состав правления ЖСК «Салют»?

– Понятия не имею,– резко ответил Дроздов.– И вообще такими вопросами, кто вошел, а кто вышел из правления, не занимаюсь. Или, по-вашему, это тоже дело начальника горжилуправления?

– Не знаю, но, судя по тому, что вы рекомендовали Калгашкину и Тараданкина…

– Чушь! Никого я не рекомендовал. Вы же отлично знаете: это решает общее собрание членов кооператива самостоятельно.

– И Корнеева осуществлять технадзор за строительством дома вы тоже не рекомендовали?– спросил Орлов с явным раздражением.

– Нет, не рекомендовал! Может быть, вы еще скажете, что я советовал, какие клеить обои, какие сиденья ставить на унитазы – деревянные или пластмассовые?!

Видя, что обстановка, мягко выражаясь, накалилась, я спросил у Дроздова:

– Валерий Семенович, а кем вам приходится Корнеев?

Инспектор ОБХСС Фадеев уже успел выяснить, что они состоят в каком-то родстве.

– Какой Корнеев? – обернулся ко мне начальник горжилуправления.

– Геннадий Ефимович.

– Дядя жены… А что?

И все же я сделал замечание Анатолию Васильевичу, когда разгневанный Дроздов покинул кабинет следователя.

– Надо сдерживать свои эмоции…

– Но почему?– удивился Орлов.– Потому что ответственный работник?

– Кто бы ни был… Вы должны всегда оставаться спокойным и объективным.

– Так ведь он нахально врет. И про Калгашкину с Тараданкиным, и про Корнеева…

– А это еще не доказано. Может быть, неправду говорил Щербаков, председатель правления ЖСК «Салют»…

– Уверен, Дроздов помчался сейчас к нему,– продолжал горячиться следователь.

– Вполне возможно…

– Простите, Захар Петрович,– следователь схватил трубку телефона, набрал номер.– Володя?… Да, я… Понимаешь, по-моему, Дроздов сейчас направился к Щербакову… Да, умница, понял правильно. Действуй… Потом сразу позвони.– Он положил трубку.– Это я Фадееву…

– Догадался.

– Да, Захар Петрович, вы, наверное, правы. Зря я резко с Дроздовым. Выдал себя, да?

– Не в этом дело…

– Вот я думаю: а вдруг он не к Щербакову, а к Корнееву? Как же быть? Может, Корнеева срочно вызвать сюда?

– По-моему, лучше вам самому к нему поехать…

Орлов отправился к родственнику начальника горжилуправления домой.

Мне же пришлось по неотложному делу выехать из города. Так что доложил мне Орлов о ходе расследования только на следующий день.

– А я был прав: Дроздов действительно отсюда прямиком к Щербакову. Набросился на бедного председателя правления, требовал нигде и ни при каких обстоятельствах не упоминать его имени… А Щербаков, кажется, тоже разозлился. Говорит, что не желает быть козлом отпущения…

– В каких таких грехах?

– Есть, Захар Петрович, есть грехи. И серьезные. Вот вам протокол допроса Корнеева. Перепугался так, что все выложил.

Бухгалтер-пенсионер дал следующие показания:

«По существу дела могу сообщить: последние три года я часто болел, несколько раз лежал в больнице с гипертонией. Болезнь всегда-дополнительные расходы. Я обратился полтора года тому назад к своему родственнику, мужу моей племянницы В. С. Дроздову с просьбой одолжить на время сто рублей. В ответ Дроздов сделал мне предложение: по его рекомендации я буду зачислен инженером по технадзору строительства дома ЖСК «Салют» за сто пятьдесят рублей в месяц. Он поставил условие: половину отдавать ему. Принимая во внимание мое нелегкое материальное положение, я согласился. Правда, сказал Дроздову, что в строительстве ничего не понимаю. Дроздов заверил меня, что инженерных знаний и не потребуется, нужно изредка появляться на стройке, и все. Так оно и было. В общей сложности я получил от ЖСК «Салют» 1500 рублей. Из них половину передал Дроздову…»

– Понимаете, это же взятка от ЖСК! – воскликнул Орлов, который внимательно следил за мной.– Взятка в рассрочку!

Я продолжил читать протокол допроса.

«Вопрос: Вы знаете Ирину Алексеевну Калгашкину?

Ответ: Завмагазином «Овощи-фрукты»? А как же, знаю. Она жила в доме, который относился к ЖЭКу, где я работал бухгалтером.

Вопрос: Какие у вас с ней были отношения?

Ответ: А какие у нас могут быть отношения? Стар я уже, чтобы поглядывать на таких молодых женщин… Просто были знакомы. Она ко мне со всей душой. Позвонит, бывало: зайдите, Геннадий Ефимович, я вам черешни оставила. Или еще там что. Ну, идешь. Она, конечно, самое лучшее выберет.

Вопрос: А сверх установленной цены брала что-нибудь?

Ответ: Ни боже мой. Но ведь надо как-то на заботу ответить. Вот и покупал ей духи к Восьмому марта. Рублей за девять-десять…

Вопрос: И она принимала подарки?

Ответ: Тогда принимала. Ну, когда в коммунальной квартире жила.

Вопрос: А теперь?

Ответ: Теперь – нет.

Вопрос: Почему же?

Ответ: Из уважения, наверное.

Вопрос: А может быть, потому, что и так чувствует себя обязанной вам?»

– Вот тут он и струхнул,– снова прокомментировал следователь.– Я понял, что попал в самую точку. И, как говорится, начал наступление.

«Вопрос: Вы ей, кажется, порекомендовали подать заявление на получение в том же ЖСК «Салют» трехкомнатной квартиры?

Ответ: Что-то не помню такого…

Вопрос: Постарайтесь припомнить. Калгашкина сказала, что именно вы посоветовали… Было такое?

Ответ: Да, что-то в этом роде…

Вопрос: И за что же вы к ней были так внимательны, Геннадий Ефимович?

Ответ: Из уважения. Да и жалко ее: бабенка хорошая, душевная, а вот семью никак завести не может.

Вопрос: У нас другие сведения, Геннадий Ефимович… Трехкомнатную квартиру Калгашкина получила нечестным способом. Помимо пяти тысяч паевого взноса она заплатила еще столько же, то есть пять тысяч рублей. Кому и когда, не знаете?

Ответ: Нет.

Вопрос: А Бабаеву вы говорили, что знаете, кому надо дать, чтобы получить квартиру побольше. И даже брались посодействовать. Не так ли?

Ответ: Не мог я такое предлагать. Если и помогал кому в ЖСК, так это отнести-принести документы. Ведь зарплату получал, а дела как бы никакого. Попросит меня кто-нибудь: занеси, мол, Геннадий Ефимович, справки или другие бумаги. Почему не занести? Я пенсионер, времени сколько угодно…

Вопрос: И куда вы носили?

Ответ: В строительно-монтажное управление, горэлектросеть… Да мало ли…

Вопрос: А в горжилуправление? Дроздову?

Ответ: Носил, а как же. Сколько раз.

Вопрос: И это действительно были документы?

Ответ: А почем знаю. Дадут мне заклеенный пакет, не буду же я вскрывать…

Вопрос: Дроздову носили пакеты только на работу?

Ответ: Иной раз и домой. Бывал же у него по-родственному.

Вопрос: От кого именно носили Дроздову?

Ответ: От Щербакова, председателя ЖСК «Салют».

Вопрос: Еще от кого?

Ответ: Всех не упомнишь.

Вопрос: Калгашкина передавала что-нибудь через вас Дроздову?

Ответ: Было как-то.

Вопрос: Когда и что?

Ответ: Да в начале восемьдесят первого года, кажется, в марте, Калгашкина попросила передать Валерию Семеновичу сверток.

Вопрос: А что, по-вашему, было в нем?

Ответ: Книга. Я сам видел, когда он развернул сверток.

Вопрос: И Дроздов принял этот подарок?

Ответ: На следующий день вернул. Попросил снова отдать Калгашкиной. И при этом добавил: «Пусть она обратится к Щербакову, тот все сделает…»

Протокол допроса неожиданно обрывался. Я вопросительно посмотрел на следователя.

– Понимаете, Захар Петрович, у этого Корнеева случился приступ. Наверное, переволновался очень. Схватился за сердце, побелел. Я вызвал «скорую помощь». Померили давление – жутко высокое. Хлопотали над стариком минут сорок. Увезли в больницу.

– Но ведь это нельзя считать документом,– показал я на протокол.– Корнеев не прочел, не расписался…

– А вдруг у человека инфаркт? Не буду же я требовать у него в таком состоянии подпись…

– Верно,– кивнул я.– Действительно, ничего тут не поделаешь.

– Но какие важные сведения! Во-первых, Дроздов связан с Щербаковым, председателем ЖСК «Салют». В этом я теперь не сомневаюсь. Потому что договор с Корнеевым о технадзоре за строительством дома – это липа, а вернее, форма взятки. И не Корнееву, а самому Дроздову. Во-вторых, обратите внимание: Калгашкина передала сверток Дроздову через Корнеева в марте 1981 года. Именно тогда ее провели в члены правления кооператива и затем поставили в список на получение трехкомнатной квартиры.

– Корнеев говорит, она передала только книгу.

– Наверняка еще кое-что,– убежденно сказал следователь.– Эх, жаль, что так получилось. Я обязательно узнал бы у старика, что он еще носил от Калгашкиной Дроздову.

Видя мое недоверие (а я действительно был в затруднении: приступ Корнеева помешал установить до конца истинное положение, и поэтому делать окончательные выводы все-таки было нельзя), Орлов решительно произнес:

– Да тут младенцу ясно: Корнеев – посредник. Между взяточником и взяткодателем. Вспомните, он и к Бабаеву сунулся. Тот отверг нечестный путь. А вот Калгашкина клюнула.

– Похоже, что это именно так,– сказал я.– Но пока что у нас лишь показания Корнеева. И те без подписи допрашиваемого.

– Уверен, Захар Петрович, доказательства будут. И очень скоро!… А сейчас я попрошу вас утвердить постановление на обыск у Калгашкиной, Дроздова и Щербакова…

Следователь Орлов начал с квартиры Калгашкиной. Действительно, как говорил учитель географии Бабаев, новой обстановкой завмагазином еще не обзавелась. Но зато у нее были обнаружены ценности. И немалые. Кольца, броши, серьги, кулоны из золота и платины, украшенные драгоценными камнями, на общую сумму около семнадцати тысяч рублей. С десяток пар дорогих импортных сапог и туфель, две дубленки, пальто из замши и лайковой кожи. А уж всяких там кофточек, платьев, шерстяных и трикотажных костюмов было столько, что хватило бы одеть нескольких привередливых модниц. Все, конечно, импортное. Нашли у Калгашкиной и деньги, около тридцати тысяч рублей.

– Зачем она их дома хранила?– спросил я у следователя, когда он приехал с обыска.

– Наверное, боялась класть на сберкнижку. Чуяла, что ее деятельность может заинтересовать следственные органы. Вот она и посчитала, что надежнее их держать не на книжке, а просто в книге.

Орлов положил мне на стол роман А. Дюма «Виконт де Бражелон». С виду – книга как книга.

– Откройте,– с улыбкой сказал следователь. Я открыл. Под обложкой аккуратно сквозь все страницы было вырезано четырехугольное отверстие. Оно было заполнено сторублевыми купюрами.

– Между прочим, Захар Петрович,– продолжал Орлов,– у Калгашкиной нашли еще один подобный экземпляр. Только пустой. Я и подумал: может, он служил не для хранения денег, а для передачи?

– Вы думаете, Корнеев передавал от Калгашкиной Дроздову именно ее?

– Вот-вот! Скажу честно, мне не давало покоя: зачем было заведующей магазином посылать Дроздову какую-то книгу? Подарок? Несолидно. А главное, он на следующий день вернул…

– А где та, вторая книга?

– Срочно послал на дактилоскопическую экспертизу. Если она побывала у Дроздова, скорей всего будут обнаружены его отпечатки пальцев…

– Когда обещали результаты?

– Сегодня, к концу дня… А вот еще одна находка у Калгашкиной. И, по-моему, не менее интересная.

Следователь протянул мне записную книжку.

В ней не было ни номеров телефонов, ни адресов. Она была вся испещрена цифрами и датами. А также инициалами или сокращенными названиями – скорее всего учреждений.

– Насколько я понял, личный гроссбух,– пояснил следователь.– Кое-что мне уже удалось расшифровать. Поработать над этим документиком придется основательно. Ирина Алексеевна, вероятно, мало надеялась на свою память, вот и делала заметки, кому и когда давала деньги, от кого получила… Разрешите?

Я отдал книжку Орлову.

– Вот смотрите,– нашел следователь нужный листок.– Двенадцатого, третьего, восемьдесят первого. Д. В. С.– два… К. Г. Е.– ноль целых четыре десятых… Щ. Н. Г.– ноль целых пять десятых… Вам это ничего не говорит?

– Д. В. С. Уж не Дроздов ли Валерий Семенович?

– Уверен – он! А цифра два – это значит: куска, то есть две тысячи на блатном жаргоне… К. Г. Е.– не кто иной, я думаю, как Корнеев Геннадий Ефимович. Он за совет подать заявление на трехкомнатную квартиру получил ноль целых четыре десятых куска, или четыреста рублей… Дальше идет Щ. Н. Н. – Щербаков Николай Николаевич – пятьсот рублей. И обратите внимание на дату – двенадцатого марта восемьдесят первого года. А уже на следующий день, тринадцатого марта, Калгашкина проведена в члены правления ЖСК «Салют» и внесена в список на трехкомнатную квартиру!

– Да, но всего получается около трех тысяч,– сказал я.– Откуда же появилась сумма в пять тысяч рублей, о которой усомнился Бобошко? Или Калгашкина прихвастнула?

– Совсем нет.– Следователь полистал «книгу доходов и расходов» завмагазином.– Пожалуйста. Четвертого, пятого, восемьдесят первого. Д. В. С.– два… Выходит, в мае месяце она отвалила начальнику горжилуправления еще две тысячи.

– Интересно почему? Как вы думаете?

– В это время за Бабаева усиленно хлопотали перед горисполкомом о предоставлении ему трехкомнатной квартиры. У Калгашкиной возникли сложности. Я думаю, под этим видом с нее и получили дополнительную мзду.

– Логично,– кивнул я.– Однако это еще не бесспорное доказательство. Понимаете, Анатолий Васильевич, расследование дел о взяточничестве – очень хлопотная и тонкая штука. Особенно если преступник не схвачен с поличным. Тем более, взятку давали давно. И без свидетелей… Ну, предъявите вы Калгашкиной эту записную книжку, а она вам скажет, что Д. В. С.– вовсе не Дроздов, а какой-нибудь Дмитрий Васильевич Сергеев. И речь идет не о двух тысячах рублей, а о двух килограммах яблок…

– Хорошо, а что она скажет о такой записи?– Следователь полистал книжку и прочел: – Три от Г. М. Д.– двенадцатого, второго, восемьдесят второго… Расшифровываю: три тысячи рублей от 1л ушко Миколы Даниловича – двадцатого февраля восемьдесят второго года… Как раз в это время в магазин «Овощи-фрукты» отпустили две тонны марокканских апельсинов, которые ушли налево…

– Не буду гадать, Анатолий Васильевич, как поведет себя на допросе Калгашкина, но прошу отнестись к нему очень серьезно… Кстати, нашли этого Глушко?

– Пока нет.

– Когда думаете допросить Калгашкину?

– Сейчас. Она здесь, в прокуратуре…

Я как в воду глядел. Калгашкина отрицала факт дачи взятки кому бы то ни было и за что бы то ни было. А о найденных у нее деньгах – тридцати тысячах рублей – сказала, что их у нее оставила на хранение подруга, которая работает на Севере. Записи же в книжке, по ее словам, не что иное, как памятка, кто и сколько у нее брал в долг продуктов в магазине. Она утверждала также, что апельсины были реализованы через магазин.

Часа четыре говорил с ней следователь. Калгашкина упорно стояла на своем.

Принимая во внимание, что заведующая магазином могла сговориться с Дроздовым и Щербаковым, как всем им вести себя на допросах, было решено, что лучше взять ее под стражу.

В тот же день Орлов произвел обыск в квартирах председателя ЖСК Щербакова и начальника горжилуправления Дроздова.

– У Щербакова не квартира, а прямо выставка сувениров,– делился следователь своими впечатлениями.– Чего там только нет! И пластмассовые вазы, и хрустальные ладьи, какие-то деревянные медведи, рога, подарочные чернильные приборы… И дешевка, и дорогие вещи – все вперемешку… Дома во время обыска была мать Щербакова и его дочь. Сам председатель правления укатил с женой на свадьбу к родственникам в другой город… Я спрашиваю у матери: кто это увлекается безделушками? А она: моего, говорит, Николая очень уважают в кооперативе, вот и несут в знак душевной благодарности…

– Как, как? – переспросил я.

– В знак, говорит, душевной благодарности,– повторил следователь.– А когда мы выходили, сосед по площадке так прямо и влепил: хапуга, говорит, этот Щербаков. За каждой бумажкой к нему неделями ходить приходится, пока подарок не принесешь. За справку – берет, поставить печать – и то берет…

– А что он за птица? Где работает?

– До того, как стал председателем правления ЖСК, работал в типографии наборщиком. Потом неожиданно сделался заместителем директора строительного техникума. Но, Захар Петрович, странное дело: время устройства Щербакова в это среднее учебное заведение совпадает со временем, когда дочь директора техникума въехала в ЖСК «Салют» в однокомнатную квартиру…

– Тоже «душевная благодарность»?

– Похоже, что так. Ты мне квартиру, а я тебе должность…

– Когда Щербаков должен вернуться со свадьбы?

– Его мать сказала: сегодня-завтра… Тут же допрошу его.

– Ну, а как обыск у Дроздова?

Следователь развел руками:

– Да, знаете, ничего подозрительного не обнаружили… Я бы не сказал, что очень роскошная обстановка. Хороший мебельный гарнитур, югославский. Несколько ковров, не очень дорогих. Есть хрусталь, но немного… Ни денег, ни драгоценностей не нашли.

– Валерий Семенович присутствовал при обыске?

– Был. Грозился найти на меня управу…

Но, как ни странно, на этот раз никто за начальника горжилуправления вступаться не пробовал. Я сам позвонил председателю горисполкома Лазареву, но тот был в командировке в областном центре.

Обсудив со следователем вопрос о мере пресечения в отношении Щербакова и Дроздова, мы пришли к следующему: пока на руках Орлова не будет показаний, изобличающих взяточников, ограничиться подпиской о невыезде.

Однако в тот же день это решение пришлось изменить.

Когда я вернулся после обеденного перерыва на работу, в приемной навстречу мне со стула поднялся пожилой мужчина. Тут же находилась женщина с авоськой в руках. Оба были бледные от волнения. Я успел заметить в авоське какие-то свертки.

У мужчины дрожал подбородок. Он хотел что-то сказать, но так и не смог.

– Гражданин прокурор,– хрипло произнесла за него женщина.– Вот, пришли. С повинной…

– Заходите,– открыл я дверь кабинета.

– Я уж один, Соня,– наконец обрел дар речи мужчина.– Сам натворил, сам и ответ держать буду…

– С богом, Саша,– тихо проговорила женщина…

– Васильков моя фамилия,– представился мужчина, когда мы сели.– Александр Прокофьевич… Извелся я, гражданин прокурор. Вконец совесть заела. Шестьдесят лет прожил честно. На войне смерти в глаза смотрел. А вот последнее время живу как тварь какая-то, собственной тени боюсь… Словом…– Он махнул рукой и замолчал.

– Объясните, пожалуйста, что же вы натворили?– спросил я, видя, как трудно перейти ему к делу.

– Ведь я всегда презирал тех, кто ловчит, на чьем-то горбу или каким другим паскудным мака-ром в рай въехать хочет… И вот на старости лет…– Васильков судорожно вздохнул.– Пишите. Я, Васильков Александр Прокофьевич, дал взятку триста рублей начальнику горжилуправления Дроздову, за что получил двухкомнатную квартиру… И готов понести за это заслуженное наказание…

Он замолчал и вздохнул так, словно сбросил с себя тяжелую ношу.

– Хорошо,– сказал я,– вы это сами изложите потом на бумаге. А теперь расскажите, как это получилось?

– Понимаете, гражданин прокурор, вот уж как намаялся,– провел он ребром ладони по горлу.– Трое в одной комнате. Знаете три дома на Привокзальной улице? Барачного типа…

Я кивнул. Об этих домах который уж год говорили на сессиях горсовета. Давно было решение снести их, а жильцов переселить в благоустроенные квартиры. Бараки сломали только в прошлом месяце.

– Кухня общая. Уборная во дворе… Каждый год все обещаниями кормят: снесем, дадим жилплощадь в новом доме. А у меня дочка взрослая, невеста. Плачет, говорит, невозможно в такую халупу даже парня привести, чтобы с нами познакомить…

– Вы стояли на очереди?– спросил я.

– А как же? Восемь лет… Мне еще тогда говорили, что вот-вот должен получить. А как пришел Дроздов, совсем другие песни стал петь… Ходил я к нему на прием чуть ли не каждую неделю. Примет два-три человека, а потом то на совещание уйдет, то еще куда. Наконец прорвался. Посмотрел он мои бумаги. У тебя, говорит, Васильков, двадцать семь метров на троих… Действительно, комната большая, скажу я вам… Так вот, Дроздов мне даже выговор сделал: у тебя двадцать семь, а у других и того меньше. Но ждут… Жена посоветовалась с юрисконсультом на работе. Оказывается, в новом законе есть такое положение: если в одной комнате живут взрослые различного пола, ну, отец и дочь, например, или мать и сын, то мы имеем право требовать две комнаты… Я опять к Дроздову. Снова месяц ходил, пока попал на прием. Ждите, говорит… Жена пилит, дочка плачет. Решился пойти к Дроздову в третий раз. Он говорит: ну и настырный же ты мужик, Васильков. А какой я настырный? Кабы не обстоятельства… И вдруг он такой ласковый стал. Выспрашивает, какой у меня доход и так далее. Чую, что-то не так. А он осторожненько намекает, что просьба без даров, что песня без музыки… Пришел я домой. Говорю жене, надо дать. Она ни в какую. И не денег жалко, хотя сами понимаете, трудом добытые. Было у нас пятьсот рублей на книжке. Жена твердит: чего доброго, загремишь в суд за взятку. Я говорю: черт с ним, с деньгами и со всем, Веруньку, дочку, жалко… Короче, снял я с книжки триста рублей, пришел к Дроздову. Сунул ему в конверте… Самого, поверите, аж в пот бросило. А он этак небрежно смахнул конверт в стол. Иди, говорит, Васильков, решим, значит… А через неделю вызывают меня в горисполком и выдают смотровой ордер…

– Когда это было?

– Три месяца назад.

Да, Дроздов уже определенно знал, что бараки на Привокзальной улице должны ломать. Он даже точно знал когда: через месяц. И все-таки выудил у Василькова деньги.

– А почему вы только сейчас решили сознаться?– спросил я.

Васильков опустил глаза.

– Совестно…

– Только это?– настаивал я, потому что чувствовал: Васильков искренен не до конца.

– Чистосердечное признание, слышал я, учитывается…

– А еще?

– Жена настаивала. Говорит, что не только мы дали Дроздову. И уже посадили кое-кого… Испугался, ежели начистоту…

– Ну, это, кажется, ближе к истине.

Я попросил Василькова изложить все сказанное мне в письменном виде. Что он и исполнил.

Затем я пригласил следователя Орлова, дал ему ознакомиться с показаниями Василькова.

– Я думаю, Захар Петрович, надо изменить меру пресечения кое-кому.

Это он, конечно, о Дроздове. Просто не хотел при постороннем упоминать его имя.

– Да, готовьте постановление об аресте,– сказал я.– А с товарищем Васильковым подробнее побеседовать хотите?

– Завтра, завтра,– заторопился следователь.

И вышел из кабинета.

– Гражданин прокурор,– упавшим голосом произнес Васильков,– разрешите проститься с женой… И вещички у нее взять… На первое время…

– Вы свободны,– сказал я ему.– Только зайдите к следователю Орлову, возьмите повестку на завтра.

– Как повестку?– все еще не разобравшись в ситуации, испуганно спросил Васильков.– Значит, завтра арестуете?

– Да нет же. Никто не собирается арестовывать вас…

И я прочел ему примечание к статье 174 Уголовного кодекса РСФСР. Оно гласило: «Лицо, давшее взятку, освобождается от уголовной ответственности, если в отношении его имело место вымогательство или если это лицо после дачи взятки добровольно заявило о случившемся». В данном случае, объяснил я Василькову, имело место и вымогательство, и добровольное заявление.

И этот человек, прошедший войну, вырастивший взрослую дочь, не сумел сдержать слез.

Я не стал читать ему нравоучений: Васильков, кажется, пережил и передумал достаточно, чтобы понять, как трудно жить с нечистой совестью.

– Ну, прямо заново родился,– сказал он на прощанье.

В тот же день был арестован Дроздов, который отрицал на первом допросе предъявленное ему обвинение во взяточничестве, хотя ему и было показано заявление Василькова, а также заключение экспертизы, которая установила: на книге, что передавала Дроздову Калгашкина, обнаружены отпечатки его пальцев.

А дальше события развивались следующим образом.

Инспектору ОБХСС Фадееву удалось установить, что апельсины, полученные магазином «Овощи-фрукты», попали в руки спекулянта Глушко.

– Понимаете,– рассказывал старший лейтенант,– этот самый «грузин» с украинской фамилией снял комнату в частном доме у одной гражданки в Зареченской слободе… Как-то вечером к дому подкатила машина. Глушко сгрузил ящики в сарай. А на следующий день посадил хозяйских ребятишек сдирать с апельсинов этикеточки.– Фадеев высыпал на мой стол из бумажного кулька горстку черных ромбиков с надписью.– На каждом апельсине такая наклейка. На базар ведь с ними не сунешься, сразу ясно, что магазинные… Ребятишки чуть ли не всю стену в своей комнате ими обклеили… А Глушко им за каждый апельсин платил по копеечке.

– И сколько же они заработали? – поинтересовался я.

– Около ста рублей,– ответил Фадеев.– Тогда я решил подсчитать, сколько же они обработали килограммов. Сто рублей – это десять тысяч копеек. В среднем на килограмм идет пять апельсинов, я справлялся на базе. В итоге две тысячи килограммов или две тонны. Именно столько Калгашкина получила с базы…

Действия инспектора ОБХСС очень помогли следствию в разоблачении Калгашкиной. А с Глушко, прямо скажем, получилось по поговорке: на ловца и зверь бежит. Не зная, что его сообщница арестована, Глушко явился в Зорянск и был задержан сотрудниками милиции. На первой же очной ставке заведующая магазином созналась в преступной сделке с апельсинами. После этого Калгашкина стала давать правдивые показания. В том числе, как она получила квартиру в ЖСК «Салют».

За «совет» подать заявление на трехкомнатную квартиру, а точнее, за посредничество в даче и получении взятки она вручила Корнееву четыреста рублей. Председатель ЖСК Щербаков получил от нее пятьсот рублей. Первоначальная мзда Дроздову – две тысячи. Затем начальник горжилуправлсния сказал Калгашкиной, что из-за Бабаева ее шансы на получение квартиры резко упали. Но если, по словам Дроздова, «смазать пожирнее», дело выгорит. И завмагазином раскошелилась еще на две тысячи. О чем, кстати, и говорили зашифрованные записи в ее личном «гроссбухе», изъятом при обыске.

На вопрос следователя, почему Дроздов ее так безбожно обобрал, Калгашкина сказала: потому, наверное, что она работник торговли. Орлов также спросил у подследственной, с какой целью ее провели в состав правления кооператива. На это Калгашкина ответила, что рядовым членам ЖСК квартиры достаются по жеребьевке. А члены правления сами выбирают будущее жилище: этаж, на какую сторону выходят окна…

Дроздов продолжал все отрицать. Грозил следователю, что будет жаловаться. И что, мол, несдобровать и мне как прокурору, который дал санкцию на арест честного труженика.

– Слушаю его, а внутри все так и кипит,– признался Орлов.– Хотелось прямо в лицо ему сказать: скажи-ка, гадина, сколько тебе дадено!… Как в пословице… Но сами понимаете, нельзя, положение обязывает быть вежливым, корректным…

Председатель правления ЖСК «Салют» Щербаков, тоже взятый под стражу, но немного позже, когда он вернулся в Зорянск, в отличие от Дроздова, сразу признался в получении взятки. И не только от Калгашкиной. Единственной «радостью» Щербакова было то, что Дроздов уличен во взяточничестве. По его словам, начальник горжилуправления всеми силами старался показать, что действует только по указанию «сверху» и «по звонкам руководящих товарищей».

А вот Корнеева допросить не представлялось возможным: не разрешали врачи.

На следующее утро ко мне зашел следователь Орлов утвердить постановление на обыск на даче Дроздова.

– У него есть дача?– удивился я.– Что же вы раньше не говорили?

– Видите ли, Захар Петрович, дача куплена его тещей. Автомашина «Волга» тоже оформлена на ее имя.

– А у самого Дроздова, кажется, собственные «Жигули»?

– Да. Получается в семье две машины.

– Откуда же у его тещи такие средства? – спросил я.– Кто она?

– Пенсионерка. Но Дроздов утверждает, что она вдова крупного авиаконструктора.

– Это так и есть?

– Я проверил. Ничего подобного: был всего лишь рядовым инженером на небольшой фабрике. А его жена, то есть теща Дроздова, работала там же секретаршей директора. Как сами понимаете, в таком случае на дачу и «Волгу» не накопишь… И еще одна деталь. Теща не то что автомобиль, велосипед водить не умеет. Удостоверения на право вождения у нее нет. Так что скорее всего и дача, и «Волга» приобретены на деньги самого Дроздова. Теща – подставное лицо…

Утвердил постановление на обыск. Два дня Орлов провел на даче. И когда я поинтересовался, что же он там обнаружил, следователь ответил:

– Вы даже представить себе не можете, Захар Петрович, что это за вилла! С виду домик как домик. Но внутри!… Камин отделан мрамором, ковры, финская мебель. Но самое главное – под дачей! Что-то вроде пивного погребка. Стулья-бочонки, стены и потолки обшиты дубовыми досками. И где он только кованые светильники достал? Под старину… На полу – медвежьи шкуры. В один этот бар бешеные деньги вложены… Да еще под домом гараж. Во дворе – сауна, рядом бассейн. Чтобы с парку да в воду. Участок огорожен глухим забором, высота – рукой не достать…

– Понятно. От чужих глаз прятался.

– И все это Дроздов в прошлом году отгрохал. Значит, приехал в Зорянск уже с большими деньгами… Мне кажется, Захар Петрович, у него и драгоценности есть. Вот поэтому я два дня и сидел на даче. Все тщательно осмотрели… Хочу снова на городской квартире обыск произвести. По-моему, в первый раз мы не очень тщательно поработали… Да и кто мог предположить, что у этого человека двойное дно!…

Мне тоже не давала покоя мысль: почему такой человек, как Дроздов, оказался на должности начальника горжилуправления. Беспокоило это и первого секретаря горкома партии Железнова. Поэтому он после очередного бюро попросил меня задержаться. Железное поинтересовался ходом расследования и сказал:

– А не зарастаем ли мы тиной, Захар Петрович? Я понимаю, что всю нечисть вывести трудно. Но где появляется болото, там наглеют комары… Ума не приложу, как могли доверить Дроздову такой важный участок работы, как жилье!

– Его принимал Лазарев, председатель горисполкома. Говорит, был звонок из Москвы, из министерства. Порекомендовал ответственный товарищ… Взяли Дроздова старшим инспектором, а через год выдвинули на должность начальника. В исполкоме не могли нарадоваться: энергичный, прямо огонь…

– Да, такой, как я погляжу, мог устроить целое пожарище,– покачал головой секретарь горкома.– И неужели же не было никаких сигналов о его махинациях?

– К нам – нет. А вот в горисполком, я только теперь узнал, было письмо. Сообщали, что Дроздов взяточник. Надо было дать письму ход, но Лазарев, председатель, тогда посчитал сигнал необоснованным доносом.

– Интересно почему?– словно самому себе задал вопрос Железное.

– Может, был заворожен звонком из Москвы?– предположил я.

– Во всем этом надо разобраться,– решительно сказал секретарь горкома.

Забегая вперед, хочу добавить: председатель горисполкома, как это удалось установить по книге входящих и исходящих документов, передал упомянутое письмо своему заму, а тот написал резолюцию: «Тов. Дроздову. Прошу доложить». Но письма мы так и не нашли. Кто-то позаботился, чтобы оно исчезло.

В отношении товарища из министерства, якобы рекомендовавшего Дроздова к нам, в Зорянск, впоследствии выяснилось, что он, этот товарищ, и знать не знает Дроздова. Было установлено, что от его имени председателю горисполкома позвонил… сам Дроздов.

При повторном обыске на квартире Дроздова в банке с мукой Орлов обнаружил бриллианты на сумму шестьдесят тысяч рублей! Откуда?

Мы обсудили со следователем вопрос: мог ли Дроздов за два с небольшим года работы в Зорянске «нахапать» столько денег, чтобы построить роскошную дачу, купить «Волгу» да еще бриллианты? Для таких результатов срок пребывания его в нашем городе был явно невелик. Да и масштабы доходов для скромного Зорянска слишком подозрительны. Помимо взяток на должности начальника горжилуправления, других преступных действий со стороны Дроздова Орлов не обнаружил.

Тогда я позвонил в прокуратуру города, в котором ранее жил Дроздов. Оказалось, что наш подследственный до переезда в Зорянск работал заместителем директора по снабжению крупного камвольного комбината.

Мое сообщение о том, что Дроздов находится под следствием и какие у него обнаружены ценности, очень заинтересовало городского прокурора. Он сказал, что они проверят, не занимался ли Дроздов темными делами на камвольном комбинате.

Я передал этот разговор следователю Орлову.

– Ничуть не удивлюсь,– сказал следователь,– если там за ним тянется хвост…

– Подождем,– кивнул я.– Ну, а у вас как, скоро закончите?

– Еще один персонаж объявился… Я сегодня на первом допросе Щербакова упомянул фамилию Тараданкина. Его тоже рекомендовал Дроздов в правление ЖСК «Салют»… Бывший председатель кооператива показал, что получил от этого «представителя рабочего класса» в подарок магнитофон. Наш, советский, «Весна». А вот Дроздову презент был якобы подороже – «Грундик»… Очень разговорчивый этот Щербаков. Сам старается вспомнить всех, кто ему давал, сколько и за что. А уж про Дроздова – с радостью.

– А какие затруднения со вступлением в ЖСК были у Тараданкина?

– Он вообще не имел права на новую жилплощадь. У него был огромный собственный дом, который он как-то ухитрился оформить на жену… Здесь нужно разобраться…

– Понятно. У каждого Гришки свои темные делишки… А что, Тараданкин действительно рабочий?

– Вахтер на проходной спиртового завода… Хочу заглянуть к нему на квартиру с обыском…

Назавтра в двенадцатом часу утра к прокуратуре подкатил огромный черный «лимузин». Это был старый ЗИМ, каким-то чудом сохраненный своим владельцем в хорошем состоянии. Машина сверкала отполированным кузовом и никелем радиатора. Каково же было мое удивление, когда из автомобиля вылез Орлов. Со стороны водителя появилась высокая, крупная женщина в кожаной куртке и вельветовых джинсах. Следователь был ниже ее на голову. Они прошли в здание.

Через пять минут Орлов появился у меня.

– Кто это? – поинтересовался я.

– Сейчас все объясню… Приезжаем мы с инспектором Фадеевым на квартиру Тараданкина. В кооперативе «Салют». Берем понятых. Открывает нам эта дама. В домашнем халате, бигудях. Спрашиваю, кто вы? Говорит, что жена Тараданкина. Но, понимаете, Захар Петрович, какая штука, она с этим Тараданкиным с прошлого года в разводе. Оформлено в загсе. И в квартире бывшего мужа не прописана… Понимаете?

– Пока не совсем, но догадываюсь.

– Слушайте дальше,– улыбнулся Орлов.– Мы спрашиваем, а где хозяин квартиры? Она отвечает: сегодня нам ремонтируют теплицу на даче, так что его не будет до вечера. А вечером, не заходя сюда, то есть на квартиру, в «Салюте», пойдет на завод. У него работа в ночную смену…

– Ясно,– сказал я.– Тараданкина находится в квартире бывшего мужа, а муж ушел ремонтировать теплицу на участке с домом, принадлежащем его бывшей жене…

– Вот именно,– удовлетворенно хмыкнул следователь.– Развод у них, надо понимать, фиктивный. Чтобы сохранить дом с участком и получить двухкомнатную квартиру. Так сказать, зимнее жилье и дача в городской черте… Теперь нетрудно догадаться, зачем Тараданкин давал взятку Дроздову и Щербакову.

– А машина чья?

– Наш сердобольный вахтер вместе с виллой подарил бывшей молодой жене и этот шикарный «лимузин»,– с юмором произнес Орлов.– Между прочим, она на тридцать лет моложе его…

– А откуда у Тараданкина такие средства?

– Цветочки, Захар Петрович. Летом – гладиолусы, розы, зимой – гвоздики. Между прочим, даже в областной центр возят. А в ЗИМе знаете сколько помещается? Удобрения можно возить мешками. У Тараданкина были «Жигули», сменил на этого битюга… Соседи говорят, свою старуху эксплуатировал почище помещика. У него до теперешней гренадерши была другая жена. Надорвалась, говорят, на цветах. Померла года четыре назад. В общем, куркуль, каких поискать. Богато живет. В квартире хрустальные люстры, шикарная обстановка, дорогие ковры… Но сдается, он не только с цветочков нектар снимает… Когда мы производили обыск, в мебельной стенке нашли тысячу восемьсот двадцать четыре рубля. И что странно, вся сумма рублями… Считать устали…

– Рублями? – удивился я.

– Вот именно. Железными и бумажными… Я спрашиваю у Тараданкиной, почему одни рубли? А она в ответ: такими Кузьме Платоновичу дают. Я спрашиваю, кто, за что? Она спохватилась, что явно сболтнула лишнее. Я стал настойчивее, строже. В конце концов она заявила: теперь, говорит, везде давать надо… Телевизор починить – пятерку мастеру, в ателье – закройщице дай. А за семена и луковицы дерут… Все, по ее словам, «берут». А вот Тараданкину сами дают. Те, кто воруют на сотни.

– Ну, а кто именно?– спросил я.

– Говорила не конкретно. И без этого ясно: дело тут нечистое… Старший лейтенант отвел меня в сторонку и сказал, как это он сразу не вспомнил, что в прошлом году была одна история, связанная с именем Тараданкина. Он увидел на стене фотографию, и история всплыла в памяти. Как объяснил Фадеев, в прошлом году к ним в ОБХСС поступил акт, подписанный вахтером Тараданкиным. О том, что на проходной спиртового завода был задержан рабочий с двумя бутылками спирта. Звать этого рабочего Егор Суржиков. Вызвали Суржикова в милицию. Он клянется-божится, что не воровал. Как попали бутылки в его сумку, не знает.

– А кем работает Суржиков?

– Техником… В общем, в милиции решили дела не заводить, передали в товарищеский суд. И еще Фадеев вспомнил, что Тараданкин старался утопить парня. Очень старался. Теперь эта история показалась инспектору подозрительной. Тем более что Суржикову дали отличную характеристику, в комсомольском прожекторе состоял. Только из армии вернулся. Имеет значок отличника боевой и политической подготовки.

Следователь замолчал.

– Ну и что вы решили?-спросил я.

– Фадеев поехал разыскивать этого Суржикова. А я – вот сюда. С Тараданкиной. Сказал ей: надо кое-что уточнить. Понимаете, не хочется, чтобы она встретилась с мужем или созвонилась и рассказала об обыске…

Я одобрил тактику следователя и инспектора ОБХСС. И к нам, и в милицию уже поступали сигналы, что с завода уходил налево спирт. В нашем городе он стал чем-то вроде конвертируемой валюты. Спиртом расплачиваются за ремонт квартиры, за другие услуги. И еще одна беда: как заберет милиция пьяных подростков, они говорят, что пили спирт…

Я попросил следователя зайти вместе с Фадеевым, как только он объявится. Инспектор приехал через полчаса. Орлов и Фадеев зашли ко мне с невысоким пареньком в выгоревшей солдатской гимнастерке.

Он был взволнован. И опять стал оправдываться, что те бутылки спирта, с которыми его задержали на проходной, он не воровал.

– Как же вы не почувствовали тяжести этих бутылок в сумке?– спросил следователь.

– Так у меня там были книги, продукты…

– Что вы сами думаете по этому поводу?– спросил я.

– Подсунули, товарищ прокурор. И уверен – это дело Тараданкина! Отомстил мне…

– За что?– поинтересовался я.

– Да за то, что я рассказал на собрании о его делишках. Если Тараданкин стоит на проходной, выноси спирт, сколько душе угодно!

– Как это?– удивился следователь.

– Опусти рубль в щелочку и иди себе спокойно… Он все здорово оборудовал…

Я, Орлов и Фадеев переглянулись. А Суржиков объяснил:

– Значит, у вахтера будочка при выходе. Сверху до половины – стекло. Со стороны заводского двора в деревянной стенке Тараданкин проделал отверстие, щель такую. Сидит, смотрит через стекло, кто идет на выход. Если бросили рубль в ту щель, обыскивать не будет. Под этим отверстием у него мешочек приспособлен… Раньше ребята издевались: кто болт бросит, кто бумажку с ругательными словами. Так Тараданкин заменил мешочек целлофановым пакетом. Чтобы видно было, деньги ли бросают. Или что другое…

– Невероятно! – вырвалось у Орлова.

– Ну и прохвост,– подхватил старший лейтенант.

– Почему же вы не выведете его на чистую воду? – спросил я.

– Как же, выведешь,– хмуро произнес Суржиков.– Я вот высунулся на собрании… А что из этого получилось? Тараданкин и его дружки, которые ведрами тащат спирт, устроили мне такое…– Он стал загибать пальцы.– Из прожектористов меня выгнали. Тринадцатой зарплаты лишили. Да еще опозорили на весь город… А Пашке Звягинцеву, что тоже выступил против Тараданкина, в переулке темную устроили… Отделали так, что месяц бюллетенил.

– Так вы бы пошли к директору,-сказал Орлов.

– Наш директор у Тараданкина на именинах и по праздникам коньячком балуется…

…В тот же вечер работниками ОБХСС была проведена операция по разоблачению Тараданкина. К ней привлекли несколько добровольцев-помощников из числа работников завода. Им раздали обработанные особым составом деньги – железные и бумажные рубли. Под светом специальной лампы этот состав начинал светиться.

Около одиннадцати часов вечера я с Орловым поехал на завод. К тому времени туда был вызван начальник охраны, приглашены понятые.

Тараданкин уже успел наверняка собрать свою «дань». Его попросили пройти в помещение, примыкающее к проходной. В теплой дежурке уютно кипел на электроплитке чайник, тихо звучало радио. Вахтер, видимо, собирался вскоре поужинать.

Понятым объяснили, зачем их просят присутствовать при обыске вахтера. Затем Тараданкину предложили выложить на стол содержимое карманов. Он выложил на стол несколько скомканных бумажных, а также металлических рублей.

Включили специальную лампу. И тут же в напряженной тишине раздался смешок: не выдержали понятые. Руки у вахтера светились. Брюки и тужурка тоже. Он от волнения вытер рукой лоб. И лоб засветился. Скоро Тараданкин весь фосфоресцировал.

– Как ангел небесный,– произнес один из понятых.

Вначале Тараданкин пытался отрицать вымогательство рублей у несунов, а потом вынужден был признать, что после каждой вечерней смены он приносил домой пятьдесят, а то и больше рублей. Так продолжалось не один год. Вот почему он не спешил на пенсию, хотя давно мог бы уйти… Признал и факт провокации с Суржиковым…

Оказывается, у Тараданкина было два-три «своих человека», которых он не проверял, но зато они готовы были выполнить его любое «задание» – устроить провокацию, а то и просто избить того, кто попытается Тараданкину сказать нелицеприятное или взглянуть на него не так…

Я слушал и удивлялся: как же все это могло длиться годами? Почему? Почему люди терпели, молчали, соглашались? Почему не сообщали, в частности, в прокуратуру? Неужели больше верили в силу тараданкиных и меньше в силу закона? Надо завтра же поговорить с коллективом, с администрацией и представителями общественных организаций. Непременно… И доложить об этом в горком партии…

На допросе Тараданкин признался и в том, что преподнес председателю ЖСК «Салют» Щербакову магнитофон «Весна». Корнеев за посредничество получил двести пятьдесят рублей. Он же и намекнул вахтеру, что Дроздов желал бы заиметь иностранный магнитофон.

Корнеев показал Тараданкину фирменную кассету от «Грундика» и «пошутил»: есть, мол, уздечка, только лошади к ней не хватает. Тараданкин специально поехал в Москву. Ему пришлось несколько дней потолкаться по комиссионкам, прежде чем он отыскал то, что так возжелал заполучить Дроздов. Тараданкина арестовали…

Вот так, по следам одного письма честного, принципиального человека, который не представляет себе жизни без поиска справедливости, удалось вытащить на свет божий и довести до суда целый «букет» преступников. Опасных преступников.

Но и после вынесения им приговора рано было ставить точку. Следовало разобраться: чье упущение привело к преступлениям? Чья бдительность, по словам секретаря горкома партии Железнова, затянулась тиной? Как получилось, что те, кто обязан был проверять деятельность горжилуправления и работу предприятий торговли, ослабили свой контроль?

Особую тревогу вызывало то, что Дроздов проворачивал свои темные дела в горжилуправлении, где вопросы распределения жилья решаются рядом инстанций и комиссий. Может быть, беззаконие смогло осуществиться потому, что там процветал формализм и бюрократизм? И преступник, прикрываясь коллегиальностью решений исполкома, творил свои гнусные дела и чувствовал себя вольготно? Да и на спиртовом заводе картина не лучше…

Все эти вопросы было не под силу решить только нам, работникам прокуратуры и милиции. Вот почему об этих проблемах шел острый разговор и на сессии городского Совета и на пленуме городского комитета партии.

Только после этого я смог, наконец, послать ответ в редакцию «Учительской газеты», переславшей мне письмо Бабаева. А в школу, где он работал, я направил представление, в котором благодарил учителя географии за честность, принципиальность, а также за помощь в разоблачении преступников.

Город наш не очень большой, и неудивительно, что иногда я встречал Олега Орестовича Бабаева. Мы раскланивались.

Однажды осенью я встретил его на улице. Он был такой заразительно радостный, что я невольно поинтересовался – отчего?

– Сегодня получил от Юры Бобошко телеграмму. Он поступил в медицинский институт! Вы не представляете, Захар Петрович, как я счастлив. Так счастлив, как бывало тогда, когда вертолет опускал нас на очередной неизведанный ледник…

 

ЭПИЗОД ИЗ ПРАКТИКИ СЛЕДОВАТЕЛЯ

10 декабря 1980 года Игорь Алексеевич Татаринов пришел вечером с работы домой, переоделся, как обычно, в спортивный шерстяной костюм. Из кухни уже доносились аппетитные запахи. Жена Игоря Алексеевича, Вера Борисовна, была домохозяйкой, и к возвращению мужа у нее всегда был накрыт стол. Если не было гостей, ели по-семейному – на кухне.

– Устал? – заботливо спросила Вера Борисовна, наливая Татаринову полную тарелку его любимого супа из индюшачьих потрохов.

Супруг буркнул в ответ что-то неопределенное и взялся за ложку. По лицу Татаринова было заметно, что его не радует ни красиво сервированный стол, ни его любимые индюшачьи потроха. И вообще в последнее время Игорь Алексеевич выглядел озабоченным. Придет с работы, поест молча и тут же усаживается за телевизор.

– Игорь,– сказала Татаринова,– ты мне не нравишься.

– Я сам себе не нравлюсь,– невесело пошутил Татаринов.

– Неприятности? – встревожилась жена.

– В общем-то нет… Наверное, действительно устал.

Игорь Алексеевич работал в мастерской по пошиву кожаных изделий. Считался хорошим мастером, ладил с начальством.

– Ирочка звонила,– сообщила Вера Борисовна,– достала сногсшибательные сапоги. Австрийские. Кто-то привез из Москвы…

О дочери Вера Борисовна заговорила намеренно: когда речь заходила об их «девочках», Игорь Алексеевич обычно оживлялся, приходил в хорошее расположение духа. Дочерей – их было двое: Ира и Стелла – Татаринов любил. Обе уже вышли замуж, отделились и жили своими семьями.

Но сегодня упоминание о младшей, Ире, не вызвало у Игоря Алексеевича никаких эмоций. Он с безразличием ел суп, от второго, фирменных котлет по-киевски с хрустящей корочкой, отказался.

Прошел в большую комнату и устроился в кресле перед включенным телевизором. Передавали местные, свердловские, новости.

Вскоре пришла жена, кончив хлопотать на кухне.

– Мне кажется, ты что-то от меня скрываешь,– снова завела она разговор о настроении супруга.

Тот ничего не ответил, выключил телевизор и взялся за журнал «Здоровье». В комнате воцарилась тягостная тишина.

– Вот так живешь, живешь, а в один прекрасный день хватит тебя какой-нибудь инфаркт и свезут на кладбище,– мрачно произнес Татаринов.

– А ты поменьше читай о разных болезнях,– посоветовала Вера Борисовна.– Я, например, этот журнал не читаю принципиально… Как прочтешь о какой-нибудь болезни, так кажется, что сам ею страдаешь.

– Уж лучше знать, что тебя ожидает,– философски заметил Татаринов.– Эх-хе! – тяжело вздохнул он.– Крутишься, что твоя белка в колесе, а когда покой будет?

Его что-то тяготило, и жена отлично понимала это.

– Ты все-таки скажи, что у тебя?– настаивала она.

– Как будто сама не знаешь,– раздраженно ответил Игорь Алексеевич. По острию ножа хожу…

– Ревизия? – всполошилась Вера Борисовна.

– Пока нет. Но чувствую: что-то назревает.

– Не забивай ты себе голову дурными мыслями! Сколько раз у вас были различные проверки да ревизии – бог миловал… Обойдется.

– Неспокойно на душе… Зря мы не все деньги сняли с книжки. Может, завтра снимешь остальные?

– А зачем?

– Да все может быть… Вон у Николая описали все имущество, арестовали счет в сберкассе…

Николай, приятель Татаринова, работал где-то по снабжению. Недавно его взяли под стражу в связи с обвинением в хищении.

– Ладно, не заводи себя, не настраивай,– со вздохом сказала Татаринова.– Давай лучше подумаем, что подарить Стелле на день рождения. Надеюсь, ты не забыл? Послезавтра нас ждут.

– А знаешь, Веруша, я действительно забыл,– признался Игорь Алексеевич.– Хорошо, что напомнила… Ничего удивительного, если голова забита другим…

– Все! – решительно заявила жена.– Я уже не могу слышать! Забудь о работе! Ты дома, рядом – любимая жена… Ведь любимая, не так ли?

– Так, Веруша, так,– немного смягчился Игорь Алексеевич.

– Вот и отлично,– обрадованно произнесла Вера Борисовна.– Да и нужно наконец решить, дадим мы Ирочке на «мерседес»? Она говорит, что ее Володя спит и видит себя за рулем «мерседеса»…

– Ну и зятья нынче пошли,– покачал головой Татаринов.– «Жигули» их уже не устраивают…

– Игорек, ну ты же знаешь, что у Иры с Владимиром не все гладко…

– И «мерседес» решит все их трудности? – съехидничал Татаринов.

У младшей дочери в самом деле были проблемы в семье. Ира ходила в любимцах у Татаринова, и он очень переживал ее неурядицы.

– Я не знаю, решит или не решит,– сказала Вера Борисовна,– но мне бы не хотелось огорчать девочку отказом…

– Но ведь это бешеные деньги! – воскликнул Игорь Алексеевич.

– Не такие уж бешеные,– возразила супруга.– Тем более Владимир продаст свой «жигуленок». Покупатель уже есть… Ну так как? Могу я сказать Ире? Понимаешь, «мерседес» может уплыть. На него и так многие зарятся.

Татаринов помолчал, подумал.

– Ладно,– наконец согласился он после мучительных колебаний.

Вера Борисовна тут же позвонила младшей дочери и сообщила ей радостную новость.

Потом супруги Татариновы обсудили, с каким подарком они отправятся на день рождения к старшей дочери, Стелле.

У Веры Борисовны отлегло от сердца: разговоры о детях, кажется, отвлекли мужа от мрачных мыслей.

И все же в эту ночь Игорь Алексеевич долго не мог успокоиться. Встал, наглотался снотворного и только тогда захрапел.

«Ничего, просто у него дурное настроение»,– решила Татаринова.

Бывало и раньше: Игоря Алексеевича вдруг ни с того ни с сего начинали мучить непонятные страхи. Потом, глядишь, все как рукой снимало, и ходил ее муженек веселый, бодрый, радовался жизни.

Засыпала Вера Борисовна в радужных мечтах о том, как зять будет катать ее на роскошной иностранной машине. На зависть друзьям и соседям.

На следующий день, а это было 11 декабря, муж утром отправился на работу, все еще не в очень хорошем настроении, но и не такой грустный, как накануне.

Потом пришли обе дочери. Ира – чтобы похвастаться австрийскими сапогами, Стелла – обсудить праздничный стол по случаю рождения. Вера Борисовна была в семье непререкаемым кулинарным авторитетом. Она сварила своим дочерям кофе, подала к нему домашнее печенье и шоколадные конфеты. За кофе и разговорами время летело незаметно.

– Я бы на твоем месте меньше увлекалась сладким,– пожурила Вера Борисовна старшую дочь.

Стелла уже начала заметно полнеть.

– Пожалела, да? – со смехом ответила Стелла.

– Глупая, ешь сколько хочешь… Боюсь только: станешь толстой – муж разлюбит.

– Мой – никогда!

Стелла жила с супругом, как говорится, душа в душу.

Речь зашла об отце. Мать пожаловалась, что Игорь Алексеевич последнее время неважно выглядит, плохо спит.

– Ну, это можно поправить,– сказала Ира.– У Володи есть знакомый врач. Лечит акупунктурой. Прямо чудеса творит…

– Чем-чем? – не поняла Вера Борисовна.

– Акупунктурой, то есть иглоукалыванием,– пояснила дочь.– Ездил практиковаться в Монголию и Японию… Несколько сеансов – любую болезнь как рукой снимет.

– Это не опасно? – спросила Татаринова.

– Да что ты, мамочка! Не опаснее УВЧ…

– А по-моему,– вмешалась старшая дочь,– папе лучше обратиться к экстрасенсу… Могу устроить.

– Господи,– удивилась Вера Борисовна,– а это еще что?

– Ну, мама, я просто поражаюсь! – всплеснула руками Стелла.– Не знать, что такое экстрасенс! Сейчас даже дети в школе и те…

– Просвети…

– Понимаешь, это что-то вроде гипноза…

– Вовсе нет,– возразила Ира.– Принцип другой… Гипноз – это когда действуют внушением. А экстрасенс – своими биотоками…

Обе дочери пытались разъяснить матери, но та ничего не поняла.

Беседу прервал звонок в дверь. Открывать пошла Ира.

– Мама, там тебя спрашивает какая-то странная женщина,– сообщила она, вернувшись.

– А что ей нужно? – спросила Татаринова.

– Говорит, что скажет тебе лично.

Эту женщину Вера Борисовна видела впервые. Лет сорока пяти, невысокая, худенькая. Вид у нее был взволнованный.

– Я с работы Игоря Алексеевича,– сказала она почти шепотом.– Бухгалтер… Он просил зайти к вам… Кто у вас дома?

– Мои дочки,– ответила Татаринова.

Поведение женщины беспокоило ее все больше.

– Понимаете… В общем, Игорь Алексеевич передал…– Женщина оглянулась по сторонам.– Короче, я должна вам сообщить… Давайте пройдем в квартиру, а то здесь могут… Ну, сами понимаете…

У Веры Борисовны заныло в груди. Она вспомнила настроение мужа в последнее время, а особенно – вчерашний с ним разговор.

– Да-да, проходите,– пригласила Татаринова женщину.– Поговорим в комнате.

– Нет-нет,– поспешно сказала пришедшая, увидев в комнате Иру и Стеллу.– Где-нибудь наедине…

Кухню она отвергла, спальню – тоже.

– Лучше в ванной,– предложила женщина.

Вконец встревоженная Вера Борисовна покорно двинулась в ванную комнату.

Посетительница прикрыла за собой дверь и пустила из крана воду.

– Срочно соберите все ценности и деньги,– сказала она Татариновой.– Только ценности и деньги… Так просил передать вам Игорь Алексеевич… И унесите их из дома. Спрячьте так, чтобы…

– Боже мой! – вконец перепугалась Вера Борисовна.– Что случилось?

– ОБХСС! – сказала женщина.– Сейчас они шуруют в мастерской. Закрыли цех… С минуты на минуту могут нагрянуть сюда… Как мне удалось незаметно уйти с работы, сама поражаюсь…

У Татариновой помутилось в глазах. А в голове билось: «Недаром Игорь предчувствовал… А может, не все говорил?… Господи, неужели?… Сейчас явятся с обыском и все отберут… Нет! Только не это!»

– Куда же нести? – скорее для себя, вслух произнесла Вера Борисовна.

– У вас есть надежные люди? – в свою очередь спросила посетительница.– Знакомые или дальние родственники?

– Надо посоветоваться с Игорем Алексеевичем,– взялась за ручку двери Татаринова.– Позвоню…

– Да вы что! – выпучила глаза женщина.– Какой совет? Его не подпустят к телефону… Неужели вы не понимаете?

– Да, да, да,– сокрушенно произнесла Вера Борисовна.– Игорь предупреждал меня, чтобы я по телефону была осторожна…

– Вот видите… Ну, я пошла… А вы не теряйте ни минуты…

Татаринова проводила женщину до входной двери. А когда зашла в комнату, дочери чуть ли не в один голос спросили:

– Что случилось, мама?

На Вере Борисовне, что говорится, не было лица.

– Беда, доченьки… Выручайте…

И она коротко рассказала, какую только что узнала новость.

– Я знаю, куда нести,– заявила Стелла.

Если ее сестра Ира тоже страшно перепугалась и находилась, можно сказать, в шоке, то Стелла не растерялась.

– У мужа есть приятель,– пояснила она.– Художник. Парень не от мира сего… Не будет ничего расспрашивать… У него есть дача, ну, что-то вроде мастерской… Главвное, за городом… Милиции и в голову не придет искать у него…

На том и порешили.

– И все же,– сказала Стелла,– надо связаться с папой.

Она сняла телефонную трубку.

– Ты что! – в ужасе замахала на нее руками мать.

– Я ничего не буду говорить прямо,– успокоила Веру Борисовну дочь.– Может, отец сам догадается, что и как сообщить…

Она решительно набрала номер мастерской. Ответила женщина.

– Игоря Алексеевича можно? – попросила Стелла.

– Нет его! – грубо ответили на том конце провода, и в трубке послышались короткие гудки.

Деньги и ценности складывали в сумку младшей дочери.

Вера Борисовна достала из дивана пачки с крупными купюрами – всего 23 тысячи рублей. Затем стала доставать из трельяжа драгоценности: двое золотых часов с браслетами стоимостью 1700 рублей, три мужских перстня (тоже из золота) на сумму в 2100 рублей, три золотых кольца с бриллиантами – более 5 тысяч рублей, золотые царские червонцы.

– А шубы, дубленки? – спросила Ира.

– Отец сказал: только деньги и ценности,– ответила Вера Борисовна.

У нее самой разрывалось сердце, когда она открыла шкаф. Там висели дубленки, шуба из норки, соболевый палантин, который она так ни разу и не успела надеть.

– Неужели все это заберут? – с отчаянием произнесла младшая дочь.

Будь воля Веры Борисовны, она набила бы не один чемодан хрусталем, дорогой одеждой, антиквариатом. Но приказ мужа…

– С богом, доченька,– в слезах сказала Татаринова, когда Стелла, одевшись и взяв в руки сумку, пошла к выходу.

Провожала ее Ира. Она машинально глянула на часы: двенадцать тридцать…

С того времени, когда в квартиру позвонила женщина, прошло всего полчаса.

Закрывая за Стеллой дверь, Ира увидела внизу на лестнице двух мужчин.

«Неужели к нам?» – в испуге подумала она, а матери негромко сказала:

– Знаешь, мне показалось, что там – из милиции…

Вера Борисовна не успела даже ответить – раздался звонок в дверь. Татаринова открыла. В квартиру вернулась бледная Стелла. Без сумки.

– Идут к нам… Из ОБХСС,– еле выдавила из себя старшая дочь.– С обыском… Сказали, чтобы никто из квартиры не выходил…

Вера Борисовна чуть не упала в обморок. Ее отпоили валерьянкой.

Началось томительное ожидание.

По словам Стеллы, как только она вышла на лестничную площадку, тот мужчина, что повыше ростом, строго спросил:

– Вы из квартиры Татариновых? Дочь Игоря Алексеевича?

– Да,– только и могла вымолвить Стелла.

– А что у вас в сумке? – последовал вопрос.

Все произошло настолько внезапно, что молодая женщина, растерявшись, призналась:

– Деньги… Ценности…

– Сумочку прошу отдать нам,– властно приказал высокий.– А сами возвращайтесь назад в квартиру и ждите. Будем производить обыск.

Стелла без слов повиновалась.

Высокий мужчина дал указание другому, пониже, пригласить понятых…

Три женщины сидели полчаса, час, другой. Никто в квартире не появлялся. К телефону боялись даже притронуться. И вот так – в неведении и страхе – просидели они до вечера.

Игорь Алексеевич обычно возвращался с работы в четыре. Но минуло пять часов, шесть, а его все не было. Вера Борисовна ходила по квартире сама не своя.

В семь часов вечера пришел Игорь Алексеевич.

– Тебя отпустили? – бросилась к нему жена.

– Кто? – недоуменно спросил Татаринов.

– Милиция…

– Какая милиция? – поразился Игорь Алексеевич.– Я ездил за город, вот и задержался…

Жена и дочери, перебивая друг друга, рассказали о визите с его работы бухгалтера, об изъятии сумки с ценностями…

Татаринов схватился за левую сторону груди и опустился на диван.

В мастерской никакой милиции не было, обыск не производился, цех не закрывали. Игорь Алексеевич никого домой не посылал. Стало ясно, что Татариновы оказались жертвой мошенников.

У Игоря Алексеевича случился сердечный приступ. Врачи, приехавшие на «скорой», констатировали у него обширный инфаркт.

… В сентябре 1981 года старший лейтенант милиции Олег Петрович Шляхов был назначен следователем следственного управления ГУВД Мосгорисполкома. Буквально на следующий день его включили в следственную бригаду, которую возглавлял начальник отдела подполковник Виктор Николаевич Довжук. От него Олег Петрович и узнал впервые о происшествии в Свердловске 11 декабря 1980 года.

– Наша бригада,– вводил Шляхова с курс дела подполковник,– занимается расследованием преступлений, совершенных бандой опасных преступников. Они орудовали в Москве и других городах. Занимались квартирными кражами, разбойными нападениями, мошенничеством… Эпизодов много… В частности, происшествие с семьей Татариновых в Свердловске… Так вот, Олег Петрович. У нас имеется словесный портрет того, кто отобрал сумку с деньгами и ценностями у дочери пострадавшего, Стеллы… Портрет составлен по ее описанию. Он совпадает с внешностью некоего Иванова Владимира Кирилловича…

– А что, его еще не нашли?– спросил Шляхов.

– В том-то и дело, что нашли, Иванов уже находится под стражей. Но вот какая штука: он категорически заявляет, что имеет алиби: 11 декабря, то есть в день, когда так ловко провели Татариновых, он лежал в клинике нервных заболеваний в Москве.

– Насчет «операции» в Свердловске – это действительно ловко,– заметил старший лейтенант.– Можно сказать, прямо-таки артистически… Это же надо, сами отдали двадцать три тысячи и золото!

– Ну, по нашим сведениям, не двадцать три, а около ста тысяч,– сказал Довжук.– Татариновы, видимо, из каких-то соображений занизили сумму.

– Яснр,– кивнул Шляхов.– Откуда у скромного мастера лежат дома такие деньги…

– По всему видно, доходы неправедные. Наши свердловские коллеги занимаются этим вопросом… Но вернемся к Иванову… Из больницы сообщили, что он действительно лежал там на лечении с ноября 1980 по январь 1981 года. И в частности, 11 декабря находился в больнице.

– Может, дочь Татариновых что-то напутала? – высказал предположение Шляхов.– Видела она его мельком, была испугана…

– Понимаете, Олег Петрович, похоже на почерк Иванова. Дерзок, точный психологический расчет. Да вы сами убедитесь, когда ознакомитесь с материалами дела… Одним словом, вам надо разобраться с этим эпизодом. А конкретно: действительно ли Иванов был 11 декабря в московской больнице? – Подполковник улыбнулся.– Человек вы у нас новый, хотим посмотреть, как справитесь с первым поручением.

– Экзамен, так сказать?-тоже улыбнулся Шляхов.

– Ну, это слишком громко сказано. Ведь у вас за плечами уже немалый опыт… В общем, приступайте немедленно. Возникнут вопросы, не стесняйтесь, обращайтесь ко мне…

Как бы там ни было, а Олег Петрович считал поручение Довжука экзаменом. Сколько ему уже пришлось их держать почти за тридцать лет своей жизни!

Шляхов родился в семье военнослужащего, офицера войск связи. По делам отцовской службы семья переезжала из одного города в другой. Это было своеобразным испытанием. Приходилось каждый раз расставаться с привычным окружением, товарищами, школьными учителями, привыкать с новым.

Следующим экзаменом была армия. Олег Петрович попал в морской флот, на крейсер «Комсомолец», на котором проплавал три года. Армейская служба нелегка, во флоте особенно. Часто уходили в длительные походы, а значит, далеко от берега, без увольнительных.

Затем после демобилизации Шляхов поступил работать в милицию, в небольшой городок Алексин Тульской области постовым милиционером.

Казалось бы, служба несложная: прохаживайся по вверенному тебе участку, заметил какое нарушение – прими соответствующие меры. Но очень скоро Олег Петрович понял: для того, чтобы на твоем участке, а значит, и в городе, было спокойно, надо куда больше.

Прошел, к примеру, по улице человек с чемоданом, подозрительно осматриваясь. Шляхов брал это на заметку. Или же несколько праздных молодых людей уж больно внимательно приглядывались к продпалатке. Это тоже не ускользало от внимания постового. Да мало ли еще чего происходило на его глазах, для других, может быть, незаметно, но для Олега Петровича казавшееся примечательным. Он даже завел дневничок, в котором делал каждодневные записи о тех или иных случаях, чем-то привлекших его внимание. Словом, учился смотреть, сопоставлять, анализировать. Зато сведения, за которыми обращались к нему следователи или работники уголовного розыска, помогали раскрытию того или иного преступления. Шляхов не помнит случая, чтобы на его участке хоть одно осталось нераскрытым. Шляхова тянуло к следственной работе, он стал мечтать о ней.

И, когда начальство предложило ему поехать учиться, он без колебаний выбрал Волгоградскую высшую следственную школу.

И снова – экзамен. Многое из школьных знаний забылось. Пришлось основательно засесть за учебники, жертвуя отдыхом, встречами с девушками в кино, на танцах.

На науки Олег Петрович набросился с азартом. Из всех предметов больше всего любил лекции по уголовному праву. Может быть, еще и потому, что читал их доцент В.Г.Беляев, кандидат юридических наук. Аудитория всегда слушала его с большим вниманием.

Итак, позади Высшая следственная школа. Следующий этап – Москва. Здесь Олег Петрович попал на стажировку во Фрунзенское районное управление внутренних дел. После стажировки – там же следователь.

Столица поражала своими масштабами, коловоротом людей, ритмом и темпом жизни. Взять хотя бы число жителей только одного района Москвы – оно равнялось приличному городу. А сколько приезжих!

Но приезжие приезжим рознь. Одни ехали в столицу, чтобы побывать в ее театрах, музеях, картинных галереях, на Ленинских горах, Калининском проспекте, походить по московским магазинам. Другие прибывали с совершенно иными целями. Олег Петрович специализировался по раскрытию квартирных краж, разбойных нападений, а также преступлений, связанных с мошенничеством. И среди преступников ему не раз приходилось встречаться с подобными «гостями» столицы.

Работа следователем во Фрунзенском УВД Москвы тоже явилась экзаменом. И, пожалуй, самым серьезным. Приходилось многому учиться заново. На примере коллег и… на своих промахах и ошибках.

Шляхову повезло: его наставником был Александр Владимирович Папахин, очень опытный и знающий следователь, который, как говорится, сам горел на работе и не жалел других.

Конечно, хотелось еще и еще раз в Третьяковку, и в Большой, и на эстраду, но, увы, служба заполняла почти все время. А иногда даже субботние и воскресные дни. Благо, жена Олега Петровича, Наталья, врач-инспектор Минздрава РСФСР, отлично понимала его и никогда не упрекала. Шляхов считает, что с женой ему тоже повезло.

Правда, для посещения Исторической библиотеки Олег Петрович все же регулярно урывал несколько часов. Его всегда интересовали события давно и не так давно минувших дней, забавные исторические случаи, в основном из судебной практики. Началось с простого любопытства, но потом Шляхов убедился, что это его увлечение помогает в следственной работе. Для установления контакта с допрашиваемыми.

А.В. Папахина перевели в Главное управление внутренних дел Мосгорисполкома. Но он не забыл своего ученика и предложил начальству пригласить на работу в ГУВД способного молодого следователя.

О традициях знаменитой Петровки, 38 Шляхов знал не только из книг и кино. За время работы в Москве он уже успел понять, что за люди работают там: приходилось несколько раз встречаться с ними по службе. Что и говорить, опыта и умения им не занимать. Одним словом, мастера, асы!

И вот теперь Олегу Петровичу предстояло держать очередной экзамен.

Шляхов отправился в больницу, где зимой лежал подследственный Иванов, в прохладный осенний день. По небу тянулись разбухшие тучи. Сквозь них изредка пробивались лучи солнца, и тогда деревья вспыхивали золотом увядающих крон.

Клиника нервных заболеваний состояла из нескольких корпусов. У девушки в белом халате Олег Петрович спросил, где находится директор. Она ответила, что тоже идет туда. Дошли вместе.

– Вот там приемная,– показала спутница на солидную дверь, обитую пластиком под дерево.

Шляхов заглянул в комнату. За столом секретаря никого не было. Зато на одном из стульев для посетителей сидела пожилая женщина.

– К нему?– показала она на директорскую дверь. Шляхов кивнул.

– За мной будете,– предупредила женщина и вздохнула: – Какой уж месяц хожу и все без толку… Твердит как попугай: мест нет, мест нет, подождите, подождите… Как же можно ждать, когда такие мучения?

– А что у вас? – решил поддержать разговор следователь.

– Да не у меня. У дочки.– И она назвала какую-то мудреную болезнь, не знакомую Шляхову.– Где я только не была! – Женщина открыла сумочку, вынула оттуда несколько бумажек.– В горздраве, Минздраве РСФСР, до самого замминистра СССР дошла… Все равно не кладут дочь! Вот как теперь! Своего начальства не слушаются! – Она безнадежно махнула рукой.– Вот поэтому и говорят…

В это время от директора вышел мужчина, и собеседница Шляхова, словно боясь, что ее опередят или вовсе не пустят, быстро шмыгнула в кабинет.

Пробыла она там недолго.

Шляхов зашел к директору, представился и сообщил, что хочет выяснить кое-какие детали пребывания в клинике больного Иванова. А для этого придется поговорить с лечащим и обслуживающим персоналом, ознакомиться с некоторыми документами.

– Пожалуйста,– сказала директор.– Это ваше право. Делайте все, что считаете нужным…

Олег Петрович начал с документов. Согласно им, Иванов Владимир Кириллович поступил на стационарное лечение в клинику нервных заболеваний 18 ноября 1980 года и был выписан 8 января 1981 года. Лежал в мужском неврологическом отделении, в палате номер 215. Диагноз – дискогенный радикулит. Болезнь, которая может схватить и молодого, и пожилого. Можно сказать, болезнь века. Штука не смертельная, но бывает, так скрутит, что не разогнешься от боли. Лечить радикулит трудно, иной раз лежат больные по нескольку месяцев. Эту консультацию Шляхов заблаговременно получил у жены. Словом, был подкован.

Так что срок пребывания Иванова в клинике не вызывал никаких сомнений.

Прием и выписка больного были оформлены надлежащим образом, что подтвердили допрошенные работники клиники. Более того, они помнили, как Иванов поступал и как выписывался. Мужчина он был заметный.

– Такой обаятельный, интеллигентный,– не скрывая восторга, отозвалась об Иванове медсестра из приемного покоя.– Цветы подарил. Представляете, зимой!…

Когда Шляхов спросил у заведующей мужским неврологическим отделением Лукиной, строго ли у них следят за выполнением больничного режима, она категорически заявила:

– Безусловно! Я не хочу лишиться своего места. Любое нарушение пресекается в корне строжайшим образом! Если больной отлучится из клиники без уважительной причины, допустим, на ночь, мы тут же выписываем его… Да что далеко ходить, в прошлом году выписали двоих. Ночь гуляли где-то… Между прочим, один из них лежал в двести пятнадцатой палате, с Ивановым…

– Фамилия того больного?

– Алтаев,– ответила Лукина.

С этим Алтаевым Олегу Петровичу еще пришлось столкнуться…

Одним словом, документы подтверждали: в течение всего времени Иванов лежал в больнице безвыходно. Даже карточка в отделении физиотерапии.

Дело в том, что Иванову были назначены помимо лекарств процедуры УВЧ и электрофореза. Каждое посещение фиксировалось в особой карточке. Сестра, проводившая процедуру, проставляла в ней число и расписывалась.

Так вот, 11 декабря 1980 года Иванов, согласно этому документу, получил сеанс УВЧ и электрофореза. Выходит, он был в Москве, а не в Свердловске…

– Да, все не так просто,– заметил подполковник Довжук, когда Шляхов доложил ему результаты своего ознакомления с архивом клиники.– Было бы просто, стали бы мы тратить на это время и силы? Кстати ваши… Но потерпевшая Татаринова категорически утверждает, что сумку у нее взял человек, похожий на Иванова.

– Значит, кто-то ошибся,– сказал Шляхов.

– Или вводят нас в заблуждение.

– Но в клинике,– возразил Олег Петрович,– по всем документам…

– Документы составляют люди,– перебил его Довжук.– С ними надо поговорить…

– Ладно, может обманывать один, другой… Но ведь все эти карточки, журналы, сводки заполняли несколько человек!

– Сговор или еще что,– пожал плечами подполковник.– Ищите, Олег Петрович, думайте, с какого бока влезть в эту механику…

– И потом,– сказал Шляхов,– об Иванове все отзываются хорошо. Не похож на преступника…

– Не похож,– усмехнулся Довжук.– Еще та фигура! Матерый уголовник! Держал в руках отчаянных бандитов, как дошколят. Его знают в преступном мире многих городов. Достаточно такого факта… Иванов мог приехать, например, в Киев или Краснодар, появиться у главаря какой-нибудь преступной «фирмы» и сказать: мне нужно десять тысяч рублей в течение часа. Отдам через неделю в семнадцать ноль-ноль… И что вы думаете? Ровно через час деньги у него. Десять тысяч копейка в копейку…

– Просто так? – поразился Шляхов.

– Разумеется. Верили на слово. Авторитет!… А через неделю в семнадцать ноль-ноль он возвращал всю сумму. Понимаете, в семнадцать ноль-ноль и ни минутой позже!… Вот что такое Иванов!

После этого разговора Олегу Петровичу самому захотелось посмотреть на этого человека. Вернее, допросить и выяснить отдельные моменты его пребывания в клинике нервных заболеваний.

Допрос Иванова Шляхов провел в следственном изоляторе. Но когда Олег Петрович увидел Иванова, то удивился: неужто этот человек несколько месяцев находится в камере?

Элегантный костюм стального цвета подчеркивал стать и подтянутость его фигуры. На голове – идеальный пробор. Манеры раскованные. Недаром в клинике говорили, что он красивый мужчина. Выразительное волевое лицо, приятный голос. Речь интеллигентная, но в то же время простая.

– Позвольте закурить, Олег Петрович? – попросил он.

Иванов ни разу не назвал Шляхова «гражданин следователь» или «начальник». Словно они беседовали на равных. И курил Иванов красиво, как-то по-особому держа сигарету. Прямо артист, да и только.

– Все говорят: дурная привычка,– усмехнулся Иванов.– Говорят и курят… У меня был знакомый кандидат медицинских наук. Послушали бы его лекции о вреде никотина!… А сам смолит одну папиросу за другой… Хоть бы уж что-нибудь приличное, а то «Беломор!» Я ему всегда говорил: ты, Гриша, как поп, который после молебна только и знает, что поминает черта… Так о чем у нас будет разговор? – неожиданно переключился Иванов.

– О вашем пребывании в клинике нервных заболеваний,– сказал Шляхов.

Манера Иванова держаться обескураживала: не верилось, что перед тобой отпетый преступник.

– Пожалуйста, я готов… Но,– он обаятельно улыбнулся,– далась вам, Олег Петрович, эта клиника… Ну лежал… Сколько врачи предписали… С радикулитом не шутят… Сами не страдали никогда?

– Пока нет.

– Ради Бога, не подумайте, что я вам желаю,– спохватился Иванов.– Пренеприятнейшая штука…

– А вы давно болеете радикулитом?

– Прихватывало давно. Это профессиональное, от спорта. Я ведь имею разряд мастера по борьбе… Но по-настоящему заболел три года назад. Подлечусь – вроде ничего. Но если не убережешься или понервничаешь – все, тут уж хоть кричи.

– У кого лечились?

– У своего участкового врача. В поликлинике.

– А кто вас направил в больницу?

– Точнее будет – направляли… Участковый врач, кто же еще… Я в клинике лежал уже три раза. Можно сказать, родной дом.– Иванов грустно улыбнулся.– Радикулит, как прозвище, пристает раз и навсегда… Кстати, поменьше нервничайте. Врачи говорят, что половина случаев – на нервной почве… Да я и сам убедился на личном опыте.

– И почему же это вы нервничали? – полюбопытствовал Олег Петрович.

– Жизнь теперь такая,– развел руками Иванов.– Сплошные стрессы. Лучше относиться ко всему философски. Помогает. Мир не переделаешь, людям не поможешь. А если и поможешь – тоже зря. Благодарности не дождешься. Только неприятности… Или вы не согласны?

«Да, с ним не соскучишься,– отметил про себя Олег Петрович.– Ишь как разливается. Все время уводит разговор в сторону. Философ».

Он решил перейти к событиям 11 декабря прошлого года.

– Вы, я надеюсь, в чудеса не верите? – Иванов опять продемонстрировал свою обаятельную улыбку.– Раздвоение может быть личности, но не тела… Если я в этот день лежал в палате московской клиники, то как же меня могли видеть в Свердловске?

На это, увы, Шляхов ничего возразить не мог. Он понял: для настоящего допроса Иванова он был еще не готов. Не было фактов, чтобы опровергнуть его алиби…

Он поделился своими впечатлениями с Папахиным, который тоже входил в следственную бригаду Довжука.

– Говоришь, обаятельный мужик,– хмыкнул Александр Владимирович.– Интеллигент… Цветы медсестрам… Это, так сказать, одна сторона медали. Вернее – личина. А вот на самом деле… Послушай, Петрович,– так Папахин обращался к Шляхову наедине,– один эпизод из его уголовной биографии. По этому же делу у нас проходит некто Володин. Дал сегодня интересные показания… Володин занимается спекуляцией антиквариатом, в частности старинными иконами. Так вот, у него кто-то похитил две иконы, каждая из которых стоит двадцать тысяч рублей…

– Иконы украдены из какой-нибудь церкви? – спросил Шляхов.

– Дело в данном случае не в этом… Есть факт: у Володина похитили две иконы. Володин заподозрил в краже одного своего знакомого, Низовского… Тот, конечно, отпирается. Володин решил найти человека, который помог бы ему вернуть иконы. Обратился к кое-кому из своих дружков, таких же дельцов, как и сам. Ему сказали, что это может сделать только Иванов… Их свели. Я имею в виду Иванова и Володина. Иванов пообещал провернуть…

– Интересно,– заметил Шляхов.

– Интересного мало… Грубый бандитский прием… Володин, а также Иванов со своим приятелем Черешней…

– Черешня – кличка? – поинтересовался Олег Петрович.

– Фамилия.

– Уж больно нежная…

– Не дай Бог встретиться с ним, как говорится, в темном переулке,– сказал Папахин.– За ним числится столько краж и разбойных нападений – о-е-ей! Короче говоря, Володин, Иванов и Черешня заманили Низовского на квартиру Володина, пристегнули его наручниками к трубе в ванной комнате и стали допрашивать… Пистолет к виску, а Низовский все же отпирается… Тогда они пригрозили, что наполнят ванну серной кислотой, бросят туда Низовского, растворят до конца и спустят в канализацию… Низовский видит, что с такими, как Иванов и Черешня, шутки плохи. Говорит: берите что хотите, а иконы я не крал… Иванов спокойненько этак заявляет: иконы стоят сорок тысяч, а за то, что сопротивляешься и отнял у нас уже час времени,– с тебя еще двадцать. Штраф…

– Ну и ну! – покрутил головой Шляхов, которому еще не приходилось встречаться с подобным.

– В общем, издевались над Низовским как хотели. Интеллигентный Иванов – больше всех… Кончилось тем, что Низовский написал три расписки по двадцать тысяч. Якобы он должен эти деньги Володину… Эти расписки приобщены к делу… Вот вам и обаятельный Иванов!

– Да-а,– только и мог протянуть Шляхов.

– Это еще что… В прошлом году во время пьянки в ресторане «Русь», это под Москвой, Иванов с дружками настоящий дебош устроили. Со стрельбой из пистолета… Многих обманывала его внешность… Да, а что тебе удалось установить по тому эпизоду?

– Пока не густо,– признался Шляхов.– На допросе Иванов повторил, что лечился в своей районной поликлинике. И якобы направление на стационарное лечение в больницу получил от своего участкового врача… Был я в той поликлинике. Там даже карточки на Иванова нет.

– Как нет?-переспросил Папахин.

– Не нашли, и все. Видимо, Иванов наврал.

Папахин помолчал.

– А знаешь, я на днях записался к зубному,– сказал он.– Искали, искали в регистратуре мою карточку – как сквозь землю провалилась. Новую выписали. Так что бывает,– развел руками Папахин.– С выводами не торопись.

– Но я говорил с невропатологами районной поликлиники. Никто Иванова не помнит. Не обращался… И направления в клинике я никакого не нашел… Остальное оформлено все чин по чину… Прямо ребус какой-то.

– Вот и разгадывай,– усмехнулся Папахин и серьезно добавил: – Ищи кончик ниточки. Только аккуратнее. Это целый коллектив… Врачи!…

Папахин мог и не напоминать Шляхову насчет врачей. Сам Олег Петрович, как, наверное, и многие, относился с большим уважением к людям в белых халатах, к их профессии. И не потому, что его жена врач. Когда нам плохо, мы идем к ним. А идти к доктору без доверия нельзя. Где доверие, там уважение. За их нелегкий труд, за ту ответственность, какую они берут на себя, борясь за наше здоровье, а зачастую и жизнь.

Вот почему, расследуя эпизод с Ивановым, Шляхов отлично понимал, с какой деликатностью он должен вести себя в клинике. И, хотя речь шла об опасном преступнике, любое подозрение, которое он мог своими действиями навлечь на кого-нибудь из медперсонала, было бы непростительным. Следователь не имел права допустить это.

Он решил получше присмотреться к людям, работающим в мужском неврологическом отделении.

Первое, на что обратил внимание Шляхов, посещая клинику, были переполненные палаты. Более того, несколько больных лежало прямо в коридоре. Мест явно не хватало.

Завотделением Лукина пожаловалась следователю:

– К сожалению, наши возможности ограничены. Госпитализируем только тяжело больных. Тем, кому полегче, приходится ждать…

Шляхов вспомнил свой первый визит сюда, сетования посетительницы, которую встретил в приемной директора. И еще подумал: нелегко директору. При всем желании, наверное, всех уважить нельзя. Поэтому и пишут, и ходят по высоким инстанциям…

Когда Олег Петрович вызвал на допрос старшую медсестру мужского неврологического отделения Зинаиду Сидоровну Носову, она тоже начала с больного вопроса:

– Хлопот у нас, конечно, хоть отбавляй. И все почему? Народу кладут больше, чем коек в палатах. Вот и крутишься целый день. И больные тяжелые. Многие не ходячие…

Носовой было пятьдесят лет. У нее крупные грубоватые черты лица и жидкие кудряшки на голове. В отделении она работала пятнадцать лет.

– Иванова помните? – спросил следователь.

– А как же,– ответила старшая медсестра.– Очень даже хорошо помню… Он у нас за последние два года три раза лечился.

– Что вы можете сказать о последнем его пребывании?– задал вопрос следователь.– Когда лег в больницу? Когда выписался?

– Точной даты не помню. Столько времени прошло… Положили его последний раз в ноябре прошлого года, а выписали в январе этого.

– Тяжелое было состояние?

Носова пожала плечами:

– У нас по пустякам не прохлаждаются. Если посчитали нужным положить, значит, нуждался… Спросите врачей.

– А вы как считаете?

– Наше дело маленькое…

Шляхова удивила ее осторожность:

– Но Иванов был ходячий?

– В общем-то да.

«Снова неопределенность»,– отметил про себя следователь.

– Значит, гулял… Мог выйти на улицу…– Олег Петрович как бы рассуждал про себя.

– По отделению ходил,– подтвердила Носова.– А вот насчет улицы не знаю.

– А не отлучался из клиники? – продолжал следователь.– Ну, на день, два?… В частности, 11 декабря прошлого года?

– У нас на этот счет строго,– нахмурилась Носова.– Прознают, что не был на месте хоть одну ночь, тут же выписывают!

Об этом Шляхов уже слышал от других сотрудников и поэтому задал следующий вопрос:

– Скажите, пожалуйста, Иванова кто-нибудь навещал в клинике?

– Кажется, навещали,– подумав, ответила старшая медсестра.– Без этого не бывает

– А кто именно, не помните?

– Точно сказать не могу… Какие-то мужчины,– после некоторой паузы сказала Носова.– У нас столько народу ходит – всех в лицо не запомнишь…

Как ни пытался Шляхов узнать у Носовой какие-нибудь приметы мужчин, посещавших Иванова, та ничего сообщить не могла. И вообще толку от ее показаний было мало. Допрос не дал ничего нового. Выходит, Иванов 11 декабря 1980 года был в больнице. Иначе, по ее словам, и не могло быть.

– А кто был у него лечащим врачом? – задал последний вопрос Шляхов.

– Жигалина,– ответила Носова.– Елена Захаровна. Замдиректора клиники…

«Может, она сообщит что-нибудь интересное?» – подумал Шляхов.

И в тот же день решил навестить заместителя директора клиники нервных заболеваний.

Кабинет Жигалиной располагался на первом этаже большого корпуса, прямо у входа. Шляхову пришлось некоторое время подождать его хозяйку. Он узнал ее сразу, хотя видел впервые. Наверное, по тому, как энергично зашла она в больничный коридор с улицы, на ходу расстегивая модное демисезонное пальто. Открывая дверь своим ключом, она бросила на Олега Петровича вопросительный взгляд.

– Я к вам, Елена Захаровна,– сказал Шляхов.

– Проходите,– кивнула Жигалина, но в кабинет зашла первой.

Комната была куда скромнее, чем у директора.

– По какому вопросу? – продолжала на ходу Жигалина, вешая пальто на крючок, прибитый к боковой стенке шкафа.

Шляхов представился, показал свое служебное удостоверение.

– Интересно,– усмехнулась Жигалина,-чем я могу быть полезной?

– Несколько вопросов насчет одного больного…

– Присаживайтесь,– показала она на стул.

Следователь сел. А Жигалина тем временем облачалась в белый халат и, застегивая пуговицы на манжетах, заметила:

– Пуговицы зачем-то придумали… Одна морока… Не умеют у нас рабочую одежду шить… Нелепо, правда?

– Но, наверное, удобнее, чем длинная мантия с мехом,– откликнулся Олег Петрович.

– Мантия? – удивилась хозяйка кабинета.

– Такова была униформа средневековых врачей,– пояснил Шляхов.– А во время чумных эпидемий они должны были надевать особую робу с устрашающей маской в виде зловещей птичьей головы…

Жигалина рассмеялась:

– Ну и ну! Слава Богу, у нас чумы не бывает, и маска ни к чему.

«Кажется, настрой на разговор получился»,– подумал Олег Петрович и начал:

– Понимаете, Елена Захаровна, меня интересует Иванов Владимир Кириллович… Помните такого больного?

– Иванов, Иванов…– повторила Жигалина.– Ну да, конечно, помню… Дискогенный радикулит… Лежал зимой в неврологическом.

Она поправила волосы, явно уложенные в парикмахерской, потом переложила с места на место какие-то бумаги на столе.

Жигалиной было около сорока лет. Приятный овал лица, минимум косметики. На правой руке – толстое обручальное кольцо и перстень со сверкающим камешком. В серьгах тоже играли бриллиантики.

– Как он попал в больницу?– поинтересовался Шляхов.– По чьему направлению?

– Это можно Выяснить в архиве.– Она взялась за телефонную трубку.

– В архиве на этот счет никаких документов нет,– сказал Олег Петрович.

– Да? – удивилась Жигалина.– Не может быть…

– Я проверял.

– Вот растяпы! – возмутилась она, кладя трубку на место.– А что вы хотите? Людей не хватает, приходится брать совсем еще девчонок. У них на уме… сами знаете что,– оправдывалась Жигалина.– Я постараюсь все это выяснить.

Она что-то черкнула на листке перекидного календаря и добавила:

– Будьте уверены, если документ утерян, виновных мы накажем.

– Мне сказали, что вы были у Иванова лечащим врачом?

– Да, он мой больной,– прямо посмотрела на следователя Жигалина.– А что?

– Вы навещали его каждый день?

– Хотите сказать, делала обход?

– Наверное, вы лучше знаете,– кивнул следователь.

– Вообще-то, почти каждый… Знаете, административные обязанности… Иногда заходила через день. Болезнь Иванова не требовала каждодневного контроля. Радикулит! Лечится медленно – процедуры, лекарственные препараты… Сюрпризов обычно не бывает.

Она снова поправила волосы.

– Давайте уточним,– сказал Шляхов.– Значит, если не каждый день, то через день вы заходили к Иванову в палату?

– Я же говорю: через день – событие редкое. Считайте, ежедневно,– поправила следователя Жигалина.

– Хорошо,– согласился он.– Теперь постарайтесь вспомнить: 11 декабря прошлого года вы осматривали его?

Замдиректора усмехнулась:

– Как же я сейчас вспомню именно этот день? Что это было – понедельник, вторник?…

– Пятница.

– Так-так,– задумалась Жигалина.– Пятница… Скорее всего, была… Да,– повторила она уверенно.– Была.

– Почему вы в этом уверены?

– Потому что в субботу и воскресенье я не работаю. Как все. И по пятницам обязательно делаю осмотр. Впереди – два выходных… В понедельник я тоже посещала его непременно.

– Иванов всегда был на месте? – спросил Шляхов.

– А как же! – воскликнула Жигалина.– Где же ему еще быть?

– Вы не видели кого-нибудь из его посетителем!?

– Чего не знаю, того не знаю,– развела руками Жигалина.– Врачебный обход у нас утром, а посещение больных – с четырех до семи вечера.

Когда Шляхов оформил их беседу как полагается – составил протокол и Жигалина подписала его, она, не удержавшись, спросила:

– Извините за любопытство, а что такое натворил этот Иванов?

– Сами понимаете, зря мы не стали бы вас беспокоить,– ушел от прямого ответа следователь.

Он попросил Жигалину поставить еще одну подпись – под распиской о неразглашении данных предварительного следствия.

– Значит, дело серьезное? – покачала головой замдиректора.

– Серьезное,– подтвердил Шляхов.

Допрос Жигалиной вроде бы определенно указывал: в день происшествия в Свердловске Иванов лежал в клинике.

Ну а если его лечащий врач забыла, что не посещала больного 11 декабря? Или же не хотела признаться, что выполняла свои обязанности неаккуратно…

Олег Петрович допросил врачей, медсестер, нянечек и уборщиц мужского неврологического отделения. Но все почему-то уходили от прямого ответа о том злополучном дне. Мол, дело давнее, и все больные были как будто на месте. А если отлучались, то за этим должны следить врачи. Те, в свою очередь, кивали на медсестер. Однако все уверяли: Иванов не мог нарушить больничный режим.

На допросах чувствовались какие-то недомолвки, недоговоренности. Но что крылось за этим, Шляхов понять не мог.

Может быть, в отделении все было не так благополучно, как уверяли сотрудники? Например, Олег Петрович узнал, что кое-кто из больных был замечен пьяным. Никого из медперсонала за это не наказали.

Часто случалось, что посетители приходили в неустановленное время. И на это смотрели сквозь пальцы.

Некоторые из нянечек не брезговали брать с родственников больных рубли, трешки и пятерки, чтобы якобы лучше ухаживать за пациентами. Знало ли о подобных поборах руководство отделения? Может, знало, но делало вид, что не знает…

Вот Шляхов и гадал: не вызвана ли всем этим такая осторожность на допросах? Не хотят выносить сор из избы…

Словом, полной откровенности Олег Петрович пока добиться не мог. Правда, с одной из медсестер, Тамарой Проценко, следователь еще не поговорил. А именно в тот самый день, 11 декабря, было ее дежурство. Но Проценко в настоящее время находилась в отпуске, уехала в другой город…

– Значит, застопорилось у тебя?– спросил Папахин, когда Шляхов поделился с ним своими трудностями.

– Есть одна мысль,– ответил Олег Петрович.– Допросить больных, которые лежали с Ивановым в одной палате.

– Направление верное,– одобрил Александр Владимирович.

Шляхов снова отправился в больницу. Поднялся на второй этаж, зашел в отделение, в котором ему все было уже так хорошо знакомо. Серый линолеум на полу, запах кухни, фикус с глянцевитыми листьями в холле, где собирались у старенького телевизора больные.

В мужской неврологии, как именовали отделение врачи и пациенты, было тринадцать палат. В основном на восемь и шесть коек. Одна палата двухместная, и еще одна – четырехместная.

В последней, под номером 215, и лежал прошлой зимой Иванов.

Старшую медсестру следователь застал в своей комнате. Она оформляла какие-то документы пожилому мужчине. Дождавшись его ухода, Олег Петрович сказал Носовой:

– Мне хотелось бы выяснить, кто из больных лежал в одной палате с Ивановым.

– А он, считай, в основном лежал один,– ответила Носова.

– Богато живете,– заметил следователь.– В палате-то на четырех человек…

– По распоряжению Жигалиной.

– За что же такие привилегии были Иванову? – спросил Олег Петрович.

– Чтобы не заразил других. У него был гепатит.– Пока Шляхов вспоминал, что это за болезнь, Носова пояснила: – Инфекционная желтуха. Еще называется болезнь Боткина.

– Знаю, знаю,– кивнул следователь.

Он вспомнил, какой переполох произошел в школе, когда узнали, что один из учеников заболел желтухой. Были прекращены занятия, объявлен карантин, и всех заставили обследоваться в поликлинике…

– Но почему Иванова не перевели в инфекционную больницу? – поинтересовался Шляхов.

Носова ничего толком объяснить не могла.

– Хорошо,– сказал Олег Петрович,– но вы, то есть медперсонал, который имел контакт с Ивановым, принимали какие-нибудь предохранительные меры, чтобы не заразиться?

Медсестра отрицательно покачала головой.

– Ну а больные как? – все больше удивлялся Шляхов.– Наконец, кушали в одной столовой…

– Не общался он,– сказала Носова.– Ел отдельно в палате…

– Подождите, подождите,– вдруг вспомнил следователь.– Мне ваша заво!делением говорила, что вместе с Ивановым лежал Алтаев. Вы, наверное, помните, его еще выписали за нарушение режима?

– Но я-то тут при чем? – вдруг взмолилась Носова.– Алтаева приказали положить в двести пятнадцатую палату врачи. У них и спрашивайте.

– Кто поместил?

– Убей меня Бог, не помню,– ответила Носова.

Вечером после работы Шляхов спросил у жены, можно ли держать в неврологическом отделении инфекционного больного.

– Ни в коем случае,– категорически ответила она.– Грубейшее нарушение. За такие вещи можно схлопотать выговор, а то и похуже…

Случай с Ивановым, таким образом, трудно было объяснить. Уж кто-кто, а Жигалина, как заместитель директора клиники, должна была понимать, что к чему. Зачем ей было брать на себя такую ответственность? Почему она подвергала риску заразить себя, работников отделения и при этом не думала о своем служебном положении?

И еще. В больнице и так не хватает мест, а Жигалина дала указание предоставить четырехкоечную палату одному человеку.

На следующий день Шляхов позвонил Жигалиной и попросил зайти к нему.

– Срочно? – спросила замдиректора клиники.

– Желательно сегодня,– сказал следователь.

Жигалина приехала после обеда.

– То, что Иванов лежал в палате один,– вынужденная мера,– объясняла она.– Видите ли, у Иванова подозревали гепатит.

– Подозревали или он действительно болел желтухой?

– Болел,– коротко ответила Жигалина.

Вела она себя несколько начальственно и на все вопросы отвечала самым категорическим тоном.

– Вы вызывали инфекционного врача?

– Я сама врач,– усмехнулась Жигалина.– И достаточно опытный, уверяю вас.

– Но держать заразного больного…– начал было Олег Петрович.

– Поэтому мы изолировали его от остальных,– перебила следователя Жигалина.– Даже кормили в палате, чтобы исключить контакт с другими больными.

– Но это нарушение,– не удержавшись, резко сказал Шляхов.

– В какой-то степени, да,– согласилась замдиректора.– Но попробуйте встать на мое место. Человека кладут в больницу с заболеванием нервной системы. Подчеркиваю, нервной! И вдруг я обнаруживаю у него гепатит. Сразу оговорюсь: форма не острая… Так что же прикажете делать? Переводить его в другую больницу? Дополнительно травмировать? – Она посмотрела на Шляхова долгим взглядом и, не дождавшись ответа, продолжила: – Я приняла, на мой взгляд, самое правильное решение: оставить Иванова в неврологическом отделении… Хорошо, пусть меня за это накажут. Но моя совесть врача спокойна.– Жигалина помолчала и добавила: – Для вас он – преступник, а для нас просто больной. Мы должны прежде всего думать о его здоровье, как его вылечить… Между прочим, на войне даже врагу я была бы обязана оказать врачебную помощь. Понимаете, получая диплом после окончания института, я давала клятву Гиппократа! – уже с пафосом закончила Жигалина.

После допроса Шляхов зашел к Папахину.

– Значит, говоришь, защищалась, как лев? – сказал тот, выслушав Олега Петровича.

– Не пойму только, кого она защищала,– поправил Шляхов.– Что были допущены грубые нарушения – ясно. Но меня смущает еще одно обстоятельство. Выяснилось, что Жигалина лечила в клинике только Иванова. Понимаешь? Только один подопечный.

– Чем она это объясняет? – спросил Папахин.

– Говорит, лечила Иванова с первого раза его поступления в клинику. А теперь якобы ее нагрузили столькими административными делами, что на других больных, нет времени.

– Что же получается,– подытожил Александр Владимирович.– У Иванова персональный врач, персональная четырехместная палата, и даже еду ему приносят отдельно…

– Прямо номер люкс в гостинице,– кивнул Шляхов.

– А почему она допустила, что некоторое время с ним лежал Алтаев?

– По ее словам, она была категорически против, но настоял врач Алтаева.

– И это несмотря на то, что Алтаев мог заразиться?– покачал головой Папахин.

– Вот я и хочу выяснить. Насчет гепатита, насчет Алтаева и другого-прочего… Правда, Алтаева выписали из клиники девятого декабря. За два дня до одиннадцатого числа.– Олег Петрович посмотрел на часы – Я пошел. Жду Алтаева на допрос.

– Когда закончишь, дай знать,– попросил Папахин.– Проведем опознание. Может, кое-кто из соучастников Иванова навещал его в больнице…

Вадиму Алтаеву шел двадцать первый год. Невысокого роста, смуглый, с монгольским разрезом глаз, он был явно напуган вызовом в милицию.

Шляхов постарался успокоить его и спросил:

– Чем болеете?

– Рука иногда отнимается,– как-то по-детски пожаловался парень.– А я работаю маляром…

– Когда поступили в клинику нервных заболеваний?– задал вопрос следователь.

– В прошлом году, первого декабря…

– В какой палате лежали?

– В двести пятнадцатой. Очень хорошая палата, большая, два стола, цветной телевизор… И еще только один человек.

– Как звали вашего соседа?

– Владимир Кириллович,– с нескрываемым уважением произнес Алтаев.– Мастер спорта по борьбе, выступал на международных соревнованиях. И вообще– мужчина в порядке.

– В каком смысле?

– Да стоит на один только костюмчик посмотреть! «Адидас»! Красного цвета, здесь белые полоски,– показал вдоль рукава опрашиваемый.– Рублей триста стоит, не меньше.

Он постепенно успокоился и разговорился. По его словам, Иванов жил в больнице, словно у Христа за пазухой. Готовили ему отдельно – бифштексы, цыплят табака и другую снедь. Друзья приносили шампанское и коньяк.

– Он даже курил в палате,– сказал Алтаев.– «Мальборо»…

Про цветной телевизор, изысканную кухню и курение в палате Шляхову раньше никто не говорил. И все, что сообщил Алтаев, сильно насторожило следователя.

«По мановению чьей же волшебной палочки был создан такой комфорт? Можно сказать, роскошь?» – думал Олег Петрович.

Когда он коснулся вопроса, за что Алтаев был выписан из клиники, тот запальчиво произнес:

– Иванову можно, а мне нельзя, да?!

– Что именно можно? – уточнил Шляхов.

– Так он в любое время уезжал из больницы! На своих «Жигулях»! Машина все время у корпуса стояла…

– И часто он отлучался? – спросил следователь, с волнением поняв, что наконец-то приближается к тому, что безуспешно пытался выяснить столько времени.

– За восемь дней, которые я лежал в больнице, он раза четыре уезжал. На всю ночь. А мы с приятелем всего один раз – и нас тут же турнули… Конечно, Владимир Кириллович с Жигалиной вась-вась. Я его просил, чтобы он поговорил с ней. Он пообещал, но так ничего и не сделал… Я звонил ему в больницу несколько дней подряд, но его там не было… Ни утром, ни днем, ни поздно вечером…

– Постойте, постойте,– сказал Шляхов,-уточните, когда именно вы звонили ему.

– Меня выписали девятого,– стал загибать пальцы Алтаев.– Я названивал десятого, одиннадцатого, двенадцатого. И все впустую. Даже попросил медсестру записать номер моего телефона, чтобы Иванов обязательно позвонил ко мне домой…

– Вы не помните, кто именно записывал ваш телефон?

– Тамара. Я ее по голосу узнал…

Тамара Проценко – это та самая медсестра, которая находилась в отпуске…

– И Владимир Кириллович звонил вам?

– Какое там! Он, наверное, даже забыл, как меня звать… Что я для него? Мелочь… Если он с самим Александром Медведем дружил… Если наш знаменитый борец, олимпийский чемпион… Иванов рассказывал, что знаком с ним…

Уточнив кое-какие детали, Олег Петрович сказал:

– К вам будет еще одна просьба, Вадим… Вы сможете опознать по фотографиям людей, которые навещали в клинике Иванова?

– Это запросто,– с готовностью согласился парень.

Шляхов позвонил Папахину. Было проведено опознание. Алтаев указал на три фотографии. На одной был изображен сам Иванов, на другой – его приятель Черешня, на третьей – некто Соснов…

– Вот эти,– пояснил Алтаев, показывая на Черешню и Соснова,– приходили в больницу чуть ли не каждый день… Все в фирмовых шмотках…

– О чем они говорили? – задал вопрос Папахин.

– Откуда я знаю… Когда они начинали выпивать и закусывать, я выходил из палаты… Неудобно…

Подписав протокол опознания, Алтаев ушел.

– Кажется, одна серьезная зацепка есть,– сказал Шляхов.

– Имеешь в виду звонки Алтаева в больницу? – спросил Александр Владимирович.

– Ну да! Иванов ни разу не подошел к телефону. Ни десятого, ни одиннадцатого, ни двенадцатого декабря… Медсестра все время отвечала, что Иванова в палате нет.

– А может, она просто не хотела утруждать себя? К тому же вроде бы пациентам запрещено пользоваться служебным телефоном,– размышлял Папахин.

– Алтаев говорит, что был с той медсестрой в хороших отношениях… И потом, кого звали к телефону? Иванова! Насколько я знаю, все нянечки и медсестры рады были услужить ему.– Олег Петрович вздохнул.– Жаль, все еще не могу допросить Тамару…

– Процепко? – уточнил Папахин.

– Да. В отпуске она. Но скоро приедет…

Шляхову удалось выяснить, что в декабре 1980 года в палате номер 215 вместе с Ивановым лежал еще один больной – Шухмин Юрий Карпович. Следователь вызвал Шухмина повесткой.

Свидетелю было тридцать лет. Высокий, худощавый, с заметным шрамом у виска. Из его анкетных данных следовало, что Шухмин нигде не работает, так как является инвалидом второй группы. Несколько лет назад он получил черепно-мозговую травму – попал на мотоцикле в аварию. Периодически ложился в больницу.

– Когда лежали последний раз? – спросил Шухмина следователь.

– Ну, зимой… Прошлой…– после долгого размышления ответил Шухмин.

Олег Петрович уже обратил внимание на то, что у допрашиваемого как бы заторможенное мышление. Прежде чем ответить на вопрос, он некоторое время думает.

«Вероятно, это результат травмы»,– решил Олег Петрович.

– Где лежали? – продолжал он допрос.

– В клинике… этой… нервных болезней…

– Какого числа госпитализировались?

Шухмин надолго уставился в пол.

– Точно сейчас не помню,– наконец ответил он и добавил: – Как получил направление…– Судя по талону направления на госпитализацию, выданному Шухмину в районной поликлинике, и записям в истории болезни, это произошло 11 декабря 1980 года.

В день, когда случилось происшествие в Свердловске!

– Жена собрала вещи… поехал в больницу… Положили в тот же день…

– А номер палаты можете назвать? – спросил Олег Петрович.

– У входа сразу, направо…

– Двести пятнадцатая? – подсказал Шляхов.

– Да, двести пятнадцатая,– кивнул Шухмин.

– Когда вас поместили в нее, кто там еще был?

– Мужчина. Борец бывший.– Шухмин наморщил лоб.– Иванов Владимир Кириллович.

– Он куда-нибудь отлучался за время вашего пребывания в больнице? – задал вопрос следователь.

– Нет. Все время был на месте.

– А когда вас выписали?

– Через две недели…

У Шляхова, что называется, опустились руки.

Выходит, у Иванова на самом деле алиби?

Олег Петрович задал еще несколько уточняющих вопросов и предъявил Шухмину для опознания фотографии людей, которые, как показал Алтаев, навещали Иванова в больнице,– Черешни и Соснова. Шухмин сказал, что никого из предъявленных на снимках никогда не видел, в том числе Черешню и Соснова.

Шляхов отпустил свидетеля.

«Что же делать? – размышлял Олег Петрович.– Пойти к начальству и доложить, что я зря трачу время? Что надо искать другого человека, который действительно обобрал Татариновых?»

Шляхов прикидывал так и эдак. Факты вроде говорили: Иванов тут ни при чем.

«Но все ли я проверил? – еще и еще раз спрашивал себя следователь.– И так ли уж непреложны добытые факты?»

Правда, были показания Жигалиной и Шухмина. А что, если…

Вот это «если» и не давало покоя Шляхову.

В тот же день поздно вечером он опять отправился в клинику. Шел мокрый снег, дул сырой ветер. Холод пробирал до костей.

Шляхов постучал в дверь больничного корпуса. Открыл ночной вахтер, пожилой мужчина. Он был в валенках, теплой стеганой безрукавке.

– Кого тебе в такую позднь? – не очень приветливо спросил вахтер.

– Следователь я,– показал свое удостоверение Шляхов, стряхивая с плеч комья липкого снега.

– А-а-а! – протянул ночной страж больницы и пропустил Олега Петровича, заперев на ключ входную дверь.– Из начальства-то никого нет,– уведомил он следователя.

– Мне начальство не нужно,– ответил Шляхов.– Хочу с вами побеседовать.

Через несколько минут они сидели в теплой каморке вахтера. Тот разливал горячий чай из термоса в граненые стаканы.

Федор Терентьевич Кулаков – так звали вахтера – рассказал следователю, что служит в больнице уже три года. Он давно на пенсии, похоронил жену. Дома одному тоскливо, особенно по ночам. Вот и решил устроиться в клинику. Не так чувствуется одиночество, да и прибавка к пенсии.

Олег Петрович расспросил Кулакова, не помнил ли он Иванова? Описал его внешность.

– Такой представительный?– показал руками вахтер.– Лицо гладкое, волосы прилизаны один к одному? С золотым перстнем?… Как же, помню… Он еще у подъезда нашей больницы машину держал.

– Да, да,– кивнул следователь, вспомнив показания Алтаева.

– Один раз я с ним стычку имел,– продолжал вахтер.– А получилось вот как… Дежурю я, значит. Стук в дверь. Это прошлой зимой было… Открываю – трое мужчин. Тот самый ваш, он еще в красном спортивном костюме был, без всяких направляется к кабинету нашего замдиректора, Жигалиной… Я останавливаю: куда, мол, идете? Он мне: спокойно, папаша, свои… А сам ключом открывает дверь… Я, значит, протестую. Мало ли что?… Тут Жигалина появляется с улицы. В шубе. Не успел я и рта раскрыть, она мне говорит, что сама дала тому товарищу ключ…

– Как-как?– переспросил Шляхов.

– Жигалина объяснила, что это ее хороший знакомый, тоже врач. Мое дело маленькое. Начальство есть начальство… Зашла она с тем…

– Ивановым?– уточнил следователь.

– Зашла с Ивановым в свой кабинет… Пробыли там минут десять. Вышли. Он уже в костюме, рубашке, лохматой шапке… Потом все четверо – Жигалина, Иванов и те двое, что пришли с ним,– сели в машину Иванова и уехали…

Сообщение Кулакова очень насторожило следователя. По словам вахтера, Иванов несколько раз приходил по вечерам в кабинет Жигалиной в ее отсутствие. И часто не один, а с друзьями. Переоблачался в дубленку и уезжал на машине. Не возвращался до утра…

– Ну вот тебе и еще одна ниточка,– сказал Шляхову Папахин, когда они на следующий день обсуждали новости, добытые Олегом Петровичем.– Даже не ниточка, а, по-моему, целая веревочка.

– Да,– согласно кивнул Олег Петрович,– уж очень подозрительно, что Иванов в таких доверительных отношениях с Жигалиной… Я вызвал Кулакова провести опознание… Уверен, что те двое спутников Иванова – из его банды.

Пожилому вахтеру предъявили фотографии. Он безошибочно указал на Иванова. Опознал он также и Черешню с Сосновым – это они были с Ивановым в тот вечер, когда вместе с Жигалиной уехали на машине. Помимо этой троицы вахтер опознал еще одного человека – некоего Вячеслава Зыкова. Он тоже видел его как-то с Ивановым…

– Зыков арестован два дня назад,– сказал Папахин.– В прошлом году вышел на свободу, отсидев очередной срок в колонии. Но, видать, наказание не пошло ему на пользу. Снова занялся кражами, грабежами… Посмотри, Петрович, какие дела творили Со-снов и Зыков.– Папахин достал документы.– Протокол допроса потерпевшего. Вчера допросили…

Шляхов взял бумаги.

– Понимаешь,– объяснял Папахин,– у Соснова были соседи. Как-то Соснов оставил у хозяина – Роберта Зефирова – туго набитый портфель. Сказал: пусть полежит один день. И взял с Зефирова слово, что тот не будет знакомиться с содержимым… Почитай, что там было дальше…

Олег Петрович погрузился в чтение.

Роберт Зефиров, в частности, показал:

«…Я не удержался и открыл портфель, оставленный мне на сохранение Сосновым. В портфеле находились завернутые в материю белого цвета деньги, примерно 5-6 пачек, перетянутые аптекарской резинкой. Пачки состояли из купюр достоинством в 50 и 100 рублей. Помимо этого в портфеле был сверток длиной около десяти сантиметров, тоже из белой материи, через которую просвечивали золотые монеты. Я увидел еще несколько золотых слитков неправильной формы, размером приблизительно со спичечный коробок. Еще в портфеле был сверток с большим количеством ювелирных изделий из золота и бриллиантов. Весил этот сверток примерно полтора килограмма. В портфеле были и еще какие-то свертки, но я их содержимое не смотрел…»

Как следовало из протокола допроса Зефирова, Соснов, забрав портфель, по каким-то своим приметам заподозрил, что сосед все же поинтересовался, что в нем лежит.

Шляхов читал дальше:

«…Между 23 и 24 часами ко мне в квартиру пришел Соснов и потребовал, чтобы я вышел с ним на улицу. Я вышел. У подъезда стояли две машины: одна Соснова – ВАЗ-2106 белого цвета, вторая – ВАЗ-2101 такого же цвета. В машине Соснова находились двое мужчин. Соснов велел мне сесть на заднее сиденье. Мужчины сели слева и справа от меня. Соснов был за рулем. Мы поехали. Следом тронулась другая машина, заполненная мужчинами…»

– Прямо как в кино,– усмехнулся Шляхов.

– Ты дальше, дальше читай,– откликнулся Папахин.– Еще почище, чем в кино…

По словам Зефирова, его привезли на какую-то дачу под Москвой по Ярославскому шоссе. Завели в дом.

«…Соснов спросил меня, зачем я лазил в его портфель,– показывал пострадавший.– Я ответил, что не лазил. Тогда Соснов зашел мне за спину, накинул на шею мокрое полотенце и стал душить. Я потерял сознание. Очнувшись, я сказал Соснову, что заглядывал в портфель, так как он хранился в моей квартире, а она не камера хранения. Соснов достал пистолет, передернул затвор и сказал, что если я не буду отвечать на его вопросы, он меня пристрелит. Как собаку. Соснов спросил, донес ли я в милицию о том, что видел в портфеле. Я не успел ответить, как он ударил меня по зубам чем-то металлическим. Я упал. Меня били ногами. Потом Соснов вынул нож с выдвигающимся лезвием и порезал мне подбородок. После этого он сказал, что я должен ему заплатить штраф 3 тысячи рублей. За то, что я лазил в портфель и он со своими знакомыми потерял на меня время. Все это продолжалось до четырех часов утра. Перед тем как отвезти меня домой, Соснов сказал, что если я донесу в милицию о портфеле и о том, что происходило на даче, мне будет очень плохо…»

– Соседи видели, как увозили Зефирова,– сказал Папахин, когда Шляхов кончил читать.– Видели его и утром. Дворник, в частности. Избитого, с порезанным лицом, когда Соснов привез Зефирова домой. Так вот, среди истязателей был также Зыков.

– А почему Зыкова арестовали так поздно? – поинтересовался Олег Петрович.

– Скрывался. То на даче, то у своих родственников на улице Менжинского. Сам понимаешь, без прописки.

– Где, где? – переспросил Шляхов.

– На улице Менжинского.

– Менжинского, Менжинского…– повторил несколько раз Олег Петрович: это ему что-то напоминало.

Он пошел в свой кабинет, но не дошел. Вернулся. Папахин удивился.

– Вспомнил! На улице Менжинского проживает Шухмин! – выпалил с порога Шляхов.

– Сосед Иванова по палате?

– Ну да!

Папахин схватился за телефон.

Буквально через полчаса было установлено, что Шухмин является племянником… Зыкова.

Вызванный срочно на допрос Шухмин снова повторил свои показания: лег в больницу 11 декабря 1980 года по направлению районной поликлиники. По словам свидетеля, Зыков не посвящал ни Шухмина, ни его жену в свои дела. Где Зыков бывал, с кем встречался, они не знают.

Жена Шухмина подтвердила слова мужа. Но внесла интересное добавление: ее супруг лег в больницу по настоянию дяди, то есть Зыкова.

– Понимаете,– рассказывала она,– пришел утром Вячеслав Васильевич и говорит: Юра, тебе надо срочно лечиться… Я даже в толк не взяла, почему срочно… Зыков ушел куда-то с моим мужем. Потом они вернулись уже с направлением в больницу… Я собрала Юру: дала смену белья, зубную щетку, пасту, ну, словом, все, что нужно для больницы.

– А вы точно помните, что это было одиннадцатого декабря? – еще раз спросил Олег Петрович.

– Вроде бы,– пожала плечами Шухмина.– Надо посмотреть, у нас где-то лежит справка о пребывании мужа в больнице…

Шухмину послали за справкой. В ней было указано, что Шухмин Ю. К. действительно был госпитализирован в клинику нервных заболеваний с 11 по 30 декабря 1980 года.

Справку подписала Жигалина Е. 3.

– Опять Жигалина,– покачал головой Папа-хин.– Что же все-таки связывало ее с Ивановым?

– Попытаюсь выяснить,– заверил Олег Петрович.– Во всяком случае, сдается мне, что Иванов крутил заместителем директора клиники, как хотел…

На следующий день в конце работы Шляхов позвонил в больницу и узнал, что Тамара Проценко вышла на работу и дежурит в ночь. Олег Петрович решил не откладывать допрос на завтра и поехал в клинику.

В мужской неврологии стояла непривычная тишина. Больных не было видно ни в коридорах, ни в холле: телевизор, как сказала Проценко, испортился.

Когда следователь появился в отделении, она подрезала кончики стеблей чуть увядших астр и снова ставила в вазу на своем столе.

– Любите цветы? – спросил Шляхов, представившись.

– Очень,– просто и искренне призналась девушка.– С ними совсем другая обстановка. Настроение. Жаль, стоят недолго…

– А вы не пробовали подержать их сначала в отработанном фиксаже?– спросил Олег Петрович.

– В фиксаже? – удивилась медсестра.

– Да, в обыкновенном фиксаже после обработки фотопленки. Надо опустить концы стеблей на полчасика.

– Никогда не слышала… А почему в нем?

– Биологи считают, что все из-за серебра, которое содержится в эмульсии пленки и остается в фиксаже… Больше двадцати дней будут стоять цветы свежими, словно только что с куста…

Это Олег Петрович совсем недавно вычитал в газете.

– Надо попробовать,– улыбнулась Тамара.

Шляхов поинтересовался, давно ли она работает в клинике.

– Третий год. Пришла сюда после окончания медучилища.

– И нравится?– полюбопытствовал следователь.

– Помогает.

– В чем?– не понял Шляхов.

– Я учусь на вечернем отделении мединститута.

– Значит, быть врачом – ваше призвание?

– Так получилось,– скромно улыбнулась девушка.– Вообще-то я мечтала стать музыкантом. Очень люблю арфу. По-моему, самый лучший инструмент.– Она махнула рукой.– Да что теперь говорить…

– Почему же,– возразил Олег Петрович.– Если есть желание…

– Поздно…

– Никогда не поздно осуществить свою мечту… Знаете, Тамара, я недавно прочитал любопытный факт. Это случилось в середине прошлого века, приблизительно в это же время года. Правда, не в Москве, а в Петербурге… В госпитале при Медико-хирургической академии дежурил двадцатитрехлетний ординатор… В этот же вечер там дежурил офицер, тоже довольно-таки молодой человек… Они познакомились, вместе скоротали ночь. Подружились… Лекарю предстояло стать знаменитым химиком и известным композитором… Офицер тоже прославил русское музыкальное искусство…

Олег Петрович замолчал. А Тамара нетерпеливо спросила:

– Кто же это были?

– Лекарь – Бородин, офицер – Мусоргский.

Девушка вздохнула:

– Нет, у меня не получится… Времени нет… У меня на руках больная мама и сестренка…

«Вот почему у нее не по годам такое озабоченное лицо»,– подумал Олег Петрович.

– Тамара Николаевна,– решил он перейти к делу,– я вот по какому вопросу… Вы помните, как прошлой зимой у вас в двести пятнадцатой палате лежал больной Иванов?

По лицу медсестры пробежала тень.

– У нас только^и разговоров об этом,– сказала Проценко.– Все шепчутся по углам, какие-то слухи ходят… А это правда, что Иванова арестовали?

– Да, он находится под стражей,– кивнул следователь.– Меня интересует одна деталь…

И он напомнил девушке об Алтаеве, которого выписали из клиники за нарушение больничного режима.

– Звонил Алтаев сюда после выписки? – спросил Шляхов.

– Прямо телефон оборвал,– ответила Проценко.– Все просил позвать Иванова… А я как ни загляну в палату – Владимира Кирилловича нет.

– Сколько раз звонил Алтаев?

– Дня три подряд… Телефон свой просил передать Иванову. Но как я передам, если больной отсутствует?

– Выходит,– с трудом скрывая волнение, уточнил Шляхов,– Иванова не было десятого, одиннадцатого и двенадцатого декабря, так?

– Да. Это я очень хорошо помню. Палата была пустая…

– Как пустая? – удивился следователь.

– Никого не было,– пожала плечами Тамара.

– А Шухмин? – спросил Шляхов.

Для того чтобы Проценко поняла, о ком идет речь, он обрисовал племянника Зыкова.

– Так Шухмина положили к нам потом, позже. Дня через три-четыре.

Это сообщение вносило неразбериху: по документам Шухмин лег в клинику 11 декабря. Выходит, документы не соответствуют действительности?

Олег Петрович вдруг почувствовал себя словно в детской игре «холодно-горячо». На этот раз, кажется, он вплотную приблизился к цели…

Перешли к взаимоотношениям Иванова с Жигалиной. По словам Тамары Проценко, заместитель директора навещала своего пациента и по вечерам. Иногда они уединялись в палате на длительное время. Бывала Жигалина и тогда, когда к Иванову приходили приятели с коньяком. Из палаты номер 215 доносились оживленные голоса…

– Вам было известно, что у Иванова подозревался гепатит? – задал вопрос следователь.

– Впервые слышу! – удивилась Проценко.– Кто же держит инфекционного больного в нашем отделении?– в свою очередь спросила она.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что о частых и длительных отлучках Иванова знал почти весь персонал.

– Но почему никто не признался мне в этом? – покачал головой Шляхов.

Девушка пожала плечами.

– Вы пришли и ушли,– сказала она,– а им тут работать. Сболтни лишнее – Жигалина потом… Она такая! Чуть что – выговор вкачу, выгоню… Боятся ее…

– Но вы-то не боитесь.

– А что мне Жигалина? – с каким-то вызовом произнесла Проценко.– Я сама скоро буду врачом… Да и вообще терпеть не могу подхалимаж…

Это был, по существу, первый человек, кто говорил со следователем откровенно и прямо.

Медсестра дала понять, что у нее много дел – дежурство как-никак. Шляхов закончил допрос, попросив девушку прийти в свободное от работы время в следственное управление. Она согласилась.

Дальше события развивались по закону снежного кома.

Изъяв из клинического архива историю болезни Шухмина, Шляхов послал интересующие его документы в научно-технический отдел ГУВД Мосгорисполкома на экспертизу. В ходе исследования было установлено: в записях дат в талоне направления на госпитализацию Шухмина и в истории его болезни имеются подчистки и исправления.

На самом деле Шухмин был направлен и лег в клинику не 11 декабря, а 14-го.

На допросе он признался, что лечь в больницу его упросил дядя, Зыков, соучастник преступлений Иванова.

Подделала документы не кто иной, как Жигалина. Пользуясь своим положением замдиректора, она брала в архиве нужные ей бумаги.

Оставалось неясным, как появились записи в карточке Иванова в кабинете физиотерапии о сеансах УВЧ и электрофореза 11 и 12 декабря. Однако и это вскоре прояснилось.

Шляхову удалось установить, что медсестра кабинета физиотерапии Баранчикова была на больничном листе по уходу за дочкой со 2 по 21 декабря.

– Как же так получается,– спросил у нее Олег Петрович,– вы были на бюллетене и в то же время делали процедуры Иванову? Ведь в карточке стоят ваши подписи.

Баранчикова тут же призналась, что по просьбе Жигалиной она выписала на имя Иванова липовую карточку, на самом же деле он процедур УВЧ и электрофореза ни 11, ни 12, ни 13 декабря не проходил. Более того, чтобы записи в карточке выглядели правдоподобно, Жигалина дала ей авторучки с пастой разного цвета – черной, зеленой, фиолетовой, синей.

«Разговорилась» и старшая медсестра мужского неврологического отделения Носова. Она «вспомнила», что Иванов действительно отсутствовал в больнице несколько дней, а именно: 10, 11 и 12 декабря. Жигалина чуть ли не каждый час звонила в отделение и спрашивала, не появился ли ее подопечный. При этом сильно переживала, все время повторяя: «Володя так подводит меня, так подводит…»

Когда все в клинике почувствовали, что дни пребывания Жигалиной на своем ответственном посту сочтены, неожиданно вернулась память и к другим нянечкам и медсестрам.

Удалось установить, что Жигалина оказала услугу не только самому Иванову, но и его матери. Замдиректора оформила документы, по которым та якобы находилась на лечении в клинике. По материалам, представленным Жигалиной во ВТЭК, Иванова была признана инвалидом второй группы…

Шляхов вызвал на допрос заместителя директора клиники нервных заболеваний.

– Елена Захаровна,– обратился к ней следователь,– расскажите, пожалуйста, о ваших истинных взаимоотношениях с Ивановым.

– Какие еще взаимоотношения! – возмутилась Жигалина.– Я лечила его, и только!

– А чем объяснить ваши совместные поездки в ресторан «Русь»?– спокойно спросил Олег Петрович.– Причем в то время, когда Владимир Кириллович лежал в вашей клинике и не имел права покидать больницу?… Почему вы дали ему ключ от своего кабинета?… С какой целью оставались у него в палате по вечерам один на один?

– Ну, знаете! – аж задохнулась от гнева Жигалина.– Вы… Вы думаете, что говорите?! У меня муж, ребенок!…

– О них вы почему-то забыли, когда обеспечивали алиби Иванову, занимаясь подлогом,– парировал следователь.

Жигалина накинулась на следователя с бранью и оскорблениями, грозила, что будет жаловаться за клевету и ложь. Олег Петрович был готов к этому и молча выслушал ее, дав выговориться. Затем он предъявил показания сослуживцев и других свидетелей, заключения экспертизы. Но Жигалина отказалась отвечать на вопросы Шляхова.

Так продолжалось несколько раз. Но все-таки факты и улики, добытые следствием, в конце концов, что называется, приперли ее к стенке.

Жигалина призналась, что по просьбе Иванова положила в клинику Шухмина, подделав при этом соответствующие документы. В свою очередь, показания Шухмина должны были подтвердить алиби Иванова. Подтвердила она и то, что по ее просьбе была выписана карточка в кабинете физиотерапии. Одним словом, она полностью шла на поводу Иванова, с которым состояла в любовной связи. Таким образом, алиби матерого и хитрого преступника рухнуло.

Руководству клиники было послано представление, в котором отмечались серьезные нарушения дисциплины в больнице, из-за чего в ней долгое время скрывался опасный преступник.

В отношении Жигалиной было возбуждено уголовное дело. Ей предъявили обвинение в злоупотреблении служебным положением и должностном подлоге. Следствием не было установлено, что Жигалина знала о преступной деятельности Иванова.

– Ну что ж,– сказал Шляхову подполковник Довжук, когда Олег Петрович положил ему на стол материалы по делу.– Считайте, что экзамен вы выдержали на «отлично»… Зайдите, пожалуйста, к Папахину – вас ждет очередное задание…

Прошло пять лет… Сегодня Олег Петрович Шляхов – следователь Главного следственного управления МВД СССР. Новые задания… Новые экзамены…

 

ВОР

– Захар Петрович, к вам просится на прием Карцев,– сказала секретарь прокуратуры, заглянув ко мне в кабинет.– Говорит, вы его знаете…

– Виталий Васильевич?

– Да.

– Пусть войдет,– сказал я.

Карцев… Первый раз мы встретились с ним на заседании городского координационно-методического совета по правовой пропаганде.

Совещание с самого начала потекло в скучном, малоинтересном русле. И тон всему задал докладчик. Он обрушил на слушателей лавину цифр. Сколько лекций прочитано в трудовых коллективах города, сколько по месту жительства, в парках, кинотеатрах. Потом шла раскладка по темам.

Аудитория явно заскучала, хотя все делали вид, что слушают с вниманием.

Бодрый, оптимистичный голос докладчика призван был доказать, что дела обстоят как нельзя лучше.

Начальник уголовного розыска городского управления внутренних дел подполковник Вдовин, сидевший рядом, шепнул мне на ухо:

– Лекций читают все больше, а количество правонарушений почему-то не сокращается…

Докладчик отлично знал об этом, но нисколько не смущался.

Началось обсуждение доклада. Выступил судья Столетов. Молодой, с университетским значком.

«Ну уж он-то внесет, наверное, свежую струю»,– подумал я.

И ошибся. После двух-трех фраз его потянуло в накатанную колею. Опять замелькали цифры, фамилии.

Другие выступающие были не лучше. Я уже ловил себя на мысли, что жаль зря потраченного времени и сижу тут не ради дела (в общем – важного), а для галочки. И само совещание тоже проводится, чтобы где-то отчитаться: мол, слушали, обсуждали, даны рекомендации…

Когда председательствующий встал и хотел подвести черту, в зале неожиданно поднялась чья-то рука.

В списке выступающих этого человека, очевидно, не было. Председательствующий на мгновение замешкался, но все же дал слово желающему, попросив назваться.

– Карцев,– сказал тот, подойдя к трибуне для докладчиков.– Виталий Васильевич. Юрисконсульт кондитерской фабрики…

Он был сухопарый, чуть выше среднего роста. Возраст – сразу и не определишь. От сорока пяти до пятидесяти пяти. Наверное, из-за его худощавой фигуры. Одет Карцев был в не очень модный, но тщательно отутюженный костюм. Тугой накрахмаленный воротник белой рубашки подпирал его выбритое до глянца лицо. Волосы были аккуратно разделены пробором. Но особую элегантность юрисконсульту придавал галстук-бабочка.

– Пожалуйста, мы вас слушаем… Только просьба: не забывайте о регламенте.– Председательствующий постучал по своим наручным часам.– Коротенько и по-деловому.

– Постараюсь,– кивнул Карцев. И сказал уже для всей аудитории: – Есть старая, однако всегда не стареющая истина: лучше меньше, да лучше… Уже более двух часов мы слышим сплошные цифры. Поток цифр! Но почему-то никто не встал и не сказал прямо: давайте разберемся, что стоит за всей этой арифметикой. Какова реальная польза от наших лекций?…

Начальник угрозыска ткнул меня в бок.

– Не в бровь, а в глаз,– негромко сказал он.

Напор, с которым начал Карцев, видимо, встряхнул сидящих в зале: наступила гробовая тишина.

А Карцев продолжал:

– Кто-нибудь задумывался, почему люди порой слушают нас неохотно? Более того, частенько на лекции приходится буквально загонять слушателей… И это очень скверно! Минус нам, товарищи…

– Так уж прямо и загонять,– послышался чей-то недовольный голос с места.– Это дело добровольное. Мало ли всяких разгильдяев и несознательных…

– Я считаю, что если человек не хочет слушать скучную, неинтересную лекцию, нет оснований обвинять его в несознательности,– парировал Карцев.– Нельзя заставлять насильно. Да еще отнимать обеденный перерыв или задерживать рабочего после смены…

– Это где же вы видели, чтобы лекции читались во время обеденного перерыва?! – послышалась еще более рассерженная реплика.

– У нас на предприятии,– спокойно ответил юрисконсульт.– Знаю, что подобное практикуется и в других местах. Да, да! Иногда доходит до того, что не выпускают с проходной!… В железнодорожных мастерских произошел и вовсе нелепый случай. Троих рабочих хотели лишить премии за то, что они не остались на лекцию…

– Верно, было такое! – подтвердил из зала женский голос.

– Вот здесь выступал участковый инспектор,– продолжал Карцев.– Прошу извинения, не запомнил его фамилию…

– Павлюченко,– подсказал кто-то.

– Благодарю вас,– кивнул в зал Карцев.– Товарищ Павлюченко прочитал за год двести пятьдесят лекций… Впечатляет! Но, товарищ лейтенант,– посмотрел юрисконсульт в сторону участкового инспектора,– если вы и на лекциях выступали так же, как сегодня, не отрывая глаз от текста, уж лучше бы не выступали вовсе… Извините за резкость…

– Ну дает! – наклонившись ко мне, шепнул Вдовий, явно выражая одобрение словам Карцева.

Мне тоже нравилось, что тот поднимает важные, животрепещущие вопросы. Говорит нестандартно и весьма убедительно.

Карцеву буквально внимали. С неподдельным интересом. А он все говорил и говорил. Даже председательствующий забыл о регламенте.

Когда я вернулся в прокуратуру и рассказал о юрисконсульте кондитерской фабрики своему заместителю, Юрию Александровичу Вербицкому, тот заинтересовался Карцевым и посетовал на то, что не можем пригласить в прокуратуру на работу такого толкового, грамотного работника: в настоящее время у нас не было подходящей вакансии.

– Может, поговорим с ним, скажем, что будем иметь его в виду, на будущее? – предложил Вербицкий.

– Предлагать так предлагать конкретно,– возразил я.– А выдавать туманные авансы… Нет, не солидно…

И вот теперь этот самый Виталий Васильевич Карцев пришел ко мне, городскому прокурору, на прием.

Я сразу обратил внимание на перемену, происшедшую с ним. Какая-то едва уловимая небрежность в одежде. Не так тщательно отглажены брюки, рубашка. Пыльные туфли…

Теперь ему можно было дать все шестьдесят. Кожа, обтягивающая его сухощавое лицо, имела нездоровый пергаментный оттенок. Под глазами залегли темные полукружья.

Чувствовалось по всему – человек не в своей тарелке.

Единственно, что осталось от его элегантности,– галстук-бабочка, тщательно выбритые щеки и запах дорогого мужского одеколона.

– Захар Петрович,– растерянно и жалобно произнес он,– нас обворовали!…

– Как… обворовали? – невольно вырвалось у меня.

– Средь бела дня,– сказал Карцев, в волнении пройдясь длинными сухими пальцами по пуговицам пиджака.– Конечно, надо бы мне не к вам, а в милицию… Знаю. Но, уважая вас лично и веря в справедливость… Так что прошу помощи…

– Погодите, Виталий Васильевич,– попросил я,– успокойтесь и расскажите по порядку.

– У мамы сохранились кое-какие наследственные ценности. Сережки, кулон, жемчужное ожерелье, пара колец… Не столько уж в них номинальной стоимости, скажу вам. Они ценны для нее, потому что их носили ее мать, бабушка, прабабушка и так далее. Поверьте, это далеко не состояние. Но одна вещь мамы, по-моему, действительно стоит больших денег. Колье. Старинная работа. Исключительной чистоты камни. В центре – три изумруда! Сколько в них карат, сказать не могу… Сочный темно-зеленый цвет… Мама как-то обмолвилась, что они якобы обработаны на знаменитой Екатеринбургской фабрике самим Яковом Коковиным… Вы когда-нибудь слышали о нем?

– Признаться, нет,– ответил я.

– О-о! – протянул Карцев.– Талантливейший был мастер! А судьба – трагическая… Как у многих талантливых людей в России… С его именем связана история изумруда-великана, найденного в первой половине прошлого века на Уральских копях. Этот гигант весил одиннадцать тысяч карат, то есть чуть больше двух килограммов. Так вот, по тайному доносу Коковин был арестован. За то, что якобы утаил несколько камней, в том числе и знаменитый изумруд… Мастер покончил с собой. А много лет спустя выяснилось, что Коковин не крал камней… Изумруд-великан попал в руки некоего графа Перовского, весьма азартного игрока. Он проиграл уникум тайному советнику Кочубею… Кочубей обладал крупнейшей коллекцией минералов в России. А в начале уже нашего, двадцатого века наследники Кочубея продали в составе этой коллекции и изумруд-великан. В Австрию. Судьба этого собрания русских камней так взволновала общественность, что царское правительство было вынуждено выкупить его. Более чем за сто пятьдесят тысяч золотых рублей… Теперь коковинский кристалл находится в минералогическом музее Академии наук страны… Но ото все к слову. Вернемся к маминому колье… Помимо изумрудов, в нем есть еще бриллианты. Прекрасной огранки… Вот это колье у нас и похитили…

– Когда?– спросил я.

– Скорей всего вчера вечером. То есть двадцать пятого мая… Понимаете, мама лежит в больнице. Что вы хотите, человеку восемьдесят три года. Позади жизнь, полная испытаний. Сердце ни к черту, склероз сосудов… Она уже пережила один инсульт. Врачи считают, что это второй удар… Вериге ли, я вздрагиваю от каждого телефонного звонка. Боюсь услышать весть, что мамы больше нет…

Виталий Васильевич судорожно вздохнул. Я выразил ему свое сочувствие.

– Вам, конечно, понятно мое состояние,– продолжил Карцев.– Я должен ежедневно бывать у мамы. Сама она есть не может…– вздохнул он.– Так вот, готовлю я ей вчера куриный бульон – единственное, что она еще принимает охотно… Звонок в дверь…

– В котором часу это было?

– В начале шестого. Вернее, пять вечера с минутами. Я обычно отправляюсь в больницу к шести… Значит, звонок… Открываю – женщина с грудным ребенком на руках. И рядом с ней мальчик лет десяти… Женщина спросила, можно ли перепеленать младенца? На улице, мол, холодно… Да вы сами помните, какая вчера была погода…

– Ну да,– кивнул я.

Действительно, уже несколько дней стояла невероятно холодная для конца мая и этих мест погода. Старожилы такой не помнили. Даже в «Вечернем Южноморске» выступил начальник нашей метеослужбы. По наблюдениям синоптиков, такого резкого похолодания в конце весны не было сто лет…

– Не мог я отказать,– продолжал Виталий Васильевич.– Тем более она сказала, что приезжая… Предложил пройти им в комнату… Мы живем в однокомнатной квартире – это для справки… Женщина сказала, что ей нужно обмыть ребеночка. Пардон,– несколько смутился Карцев,– он нехорошо себя повел… Словом, попросилась в ванную. И дала мне подержать младенца, пока она наберет в тазик теплой воды… Я взял его, а у самого руки дрожат, как бы ненароком не уронить… Опыта нет, так как своих бог не послал…

– Совсем маленький ребенок?– спросил я.

Виталий Васильевич задумался.

– По-моему, месяцев шесть-семь,– ответил он.– Впрочем, может быть, и годик. Я же говорю, что не имел счастья воспитывать своих… Пока я помогал женщине, совершенно выпустил из виду мальчика. А тут еще сбежало молоко, которое я кипятил для мамы… Короче, кинулся на кухню, снял с плиты кастрюльку с молоком, открыл окно… Женщина с ребеночком кончила возиться, поблагодарила меня и ушла… глянул я на часы – половина шестого уже, а у меня еще столько дел… Собрался, значит, и бегом на автобус… В больнице рассказал маме, почему задержался. За то, что я помог женщине, она похвалила. А соседка по палате, старуха, возьми да и ляпни: а не сперли у вас чего? Извините, Захар Петрович, это выражение той старухи… Еду я, значит, домой, а у самого из головы не идет замечание о возможности кражи… Вернулся в квартиру, тщательно осмотрел ее… Все на месте, только нет колье…

– Где оно хранилось?– спросил я.

– Если бы хранилось,– вздохнул Карцев.– Просто лежало в ящике трельяжа… Мамин уголок в комнате отгорожен занавеской. Там небольшой трельяж… Вот так.

– А другие драгоценности где находились?

– На маме.

– Понятно. Когда вы видели колье в последний раз?

– Накануне. То есть позавчера, двадцать четвертого мая… Мама просила принести фотографию отца. Она лежала в том самом ящичке трельяжа. Когда я брал фото, колье было на месте…

– У вас никого из гостей не было вечером двадцать четвертого или днем двадцать пятого?

Я задал этот вопрос и подумал, что это уже скорее дело следователя.

– До гостей ли мне, Захар Петрович,– печально ответил Виталий Васильевич.

– Понимаю вас,– сказал я.– Приметы той женщины и мальчика вы хорошо запомнили?

Выяснять так выяснять.

– В общем-то да,– неуверенно произнес Карцев и поправился:– Насколько можно было в той суматохе… Мне кажется, она похожа на цыганку. Жгучая брюнетка, одета довольно пестро… Мальчишка тоже смуглый, волосы кудрявые… Я все указал в заявлении.– Карцев положил мне на стол бумагу.– Здесь изложено подробно…

Он замолчал, ожидая, что я скажу.

– Ну что ж,– подвел я итог,– будем возбуждать уголовное дело… Плохо, правда, что вы не обратились в милицию еще вчера. Столько времени упустили…

– Понимаю, Захар Петрович, понимаю. Сам юрист, а так оплошал. Поверите, растерялся. Как обухом по голове! Все время думал только об одном – не дай бог, узнает мама… Такой удар убьет ее…

После ухода Карцева я прочел его заявление. Красивый, прямо-таки каллиграфический почерк. Я даже позавидовал ему: сам пишу небрежно.

Мысли свои Виталий Васильевич излагал сжато, выразительно. Это и понятно – богатая юридическая практика.

Прощаясь, Карцев просил поручить дело опытному следователю. Мне самому очень хотелось помочь этому человеку. Даже скорее – его матери. В ее состоянии такая потеря может иметь самые неприятные последствия.

И еще. Тут действительно требовался ас. Потому что квартирные кражи, особенно в большом городе, расследовать нелегко. Сложность усугублялась еще и тем, что Южноморск – курорт. Правда, пик прилива отдыхающих был еще впереди, но уже с апреля город начинали заполнять курортники. Организованные и «дикари».

Для майора милиции Геннадия Андреевича Оболенцева, следователя горуправления внутренних дел, кража у Карцева стала шестым делом, находящимся у него в производстве.

Майор Оболенцев находился в полной запарке. Но, в общем, он привык к этому. И все бы ничего, если бы не приближающиеся школьные каникулы. Надо отправлять в пионерлагерь дочку Катюшу и сына Тимошку.

Катюше исполнилось двенадцать. Девчонка тянулась вверх, как вьюн по весне. Прошлогодняя' одежда была явно не по росту. А это значит – придется побегать по магазинам, чтобы снарядить ее всем необходимым для лагеря. Да еще, видишь ли, подавай модные джинсы, майки с рисунком. Чтобы не хуже, чем у всех…

С Тимошкой тоже хлопот не оберешься. Сынишка окончил первый класс, в пионерлагерь ехал впервые. До этого летом отдыхал за городом со своим детсадом.

Жена Оболенцева умерла от родов, произведя на свет Тимофея. Долго не мог оправиться Геннадий Андреевич от этой потери. А когда боль утраты немного притупилась, встал вопрос: сможет ли он тянуть лямку по дому? Работа требовала от него много времени и сил. И девушка вроде у него подходящая появилась. Решил снова жениться. Однако так и остался вдовцом: невеста поставила условие – отдать Катюшу и Тимофея бабушке. Без детей Оболенцев не мог. Как бы ни было тяжело справляться, а без них жизнь просто невмоготу.

Вот и выучился он стряпать, стирать, даже шить. А постепенно и дочка становилась помощницей. Бегала за продуктами в магазин и на рынок, убиралась в доме, отводила брата в детсад, а теперь – в школу.

Забавнее всего было наблюдать, как сестра следила за учебой брата, проверяла домашние задания. Правда, педагог из нее получался неважный – уж больно нетерпеливая и несдержанная. Чуть что – недотепа, лентяй! Доводила Тимофея до слез. В отличие от Катюши он учился туго, но вовсе не оттого, что был лентяем. У мальчика был разбросанный характер. То одно нравится, то другое. Мог часами учить кота сидеть на задних лапах, забыв про арифметику и букварь. И был очень обидчив.

Геннадий Андреевич уже представлял себе, как в доме с отъездом детей поселится непривычная давящая тишина. Он гнал от себя эти мысли, понимая, как необходимо Катюше и Тимошке побегать, позагорать, подышать чистым воздухом.

По дороге в управление Оболенцев по привычке забежал в «Детский мир», в обувном отделе продавали кроссовки – давнюю мечту дочери. Но стоять в очереди не было времени. Проторчишь час-полтора, не меньше. А у Геннадия Андреевича была назначена встреча с потерпевшим Карцевым.

Тот действительно уже ждал следователя, неспешно и с достоинством прогуливаясь у кабинета Оболенцева.

Они поздоровались – были знакомы раньше. Геннадий Андреевич вел одно уголовное дело, по которому проходил работник кондитерской фабрики. Юрисконсульт еще тогда произвел на следователя самое благоприятное впечатление.

– Прошу в кабинет,– сказал Оболенцев, машинально глянув на часы.

– Что ж, Виталий Васильевич,– перешел следователь к делу,– я ознакомился с вашим заявлением. Но хотелось бы услышать от вас самого… Может, вспомнили какие-нибудь новые детали?

Виталий Васильевич поведал следователю то, что рассказывал в кабинете прокурора города. Почти слово в слово. Закончил он довольно пессимистично:

– Признаюсь вам честно: мало верю в то, что вора удастся найти. Ни в коем случае не подумайте, что я ставлю под сомнение ваш опыт и заслуги. Избави бог! Как раз ваше профессиональное умение и вселяет какую-то надежду. Но в гаком городе, как наш… Это же проходной двор! – Карцев безнадежно развел руками.

– У меня будет несколько вопросов,– сказал Оболенцев.

– Весь внимание.

– Постарайтесь припомнить, Виталий Васильевич, вы никогда раньше не встречали эту женщину?

– Я уже думал об этом… Смею вас уверить, что не встречал. Память на лица у меня хорошая.

– Опишите, пожалуйста, ее внешность,– попросил следователь.– Подробнее, детальнее…

Карцев задумался.

– Не хотелось бы упустить что-то,– начал он.– Значит, лет тридцати. Ну, может, чуть больше… Она была в платке. По-моему, на черном фоне крупные яркие цветы. Такие платки цыганки любят… В плаще. Бежевом. Вот туфли не разглядел, признаюсь. Не до этого было. Суматоха, я же вам объяснял… Ребеночек у меня на руках, а тут еще на кухне молоко сбежало…

– Смуглая? – задал вопрос следователь.

– Не очень. Обычно цыганки бывают смуглее.

– Цвет глаз?

– Карие,– ответил Карцев.

– А особые приметы?-продолжал Оболенцев.

– Увы,– пожал плечами Карцев.– Не хочу вводить следствие в заблуждение-таковых не приметил…

– По-русски говорит чисто?

– Вполне. Во всяком случае, я никакого акцепта не уловил.

– На ней были какие-нибудь украшения?

– На руке кольцо. В ушах – серьги.– Карцев помолчал, подумал.– Впрочем, насчет серег я не очень уверен. Наверное, потому, что женщина была в платке.

– А мальчик? Опишите его.

Виталий Васильевич вздохнул.

– Вот уж на кого я меньше всего обратил внимание… Смуглый, курчавый. Нос с горбинкой. Одет, как все дети теперь. Синяя курточка из синтетики. Джинсы. Довольно потертые… По-моему, мальчик был простужен. Шмыгал носом… А может, это просто дурная привычка…

– Это все?

– Да,– виновато посмотрел на следователя Карцев.

– Не густо, прямо скажем,– в свою очередь вздохнул Оболенцев.– А младенец, которого пеленала женщина, мальчик или девочка?

– Кажется, девочка,– неуверенно ответил юрисконсульт.

– Кажется?– удивился Геннадий Андреевич.– Вы же говорили, что помогали пеленать младенца?

– Простите, коллега, но вы, значит, не так меня поняли,– мягко объяснил Карцев.– Я держал ребеночка, пока женщина готовила воду в тазике… Младенец был завернут в одеяльце… Так и передал его женщине…

– Почему же вы решили, что девочка?

– Женщина пару раз обратилась к ней нежно… Кажется, Полечка.

– Это вы точно запомнили?

– Вроде бы Полечка,– снова не очень уверенно ответил Карцев.– Впрочем, не исключено, что я ослышался. Может, Колечка… Понимаете, Геннадий Андреевич, я ведь знаю, что это важно. Очень! Боюсь, как бы не сбить следствие с толку…

– А мальчика женщина называла по имени?

– Ни разу,– категорически заявил Карцев.– Это я помню отлично.

– Жаль, конечно, что вы не смогли дать более четкие и определенные приметы,– сказал Оболенцев.– Но я прошу вас: если вдруг что-то всплывет в памяти, немедленно сообщите.

– Непременно,– заверил Карцев.

– Теперь о самой пропаже… Кто-нибудь из ваших знакомых знал о колье?

– Из моих – нет,– ответил Карцев.– Я даже сам забыл о его существовании. В личных вещах мамы никогда не роюсь. И в трельяж заглянул только по ее просьбе… У нас, знаете ли, такой порядок: человек и его гардероб, письма – дело сугубо частное.

– Понятно,– кивнул Оболенцев.– Ну, а знакомые вашей мамы? Они могли знать, что она хранит у себя такую дорогую вещь?

– Полностью ручаться за маму я не могу, но мне кажется, что она вряд ли стала бы говорить кому-то о существовании колье…

– И все же?– настаивал следователь.– Кто из ее знакомых бывал у вас?

– Помилуйте, кто может бывать у нее из знакомых? Человеку восемьдесят три! Последний год она, считайте, не вставала с кровати… Почти все ее подруги там.– Карцев указал пальцем наверх.

– Неужели к ней никто не ходил? – удивился Оболенцев.

– Одна старушка. Божий одуванчик… Но ее не было в нашем доме уже месяцев пять.

– Фамилия старушки?

– Расторгуева.– Заметив, что следователь записывает эту фамилию в отдельный блокнот, Карцев вздохнул: – Уверен, что это пустой номер… Расторгуева глухая да к тому же склероз… Впрочем, вам виднее…

– Опишите подробнее колье, Виталий Васильевич,– попросил следователь.

– Это пожалуйста,– с охотой откликнулся Карцев.– Держал в руках не раз. Могу словесно и даже нарисовать. В натуральную величину…

– Рисунок не будет лишним,– согласился Оболенцев.

Карцев дал подробное описание пропавшего колье. А также нарисовал его, обозначив, где какие были камни, где золото, где платина. Он даже указал, какая огранка у изумрудов и бриллиантов.

Когда Оболенцев попросил назвать стоимость колье, Виталий Васильевич задумался.

– Позволю заметить, Геннадий Андреевич,– сказал он спустя некоторое время,– что на этот вопрос ответить затруднительно… Когда мы жили в Ленинграде, мама показывала колье одному специалисту в Эрмитаже. Тогда он оценил его в двести тысяч. При этом оговорился: художественную и историческую ценность определить вообще невозможно… Но с тех пор сколько воды утекло! Цены на драгоценные металлы и камни повысились… Так что я даже приблизительно не могу назвать сумму…

На этом и расстались, договорившись, что в случае надобности следователь позвонит Карцеву.

Инспектор уголовного розыска лейтенант Жур вошел в кабинет Оболенцева с некоторым благоговением. Еще бы, следователь известен на все горуправление, а лейтенант в угрозыске – без году неделя. Если же быть точным – одиннадцать месяцев и восемнадцать дней. Работать с Оболенцевым Журу еще не приходилось. И вообще, много еще чего ему не приходилось. Но, как любил говорить подполковник Вдовин, поживешь – до всего доживешь…

– Разрешите, товарищ майор?– вытянулся на пороге комнаты лейтенант.

– Виктор Павлович Жур?– спокойно спросил следователь.

– Так точно, товарищ майор,– отчеканил инспектор.

Оболенцев жестом показал на стул, на котором только что сидел Карцев. Лейтенант сел.

«Совсем пацан»,– отметил про себя следователь.

И подумал: в помощь ему по делу о пропавшем колье дали Жура, наверное, потому, что начальник угрозыска посчитал дело не очень сложным. Есть ведь куда более опытные сыщики.

Но было что-то ободряющее в коренастой фигуре лейтенанта, в его веселом, пышущем здоровьем лице. Есть такие лица – с виду серьезный, а сразу понимаешь, что человек неунывающий, с огоньком и задором.

Инспектор смущался. Может быть, своей молодости, а может, ссадины на скуле.

– Производственная травма? – улыбнулся Оболенцев, имея в виду ссадину.

– Не-а,– мотнул головой лейтенант, еще больше смутившись, что травма, так сказать, посторонняя.– Вчера…

– В каком смысле?– не понял следователь.

– На штрафной площадке. Типичная подножка.

– А-а,– протянул следователь.– Форвард?

– Полузащитник,– ответил Жур.

Когда-то Оболенцев тоже любил погонять мяч. Впрочем, это было так давно…

– На чьей штрафной?– поинтересовался он.

– Противника. Сам бил пенальти.

– Ну и как?

– Нормальненько,– скромно сказал Жур.

Через несколько минут Геннадий Андреевич уже знал, что Виктору Павловичу двадцать четвертый год, что он успел отслужить в армии и окончить среднюю школу милиции.

После знакомства перешли к делу. Оболенцев рассказал о нем подробно, дал ознакомиться с описанием и рисунком колье, выполненными Карцевым.

– Рисунок я на время позаимствую, идет? – сказал лейтенант.– Размножим, разошлем вместе с ориентировкой.

– Берите,– кивнул следователь.

– Сразу видно, Карцев – мужик толковый,– продолжал инспектор.– Здорово расписал вещицу, и рисунок грамотный.

– В ориентировке следует указать, Виктор Павлович, чтобы с описанием и рисунком ознакомили ювелиров и работников скупок не только Южноморска,– посоветовал Оболенцев.

– Это само собой, товарищ майор,– сказал Жур.– Но вот что я думаю: вряд ли похититель понесет колье в скупку. Мы-то не дремлем…

– Бог его знает. Все может быть. Во всяком случае, возможно, предложит отдельно золото, платину, отдельно – камни. Какой-то шанс есть. Нельзя его упускать.

– Это точно.

– Вам следует заняться знакомыми матери Карцева. Пока мы только знаем о Расторгуевой.– Следователь написал на листочке ее адрес, сообщенный потерпевшим, и протянул инспектору угрозыска.– Не исключено, вы найдете и других.

– А у самой матери Карцева нельзя разузнать?

– Тут деликатное дело… Больна очень. Сын просил ничего не говорить о пропаже… Я сам звонил врачам. По их мнению, Карцевой осталось жить всего ничего. Может быть, дни. Или даже часы…

– Понятно,– кивнул Жур.

– Ну и поработайте с соседями Карцевых. Вдруг кто-то из них видел ту женщину с детьми. Может, удастся выудить более подробные приметы.

– Хорошо, Геннадий Андреевич,– ответил лейтенант.– Задача ясна: искать цыганку и колье.

– Точнее – искать вора и колье,– поправил его Оболенцев.– В общем, Виктор Павлович, ожидаю от вас гола…

– Постараемся, товарищ майор,– серьезно ответил инспектор.

В тот же день ориентировка о краже колье полетела по телетайпу по всей стране.

В тот же день инспектор угрозыска Жур посетил квартиру Расторгуевой. Соседи сообщили печальную весть: два месяца назад старушку похоронили.

Затем инспектор угрозыска появился во дворе дома Карцевых. Здание было новенькое, шестнадцатиэтажное, с одним подъездом. Находилось в самом центре, на Молодежном проспекте. На нем вечно фланировало множество прохожих – это была одна из торговых улиц Южноморска. Что-то вроде Калининского проспекта в Москве.

Сам дом, где проживали Карцевы, на улицу не выходил – располагался в глубине двора, в который можно было попасть с Молодежного проспекта через подворотню.

Двор был зеленый, с песочницей для детей, скамейками, на которых дежурили «всепогодные» пенсионеры. Через них и решил действовать лейтенант. Ему повезло. Один из пенсионеров, бодрый шустрый старичок, оказался весьма словоохотливым.

Двадцать пятого мая, в день кражи, старичок тщетно пытался найти партнеров по домино (стол для «забивания козла» находился тут же под деревом). И это понятно: погода была уж больно неподходящей. Все доминошники сидели по квартирам.

– Одна надежда была на Бороду,– сказал старичок.

– Кто такой?– поинтересовался Жур.

– Бороду не знаешь?– поразился пенсионер.– Да его весь Южноморск знает. Мастер в «Элеганте»…

«Элегант» – лучший салон-парикмахерская в городе. Там стриглись самые модники. Инспектор обходился парикмахерскими поскромнее. Быстрее выходило.

– По Бороде можно часы сверять,– продолжал старичок.– В четыре у него кончается смена. Затем он пьет кофе в кондитерской на Капитанском бульваре. Знаешь?

– Кондитерскую знаю,– кивнул Жур.

– И является домой ровно в пять. Домино очень уважает. Классно режет. Мы с ним в паре играем. Чемпионы,– засмеялся старичок.

– Ну а двадцать пятого?– постарался свернуть его в нужную колею инспектор.– Позавчера то есть…

– Борода пришел, как всегда… А козла мы так и не забили. По метеоусловиям… Я вижу, делать нечего, по домам, значит. Поднялся. Тут, смотрю, во двор цыганка входит…

– Это в котором часу было?– скрывая волнение, спросил Жур.

– Я же говорю: Борода появился в пять. Мы с ним говорили минуты три, не больше. И аккурат – цыганка.

– Точно цыганка?

– Я что, цыган не отличу?– даже обиделся пенсионер.– На голове платок расписной. На одной руке держит младенца. Рядом – пацан…

– И куда она пошла?

– В подъезд. Я на первом этаже проживаю. Цыганка села в лифт и поехала наверх. Я специально посмотрел, на каком этаже остановится лифт. На шестом. Я еще подумал: и чего ей здесь надо?

После разговора со словоохотливым пенсионером Жур побеседовал еще с несколькими жильцами дома. И прежде всего – соседями Карцева по этажу. Инспектора интересовало, видел кто-нибудь из них (или слышал), как к Виталию Васильевичу вечером двадцать пятого мая заходила женщина с двумя детьми.

На лестничной площадке было восемь квартир. В шести из них сказали: не видели и не слышали.

В седьмой на звонок Жура долго никто не отвечал. Лейтенант уже было подумал, что хозяев нет, как вдруг послышалось какое-то движение, защелкали замки, и дверь приотворилась. Но только чуть-чуть – ее сдерживала цепочка. В образовавшуюся щель на лейтенанта недоверчиво смотрела пожилая женщина.

– Вам кого, молодой человек?– спросила она.

Журу пришлось долго объяснять, что он из милиции и хотел бы кое-что узнать. После тщательного изучения (опять же через щелку) служебного удостоверения инспектора его наконец впустили в прихожую.

– Ну и бдительная же вы, мамаша,– не удержался от шпильки Жур.

– Будешь бдительная,– проворчала женщина, проводя лейтенанта в комнату.– Мало ли проходимцев да лиходеев разных… Мне знакомая рассказывала, что на прошлой неделе в их доме постучали к одной старушке, воды попросили. Она открыла, а ее по голове шарахнули чем-то. В миг дух испустила…

– За что же ее так?

– Обокрали. Все вынесли… А старушку убили, чтоб свидетелей не было.– Хозяйка оглядела комнату.– У меня красть особенно нечего, так ведь не посмотрят на это…

Лейтенант не мог припомнить подобного случая в городе. Да и захотелось задать вопрос: откуда известно, что злоумышленники попросили воды, ведь старушка-покойница рассказать об этом не могла.

– Да что далеко ходить,– продолжала хозяйка.– В нашем доме кража за кражей…

– У кого именно?– спросил Жур.

– К Муратовым, что на первом этаже, залезли,– сообщила женщина.

– Еще к кому?

– На втором этаже с балкона вещи сняли. На веревке сушились,– с суровым лицом рассказывала хозяйка.– Моего соседа обокрали, Карцева… А вы говорите…

О кражах на первом и втором этажах Жур ничего не знал.

«Может, потерпевшие обратились в районный отдел милиции?– подумал он.– Надо узнать».

Жур поинтересовался насчет женщины с детьми.

– Звонила ко мне,– ответила женщина.– Аккурат позавчера это было. Вечером…

– И что?– нетерпеливо спросил Жур.

– Показывает грудничка, лопочет что-то… Я даже слушать не стала, захлопнула дверь… Бог знает, что у нее на уме…

Инспектор попросил описать женщину, которая звонила в дверь.

– Да я не разглядела,– ответила хозяйка квартиры.– Только черные волосы и платок заметила…

Поблагодарив женщину, инспектор опять пустился на поиски свидетелей.

То, что цыганка с двумя детьми действительно входила в подъезд дома, заметили из своих окон еще два человека – жильцы с третьего и девятого этажей. А вот когда она покинула дом, не видел никто.

Вернувшись в управление, Жур первым делом узнал, проходят ли у них кражи, о которых упоминала соседка Карцева. Выяснилось, что того же двадцать пятого мая из квартиры Муратова Кима Борисовича был похищен магнитофон. Этой кражей занималась инспектор уголовного розыска Кармия Тиграновна Карапетян.

Жур заглянул к ней в комнату. Карапетян была самозабвенно погружена в чтение последнего номера «Литературной газеты».

– Кармия Тиграновна, есть разговор,– сказал лейтенант.

– Садитесь, Виктор,– предложила Кармия Тиграновна.

Она была выше Жура по званию и должности – старший лейтенант и старший инспектор угрозыска.

– Ничего, постою,– ответил Жур.

– Знаете принцип Генри Форда, который основал знаменитую американскую фирму автомобилей и изобрел конвейерное производство?

– Просветите,– улыбнулся инспектор.

– Он никогда не стоял, если можно было сидеть, и никогда не сидел, если можно было лежать…

– Слабенькое здоровье, что ли?– ехидно прищурился Жур.

– Что вы! Форд и в восемьдесят лет выглядел еще молодцом!… Просто считал, что для интенсивной работы нужно уметь расслабляться… Между прочим, он сумел сколотить одно из самых больших состояний в мире…

– Мой прадед, правда, состояния не сколотил… Сейчас ему восемьдесят и он здоров как бык! Но уверяет, что силен от работы в поле… Всю жизнь, от зари до зари – на ногах!

– У капиталистов, наверное, все наоборот,– засмеялась Кармия Тиграновна.

– Это точно,– кивнул Жур, все-таки усаживаясь на стул.– Расскажите, что за кража у Муратовых?

– Пропал из квартиры магнитофон…

– Это я знаю. А подробнее?

– Пожалуйста, могу подробнее,– хитро улыбнулась Карапетян.– Если скажете, зачем вам это.

– Работаю сейчас по этому дому… Тоже кража…

– Молодежный проспект, двадцать три «а»? – удивилась Кармия Тиграновна.

– Именно,– подтвердил Жур.– Квартира сорок один.

– А Муратовы живут в пятой…– У Карапетян загорелись глаза: – Это интересно! Понимаете, Виктор, кража какая-то странная… Я имею в виду способ… Лучше по порядку, идет?

– Совершенно верно,– кивнул лейтенант.

– Так вот, двадцать пятого числа в половине десятого вечера позвонили к нам в управление. Говорят, кража! Я как раз дежурила в бригаде… Выезжаем на Молодежный проспект, к тому самому дому… Встречает нас хозяин квартиры, Муратов. Заводит к себе… Две комнаты. В одной – спальня. В другой – столовая, кабинет, короче – общая… Муратов говорит, что кража произошла из этой общей комнаты… Спрашиваем: что украли? «Магнитофон».– «А еще?» Муратов говорит, что больше вроде бы ничего не пропало. И еще сообщил, что старался ни к чему не притрагиваться, чтобы нам легче было разбираться…

– Грамотный,– заметил Жур.

– Что вы! Ученый! Кандидат наук! – темпераментно продолжала Карапетян.– Мы спросили, где стоял магнитофон, когда приблизительно могла произойти кража и так далее…– Кармия Тиграновна встала.– Значит, здесь окно,– показала она.– Здесь, у стены, кушетка. Рядом с ней, ближе к двери – тумбочка. На этой самой тумбочке стоял магнитофон… Муратов сказал, что пришел с работы в четыре часа, он преподает в институте, и сразу же включил магнитофон, потому что принес кассету с фирменной записью «Рэги»…

– Что?-переспросил лейтенант.

– «Рэги» – это африканские мелодии и ритмы. Самая мода,– пояснила Карапетян и продолжила: – Говорит, пообедал он, почитал… Жена с работы пришла. Он снова поставил ту же кассету. Послушали вместе… А приблизительно в половине шестого оба ушли из дома. В кино. Вернулись, хотели опять насладиться музыкой. Глядь, а магнитофона-то и нет…

– Когда они вернулись? – спросил Жур.

– В пятнадцать минут десятого. Муратов это хорошо запомнил, потому что посмотрел на часы,– сказала Карапетян.– Конечно, охи-ахи… Жена первая пришла в себя и бросилась звонить в милицию…

– Значит, магнитофон украли в период от половины шестого до девяти часов пятнадцати минут?-уточнил лейтенант.

– Так во всяком случае утверждают потерпевшие…

«А к Карцеву женщина позвонила в начале шестого и покинула его в семнадцать тридцать»,– отметил про себя Жур.

– Как проникли воры? – спросил он.– Взлом, отмычка?

– Ни то, ни другое. Через форточку.

– Была открыта?

– Ну да! – ответила Карапетян.– Но интересно другое…

Кармия Тиграновна открыла сейф и достала из него целлофановый пакет. В нем лежал рыболовный крючок. Крупный, с тремя жалами, похожий на миниатюрный якорь. К крючку был прикреплен обрывок лески.

– На такую можно хорошую щуку взять,– заметил инспектор.

– Не знаю, не рыболов. Но то, что хотели выудить магнитофон,– скорее всего.– Карапетян осторожно, чтобы не пораниться, вынула из пакета крючок.– Это мы обнаружили в квартире Муратовых… Зацепился за кушетку… Есть предположение, что вор сначала пытался вытащить магнитофон этим приспособлением. Но не смог. Крючок впился в кушетку. Тянули так, что она даже немного сдвинулась с места. Ну, леска, конечно, оборвалась…

– И тогда полезли в форточку?

– Так оно, видимо, и было.

– Какой-то глупый вор,– покачал головой лейтенант.– Раз уж забрался в комнату и взял магнитофон, зачем было оставлять крючок? Это же улика!

– Почему обязательно глупый?– возразила Кармия Тиграновна.– Его могли спугнуть… Во дворе кто проходил или в дверь позвонили… Пришлось поскорее сматываться. Вот и забыл про крючок впопыхах…

– Так-то оно так, но опытный такой промашки не допустил бы…

– Ну, мы же не знаем всех обстоятельств,– сказала Карапетян.– Есть и другие очень любопытные детали… Во-первых, на той же тумбочке лежали мужские часы. Золотые!

– Не взяли? – удивился Жур.

– Нет! Там и деньги лежали – не тронули… Вообще ничего. Только магнитофон.

– Дорогой?– поинтересовался Жур.

– Муратов говорит, купили в комиссионке за тысячу триста рублей. Всего четыре дня назад. А охотился за ним полгода. Самый лучший сейчас. «Тайнер» называется. С программным устройством,– объясняла Карапетян.– Слушайте самое главное… На подоконнике обнаружены отпечатки пальцев. Вернее, всей руки… И знаете, что говорит эксперт?

– Что?– нетерпеливо спросил лейтенант.

– Подросток оставил.

– Та-ак! – вырвалось у Жура.

– Но и это еще не все. Под окном квартиры Муратовых – следы ботинок. Тридцать пятый размер. Подростковый… Вот такие дела, дорогой Виктор Павлович! – заключила Карапетян.

– А на того пацана вышли?-спросил Жур.– Я имею в виду-подростка?

– Увы! – вздохнула Кармия Тиграновна.– На происшествие мы выехали со служебно-розыскной собакой. Сей-фулин – ас, вы же знаете. Его Рекс тут же взял след. Довел до автобусной остановки на Молодежном проспекте – и все, стоп! Там четыре маршрута, все автобусы идут битком набитые…

– Да, да, это точно, битком,– подтвердил Жур.– Даже вечером.

– А если сразу, как говорится, по горячему следу задержать не удается, потом намучаешься,– махнула рукой Кармия Тиграновна.– Как правило.

Лейтенант бодро поднялся.

– Куда? – вскинула на него удивленный взгляд Карапетян.

– К Оболенцеву,– сказал Жур.– Ворох информации…

– А условие?– напомнила Кармия Тиграновна.

– Ах, да!…– Жур, виновато улыбнувшись, снова сел.

Он рассказал Карапетян о деле Карцева более чем сжато, так как ему не терпелось поделиться полученными сведениями со следователем.

Оболенцев выслушал инспектора с большим вниманием. И о работе, проведенной Журом в доме, где живет Карцев, и о краже, которой занималась Карапетян.

– Понимаете, Геннадий Андреевич,– закончил лейтенант,– настораживает совпадение: Карцева и Муратовых обокрали в один и тот же день. Вечером. Сначала взяли колье, а потом магнитофон. С разрывом в один-три часа… Может быть, оба дела провернул один и тот же вор?

– А меня это совпадение смущает,– сказал следователь.– Решиться сразу на две кражи в одном доме! – Оболенцев покачал головой.– И способы уж слишком разные… Вообще, чертовщина какая-то! Рыболовный крючок, форточка… Ладно, я сам поговорю с Карапетян… А теперь лучше сосредоточимся на незнакомке… Какие-нибудь дополнительные приметы соседи указали?

– Старик-пенсионер оказался наблюдательней нашего потерпевшего, то есть Карцева,– сказал Жур.– Он и платок запомнил, и плащ, и туфли. Помимо этого – серьги. Круглые, кольцом. Из золота…

– Карцев тоже упоминал о серьгах,– сказал следователь.– Еще что?

– Сумка у нее была в руках. С портретом Владимира Высоцкого.

– Сколько времени женщина пробыла в доме? Установили?

– Все, с кем я разговаривал, видели лишь, как она вошла в подъезд. А вот когда вышла…– Лейтенант развел руками.– Понимаете, Геннадий Андреевич, в доме есть еще черный ход…

– Да,– задумчиво произнес Оболенцев скорее для себя.– Надо поточнее выяснить у Карцева, сколько времени женщина находилась в его квартире… Знаете, Виктор Павлович, я собираюсь осмотреть квартиру Карцева. Присоединитесь?– Он достал из сейфа следственный портфель.

– А как же! – охотно согласился инспектор угрозыска.

– Кстати, кое-что уточним у потерпевшего…

Оболенцев позвонил на работу Карцеву. Тот сказал, что будет дома через полчаса.

Машину не взяли, решили пройтись.

Погода словно брала реванш за северные холода, так напугавшие недавно южноморцев. Вовсю жарило солнце. Далеко, над морем, плыли кипенно-белые, с подпалом облака. Такие обычно обещают ночные грозы.

По дороге разговор вертелся, естественно, вокруг кражи колье.

– Как вы думаете, Геннадий Андреевич,– спросил лейтенант,– все это случайно?

– Случайных краж не бывает. Машинально крадут только клептоманы,– усмехнулся следователь.

– Я о другом,– сказал Жур.– Цыганка появилась у Карцева, чтобы украсть именно колье, или ее мальчишка случайно наткнулся на драгоценность?

Вопрос был далеко не праздный. Оболенцев понимал, что прояснение его важно для инспектора. Для его работы.

Вообще этот молоденький лейтенант все больше нравился следователю. Геннадий Андреевич ценил в работниках угрозыска не только умение «бегать», но и думать. И считал, что если к кому-либо из них можно было применить пословицу «дурная голова ногам покоя не дает», то тому надо было срочно менять профессию.

– Вы смотрите в корень, Виктор Павлович,– серьезно произнес Оболенцев.– Я сам пока не могу разобраться… Что получается: кроме колье, мальчишка не взял больше ничего. Во всяком случае, так утверждает Карцев… Возникает четыре версии. Первая: женщина точно знала, что в квартире находится дорогое колье, знала, где оно лежит…

– Короче, кто-то ее навел, так?

– Совершенно верно,– кивнул следователь.– Тогда наша задача – искать еще и наводчика. Фактически – соучастника… Поговорите с участковым инспектором, в ЖЭКе. Что за люди проживают в доме…

– А если наводчик посторонний?

– Вполне возможно,– сказал Оболенцев.– Я же не говорю, что надо ограничиться только соседями… Есть еще знакомые, друзья Карцева и его матери. Может, это какой-то человек, о котором они совсем забыли. А он знал о существовании колье…

– Понятно, Геннадий Андреевич.

– Вторая версия: цыганка позвонила в квартиру Карцева с надеждой, что они смогут там чем-нибудь поживиться. Заранее отработан прием: она отвлекает хозяев просьбой перепеленать ребеночка, а пацан в это время ворует мелкие вещи, которые попадутся на глаза. В этом случае произошло то, что бывает один раз на тысячу,– они нарвались на редкую драгоценность…

– Фортуна, так сказать, улыбнулась.

– Вот именно… Третья версия: возможно, женщина честная и ей действительно надо было поменять пеленки у младенца…

– Как это честная?– Жур от удивления даже приостановился.

– Может, мальчишка стащил колье на свой страх и риск.

– Сам, без наущения?– уточнил лейтенант.

– Ну да. Представьте такую картину: мать и хозяин квартиры заняты в ванной с младенцем. Он один в комнате. Торкнулся туда, торкнулся сюда. Заглянул в ящик трельяжа и видит: сверкают, переливаются огнями камни. Завораживает… Не удержался – и в карман,… Или просто натура вороватая… Может быть?

– В принципе – конечно,– не очень уверенно ответил инспектор угрозыска и сам задал вопрос: – А четвертая версия?

– Четвертая, четвертая…– повторил следователь.– Вы ее сами высказали. У меня в кабинете.

– Что колье у Карцева и магнитофон у Муратовых – дело рук мальчишки?

– Да,– кивнул Оболенцев.– И опять встает вопрос: мальчишка действовал самостийно или вместе с матерью?… Насчет его самодеятельности – менее всего вероятно, но и такое случается… Есть дети, которые не то что у чужих, у своих родителей воруют… Возможно, и тут – один из тысячи случаев. Верно?

Жур загадочно улыбнулся.

– Вы что? – поинтересовался Оболенцев.

– Да так.– Инспектор рассмеялся.– Вспомнил… В пятом классе учился… У нас как раз в пионерском парке новый аттракцион построили. Автодром. Ну бегают машинки такие электрические…

– Знаю. Не раз сынишку водил.

– Как-то пригласил меня дружок на этот автодром… Трешку прокатали. А потом мой приятель признался, что эти деньги стащил у сестры… Домой идти боится, ревет… Короче, преступление и наказание…

– А что было дальше?

– Дальше… Сначала я дал ему по шее. Получилось так, что я в соучастники попал… Потом предложил сгружать в порту арбузы… До ночи эту трешку отрабатывали… А когда вернулся домой, схлопотал по шее от отца, что поздно заявился… Главное, сестра так и не узнала. И вообще никто. Урок обоим на всю жизнь…

Оболенцев, слушавший под конец несколько рассеянно, сказал:

– История, конечно, поучительная… Но я вот на что хочу обратить ваше внимание. Мы, естественно, в первую очередь займемся отработкой версий относительно цыганки и ее сына. Но нельзя забывать и о том, что это только версии… Не исключено, что колье похищено кем-то другим…

Они вышли на Молодежный проспект. Он был, как всегда, многолюден. По большей части дома тут стояли малоэтажные. А за ними, как бы во втором эшелоне, кое-где высились современные громадины.

– Вот здесь,– свернул в одну из подворотен Жур.

Следователь и инспектор миновали ее и вошли в уютный зеленый двор. Перед ними стояла шестнадцатиэтажная башня, сверкающая голубыми плитами своих панелей.

В песочнице возились малыши, на скамейках сидели старушки и старики. Один из них кивнул лейтенанту.

– Тот, кто видел цыганку?– спросил Оболенцев, когда они зашли в подъезд.

– Он самый,– подтвердил лейтенант.

И тут раздался вежливый голос:

– Приветствую вас, коллега!

Это был Карцев. Он стоял у лифта. Следователь ответил на приветствие. Представил лейтенанта.

– Дети – наша радость,– саркастически произнес Карцев.– Уже минут пять стою, жду… Катаются…– Он кивнул на табло, где указывалось, на каком этаже находится кабина.

Горела цифра десять. Затем попеременно стали зажигаться нижние этажи. Лифт дошел до третьего и снова стал подниматься вверх.

Карцев развел руками: видите, мол, сами.

– Эй, там! Безобразники! – зычно гаркнул в лестничный проем лейтенант.

И словно его услышали. Кабина остановилась на пятом, табло погасло. Послышались детские голоса.

– Слава богу,– облегченно вздохнул Карцев, утапливая кнопку вызова.

Они поднялись на шестой этаж. Два коридора тянулись направо и налево. И в каждом было по четыре двери.

Квартира Карцева была сразу у лифта. Виталий Васильевич открыл дверь ключом и галантно предложил:

– Милости прошу.

– Знаете, Виталий Васильевич,– сказал следователь, задерживаясь перед дверью,– оформим осмотр места происшествия, как положено…

– С понятыми? – спросил Карцев.

– С понятыми,– кивнул Оболенцев.

Жур быстро пригласил двух соседей, и только после этого все зашли к Карцеву.

Понятые за все время осмотра не произнесли ни слова.

Прихожая оказалась довольно просторной. Со старинной круглой вешалкой. По обе стороны были сразу три двери – в кухню, ванную и туалет. Дверь в комнату находилась в конце прихожей.

Хозяин провел пришедших в комнату. Она была длинная, разделена занавеской.

Оболенцев оглядел помещение.

Вещи тут были в основном старинные. Напольные часы, на циферблате которых изображались знаки Зодиака. Тяжелый резной буфет. И кресло-качалка у окна.

– Прекрасный вид, ничего не скажешь,– кивнул Карцев на окно.

Действительно, за крышами домов виднелась морская лазурь.

Что особенно красило комнату – огромный, во всю стену ковер. На черном фоне играли удивительными красками фантастические конские головы.

Заметив, что следователь заинтересовался ковром, довольный Карцев произнес:

– Не видели ничего подобного, не так ли?

– Нет, не видел,– признался Оболенцев.

– Позволю себе заметить, редкая штука,– продолжал Карцев.– Вот принято считать, что лучшие ковры на Востоке. Текинские, арабские… А это соткали у нас в Сибири…

– Неужели в Сибири? – не поверил своим ушам следователь.

– Представьте себе. В глухой тобольской деревушке. В конце прошлого века… А промысел сей возник еще раньше, за полтора века. Основали его беглые крепостные. Самое удивительное, такие ковры были там не предметом роскоши, а служили для утепления саней… Между прочим, в тысяча девятисотом году на Всемирной выставке в Париже сибирский ковер был удостоен Большой золотой медали. Да-с…

Прошли на «половину» мамы, как выразился хозяин.

Там располагалась высокая деревянная кровать, накрытая плюшевым покрывалом. На стене несколько старых фотографий в рамках. Наверное, еще дагерротипов, как тогда именовали снимки. Благородные дамы в кринолинах, шляпках и господа в сюртуках со стоячими воротничками, с ухоженными усами.

Трельяж был тоже старинный. Трехстворчатый. С тумбочкой из дорогого темного дерева, инкрустированного перламутром.

– Позвольте обратить ваше внимание,– сказал Карцев, выдвигая ящичек тумбочки,– вот отсюда произошла пропажа.

В нем лежала перевязанная тесемкой пачка писем, театральный бинокль и ветхая, потемневшая от времени пудреница с финифтью.

– Колье, кажется, было в футляре? – спросил следователь.

– Именно так. Что и указано в заявлении,– напомнил Карцев.– Вместе с футляром оно и исчезло…

Оболенцев снял отпечатки пальцев с ручек трельяжа, а также с ручек всех дверей – входной, ванной, кухни и комнаты. Составили протокол осмотра места происшествия. Понятые были отпущены.

– Значит, вы утверждаете, что та женщина пробыла в вашей квартире двадцать минут?-спросил следователь у Карцева.

– От силы – двадцать пять,– ответил Виталий Васильевич.

– Когда обнаружилась пропажа колье, вы тщательно осмотрели квартиру?

– Конечно,– подтвердил Карцев.– И снова произвел, так сказать, ревизию после беседы с вами в горуправлении.

– Выходит, кроме колье…

– Ничего не украли,– закончил за следователя Карцев.– Вещей у нас не так уж много… Все на виду…

Он показал малахитовую пепельницу, стоящую на круглом тяжелом столе, набор серебряных десертных ножей за стеклом буфета. Ножи были воткнуты в декоративное деревянное коромыслице.

Из других безделушек, представляющих хоть какую-то ценность, в буфете было позолоченное ситечко для заварного чайника, серебряный набор для стола-солонка, перечница и сосуд для горчицы. А также в ящике буфета лежал искусной работы мельхиоровый нож для разрезания страниц в книгах, ручка которого целиком была сделана из янтаря.

Когда Карцев открыл буфет, Оболенцев обратил внимание на коробочку с каким-то лекарством. Этикетка была иностранная. На английском языке и с японскими иероглифами. Подобную коробочку следователь уже где-то видел, но где именно – припомнить не мог. А спросить хозяина, что это за средство, не решился. Может быть, лекарство для матери. Не хотелось лишний раз напоминать о ее тяжелом состоянии.

Они пробыли у Карцева еще с полчаса.

– Сплошной антиквариат,– сказал Жур, когда следователь и инспектор вышли на Молодежный проспект.– Представляю, что было у предков Карцева…

– Тогда, Виктор Павлович, это был не антиквариат, а самый что ни на есть модерн,– улыбнулся Оболенцев.– Когда-нибудь наши тахты, торшеры и стенки тоже станут антиквариатом…

– Не станут,– усмехнулся Жур.

– Почему?

– Не доживут. Во-первых, материал не тот. Раньше были дуб, красное дерево, карельская береза… А теперь? И второе: в старину краснодеревщики все делали вручную, с вдохновением, отдавая душу. Сейчас – конвейер. Какие уж тут возвышенные чувства!… Вот и получается стандартная продукция. Безликая и бездушная.

– Пожалуй, вы правы… Ладно, бог с ней, со стариной… Что мы имеем на сегодня?– произнес следователь.– Стог сена,– он показал на бурлящий город вокруг,– и иголку.

– У меня мыслишка,– скромно предложил инспектор.

– Выкладывайте.

– Женщину с пацаном и младенцем близко видели три человека – Карцев, старик-пенсионер и соседка с этажа Виталия Васильевича. Так?

– Так.

– Надо свести этих трех людей и составить фоторобот.

– Разумно,– кивнул следователь.

– И, уже имея изображение преступницы, приступить к ее поиску. Раздать снимки фоторобота участковым, постовым… Я потолкаюсь на барахолке, в местах, где бывают сомнительные личности…

– Не забывайте о возможном соучастнике,– напомнил Оболенцев.– То есть наводчике.

– Не беспокойтесь, Геннадий Андреевич,– заверил лейтенант.– Это у меня сидит вот тут,– он показал на голову,– как гвоздь… Прямо сейчас забегу в райотдел. Встречусь с участковым…

Вернувшись в управление, Оболенцев хотел сразу поговорить с Карапетян. Но ему сказали, что его вызывает начальник следственного отдела майор Саблин.

– Хочу поручить вам еще одно дело,– встретил следователя Саблин.

– В моем производстве оно будет седьмым по счету,– невесело заметил Оболенцев.

– Вам не нравится цифра семь? – улыбнулся майор.– Между прочим, у многих народов семерка всегда почиталась… Возьмите пословицы…

– Знаю. «Семь раз отмерь – один раз отрежь», «Семеро одного не ждут» и так далее,– буркнул следователь.

– Я еще читал,– в шутливом тоне продолжал Саблин,– что индийское божество, Будда, просидел семь дней и ночей под деревом, и на него снизошло озарение…

– А в библии сказано, что бог, сотворив мир и человека за шесть дней, на седьмой отдыхал,– усмехнулся Оболенцев, сделав ударение на слове «отдыхал».

– Я вас понял, Геннадий Андреевич,– перестал улыбаться Саблин.– Конечно, дело, о котором идет речь, можно поручить другому… Но есть особые соображения… Вы знаете о краже магнитофона на Молодежном проспекте?

– А-а,– протянул следователь.– Вот вы о чем… Я в курсе. Правда, в самых общих чертах.

– Очень хорошо,– сказал майор, протягивая Оболенцеву тоненькую папку.– Более подробно вас проинформирует Карапетян.

– Хотите объединить это дело с делом Карцева? Правильно я вас понял?– спросил следователь.

– Для этого веских оснований пока нет,– ответил Саблин.– Вот если вы обнаружите их… Короче, ведите дела как самостоятельные. По одному работайте с Журом, по второму – с Карапетян.

– А особые соображения?

– Мы подумали: две кражи в одном доме, в один и тот же вечер… И тут, и там замешан, кажется, подросток… Ведь лучше, если этими происшествиями займется один следователь, не так ли?

– Целесообразно,– кивнул следователь.

– Теперь претензий нет?– снова улыбнулся Саблин.

– А разве они были? – сыграл в наивность следователь.

Познакомившись с материалами по вновь принятому к своему производству делу, Оболенцев встретился с Карапетян. Старший инспектор рассказала, что ей было известно.

– Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать,– сказал Оболенцев.– Придется мне сегодня во второй раз ехать на Молодежный проспект.

Карапетян отправилась вместе со следователем.

По дороге Оболенцев спросил:

– Как вы думаете, Кармия Тиграновна, почему никто не видел, как вор лез в форточку?

– Поймете на месте,– ответила Карапетян.– Это не самый трудный вопрос… У вас возникнет масса других. И посложнее…

– Ладно,– вздохнул Оболенцев,– там посмотрим… Да, я хочу еще вот что спросить. Лейтенант Жур говорил, будто в этом доме была еще одна кража? Белье сняли с веревки на втором этаже?

– Я проверяла. По-моему, тут не кража… Женщина повесила сушить халатик… Он пропал… Может, ветром сдуло? Знаете, у страха глаза велики. Теперь старушки на скамейках любой пустяк будут выдавать за кражу…

Прибыв к уже знакомому дому, Оболенцев решил начать осмотр с того места, откуда залезли в квартиру Муратовых.

Их окна выходили на заднюю сторону. Жильцы развели здесь под окнами нечто вроде маленьких палисадников. Кто разбил миниатюрную клумбу с цветами, кто посадил ягодные кусты – малину, смородину, крыжовник.

Перед окнами Муратовых стояла деревянная решетка, увитая виноградными лозами. Гроздья на них были чахлые, поклеванные птицами. Эту зеленую стенку Муратовы создали, вероятно, чтобы как-то отгородиться от посторонних глаз. Ведь первый этаж…

– Понятно,– сказал Оболенцев.– Вор этим и воспользовался: за виноградником ничего не видно. Ну а в сумерки – тем более…

– И еще,– добавила Карапетян.– В тот вечер было холодно, шел дождь. Ребятня сидела по домам… Смотрите, сколько их сейчас…

С небольшой площадки за виноградником доносились детские голоса.

– Вы опрашивали здешних ребят?– спросил следователь.

– Конечно! Никто ничего не видел… Кто в такую погоду будет играть на улице?

– Где обнаружили следы ботинок? – подошел Оболенцев к окнам Муратовых.

Инспектор взглянула на одно из них и присела на корточки.

– Вот здесь был четкий след, а тут – размытый… Наверное, прыгнувший поскользнулся,– показала она на рыхлую землю рядом с асфальтированной отмосткой.

Следователь тоже присел. Но теперь следов видно не было: кто-то совсем недавно прошелся здесь не то метлой, не то граблями.

– Какие же вопросы вас тревожат?– спросил Оболенцев, выпрямляясь.

– Вот из этого окна вытащили магнитофон,– показала Карапетян.– Высоко, правда?

Следователь примерился. Карниз находился выше его поднятой руки.

– Больше двух метров,– резюмировал он.

– Теперь давайте подумаем, как смог забраться на эту высоту подросток лет двенадцати-тринадцати? Ведь, судя по размеру обуви, ростом он невелик…

Оболенцев задумался.

– Да, вопросик! – усмехнулся он.– Ну, положим, прыгнуть и достать рукой он смог бы. Но удержаться…– Следователь покачал головой.– И опереться не на что…

Стена под окном была гладкая.

– Вот видите!– сказала Карапетян.– А он ведь каким-то образом взобрался на карниз…

– Мог подставить что-нибудь,– сказал следователь.– Например, ящик. Или поставить наклонно доску…

– Исключено,– решительно произнесла старший инспектор, проводя рукой по оштукатуренной поверхности стены.– Нет характерных следов.

– А может, подросток какой-то исключительный?– заметил с улыбкой Оболенцев.– Акробат?

– Дорогой Геннадий Андреевич, на Востоке есть пословица: не надо развязывать зубами узел, который можно развязать руками…

– Насчет акробата – шутка, конечно,– серьезно сказал следователь.– Выходит, вору кто-то помогал…

– Во! – подняла палец Карапетян.– Это скорее всего.

– Хорошо… А его следы?

– Увы,– развела руками Карапетян.– Но это можно объяснить… Во-первых, асфальт, во-вторых, шел дождь…

– Вы хотите сказать, что сообщник стоял на отмост-ке?– уточнил Оболенцев.

– Ну да! Почему отпечатался след ботинок тридцать пятого размера? Прыгая с окна, подросток попал на землю… Затем вместе с сообщником он шел по отмостке вокруг дома и дальше до остановки автобуса, все время по асфальту… Так прошла по следу служебно-розыскная собака.

– Ну что ж, Кармия Тиграновна, насчет сообщника – вполне убедительно…

Вдруг окно над ними, до сих пор наглухо закрытое, отворилось, и в нем показалось лицо молодого мужчины, заросшее густой рыжей бородой.

Мужчина некоторое время подозрительно смотрел на следователя и инспектора, затем, узнав Карапетян, обрадованно произнес:

– А, Кармия Тиграновна! Добрый день!

– Здравствуйте, Ким Борисович,– приветствовала его Карапетян.– Можно заглянуть к вам?

– Милости прошу…

Оболенцев с Карапетян обогнули дом, зашли в подъезд. Муратов уже поджидал их возле своей квартиры.

Следователь представился. Хозяин гостеприимно пригласил их в комнату.

Обстановка была прямо-таки спартанская. Кушетка. Та самая, за которую зацепился рыболовный крючок, обнаруженный милицией… Тумбочка, на которой стоял украденный магнитофон… Стол, три стула и старенький буфет.

На стенах висели портреты знаменитых людей. Оболенцев сразу узнал Эйнштейна, кубинского революционера Че Гевару, писателя Хемингуэя, Чарли Чаплина и Смоктуновского. Остальные были ему незнакомы.

«Непонятный подбор»,– подумал следователь.

Видя, что Оболенцев заинтересовался портретами, хозяин пояснил:

– Это Резерфорд… Я считаю его одним из самых гениальных физиков, когда-либо живших на земле… А это Джон Леннон – один из бывшей группы «Битлз»… Так нелепо погиб! Псих какой-то застрелил…

Муратов был невысокого роста, коренастый. Борода, которую он отпустил скорее всего для солидности, молодила его еще больше.

Оболенцев приступил к допросу.

Муратову было двадцать шесть лет. Преподаватель судостроительного института.

«И уже кандидат наук»,– подумал следователь.

Он попросил Муратова рассказать о событиях двадцать пятого мая. Ким Борисович сообщил то, что было уже известно Оболенцеву.

– В общем, попользовался магнитофоном только четыре дня,– огорченно закончил Муратов.

– Ким Борисович, вы кого-нибудь подозреваете в краже?– задал вопрос следователь.

– Я уже говорил Кармие Тиграновне, что никого не подозреваю…

– Подумайте,– попросил Оболенцев.

– Даже представить себе не могу!

– Кто знал о покупке вами магнитофона? – продолжал следователь.

– Многие! Я не делал из этого секрета… Более того, просил друзей и знакомых: если кто продает «Тайнер», чтобы мне тут же сообщили…

– Давайте уточним… На работе вы сказали, что приобрели магнитофон!

– С радостью! – воскликнул Муратов.– Утер нос заведующему кафедрой! Он нам все уши прожужжал про свой «Тайнер»…

– Вам завидовали?

– Еще бы! Заиметь такую машину! Мечта!

– Кто из знакомых был посвящен?

– Да все! Это моя Майка позаботилась. Жена. Кто из друзей одобрил, кто сказал, что лучше бы мы обарахлились, мебель купили… А у меня принцип: не я для вещей, а вещи для меня!… Ну что будет толку, если здесь появится гарнитур?– обвел вокруг рукой Муратов.– Чем он меня греть будет?… Нет! Вот магнитофон – это для души! И, между прочим, для дела… В прошлом году я был на симпозиуме в Академгородке под Новосибирском… Какие интересные были доклады! Вот когда нужен был «Тайнер»!

– Значит, из сослуживцев и друзей…– начал было следователь.

– Нет, нет! – перебил его Муратов.– Вне всякого подозрения.

– А в вашем доме? – задал вопрос Оболенцев.– Может, кто-нибудь из подростков?

Муратов задумался.

– Вы говорили с кем-нибудь из них о покупке? Переписывали что-нибудь с их кассет? – уточнил следователь.

– Только с Максимом,– ответил потерпевший.

– Кто такой?

– Карабут… Живет на одиннадцатом этаже… Квартира, кажется, девяносто первая… Да, точно, девяносто первая. Я переписал у него «Рэги»…

– Что он из себя представляет? – поинтересовался Оболенцев.

– Максик?… Что вы, товарищ следователь,– улыбнулся Муратов,– отличный парень! Фанатик рока. Но честный, уверяю вас… да и родители…

– Сколько ему лет?

– Шестнадцать-семнадцать… Ему совсем не нужен мой «Тайнер»… У Максима своя отличная стереоустановка. «Панасоник». Квадрасистема…

– А это что такое?– спросил Оболенцев.

– Четыре колонки,– ответила за Муратова Карапетян.– С объемным звучанием…

– Точно,– кивнул Ким Борисович.

– А с кем дружит Максим Карабут?-спросил Оболенцев.

– Есть, конечно, друзья…

– Вы знаете кого-нибудь из них?

– Ну что вы, они же совсем мальчишки…

«Хоть ты и кандидат наук,– подумал Оболенцев,– но в тебе самом очень много от мальчишки».

– В каком комиссионном магазине вы купили магнитофон?– продолжил следователь.

– Здесь недалеко. На улице Лейтенанта Шмидта… Знаете? Специализированный. Только радиотовары…

– Знаю,– кивнул Оболенцев.

Муратов рассказал, что и раньше время от времени заходил в этот магазин. А посоветовал ему приобрести «Тайнер» дядя, брат матери. Капитан второго ранга. Он привез себе такой же магнитофон из-за границы.

Когда разговор зашел о золотых часах, которые лежали в тумбочке, Муратов показал их следователю. На задней крышке была выгравирована надпись: «Дорогому Киму в день защиты диссертации от отца».

Оболенцев уже заканчивал допрос, как вдруг Муратов сообщил, обратившись не к следователю, а к Карапетян:

– Я забыл вам сказать, Кармия Тиграновна… Помните, вы расспрашивали о магнитофоне? Так вот, на передней стенке, панели, прежний хозяин наклеил две рожицы, Волк и Заяц. Из мультфильма «Ну, погоди!…». Я все собирался убрать эту безвкусицу, да не успел…

– Хорошо,– сказал Оболенцев,– мы будем иметь это в виду. И в протокол занесем…

– Мне кажется, вам не мешало бы познакомиться с этим Максимом Карабутом…

– И я подумала о том же,– сказала Кармия Тиграновна.

На следующий день Карцева и его двух соседей – пенсионера и женщину, видевших цыганку с детьми, пригласили в горуправление. Составление фоторобота (решено было на всякий случай иметь изображение обоих) заняло несколько часов: труд этот кропотливый и требует немало терпения. Наконец усилиями Карцева и соседей фотороботы были изготовлены. Каждый из троих внес в это дело свою лепту. И, когда изображения их устроили всех очевидцев, решено было размножить портреты и раздать работникам милиции города.

Начальник угрозыска подполковник Вдовин, памятуя, что дело о краже колье находится на контроле прокурора города, вызвал инспектора Жура и спросил об успехах. Лейтенант честно признался, что похвастаться нечем.

– Если цыганка приезжая, дело наше дрянь,– грустно произнес инспектор.– Ищи ветра в поле…

– Она-то могла уехать,– сказал Вдовин.– Но если на квартиру Карцева ее навели, то наводчик скорее всего в нашем городе… Я вот что думаю, лейтенант… Допустим, что даже приезжая. Но ведь она должна была у кого-то жить все то время, пока обреталась в Южноморске… У знакомых, родственников…

– Но ведь нам неизвестны ни его фамилия, ни имя…

– Погоди,– перебил Жура подполковник.– Цыгане обычно держатся друг за дружку. Помогают в беде… Так вот, есть у нас в городе один человек… Он уже как-то раз помог нам…

– Найти преступника? – спросил Жур.

– Мы занимаемся не только этим… К нам до сих пор обращаются за помощью в розысках пропавших родственников во время войны… Ну, сам знаешь: дети ищут родителей, родители – детей…

– Понятно, товарищ подполковник,– кивнул инспектор.

– Через человека, о котором речь, мы в позапрошлом году помогли встретиться женщине со своим отцом… Цыгане. Потеряли друг друга в сорок первом… Запиши. Кучерявый Михаил Петрович.

– Запомню, товарищ подполковник,– заверил Жур.

– Мастер на судоремонтном заводе… Найди его и поговори. Ясно?

– Так точно! – отчеканил лейтенант, поднимаясь со стула.– Разрешите идти?

– Иди… Только смотри, лейтенант, дело это деликатное… Помочь найти родственника – это одно. А тут – искать преступницу… Обмозгуй, чтобы все было в ажуре. Не обиделся бы…

Покинув кабинет Вдовина, инспектор тут же созвонился с отделом кадров судоремонтного завода и поехал туда.

Принял лейтенанта сам начальник отдела.

– Михаил Петрович Кучерявый…– с уважением произнес он, раскрывая личное дело мастера.– Интереснейшая личность, скажу я вам, товарищ Жур… Кадровый рабочий. Передовик. Пользуется непререкаемым авторитетом. Член профсоюзного комитета. Орденоносец… Его портрет – на аллее Славы… И вообще, сложной судьбы человек…

– Какой? – спросил инспектор, несколько растерявшись от груды эпитетов.

– Сам-то Михаил Петрович из таборных цыган. Да, да, настоящих таборных! Как там у Пушкина? «Цыганы шумною толпой по Бессарабии кочуют…» Он мне как-то рассказывал про свое детство… Сегодня здесь, завтра – там… Ярмарки, повозки, ночевки в поле… Так оно и было. Как сказал сам Кучерявый, из песни слов не выкинешь… Лично я не взялся бы осуждать, раз его предки так жили. Верно?

– Верно,– согласно кивнул лейтенант.

– А судьба его круто переменилась в начале войны,– продолжал кадровик.– Так получилось, что их табор в сорок втором году остановился на территории конного завода в Сальских степях. Это под Ростовом…

– Знаю,– сказал Жур.

– Отец Кучерявого подрядился работать в кузнице. Сын же – наш Михаил – устроился табунщиком… А что? Самое мальчишеское дело… В ту пору ему было четырнадцать лет. Правда, по его словам, был он рослый парнишка, выглядел старше… А тут немцы нагрянули… Прорвали, значит, нашу оборону… Весь табор, считай, расстреляли. Фашисты, вы знаете, цыган, как и евреев, считали нациями, подлежащими поголовному истреблению… Михаилу Петровичу каким-то чудом посчастливилось со своим табуном уйти от немцев к нашим… А тут начало формироваться ополчение. Кучерявый напросился в кавалерийский полк…

– Так ведь пацан совсем! – удивился инспектор.

– Пацан, верно. А он сказал, что семнадцать уже исполнилось… Упросил. Так попал на фронт. Дошел до Будапешта. Имеет боевые награды. В том числе орден Красной Звезды… Дважды ранен… Когда война кончилась, вернулся под Ростов, где и узнал о том, что сделали с его табором фашисты… Но горюй не горюй, а жить надо. Верно?

– Конечно,– поддакнул Жур.

– Тем более у всех вокруг горе… Пошел заготовителем в контору. Лошадник – страсть! До сих пор ни одних скачек на ипподроме не пропускает… Получилось так, что влюбился парень… Приглянулась девчонка из табора. Красавица! Знаете, какие у них бывают!…

– Знаю,– машинально подтвердил инспектор.

– Родственники поставили условие: отдадут за него, если Михаил отправится кочевать… Любовь, она на что угодно человека толкнет… Ну, примкнул Кучерявый к своим непоседам-соплеме