На конференцию гособвинителей области меня пригласили недели за две. Просили выступить, поделиться опытом. Это было почетно и хлопотно. Как всегда в таких случаях, не хватало одного дня. Ночь перед отъездом в Рдянск я почти не спал – писал доклад, хотя читать его с трибуны не собирался.

Несмотря на усталость и недосыпание, я уезжал из своего Зорянска в приподнятом настроении. Конференция – событие не частое. В какой-то степени праздник.

Жена отутюжила мой форменный костюм, сложила в чемодан все, что было необходимо командированному. На вокзал я отправился вычищенный, накрахмаленный. Даже пуговицы на моем форменном пиджаке сверкали, словно позолоченные. Тоже работа жены.

О билете позаботился заранее. На этот поезд, по давно заведенному порядку, для Зорянска бронировалось двадцать мест. Провожал меня только шофер. На дворе завывала метель. Но настроение от этого не испортилось. Пожалуй, наоборот. Люблю ехать в поезде, когда непогода. В вагоне тепло, уютно.

До прихода поезда мы со Славой – шофером – коротали время в станционном буфете, попивая обжигающий крепкий чай.

– Ну и метет сегодня,– сказал шофер.– К вечеру обещали похолодание. В такую погоду хорошо завалиться на полку и поспать.

– Не поспишь. Ехать-то всего ничего…

Объявили мой поезд. Я подхватил чемоданчик и в редкой толпе пассажиров нырнул в снежную круговерть.

Славе сказал, чтобы он сразу шел в машину. Но шофер, поглубже натянув шапку-ушанку и спрятав руки в карманы куртки, так и проторчал на перроне, пока не тронулся состав. Разглядеть что-либо в летящем наискось снеге было трудно…

Я подумал, хорошо, что отговорил жену провожать меня. Даша тоже дождалась бы отхода поезда. И еще некоторое время шла бы рядом с движущимся составом…

В вагоне тепло. Даже жарко. Видимо, поездная бригада знала прогноз о похолодании. На улице лютовала непогода, а тут – чистая, обжитая за несколько часов обстановка, с запахом еды, ледерина, угольной печки и еще чего-то, что именуется одним словом – дорога. Я предвкушал, как растянусь на полке с газетами и журналами. Может быть, даже вздремну. Или посижу у окна, бесцельно наблюдая за лесами, деревеньками и поселками, проплывающими мимо…

– Категорически вас приветствую, товарищ Измайлов. Тоже едете? Куда?

– В Рдянск.– Я переложил чемодан из правой руки в левую, чтобы поздороваться с попутчиком.

Это был Горелов, директор совхоза «Коммунар», с которым мы не раз встречались по службе. Мы не были близко знакомы, но я был рад, что нашелся хоть один знакомый попутчик. Директор стоял в коридоре против дверей моего купе, но оказалось, что он расположился в соседнем. Обстоятельство, искренне огорчившее его. Он даже намеревался тут же уладить с проводником его или мое переселение, чтобы ехать вместе. Но я сказал, что несколько часов пути этого не стоят.

– Действительно,– согласился он.– Можно будет посидеть у меня или у вас.

В моем купе был только один пассажир. Мужчина лет тридцати восьми. Традиционные в таких случаях любезности. С его стороны – гостеприимство на правах чуть ли не хозяина, с моей стороны – новенького. Так всегда. Через каких-нибудь четверть часа я тоже обживусь, и если кто-нибудь подсядет в пути, то и для меня будет сначала как гость.

Я повесил пальто на вешалку. Сосед скользнул взглядом по знакам отличия в петлицах моего форменного пиджака. Но большого любопытства не проявил. В те давние послевоенные годы, когда прокуроры носили погоны, форма производила больше впечатления. Теперь же нашего брата частенько почему-то принимают за работников связи, железнодорожников…

Мое место – внизу. Я положил на столик газеты. Мужчина предупредительно подвинул в сторону книгу, распечатанную пачку «Столичных», взял в рот сигарету и посмотрел на меня вопросительно.

– Курите, курите,– кивнул я.– Сам не курю, бросил, но к дыму привычный.

– Я закурю,– сказал он, щелкая зажигалкой.– А то в коридоре сейчас толкотня…– Он посмотрел на часы. На нем был цветной свитер, синие брюки в полоску, изрядно помятые от дорожного сидения и лежания, и замшевые ботинки. Интеллигентное лицо. Такие часто бывают у артистов, художников, журналистов: вольность в прическе, едва насмешливый взгляд с проскальзывающим превосходством.

Не успел он сделать несколько затяжек, как в купе вошла женщина.

– Выходит, я попала в мужское царство? – весело сказала наша попутчица.

Молодая особа, в синтетической шубе, пушистом платке, в брюках и модных сапожках, она внесла с собой запах приятных тонких духов и яблок.

Мы непроизвольно поднялись, засуетились, помогая ей определиться на нижней полке.

Вещей у нее было мало: лакированный чемоданчик, кожаная сумка через плечо и небольшая картонная коробка с дырочками по бокам и наклейкой: «Карамель лимонная».

– Яблоки,– сказала наша новая соседка.– Боюсь, не довезу. Мороз – как на рождество.

Вот откуда этот аромат. Нашей знаменитой зорян-ской антоновки…

– Довезете,– успокоил я ее. Не знаю, из учтивости или в защиту антоновки.

– Смотря куда,– неопределенно заметил сосед, как мне показалось, с целью завязать разговор и знакомство. Заодно выяснить, куда она едет.

– Домой, в Рдянск,– охотно сказала женщина.– У родственников гостила.

Она сняла шубу, платок, раскинув белые густые волосы.

Сколько ей было лет, сказать трудно. Гладкое, чистое лицо. Минимум косметики. Без морщин. Больше двадцати пяти не дашь. Но фигура, обтянутая кофтой и брюками, пополнела не вчера. И свобода, раскованность, с которыми она держалась в мужском обществе, говорили о том, что прожито никак не менее трех десятков.

Из кожаной сумки были извлечены пудреница, помада, щетка для волос, и мы, как по команде, вышли из купе, прикрыв за собой дверь.

– Как устроились?– спросил Горелов, все еще стоящий в коридоре.

– Спасибо, Николай Сидорович, хорошо…

Он улыбнулся:

– Общество у вас подходящее.

Блондинку Горелов уже успел разглядеть.

– Куда путь? – поинтересовался я.

– В отпуск. В Железноводск.

– Не очень удачное время вы выбрали…

Он усмехнулся:

– И то с трудом вырвался. Такова доля пахаря: круглый год крутимся, как белка в колесе. Только зимой и бывает маленькая передышка.

– Не позавидуешь,– согласился я.

Тронули. Заскрипело, застучало что-то внизу, под вагоном. Качнулось здание вокзала. Мне показалось, что я распознал сквозь пургу фигуру Славы на перроне, машущего мне рукой, и на всякий случай ответил.

Поезд миновал станционные пристройки, дергаясь на стрелках, мимо поплыли дома, в которых несмотря на полдень светились желтым светом окна.

Веселее застучали колеса на стыках, по коридору засновали пассажиры, проводники обходили купе, чтобы взять билеты у севших в Зорянске, предлагали чай.

Впереди ждали меня два дня если не отдыха, то, во всяком случае, новой обстановки. Наверняка будут интересные доклады, люди, встречи…

– Надо как-то убить время,– сказал Горелов.

В этот момент открылась дверь, и блондинка сказала своим приятным голосом:

– Извините, что заставила ждать…

Сосед в свитере откликнулся:

– Ну что вы, какие могут быть извинения…

Все потянулись в купе. Горелов тоже зашел. Мы уселись с ним на мою полку. Блондинка устроилась напротив. А наш попутчик залез наверх и уткнулся в книгу.

Наступило неловкое молчание. Вначале часто так бывает между незнакомыми людьми. Я заметил, что Горелову очень хотелось завести разговор с блондинкой, но он не решался.

– Вы через Москву?– спросил я у Николая Сидоровича.

– Нет, прямо в санаторий. В столицу у меня запланировано заглянуть на обратном пути. Столько заказов! Сами небось знаете…– Он обрадовался, что я заговорил.

Попутчица наша молчала, смотрела в окно, на белую сплошную пелену снега.

– Я думал, что у вас более веселая компания,– сказал Горелов громче. Настроение у директора совхоза было явно отпускное.

Блондинка повернулась к нам. Улыбнулась.

– У меня есть карты,– обратился Николай Сидорович ко всем.– Как, а?

Мужчина в свитере не откликнулся: ушел с головой в чтение, женщина вопросительно посмотрела на меня.

– Пожалуй, можно перекинуться,– ответил я.– Если наша дама присоединится…

– Конечно,– согласилась она.

Горелов достал из кармана нераспечатанную колоду:

– В «дурачка», «девятку», «петуха»?

– Мне все равно,– сказал я.

– В «петуха» я не умею,– сказала блондинка.– В «девятку», может быть?

– Народу маловато,– неуверенно произнес Николай Сидорович.– Товарищ, а вы не спуститесь к нам? – постучал он по верхней полке.

Мужчина закрыл книгу, сунул под подушку и спустился вниз.

– За компанию – пожалуйста,– сказал он.– Только я что-то забыл, как играют в «девятку»…

– Это проще простого.– Горелов стал знакомить его с правилами игры.

– На чем будем играть?– спросил я.

– Давайте на чемодане,– предложила блондинка. И, достав свой лакированный чемодан, ловко пристроила его поперек прохода, положив на нижние полки.

– Что значит женщина! – одобрительно кивнул Горелов, тасуя карты.

– Раз уж нам столько ехать вместе, давайте познакомимся. Меня зовут Марина.

– А по батюшке как величать?– с замашкой на галантность привстал Горелов.

– По батюшке еще рано,– засмеялась Марина.– Но если уж вы так настаиваете… Петровна.

– Ба! – воскликнул Горелов, указывая на меня.– А это Захар Петрович. Почти тезки… Меня, значит, Николай Сидорович. Остались вы,– обратился он к третьему представителю мужского пола.

– Клоков,– просто отозвался тот,– Михаил Иванович.

– Вот и познакомились,– подытожил Горелов.– Ну как, Михаил Иванович, ухватили суть игры?

– В общем,– ответил Клоков.

– Когда начнем, сразу освоитесь.

Марина Петровна устроилась поудобнее. Она сидела напротив меня.

– Осталось решить один вопрос,– Николай Сидорович ловко раздал карты,– на что будем играть. В «девятку» нельзя без штрафов… Может быть, взнос три копейки, штраф – одна?

Клоков замялся, взглянул на меня.

– Азарт все-таки,– произнес он тихо.

Я пожалел, что был в форме. Не хотелось смущать людей. И вообще, в обычной одежде чувствуешь себя свободнее…

– А мы на другой интерес,– предложила Марина Петровна.– Всем раздадим фанты. Кто выиграет больше всех, предлагает проигравшим выполнить одно условие…

– Какое?– поинтересовался Горелов.

– Это пусть решит победитель,– сказала Марина Петровна.

– В приемлемых рамках,– добавил Михаил Иванович.

– Лично я грабить никого не собираюсь,– серьезно сказал директор совхоза.

– Надо прежде выиграть, Николай Сидорович,– улыбнулся я.

Он хмыкнул:

– Постараемся…

Клоков достал блокнот, из которого было вырвано несколько листков. Их поделили на квадратики. Каждый из играющих получил равное количество фантов.

– Начинайте, Захар Петрович,– скомандовал Горелов.

Девяток у меня не было. И я выставил первый штраф.

Мало-помалу игра всех увлекла. И время полетело…

Радиоузел поезда был настроен на «Маяк». Передавали эстрадную музыку. Я незаметно для себя стал бубнить в лад с радиоприемником. Настроение было хорошее.

Больше всех веселился директор совхоза. Ходы он делал с шутками да прибаутками. Клоков оставался совершенно спокойным. Но при затяжных неудачах едва заметная гримаса выдавала его раздражение. Марина Петровна воспринимала и штрафы и выигрыши с одинаковым равнодушием. И посмеивалась над Михаилом Ивановичем. Я проигрывал, но не огорчался.

Через час стало ясно, что фанты медленно и неумолимо перекочевали в кучку нашей партнерши.

Поезд вдруг задергался, застучали невидимые рычаги под полом, и за окном поплыли избы, косогоры, промелькнула водонапорная башня.

– Ратань,– сказал Горелов.

– Похоже, она,– согласился Клоков, приникая к окну.

В коридоре послышалось движение. Защелкали двери.

– Считай, треть пути,– сказал Николай Сидорович.– Может, перекурим?

Все встали размяться. Марина Петровна накинула шубу и платок, чтобы выйти на остановке подышать свежим воздухом, как она сказала. Горелов увязался за ней.

Я выходить не собирался. Как и Михаил Иванович.

Поезд подошел к станции. Наш вагон очутился прямо перед небольшим кирпичным зданием с башенкой и шпилем, на фасаде которого чернели буквы: «Ратань».

– Долго стоим?– спросил Клоков у проходящего по коридору проводника.

– По расписанию – двадцать минут. А так – одному богу известно…

Что сие означало, проводник не объяснил. Да мы и не придали его словам особого значения.

Марина Петровна и Горелов вернулись буквально через пару минут, запорошенные искрящимися снежинками.

– Ну и холодина! – воскликнул директор совхоза, отряхивая шапку.– Метет, как на Северном полюсе…

– Интересно, сколько градусов?– спросил у него Михаил Иванович.

– Думаю, около тридцати будет,– ответил Горелов.

В дверях появился, видимо, наш четвертый сосед по купе. В нерпичьей шапке, меховом полупальто, с желтым кожаным портфелем, он осмотрел нашу компанию и сказал:

– Я, наверное, ошибся.– Но, разглядев номера над полками, перешагнул порог.

– Это я лишний,– весело сказал Горелов.– Соседский.

– Ничего, ничего, я пристроюсь как-нибудь,– остановил его новенький. Николай Сидорович намеревался уступить ему место.

– Может, вы хотите отдохнуть, так мы…– начала было Марина Петровна.

Но пришедший успокоил ее:

– Извините, пожалуйста. Я сам, если не возражаете, примкну к вам, когда разыграете банк. «Девятка»?

– Так точно,– откликнулся Горелов, делая очередной ход.– Чем больше народу, тем больше банк.

Наш новый попутчик снял меховое пальто. Бросил его на верхнюю полку, присел со мной рядом.

Толком я его не разглядел, потому что увлекся игрой. На вид ему лет сорок. Бугристое лицо с крупными порами, мешки под глазами. Нездоровый цвет кожи. Наверное, больны почки…

– Что-то стоим,– сказал Клоков, раздавая карты.

– Пора бы тронуться,– подтвердила Марина Петровна.

– Интересно, долго ли мы будем здесь торчать? – снова проговорил Клоков.

Мне и самому стало немного тревожно: а вдруг простоим всю ночь?

– Если хотите, поиграйте за меня,– предложил я новому попутчику, передавая карты, и направился к проводнику узнать о задержке.

– Пока стоим,– сказал проводник.– Сколько будем «загорать», нам не докладывали. Путя расчищают… Каждую зиму тут без заносов не обходится.

– И долго можем простоять?

– Кто его знает. Метет…

– Неужели заночуем? – спросил я. Завтра в девять открытие конференции.

– Да нет, ночевать не заночуем. Такого не упомню. Но часа три-четыре случалось стоять.

– Лишь бы сегодня добраться до Рдянска,– сказал я.

– Это в обязательном порядке,– успокоил меня проводник.

Я вернулся в купе. Там уже знали, что мы «загораем». Игра почему-то расстроилась. Мне объявили, что я проиграл больше всех. Впрочем, почти в таком же положении находились Клоков и Горелов. Марина Петровна была на коне: выигрыш пришелся на ее долю.

– Сдаюсь на милость победителя,– сказал я ей.– Диктуйте условия капитуляции.

– Что вы, Захар Петрович,– улыбнулась она,– это я в шутку.

– Никаких шуток,– настаивал Горелов.– Я тоже проиграл и хочу за это расплатиться.

– Нет, это шутка, Николай Сидорович,– отнекивалась наша попутчица.

– Как хотите, Марина Петровна, я никогда не остаюсь в долгу. Тем более перед женщинами,– Горелов засмеялся и добавил: – Тем более перед очаровательными женщинами…

Марина Петровна смутилась. Комплимент ей, наверное, пришелся по душе: на щеках заиграл румянец.

Клоков, ни слова не говоря, вышел в коридор. Мне показалось, что настойчивость Горелова ему не очень понравилась. Николай Сидорович явно намекал, что нужно сделать Марине Петровне какой-нибудь подарок. Может быть, у Михаила Ивановича было туго с деньгами. Бывает же, человек, например, возвращается из отпуска или командировки…

– Раз уж вы так настаиваете,– наша попутчица заговорщически улыбнулась,– извольте… Это будет мой сюрприз. Согласны?

– На все,– сказал Горелов.– Какой же ваш сюрприз?

– На то он и сюрприз,– засмеялась Марина Петровна.– Придет время, скажу…

Николай Сидорович развел руками:

– Что ж, буду ждать с нетерпением.

По радио объявили, что мы задерживаемся на два с половиной часа.

Я успокоился. Главное, сегодня будем в Рдянске.

Михаил Иванович вернулся в купе со свертком. Он без слов развернул его и поставил на столик бутылку шампанского.

Горелов почесал затылок:

– Обошли нас, Захар Петрович…

Марина Петровна всплеснула руками:

– Михаил Петрович, вы ставите меня в неловкое положение…

– Чего уж там,– отмахнулся Клоков.– Все равно стоим…

– Вы слышали? – спросил Горелов.

– Слышал,– кивнул Михаил Иванович.

Марина Петровна уже доставала яблоки, колбасу.

Горелов поднялся. Я вышел в коридор вместе с ним.

– Вы в вагон-ресторан? – спросил я.

– Надо.

– Не посчитайте за труд, прихватите коробку конфет.– Я протянул ему деньги.

– Да что там…

– Нет, Николай Сидорович, я ведь тоже проиграл. Он сунул деньги в карман.

Марина Петровна хлопотала над закуской. Новый сосед по купе – его звали Александр Федорович Ажнов – достал из портфеля жареную курицу и деловито разламывал ее на части. Клоков протирал салфеткой стаканы, взятые у проводника.

Горелов вернулся с шоколадным набором и бутылкой сухого вина.

– Везет же вам, Михаил Иванович,– сказал он Клокову.– Купили шампанское. А мне досталось только вот это,– директор совхоза поставил вино с яркой этикеткой.– Прошу принять от меня и по поручению Захара Петровича,– он протянул нашей даме коробку конфет.

Марина Петровна стала отказываться. Мне пришлось просить ее взять подарок в качестве платы за проигрыш. Она раскрыла коробку, положила на стол.

Пробка взлетела к потолку. Горелов произнес длинный путаный тост за единственную женщину в нашей компании. Все смеялись, добавляя что-нибудь от себя. Получилось сумбурно, но весело.

Забылось, что мы стоим, что в Рдянске каждого ждут дела.

Ажнов ехал в командировку. Работал он на Ратанском химическом комбинате инженером.

Получилось так, что рядом со мной сел Клоков. Остальные на другом сиденье. Горелов вступил с Ажновым в шутливую перебранку по поводу химических удобрений, что поставлял им Ратанский комбинат. Марина Петровна перевела их разговор в другое русло.

Мне ничего не оставалось делать, как завести беседу с Клоковым. Я спросил, откуда он едет.

– Из Краснопрудного,– ответил Михаил Иванович.

– Смотри-ка…

– А что? – удивился он.

– Там живут мои родственники. Брат с семьей, мать.

– Давно? – заинтересовался Клоков.

– Не очень. Лет пять. После окончания ветеринарной академии брат попросился сюда. А за ним и родители… Ко мне поближе…

– Я, наверное, их знаю. Поселок маленький…

– Наверное,– кивнул я.– Измайлов Виталий Петрович, не слыхали о таком?

– Как же,– улыбнулся Михаил Иванович.– Заведует ветлечебницей. Очень даже хорошо знаю.

– Мир тесен.

– Это верно,– согласился Клоков.– Я, кажется, и вашу матушку знаю. Елизавета, Елизавета… простите, забыл отчество.

– Ильинична,– подсказал я.

– Верно, Елизавета Ильинична. Она у вас молодцом держится.

– Иногда прихварывает,– сказал я, вспомнив мать. Она действительно держалась неплохо для своих лет.– Что вы хотите, за семьдесят перевалило.

– Мне почему-то казалось, что ей меньше… Климат у нас неплохой, здоровый климат. Там бы строительство развернуть… Правда, школу новую построили…

– А вы в школе работаете? – поинтересовался я.

– Нет, я по линии культфронта. С вашим братом встречаемся по поводу различных культурных мероприятий…

Мы говорили о многом. О последних фильмах, о положении в мире, об изменившемся климате…

Время бежало незаметно. Так дождались, когда тронулся поезд, простояв в Ратани более трех часов.

Проводник сказал правду: ночевать мы будем все-таки в Рдянске.

Опять застучали колеса, движение приободрило, и настроение, несколько потускневшее у всех от долгого стояния, снова поднялось.

Александр Федорович, инженер-химик, оказался большим мастером по части карточных фокусов. Объектом для демонстрации он почему-то чаще всего выбирал Горелова. И проделывал такие штучки, что тот искренне недоумевал и петушился. Глядя на него, мы смеялись до слез.

Клоков довольно удачно пародировал Зыкину, Пугачеву, Сличенко, что доставило нам также немало удовольствия.

Я забыл об усталости, о том, что не спал ночь. Общество таких интересных непринужденных людей меня растормошило. Я еще подумал, что давно мне так не везло на хорошую, веселую компанию.

К Рдянску мы подъезжали часам к девяти вечера… Уже перед самым вокзалом Клоков спросил у нашей попутчицы:

– Марина Петровна, а где же ваш сюрприз? Или забыли?

Признаться, я лично об этом забыл.

– Разумеется, нет,– ответила она.

– Мы ждем.– Горелов смотрел на Марину Петровну с нескрываемым обожанием. Наша дама покорила его своим обаянием, скромностью и простотой в общении.

– Так и быть, откроюсь,– сказала Марина Петровна с милой улыбкой.– Мне сегодня исполнилось… Впрочем, я оставлю в секрете сколько.

Все стали наперебой поздравлять ее с днем рождения.

– Беру со всех слово, что мы забежим на несколько минут ко мне домой. Это и будет ваша плата за проигрыш…

Горелов с восторгом согласился. Клоков сдержанно кивнул головой. Ажнов махнул рукой: по-моему, ему было все равно, куда идти. Я промолчал, соображая, успею ли узнать, в какую мне надо гостиницу. Это, во-первых. А во-вторых, честно говоря, в какой-то миг подумал: а удобно ли в гости к незнакомым, не лучше ли найти предлог и отказаться. Но тут же в голове пронеслось: «Перестраховщик». И почему к «незнакомым», если мы уже познакомились и так приятно провели время?

– Значит, решено? – спросила Марина Петровна.– Это, ей-богу, буквально рядышком с вокзалом. Знаете, как грустно сидеть одной в такой вечер…– Она улыбнулась печально и с надеждой.

Я подумал: ну, пусть на это уйдет час. Звонить в десять на квартиру знакомому прокурору, чтобы узнать насчет гостиницы, вполне прилично.

Вышли мы из вагона, перебрасываясь шутками, немного возбужденные. Ажнов хотел забрать недопитую бутылку гореловского вина, но Николай Сидорович остановил его царским жестом: не надо, мол, мелочиться…

Жила Марина Петровна действительно около вокзала. На дорогу ушло минут пять, не больше. На всякий случай я позвонил зональному прокурору Сергованцеву, курирующему наш район. Жена ответила, что его нет, и, вероятно, будет поздно.

Квартира Марины Петровны располагалась на четвертом этаже большого многоэтажного дома, со стеклянными витринами во весь фасад. Просторная, трехкомнатная. Обставлена отличной мебелью. Все комнаты изолированные. Ничего шикарного, но в то же время все «как у людей».

Мы немного замерзли. Хозяйка быстро вскипятила чай. На столе в большой комнате появились консервы, сладости, все та же зорянская антоновка.

– Жаль, не могу предложить чего-нибудь горячего,– сокрушалась Марина Петровна.– Не была дома неделю, холодильник пустой.

– Может быть, махнем в ресторан?– предложил Горелов.

– Я их не люблю,– просто ответила хозяйка.

– И консервы сойдут,– сказал Ажнов.– Тоже еда.

Марина Петровна принесла из кухни внушительный хрустальный графин с темной густой жидкостью и графинчик поменьше, скорее всего с водкой, настоянной на лимоне: в желтоватом напитке плавали цитрусовые корочки.

– Прошу отведать,– сказала хозяйка, указывая на большой сосуд.– Наливочка моего собственного приготовления, из черной смородины.

Горелов пожелал пить ее – ведь сделано самой хозяйкой. Я и Ажнов тоже согласились попробовать. Клоков предпочел водку.

И снова пошли шутки, смех, как будто мы и не выходили из купе. Появилась гитара. Михаил Петрович вполне сносно играл, Марина Петровна неплохо пела.

Все было хорошо, но я заметил, что Николай Сидорович хмелеет. Ажнов тоже.

К десяти часам, когда я намеревался распрощаться с гостеприимной хозяйкой и приятными попутчиками, директор совхоза и Ажнов незаметно уснули прямо за столом. Все попытки их разбудить оказались тщетными. Я попал в неловкое положение. Горелова я знал как сдержанного, трезвого мужчину и не мог понять, что на него нашло. Оставлять его в незнакомом доме было неудобно.

Я думал, что Николай Сидорович, возможно, через часок придет в себя. Но на это оставалось все меньше и меньше надежды.

Часов в одиннадцать Клоков – он держался очень крепко – сказал, когда хозяйка вышла на кухню:

– Что будем делать?

Я только развел руками.

Вернувшись в комнату, Марина Петровна вдруг предложила:

– Что вы переживаете, оставайтесь. Их,– она показала на безмятежно спавших Горелова и Ажнова,– мы устроим здесь, на диване. Вы же отлично расположитесь в спальне. А я – там, в комнате возле кухни.

Клоков задумался. Мне показалось, он ждал моего решения. Я не знал, как поступить. Теперь было уже поздно, и названивать домой зональному прокурору было неудобно. Клокова клонило ко сну. Да и я сам с трудом сдерживался, чтобы не задремать. Бессонная ночь, дорога, вино – пусть даже малая толика – давали о себе знать.

В начале первого я сдался. Ничего не оставалось делать. Я не знал, в какой гостинице забронировано место. Да и ехать куда-нибудь у меня просто не хватило бы сил…

Нам с Клоковым отвели небольшую комнату с широкой кроватью. Для Михаила Ивановича было постелено на кресле-кровати. Сама Марина Петровна пошла в третью комнату. Я слышал, как щелкнула задвижка.

Разделся я быстрее Клокова и с удовольствием растянулся на кровати. И уже сквозь дрему подумал: может быть, все-таки стоило уйти. Хотя бы к дальним родственникам, что жили в Рдянске. Это, правда, против моих правил – останавливаться у кого-либо. Люблю независимость. Вернее, терпеть не могу зависимости.

Почему-то припомнился рассказ одного знакомого инженера, который недавно побывал в командировке в Америке. Тамошний коллега, с кем он имел дело, уговорил остановиться не в гостинице, а в его собственном доме… Действительно, отели там очень дороги. Жил американский инженер хорошо: свой дом, набитый всякими электроштуками, автомобиль, моторная лодка. Но питалась семья очень даже умеренно. И мой приятель страдал. В закусочную бегать – неудобно: американец везде с ним. Ломал мой друг голову, ломал и нашел такой выход: покупает здоровенный батон колбасы и с улыбкой приносит хозяйке. Та принимает, «сенкью», разумеется, и прячет в свой громадный холодильник. На следующий день завтрак такой же скудный, обед… Приятель опять в магазин – кусок окорока. Повторяется – «сенкью», холодильник. И опять почти голодовка. Главное, люди не жадные. Обеспеченные. Напитки всякие, соки – пожалуйста, сколько угодно… Худеет мой товарищ. Но… назвался груздем… Тогда он потихоньку стал по ночам грызть шоколад. Ночь грызет, другую. Но шоколад – не мясо. На третью ночь ему уже не до сладкого… Короче, еле дождался конца командировки. И дал себе слово – останавливаться только в гостиницах…

Я уже не слышал, как устроился Михаил Иванович. Меня одолел сон.

…Кто-то кричал. В комнате горел яркий свет. Я не сразу сообразил, где нахожусь и что происходит.

– Потаскуха! Шалава! Значит, муж на дежурстве, а ты тут с кобелями…

Я огляделся. Возле кровати стоял разъяренный мужчина в кожаной куртке. Молния расстегнута до середины. Шарф выбился наружу.

Он рванулся вперед. Клоков, успевший надеть рубашку и брюки, схватил его за рукав:

– Успокойтесь, товарищ…

Только тут я с недоумением обнаружил, что рядом со мной лежит… Марина Петровна. В ночной рубашке, волосы растрепанные.

– Что за шум, а драки…

В комнату ввалился Горелов. С помятым лицом. Галстук сбился набок.

Николай Сидорович осекся и остановился на пороге с раскрытым ртом. Его затуманенный взгляд прошелся по мне, Марине Петровне…

– Митя, Митя…– пролепетала Марина Петровна, но это только еще больше разъярило ее мужа.

Не знаю, чем бы все кончилось, но тут подоспел Ажнов, и мои вчерашние попутчики оттащили разгневанного мужа от кровати. Что это муж Марины Петровны, сомнений не было.

У меня пронеслось в голове: чепуха какая-то. Главное, как оказалась рядом со мной хозяйка?

Дальше все происходило как в кошмарном сне. Марина Петровна укуталась с головой в одеяло. Я лихорадочно одевался. Потом Митя вырвался из державших его рук и успел пару раз ударить в сердцах по завернутой в одеяло жене. Она взвизгивала.

– А еще прокурор, младший советник юстиции, в душу твою мать! – орал на меня Митя.– Людей небось за такое сажаешь в каталажку, а сам похабничаешь…

Язык у меня словно отнялся. Помню, хозяин приблизился ко мне, схватил за рукав.

– Тут какое-то недоразумение,– сказал я, стараясь быть спокойным, хотя навряд ли это удавалось.

– Ничего, я с тобой поговорю иначе, в другом месте,– процедил хозяин дома.– Рук марать не буду, чтобы зацепиться тебе не за что было…– И, ткнув еще раз в одеяло, сказал: – А с тобой, сука, тоже посчитаюсь… Что рты разинули, кобели? Тикайте отсюда! – рявкнул он на остальных.

Они направились к двери.

– Товарищ Горелов! Михаил Иванович, Александр Федорович! Постойте, давайте разберемся…– пытался я остановить их.

– Сматывайте удочки! – гаркнул Митя.– Не то милицию позову.

– Марина Петровна…– все еще надеясь как-то прояснить обстановку, обратился я к ней. Но она и носа из-под одеяла не показала.

Стукнула входная дверь. Я надел пальто, шапку, взял чемоданчик.

– Мы еще посмотрим, не увели ли чего,– мрачно проговорил хозяин дома, глядя на меня. Карманы кожаной куртки бугрились от его кулаков.

Он с ненавистью захлопнул за мной дверь. Остервенело щелкнул замок.

Я посмотрел на часы. Без четверти семь.

Не чувствуя холода, я вышел из подъезда, совершенно обалдевший от только что пережитой сцены. Было еще совсем темно. Горели фонари. К остановкам троллейбуса и трамвая стекались люди. Торопливо, подняв воротники, зябко ежась.

Я двигался автоматически, словно в полусне, забыв надеть перчатки. Мне показалось, что в проходящем автобусе мелькнуло лицо Клокова. Прогремел трамвай, и я поспешил на остановку, надеясь застать там хотя бы Горелова или Ажнова. А потом подумал: зачем? Чего я хотел от них – утешений, заверений, что все случившееся – бред, кошмарное недоразумение? И с отвращением вдруг подумал, что не хочу их видеть. Вообще никого…

Я прошел, кажется, квартала полтора. Потом сел в трамвай. Доставая мелочь из кармана, почувствовал, что мои пальцы почти не шевелятся.

Стоял, стиснутый со всех сторон, на задней площадке, уткнувшись в стекло. Холодно сверкали убегающие назад рельсы, люди торопливо пересекали дорогу. Город спешил на работу.

Я отчетливо понял: произошла глупая, мерзкая история. И это не бред, не галлюцинация.

Неужели Марина Петровна приняла мою любезность и потуги на джентльменство за знак особого внимания к ней?

С досады чуть не чертыхнулся вслух.

Потом захолонуло в груди: Даша, дети… Дожил до седых волос, а от позора не уберегся. И их не уберег…

– Милок, конечная,– тронула меня за рукав какая-то старушка.

Я оглянулся. В трамвае никого не было. Стекла покрыты толстым слоем изморози. Ничего не видно. В вагон вошел водитель, стал что-то записывать у касс-автоматов.

– Где мы? – спросил я.

– На конечной.

– А остановка «Музей» далеко?

– В другом конце, считай… Обратно поедете?

– Поеду.

– Тогда садитесь, а то сейчас народу набьется.

Я устроился на сиденье. Трамвай описал дугу и заскрежетал тормозами на остановке. Вагон наполнился в мгновенье ока. Меня потихонечку приперли к стенке, и в таком зафиксированном состоянии я ехал почти весь путь.

Я продышал дырочку в заиндевелом окне. На улице разлилась рассветная синь. Можно было прочесть вывески над магазинами, рассмотреть человеческие лица. И эта реальность поставила меня в тупик: где умыться и побриться? где позавтракать? Что бы ни случилось, жизнь есть жизнь. Меня ожидают конференции, доклад, встречи с коллегами, начальством.

Прежде я должен привести себя в порядок, а потом действовать. Но что избрать – ожидание или попробовать упредить удар разгневанного мужа? Правда, был шанс, что история эта может так и заглохнуть. Не каждый захочет выставлять миру изнанку. Но рассчитывать на такой исход не приходится. Во-первых, я не желторотый птенец, который может надеяться на авось, а во-вторых, знать, что над тобой висит могущая обрушиться в любое время бадья с грязью… Невеселая перспектива… По-настоящему вины в своем поведении я не видел, хотя такому старому воробью, коим себя мню (как видно, преждевременно), попадаться на мякине не следует. И какая ситуация щекотливая… Прокурор в одной постели (буквально!) с посторонней женщиной! Я усмехнулся. Впервые за все утро во мне пробудился юмор. Мрачный юмор.

Нет, надо исповедоваться начальству. Непременно сегодня, непременно утром.

Вышел на остановке «Музей». Было без нескольких минут восемь. В гостиницу уже не успевал. И поэтому ноги сами повели меня в парикмахерскую, что расположена рядом с областной прокуратурой.

Усаживаясь в кресло перед зеркалом, я не обнаружил на лице явных следов «оргии». Правда, чуть более осунулся, синева под глазами. Но это не страшно.

Побрили меня быстро. И ощущение свежести, гладкости несколько улучшило самочувствие.

На завтрак времени уже не хватало. Я намеревался до конференции встретиться со Степаном Герасимовичем Зарубиным, прокурором области.

Рабочий день в прокуратуре официально начинался в девять. Но по случаю конференции прокурор мог заехать на службу раньше. Всегда есть бумаги и дела, которые не могут ждать весь день. Это я знал по себе.

Облпрокурора не было. И я зашел пока к прокурору следственного отдела Алексею Михайловичу Сергованцеву, тому, кто курировал наш район.

– Привет, дорогой Захар Петрович! – приветливо поднялся он.– С приездом!

– Спасибо!

– А мне сказали, что вы не приехали. Гостиница заказана еще вчера. Наша лучшая, «Центральная».

– Понимаете, застряли в пути… Заносы… Ратань.

– Намучились? Видок у вас уставший. Но это ничего…

– Степан Герасимович заедет до конференции?

– Навряд ли.– Он посмотрел на часы.– Уже половина девятого. Но все может быть.– Алексей Михайлович набрал номер телефона.– Это Сергованцев… Нету самого? А не звонил?… Не будет. Спасибо.– Он положил трубку.– Секретарь говорит, что не будет. Конечно, надо заехать за гостями…

– Из Москвы?

– Да, зампрокурора республики. Доклад у вас готов?

– Готов,– ответил я, едва сдержав кислую улыбку.

– Надо постараться не ударить лицом в грязь…

– Постараемся,– вздохнул я. И про себя подумал: «Кажется, уже ударили».– Где конференция?

– Тут недалеко. В Доме офицеров. Рядом с обкомом партии. Знаете?

– Знаю. Вы будете?

– Только на открытии… Дела,– Сергованцев опять посмотрел на часы.– Можно двигаться…

– Чемодан бы куда…

– Оставляйте здесь. Хотите, в сейф запрем.

– Все равно. Секретов нет.

Я протянул ему свой чемоданчик.

…Мы подоспели к самому открытию конференции. Я даже ни с кем из своих знакомых не перекинулся словечком. При моем состоянии это было и к лучшему.

Занял свое место президиум: областной прокурор, зампрокурора республики, инструктор обкома партии.

Открыл конференцию Степан Герасимович. Он сказал, что в стране большое внимание уделяется усовершенствованию и повышению уровня работы органов правопорядка, о роли прокуратуры в борьбе с нарушениями социалистической законности. Потом коротко охарактеризовал состояние дел у нас, отметил положительные и отрицательные стороны в практике государственных обвинителей. Затем зачитал приказ Генерального прокурора СССР о награждении ценными подарками лучших гособвинителей Рдянской области. Я оказался в их числе.

Сидевший рядом Сергованцев не удержался и шепнул мне на ухо:

– Поздравляю, Захар Петрович.

Я поблагодарил его.

После Зарубина выступил начальник отдела по надзору за рассмотрением уголовных дел в судах.

Называя лучших гособвинителей области, докладчик упомянул и мою персону. Он говорил, что «участие Измайлова в процессах всегда имеет боевой, наступательный характер, а речи, произносимые без всяких шпаргалок, яркие и образные…»

По регламенту мое выступление стояло следующим. Я почувствовал – выступать не могу. Промелькнула мысль: послать в президиум записку и отказаться. Но как объяснить причину?

На трибуну я вышел на ватных ногах. Еще вчера знал свой доклад «О принципе состязательности в судебном процессе» наизусть. А сколько просидел над ним, шлифуя каждую фразу! Государственный обвинитель и адвокат, их этика и гражданский долг, объективность и пристрастие, святая ответственность перед истиной…

Я перерыл все книги в доме, подбирая яркие, интересные примеры наших дней и процессов прошлого, на которых блистали такие светила, как Кони, Плевако. Даже отыскал в городской библиотеке материалы о знаменитом диспуте Луначарского с митрополитом Веденским…

Теперь же, оказавшись перед аудиторией, ждавшей после сказанного обо мне чуть ли не чуда и не подозревающей, что творилось у меня в душе, я вдруг почувствовал, как все рушится. И пожалел об оставленном в чемодане тексте выступления: лучше бы я его зачитал.

Первые фразы кое-как припомнились. Но дальше пошло хуже. Я попытался импровизировать. Но для этого нужно вдохновение, а его, увы, не было.

Когда нет настроя, откуда-то лезут и лезут избитые штампованные фразы. Я путался, проглатывал окончания и думал лишь, как связать растекающиеся мысли, а уж про яркость, образность, за которые меня хвалили, пришлось забыть. И глаза никуда не спрячешь – передо мной пустая трибуна.

Чтобы сосредоточиться, я выбрал несколько человек в зале, которые, как мне показалось, смотрели на меня со вниманием, и обращался к ним. Но скоро моя вялая, не очень связная речь стала занимать все меньше и меньше слушателей. В зале перешептывались, улыбались. А это, в свою очередь, все больше сбивало меня.

Как дотянул до конца, не представляю. Когда вернулся на место, Сергованцев шепнул мне:

– Ничего, главное – без бумажки…

Я знал, что произнес самую худшую речь в своей жизни. Посмотрел в президиум на Зарубина. Но место между инструктором обкома и зампрокурора республики пустовало. Наверное, Степана Герасимовича вызвали. Хорошо, если он ушел с самого начала и не видел моего позора…

Зарубин появился в средине третьего доклада и перекинулся несколькими словами с работником обкома.

Я почувствовал непреодолимое желание действовать. Груз, давивший на меня, не давал покоя. Вырвав из блокнота листок, написал: «Степан Герасимович, очень прошу принять меня в любое удобное для вас время». И, свернув вчетверо, адресовал: «В президиум, тов. Зарубину С. Г.».

Бумажка пошла по рядам. Кто-то впереди поднялся к столу в президиуме, передал записку областному прокурору. Зарубин пробежал ее и, отыскав меня глазами, еле заметно кивнул.

Когда я получил назад свое послание, в уголке, как резолюция, стояло: «В 18-00».

Затем награжденным вручили ценные подарки. Вручал зампрокурора республики. Мне показалось, что, поздравляя меня, он что-то хотел сказать помимо официальной фразы. Но передумал и обошелся теми же словами, с которыми обращался к остальным. Или мне это только показалось?

Все равно коробочку с именными часами я принимал со смешанным чувством. Если бы не существовало сегодняшнего кошмарного пробуждения! Если бы…

Потом, во время перерыва, пошли поздравления знакомых и малознакомых коллег. Поздравляли, а некоторые хвалили и выступление на конференции. Видимо, приказ Генерального прокурора подействовал на воображение.

Только один человек сказал правду. Заместитель начальника отдела по надзору за рассмотрением уголовных дел в судах Доронин, старейший работник облпрокуратуры. У него прошли школу многие гособвинители в области. Я всегда находил время, чтобы послушать его выступление на процессах.

– Что с вами сегодня случилось? – спросил Доронин, уведя меня в сторонку.– Я вас не узнаю…

– И я не доволен собой,– признался честно.– Не получилось выступление.

…В этот день конференция закончила работу в пять часов. До приема, назначенного Зарубиным, оставался час. Весь он ушел на устройство в гостинице.

В приемной прокурора области я был ровно в шесть. Секретарь доложила обо мне. Степан Герасимович передал через нее, что примет немного погодя. Это показалось мне недобрым знаком.

Полчаса ожидания ухудшили и без того безрадостное настроение, поубивали мою решительность. Может, я поспешил? Если муж Марины Петровны ничего не предпринял, разобравшись со своей женой сам, и вообще не собирался предпринимать, а я лезу на рожон? Удобно ли в настоящее время соваться к Зарубину со своими дрязгами, когда идет конференция и из Москвы пожаловало начальство? Здорово же я ошарашу его после всех моих возвышений.

Из кабинета облпрокурора вышел его заместитель. В приемной загорелась лампочка. Вернувшись от прокурора, секретарь сказала:

– Заходите, товарищ Измайлов.

Ковровая дорожка до стола прокурора области показалась мне необычно длинной.

– Прошу, садитесь.

Я сел. Он приготовился слушать. Как всегда, спокойный, несколько суровый взгляд. Это заставляло внутренне собираться и излагать самое существенное.

– Степан Герасимович,– сказал я,– со мной произошла неприятная история. Считаю своим долгом довести ее до вашего сведения…

Я знал, что Зарубин крайне скуп на эмоции, и все же ждал какой-нибудь реакции. Удивления, осуждения, настороженности – чего угодно. Но он ничем не выдал своего отношения к моему признанию. И только кивнул, предлагая продолжать.

Я рассказал, как вчера сложилась обстановка в поезде с моими попутчиками, почему оказался в квартире Марины Петровны и как обнаружил утром рядом с собой эту женщину…

Когда я подошел к сцене, что устроил мне хозяин дома, Степан Герасимович вынул из стола и положил передо мной пуговицу.

– Ваша?

Небольшая, с гербом, что пришиваются на рукавах форменных пиджаков. Я невольно осмотрел свои обшлага. На левом не хватало одной пуговицы. Еще вчера все были на месте, я это отлично помнил…

Уже потом сообразил, что, видимо, супруг Марины Петровны оторвал ее нечаянно, когда схватил меня за рукав. Но, увидев пуговицу на столе прокурора, я был ошарашен. Значит, этот самый Митя даром времени не терял, опередил меня, и машина уже крутится…

– Возможно, моя,– ответил я растерянно.

– Хорошо, продолжайте,– кивнул Зарубин.

– Собственно, я изложил все,– сказал я.

Степан Герасимович протянул мне бумагу, написанную от руки.

– Ознакомьтесь, пожалуйста.

Это было заявление в обком партии от некоего Белоуса Д. Ф. Суть его сводилась к тому, что жена Белоуса возвращалась из поездки к родственникам. В поезде она познакомилась с компанией мужчин, показавшихся ей порядочными. По приезде они напросились к ней в дом. Сам Белоус встретить жену не мог, так как у него было дежурство до десяти часов следующего дня (Белоус работал шофером на «скорой помощи»). Вернувшись из-за поломки автомобиля раньше, он обнаружил дома подвыпившую компанию и жену с незнакомым мужчиной в постели. После настойчивых расспросов его жена призналась, что я – прокурор Зорянска.

В заключение Белоус писал: «Убедительно прошу партийные органы разобраться в поступке гр. Измайлова и наказать. Он разрушил мою семью, воспользовавшись положением прокурора. Государство дало ему высокую должность не для того, чтобы врываться в чужие дома с подлыми и низкими целями. Если таким доверять власть, то честным и трудовым людям деваться некуда…»

Заявление было написано зло. Неаккуратным почерком, с грамматическими ошибками.

Когда закончил читать, мне казалось, что лицо горит. Зарубин выжидающе смотрел на меня. А я соображал: когда Белоус написал заявление, отнес в обком партии? Как оно успело так быстро попасть к облпрокурору?

– Первая сторона изложила свои претензии письменно,– сказал облпрокурор.– Придется это сделать и вам.

– Как видите, факты в общем-то сходятся,– с горечью сказал я.– Но сам не понимаю, как это все произошло. Даже не предполагал… Не знаю, поверите вы мне или нет…

Зарубин усмехнулся:

– Презумпция невиновности распространяется и на прокуроров тоже.

– Ну, хорошо. Что дальше? – спросил я, но понял: разговор окончен. Зарубин попросил секретаря, чтобы подали машину.– Когда представить объяснение?– поднялся я.

– Чем скорее, тем лучше. Назначим служебную проверку…

…В гостиницу я шел пешком и все пытался понять, каким образом попал в эту неприятную историю. И чем больше размышлял, тем больше запутывался.

Во мне вели спор как бы два человека. Один холодно, по пунктам разбирал мое поведение в вагоне, в доме Белоусов, пытаясь найти что-нибудь предосудительное. Другой защищался. Первый был умудрен опытом, знанием законов, второй больше руководствовался эмоциями, чувствами.

С общечеловеческой точки зрения, что было порочащим меня в открытом и без всяких задних мыслей общении с компанией незнакомых (не считая Горелова) людей? Какие я преступил моральные и нравственные нормы, зайдя к Марине Петровне, чтобы со всеми отметить день рождения, выпив при этом за столом стопку наливки? Правда, можно было с самого начала, еще в купе, отгородиться от всего холодной вежливостью. Но по-людски ли было бы это?

Да, теперь можно сказать, что так и следовало поступить. Конечно, прокурор должен, обязан быть осторожным и предусмотрительным… Но ведь прокурор тоже человек, и нельзя ему действовать подобно механической кукле, подобно машине. Можно ли жить, не имея права и шагу сделать без оглядки?

Мои чувства бунтовали против этого. Но разум говорил: да, надо быть всегда начеку, тогда никакие случайности не подстерегут. Но это чистейшей воды теория. И не жизненная. Следуя ей, можно дойти до того, что не станешь доверять никому, даже собственной тени…

Легко рассуждать задним числом. Как говорится, дело сделано. Но почему же так скверно все кончилось?

Не напейся Горелов, разошлись бы все подобру-поздорову, и были бы сейчас у меня только приятные воспоминания о хорошо проведенных нескольких часах в приятной компании. Все дело в том, что я не мог оставить Николая Сидоровича. Это уж точно. А может быть, причина не только в этом? И так ли уж безгрешно я вел себя? Может, сидит во мне бес, а я просто не знаю о его существовании? Подвернулся случай – и это проявилось. Мысль, конечно, глупая. Но ведь был же я любезен с Мариной Петровной, оказывал знаки внимания, даже коробку конфет подарил.

Нет, чушь какая-то! Да, Белоус – привлекательная женщина, со вкусом и тактом, но я не припомню, чтобы у меня хоть на мгновенье появилось желание добиваться той близости, о которой говорилось в заявлении ее мужа.

Я ведь ничего не знаю о жизни этой женщины. Если посмотреть, кто она, а кто муж… Марина Петровна культурная, разносторонне развитая, любит музыку, поет, знает литературу. Он – человек явно малообразованный (что стоит одно его письмо в обком), может быть, груб и жесток с ней. Она еще молода, правда, не той первой молодостью, когда все еще впереди – надежды и мечты. Теперь же – суровая действительность. Тягостно ей и грустно. В этом она сама призналась. А тут – понравился человек…

Все это, может быть, и так. Но в чем моя вина?

Я вдруг подумал, что Марина Петровна вообще могла разыграть сцену измены специально. Тогда с какой целью? Вспомнился один случай из моей практики, который едва не кончился трагически.

От некой гражданки ушел муж. И чтобы утвердить себя или же просто-напросто вернуть его, она пригласила в гости своего школьного товарища. Попросила, чтобы он сыграл роль влюбленного. Тот по старой дружбе согласился. В этот вечер под предлогом разговора о разводе был приглашен и муж-беглец. И тут в нем неожиданно проснулась ревность. Встреча кончилась тем, что доверчивый однокашник попал в больницу с тяжелым ранением, а бывший муж – на скамью подсудимых.

Представим себе, что у Марины Петровны такая же ситуация. И я был избран на роль возбудителя ревности и любви в гражданине Белоусе. Тогда я – жертва. И все это очень некрасиво.

Я поймал себя на том, что подхожу к случившемуся как юрист. А почему бы и нет? Ведь надо же разобраться. Мне предстоит защищать свою честь, свое достоинство, свое положение, и лучше уж быть готовым ко всему.

Раз так, рассмотрим еще одну версию. Допустим, Марина Петровна… перепутала комнату или постель. Ничего сверхневероятного в этом нет: она ведь тоже выпила. Сколько, я точно не помню. Это похоже на скабрезный водевильчик, но чего не бывает на свете…

Я чертыхнулся про себя: как все мелко, скандально. С какого боку ни копни – скользко… И надо же было случиться такому именно со мной. Ведь и никому из остальных мужиков не было бы так худо, как мне.

Беда в том, что я прокурор. Прокурор!

В голове путаница. А на душе так тяжело, что я даже не позвонил домой, жене, хотя делал это каждый раз, находясь в командировке.

И второй день конференции оказался для меня скомканным. Я был разбит физически: опять бессонная ночь, думы, думы… О Даше, о детях, о себе.

До начала конференции забежал в прокуратуру и занес Зарубину свое объяснение. Степан Герасимович быстро пробежал его глазами и вызвал своего помощника по кадрам Авдеева.

– К материалам Измайлова,– протянул он бумагу, над которой я трудился полночи.– Не тяните, Владимир Харитонович.

Авдеев, упорно избегая смотреть на меня, коротко ответил:

– Слушаюсь.– И, повернувшись, прошел к двери, на ходу бросив мне: – Как кончится, а я думаю, часикам к четырем вы закруглитесь, жду.

Он вышел.

– Мне можно идти, Степан Герасимович?

– Да. Проверкой займется Авдеев…

Я пошел на заседание.

Мои опасения, что уже просочились какие-нибудь слухи, не оправдались. Никто меня не расспрашивал, не смотрел подозрительно. Конференция закончилась в три часа, все разошлись. Одни стремились успеть еще сегодня побегать по магазинам, другие – поскорее добраться домой. Я попросил забронировать мне билет на сегодняшний поезд…

…Владимир Харитонович Авдеев был постарше меня. Начинал он тоже в районе, был следователем, потом прокурором следственного отдела в облпрокуратуре, а последние пять лет работал старшим помощником прокурора области по кадрам.

Обычно словоохотливый, на этот раз Авдеев вел себя довольно сухо. Я подробно рассказал ему, как все произошло.

Наверное, мне придется рассказывать об этом еще не раз. И я про себя горько усмехнулся: приходится привыкать к новой роли.

Владимир Харитонович задал несколько вопросов. Довольно щекотливых и поэтому не очень приятных для меня.

– Вы много выпили?

– Скажу точно. Стакан шампанского в вагоне и стопку домашней наливки в гостях у Белоус. Причем все это происходило в течение довольно длительного времени…

– В общем, не много для мужчины.– Авдеев подумал.– И вы говорите, что вас разморило, потянуло спать?

– Перед этим я не спал всю ночь,– сказал я.

Все походило на допрос. И меня это задевало. Авдеев спокойно продолжал:

– Вы не знали Белоус до этого?

– Нет.– И тут не удержался: – Владимир Харитонович, я же все изложил подробно. Мне кажется, на языке у вас вертится вопрос: скажи, мол, Измайлов, что было у тебя с этой гражданкой на самом деле? Верно?

– Нет,– ответил Авдеев.– Зачем вы так, Захар Петрович?– покачал он головой.

– А я бы задал такой вопрос.

Он устало вздохнул. Я пожалел, что стал кипятиться. И уже миролюбиво спросил:

– Когда Зарубину передали заявление Белоуса?

– Вызвали в обком с конференции. Завотделом административных органов…

Я вспомнил, что областного прокурора не было в зале во время моего выступления. Значит, тогда… Ничего не скажешь, оперативно действовал Белоус. По горячим следам.

Авдеев неожиданно перешел на другое:

– Когда думаете ехать домой?

– Сегодня.

– Что ж, не буду задерживать. Кстати, скоро, наверное, дадим вам второго помощника.

…В поезде я думал о словах Авдеева насчет помощника. Сдается, что мне не очень верили. И срочно готовили замену.

Поезд пришел в Зорянск точно по расписанию, в половине двенадцатого ночи. Сообщить я не успел: не знал, выеду ли в Зорянск сегодня, или меня попросят остаться.

Домой пришлось добираться на городском транспорте. Идя от остановки автобуса по тихой улице после шумного областного центра, такой до боли знакомой и своей, где знаешь каждый камешек, каждую выбоину в тротуаре, я вдруг ощутил тоску. Думал: свое, родное, успокоит, исцелит. Но все было не так.

Вот и мой дом. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я не знал, что скажу жене. Знал же, что чист перед ней, ан нет. Не мог преодолеть что-то стыдное в себе.

Я открыл дверь своим ключом, включил в передней свет. Из спальни – ни звука. Неужели Даши нет дома?

Она спала. Положив, по обыкновению, одну руку за голову. Я постоял, подождал: может быть, проснется. Но по ровному дыханию понял, что сон ее глубок и крепок.

Раздевшись и тихо нырнув под одеяло, я тут же забылся, словно ухнул в бездонную пропасть, без света и теней…

А утро, по-зимнему чуть брезжущее, я ощутил в странном, полубредовом состоянии. Все на месте, я дома, в своей спальне, наполненной тишиной, но что-то изменилось вокруг. Крепкий сон освежил меня, но какая-то аномалия искривила привычные минуты пробуждения. Даши рядом не было. Не слышно ее и на кухне – самом, наверное, популярном месте во всех семьях по утрам.

На кухне ждал оставленный Дашей завтрак. Сама она, видимо, только что ушла. Ехать ей на службу через весь город. В квартире еще ощущался запах «Красной Москвы»…

Я побрился. Умылся. Но решил, что этого мало, и полез под душ. Словно хотел смыть попавшую на меня ненароком грязь.

Из-за этой процедуры пришел на работу на десять минут позже обычного. Вот мой кабинет. Зимой холодный, летом жаркий. Никакие ухищрения сантехников не могли изменить этого чередования температуры.

Старый дореволюционный дом прежде отапливали печами. И все было в порядке – в трескучие морозы, говорят, в комнатах стояла жара, летом – прохлада. Но после войны провели центральное отопление, что решило участь тех, кто был призван трудиться в этом помещении.

В кабинетах красовались печи, отделанные прекрасными изразцами. Как немой укор современной технике.

И какой бы он ни был, этот старый, но еще крепкий своими метровыми стенами дом, он был мне дорог. Пусть я злился иногда на его запущенный вид, на покосившуюся деревянную лестницу, на тяжелые дубовые входные двери – он мне долгие годы был вторым домом. А по времени (сколько я проводил в нем в сутки) – первым.

Мысль о том, что, возможно, мне придется скоро покинуть его, была грустна. И поэтому хотел поглубже окунуться в работу, чтобы не думать об этом.

Обычно после даже одного дня моего отсутствия в прокуратуре скапливалась масса дел, ожидали посетители. Тут же, как назло, меня почти никто не беспокоил. Следователи не заходили. Ни одного посетителя.

Я просидел до обеда, думая, что, может быть, хоть позвонят из райкома, райисполкома, из милиции – все равно откуда. Нет. Словно номер моего телефона был вычеркнут из блокнотов, справочников, из памяти всех.

Я поймал себя на том, что мысли мои вертятся около одного вопроса: знают уже или нет?…

Ушел с работы, как говорится, по звонку, чем вверг в изумление секретаря Веронику Савельевну. И, поднимаясь по лестнице своего дома, снова ощутил то же самое, что вчера ночью.

Вот говорят: главное, самому знать, что ты не виноват. Но это понимаешь умом, а не сердцем. Очень важно, чтобы и другие знали об этом. С такой мыслью переступил порог своей квартиры.

Даша хлопотала на кухне.

– Привет,– наигранно весело предстал я перед ней.

Мы поцеловались. Мне показалось, что она сделала это холоднее обычного.

Да, чем-то не довольна… Неужели знает?

– Ну и спишь ты,– сказал я, намекая, как она встретила меня вчера.

– Намоталась. Ревизия у нас,– ответила Даша, расставляя тарелки.:– Я, между прочим, не знала, что приедешь вчера. Раньше ты звонил…

Я молча снес справедливый упрек. Через некоторое время поинтересовался:

– Откуда ревизия, из области?

Даша любила, когда я вникал в ее дела.

– Какое это имеет значение? – ответила она почему-то раздраженно.

Определенно, с ней происходило что-то необычное.

– А что тебе, собственно, волноваться?

– Почему волноваться? Устала… Лучше скажи, что у тебя?

У меня оборвалось сердце.

– Ты все знаешь?

– Нет. А что случилось?

Я молчал.

– Что произошло, Захар? Я вижу, ты что-то скрываешь.

Я рассказал. Сбивчиво. Не так, как Зарубину. Но ничего не утаил.

Даша выслушала молча. Ни одного вопроса. Ни восклицания, ни вздоха. Сжатые губы. Сцепленные побелевшие пальцы.

Я замолк и ждал ее приговора. И, услышав, испугался.

– Все вы, мужики, одинаковы. Жеребцы…– сказала она зло.

И я сорвался.

– Вы тоже одинаковы! Глупы и непонятливы…

И тут же пожалел. Не следовало этого говорить. Ведь она не была в моей шкуре. Не была со мной с самого начала этой истории и до конца. Я забыл, оглушенный обидой, что у женщин прежде всего – эмоции…

Даша встала из-за стола и вышла из кухни. Мы оба так ни к чему и не притронулись.

Шипели на сковороде подгоревшие котлеты. Я выключил газ. Подумал: все, с самого начала, надо было сделать не так. Позвонить из гостиницы и сказать: «Даша, беда…» Надо было известить о своем приезде. Надо было со вчерашнего вечера просидеть с ней всю ночь. Может быть, до самого утра. Надо было, надо…

А я? Как нашкодивший мальчишка юркнул в спальную. Как наблудивший кот свернулся в своем уголке…

Я прошел в темные комнаты. Она сидела, облокотившись на подоконник. Лицом к улице. В проеме окна виднелись голые ветви, освещенные фонарем. Я щелкнул выключателем. Зажегся свет. Даша не обернулась.

– Давай поговорим спокойно…

Ни звука в ответ.

– Даша, мы ведь не дети.

Она молчала.

Бывало, мы повышали друг на друга голос. По мелочи, по чепухе. Больше от усталости, от раздражения, от неполадок на работе. Но никогда Даша не замыкалась в себе. Наоборот, ей непременно хотелось выяснить все до конца, убедить меня. А тут – отчуждение.

– Даша,– снова повторил я.

И по ее спине понял: разговор не получится. Во всяком случае – сейчас.

Я вышел из спальни. Включил свет в столовой. Блестел экран телевизора, за стеклом серванта искрились грани хрустальных рюмок. На полке с книгами корчила рожицу деревянная коричневая обезьянка.

Мне захотелось на улицу. Я тихо оделся. Тихо щелкнул замком. Спустился по лестнице. Зла во мне не было, была обида. Неужели, прожив со мной столько лет, жена не знает меня? Если жена не верит, что уж говорить о Зарубине, об Авдееве? А мне так необходимо было излить перед кем-нибудь душу. Такой человек жил через два дома. И я подсознательно двигался к нему… Дверь мне открыл Матвейка. Ему восемь лет.

– Папа, прокурор пришел! – крикнул он с порога.

От знакомого голоса, от того, что я пришел сюда, что сейчас увижу и поговорю с этими людьми, у меня потеплело на душе.

Борис Матвеевич Межерицкий работал главврачом психоневрологического диспансера, который находился в поселке Литвинове, в получасе езды от Зорянска. Мы были друзьями. Оба страстные рыболовы. И еще встречались по работе: Борис Матвеевич – отличный эксперт.

Полный, полысевший чуть ли не со студенческих лет, Борис Матвеевич умел шутить в самой, казалось бы, мрачной обстановке. Работа у него тяжелая, но, казалось, ничто не отражалось на его настроении.

Межерицкий мыл в кухне посуду.

– Здорово, законник! – приветствовал он меня, поднимая над головой две мокрые тарелки.

– Где Лиля? – спросил я. Это его жена.

– Не знаю. Матвей, принеси дяде Захару домашние туфли… Когда вернулся из командировки?

– Вчера.

– Тебя поздравить?

– Можно,– кисло улыбнулся я.

– Который час? – спросил Борис Матвеевич.

– Четверть восьмого,– посмотрел я на часы.

– А именные часы будешь носить по праздникам?– улыбнулся Межерицкий.

Его сестра работала в областной прокуратуре. И все, что касалось меня, тут же становилось известно моему другу.

– Рита уже донесла? – съязвил я.

– Я свои информационные каналы не выдаю.– Он сложил вымытую посуду в шкаф.– Все, последняя тарелка. Матвей, иди в свою комнату.– Матвейка вышел.– Захар, я молюсь на своего сына…

– Почему?

– Он вчера разбил две тарелки и чашку! Теперь мне меньше мыть посуды.

– Я могу еще! – крикнул Матвейка, заглядывая в дверь.

– Тогда не сможешь сесть и на второю половину попы,– спокойно сказал Борис Матвеевич.

– Я не пойду в школу. У нас во время урока стоять не разрешается,– парировал сынишка.

– Современная молодежь…– сказал Межерицкий, снимая фартук.– Прагматики. Даже из своего горя добывают выгоду… Пойдем, Захар, в комнату. Подожди, ты обедал? Могу ради старой дружбы вымыть еще одну тарелку.

– Я ел.

– Смотри. А то глаза у тебя какие-то голодные…

– Спасибо, Боря.

Мы перешли в комнату.

– Где Лиля? – опять спросил я, чтобы как-то начать разговор.

– Не знаю. У него сегодня зарплата. Значит, будет не раньше десяти. Ведь надо обойти все магазины… У тебя ко мне разговор, Захар? – спросил он неожиданно.

– Верно,– вздохнул я.

– Поругался с Дашей?

– И это есть.

– Так. Интересненько. Если нелады с женой – вопрос второстепенный. Что главное?

Я выложил ему свои беды.

Он помолчал.

– Захар, скажи как другу: ты с этой блондинкой действительно… не того?…

– И ты туда же! – воскликнул я.– Тебе-то что врать?

– В общем, незачем.– Он погладил свои редкие волосы, обрамляющие лысину.– На рыбалку я все равно с тобой ездить буду. Ты крепко тогда выпил?

– Я же тебе сказал сколько.

– Честно?

– Абсолютно.

Борис Михайлович прошелся по комнате. И вдруг хлопнул себя по лбу:

– Захар, а может, эта Марина – психопатка?

– Ну и что? Мне от этого не легче.

Он остановился передо мной, покачал головой:

– А еще прокурор называется… Ты смекни. Может, она психически ненормальная на половой почве? Ты, старый прокурорский волк, я бы сказал – мамонт, неужели за всю твою практику не было дел, связанных с подобными психопатками?

– Были,– кивнул я.

– Понял, куда я клоню?

Эта мысль раньше не приходила мне в голову, и теперь я подумал, что надо подкинуть такую идею Авдееву. А Межерицкому сказал:

– Если даже она и психопатка, я не имел права оказаться в таком положении, чтобы меня заподозрили в связи с ней. Вот в чем соль!

– Значит, простой смертный, извини меня, гуляй, сколько хочешь, и ничего! А с прокурором такая нелепая петрушка – хана человеку?

– Вот именно. Я не имею права преступать закон и нарушать мораль…

– Не обижайся, Захар, у меня есть для тебя дельный совет.

– Какой?

– Наш санитар ездил вчера на Богословское озеро. За три часа на мормышку взял шестьдесят четыре окуня. Считали при мне.

– Какая может быть рыбалка,– отмахнулся я.

– Я говорю серьезно. Завтра у нас пятница. Вечером после работы заезжай за мной в Литвиново… Даше можешь сказать что угодно. В командировку, на рыбалку – как посчитаешь нужным. Крючки и блесны у тебя как?

– В порядке.

– Около Богословского озера есть деревенька Лукино. Знаешь?

– Знаю,– кивнул я.

– Там у этого санитара брат живет. Встретят, накормят, устроят на ночлег. Тулупы есть, валенки, мангалы – короче, полный набор. Два дня будем таскать окуней…

* * *

Даше я сказал, что еду с Межерицким на рыбалку Она молча пожала плечами…

…С Богословского озера мы вернулись в середине воскресенья. Наверное, санитар Бориса Матвеевича знал рыбные места. Нам повезло меньше. Но килограмма по четыре мы привезли. Дело было не в этом. Отдохнули отменно.

Я много думал о Даше. Хотелось верить, что за эти два дня она успокоится, но – увы…

Вечером мы молча ели уху. Молча смотрели телевизор. Только самые необходимые слова: «Подай хлеб», «Выключи в передней свет», «Поставь будильник на полчаса раньше»…

А утром я снова собирался на службу в одиночестве. Даша приготовила завтрак, но меня не разбудила. Я обрадовался, садясь в приехавшую за мной машину: хоть словом перекинусь с шофером.

– Варили вчера уху? – спросил я у Славы.

– Моя не уважает. Пожарили. Но в основном посолили и повесили вялить. У меня на чердаке хороший сквознячок для этого. Люблю рыбку с пивом…

Мы всю дорогу вспоминали о нашей рыбалке. Слава сказал, что хорошо бы съездить в Лукино летом и поудить с лодки.

– Хорошо бы,– ответил я. А сам подумал: если до тех пор меня не попросят из прокуратуры.

Понедельник всегда хлопотный день. Едва переступил порог кабинета, как посыпались звонки, один за другим повалили посетители.

В обеденный перерыв я не смог урвать времени, чтобы поесть. Крутился до самого вечера. После работы поехал домой, пообедал. Даши еще не было. Я снова вернулся в прокуратуру посидеть над завтрашним выступлением на судебном процессе. Несколько раз звонил домой предупредить жену, что буду поздно. Ее все не было. Я стал волноваться, хотя раньше, когда между нами не было разлада, она, правда, редко, но задерживалась.

Дашин голос я услышал в начале одиннадцатого. Почему она так задержалась, не объясняла.

Вернувшись, я застал на кухне накрытый салфеткой ужин. Обычно в таком случае я радовался покою и тишине и боялся их нарушить, чтобы не разбудить жену. Сейчас тишина угнетала. Мне казалось, что Даша не спит и не откликается нарочно.

На работе старался не думать о том, как продвигаются мои дела в областной прокуратуре. Но когда сидел один на кухне, замучили невеселые думы. Хотелось человеческого тепла и душевного разговора. Хоть несколько утешительных слов…

Покончив с едой, которую проглотил без всякого аппетита, лег на диван. Мне теперь стелили на диване в столовой. И опять давила тишина. Я видел в ней зловещий признак – из области не было ни звука. Что предпринял Авдеев? Почему он тянет с проверкой? Правда, кто-то говорил, что он подхватил грипп и бюллетенит… Как решит поступить Зарубин? Неизвестность и ожидание выбивали из колеи.

Вторник почти весь день я просидел в суде на процессе. После оглашения приговора заскочил на работу. Секретарша сообщила мне, что звонили из области. Вечерним поездом приезжал из Рдянска Сергованцев.

Меня это неприятно кольнуло. Не его посещение. Сергованцев наезжал часто. На то он и зональный прокурор. Но Алексей Михайлович всегда предупреждал заранее. В крайнем случае – за сутки. К чему такая неожиданность? Может быть, Сергованцев надеялся застать меня врасплох? Но он отлично знал, что я никогда не скрывал промахов, так же как и успехов, в работе прокуратуры.

Я заказал гостиницу, предупредил шофера. Мы встретили Сергованцева поздно вечером. Он поздоровался суше обычного. А когда мы отвезли его в гостиницу, Слава заметил:

– Что-то сегодня Алексей Михайлович вроде не в духе.

– Устал с дороги человек,– откликнулся я. А сам подумал: причина может быть одна – мои акции падают…

На следующий день Сергованцев сел за работу. Его интересовали следственные дела.

Первым пришел с докладом наш молодой следователь Глаголев Евгений Родионович.

– Дело о хищении в гастрономе мною производством закончено. Можно передавать в суд,– сказал следователь, кладя передо мной тоненькую папку.

– Тот самый парнишка?– спросил я.

– Да.

– Что нового удалось установить?

– Ничего,– пожал плечами Глаголев.

– Тогда, я считаю, дело надо прекратить, а материалы передать в комиссию по делам несовершеннолетних при исполкоме горсовета.

Глаголев удивился:

– Но ведь хищение налицо. Преступник сознался. Все это подтверждено следствием.

Сергованцев оживился.

– Что именно?

– Этот паренек спрятался вечером в гастрономе,– начал объяснять Глаголев.– Обворовал кондитерский отдел. А когда утром открыли магазин, смешался с толпой и вынес похищенное.

– Сколько ему лет?– спросил Сергованцев.

– Шестнадцать,– ответил следователь.– Посмотрите, как он все заранее обдумал, как готовил преступление. Знал, куда спрятаться – в еще не установленное оборудование, витрину-холодильник…

Сергованцев задумался.

– Погодите, Евгений Родионович,– я раскрыл папку.– Спору нет, мальчишка виноват. И по головке его гладить никто не собирается. Но из материалов следствия вытекает, что он только хотел отличиться, покрасоваться перед своими дружками и девушкой.– Я повернулся к Сергованцеву: – Парень бился об заклад, что просидит ночь в магазине, а заодно и достанет своей Джульетте знаменитый шоколадный набор «Весна», выставленный в витрине… Кстати, набор оказался муляжем.

– Как?– переспросил Сергованцев.

– В блестящих обертках вместо шоколада были деревяшки. Так делают для витрин.

Алексей Михайлович расхохотался.

– Деревяшки?! Представляю состояние той девицы, когда она решила попробовать шоколад… Да, крепко ему не повезло. Всю ночь дрожал от страха, и ради чего!

Глаголев сидел молча. Подождав, когда Сергованцев перестанет смеяться, он саркастически произнес:

– А если бы его девушке захотелось иметь золотые часы? Он полез бы в ювелирный?

– Гадать, что бы он совершил, никто не имеет права,– сухо сказал я.– Перед нами конкретный факт. И мы должны отталкиваться только от него. Кстати, в винном отделе стояли дорогие коньяки. По двадцать пять рублей за бутылку. И мальчишка к ним не притронулся. Потом, надо еще учитывать личность. По всему видно, что он не злостный вор. Да и в семье у него не все благополучно… Искалечить жизнь легко, исправить трудно…

– Что он еще вынес, кроме «Весны»? – спросил Сергованцев.

– В результате ревизии, проведенной в отделе магазина сразу же после происшествия, обнаружена недостача. Пропало около десяти килограммов конфет «Мишка»,– ответил я за следователя.– Но никто у парня таких конфет не видел.

– Понятно,– кивнул Сергованцев.

Глаголев вопросительно смотрел то на меня, то на Сергованцева.

– Правонарушение есть,– сказал я ему.– Но не такое, чтобы этим занимался суд.– И вернул следователю папку.– Что у вас еще?

– Захар Петрович, я снова предлагаю прекратить дело о продавце с рынка.

– Это тот, что умер? Забыл его фамилию…– спросил я.

– Шафиров,– напомнил следователь.– Надо прекратить за смертью подследственного.

– Ничего нового?

– Абсолютно.

Недели две назад Глаголев уже приходил ко мне с постановлением о прекращении этого дела. Но я его не утвердил.

– Хитры же вы, Евгений Родионович,– пожурил следователя.– Думаете, прекратил одно, так под настроение прекращу и другое?

– Совсем я так не думал,– кисло улыбнулся следователь.– Не вижу перспективы. Только время терять да еще своими руками намеренно портить показатели.– Он посмотрел на Сергованцева, ожидая поддержки. Алексей Михайлович не отреагировал.– Человек умер. Если даже в чем-то виноват, мы не можем подать в суд на покойника…– Под конец Глаголев прямо взмолился: – Захар Петрович, ведь у меня в производстве еще шесть дел…

Сергованцев взглянул вопросительно.

– Вот какая история, Алексей Михайлович,– сказал я.– На рынке у нас несколько магазинчиков. Ну, знаете, как везде. В каждом – один продавец, он же завмаг… Поступило анонимное письмо на одного из них – Шафирова. У него разное в продаже: обувь, галантерея, одежда. Стали проводить ревизию, нашли излишки товаров, которые по документам не проходили. Шафиров в первый же день вернулся домой и умер от инфаркта…

– Человеку пятьдесят восемь,– добавил Глаголев.– Сердце болело давно. Ну, разнервничался…

– Было отчего,– сказал я.– Излишки – дефицитный товар, какой не поступал даже на базу. Например, женские сапоги, кожаные куртки. Продавалось это, конечно, из-под полы. Так, Евгений Родионович?

– Так,– согласился он.

– Продавца этого сам помню,– продолжал я.– Слава богу, сколько раз заходил в тот магазинчик… Вежливый скромняга, одет бедновато. А что обнаружили у него в подполе дома?

– Так наследство же,– сказал следователь.– У Шафирова на самом деле в прошлом году умер дядя. Когда-то, еще до революции, владел винокуренным заводиком…

– Какое наследство? – заинтересовался Сергованцев.

– Золотые кольца, серьги, монеты царской чеканки. Ну и деньги. Наши, конечно.

– На сколько?

– Около двадцати тысяч,– ответил я и снова обратился к следователю: – Понимаете, Евгений Родионович, можно допустить, что это наследство… Но откуда у него появился левый дефицитный товар? Значит, за Шафировым стоял еще кто-то. Он действовал не один. И мы обязаны найти, кто именно…

– Хорошо, Захар Петрович, я буду продолжать следствие по этому делу.

– Похвальное намерение,– вдруг сказал Сергованцев.– По-моему, правильная постановка вопроса. А то у нас иногда показатели, вернее, стремление иметь их в благополучном виде затмевает главное.– Я понял, что зональный прокурор солидарен со мной.– А вы,– обратился он к следователю,– активнее используйте возможности ОБХСС.

– Я это обязательно учту,– сказал Глаголев.– И еще одно, Захар Петрович. Об автомобильной катастрофе на улице Володарского…

– Ну-ну.

– Тут не тормоза. Машина новая, все в полном порядке.

– Так в чем же дело?

– Шофера уже нельзя было допускать к вожде нию. Как он прошел последнюю медкомиссию, пока не понятно…

– А людей не вернешь,– вздохнул я.

– Много жертв? – спросил Сергованцев.

– Страшная авария,– ответил я.– Перед грузовиком в центре города выскочил на перекрестке «Москвич». И водитель, вместо того чтобы затормозить, повернул на тротуар. Восемь человек. Четверо скончались тут же. В том числе – ребенок…

Об этой катастрофе вспоминали с ужасом. И будут вспоминать еще долго.

– Водителю уже за шестьдесят,– продолжал Глаголев.– Какая у старика реакция? Я беседовал с директором автобазы. Он говорит, людей не хватает…

Сергованцев сокрушенно покачал головой.

– Когда вы думаете закончить это дело?-спросил я Глаголева.

– Через неделю, наверное.

– Хорошо. Не позднее…

Когда следователь ушел, Алексей Михайлович негодующе сказал:

– Вот так и получается. В медкомиссии недосмотрели, на автобазе не хватает работников… Каждый найдет отговорку…

С зональным прокурором мы провели вместе весь день. Знакомились с делами второго следователя, были в милиции. Ходили обедать, сидели над справкой. Так и подмывало спросить, что слышно насчет меня. Но не решился.

Уехал он на следующий день. Я гадал: его посещение было рядовым, очередным наездом или связано со служебной проверкой моей персоны? Теперь все казалось подозрительным. Я с болезненной обостренностью анализировал поведение сотрудников прокуратуры, городского начальства, знакомых и друзей. Стал настолько мнительным, что в душе требовал от людей особенного отношения к себе. В безобидном юморе мне слышалась злорадная насмешка. Стоило перехватить на себе чей-то внимательный взгляд, как я уже подозревал в человеке тайного недоброжелателя. Я стал ловить себя на мысли, что, встречаясь с кем-нибудь, оцениваю: будет он радоваться, когда меня снимут, или посочувствует.

Правда, работал я с каким-то остервенением, стараясь забыться, не думать о том, что ожидает впереди. Выступал на процессах, ездил по району, окунался с головой в общественную работу и депутатские дела. В конце дня бывал выжат как лимон и, приезжая домой, наскоро проглотив ужин, валился с ног. С Дашей мы виделись очень мало. Наши отношения оставались такими, какими она их сделала с первого дня размолвки. Исправно готовила, стирала и гладила мои рубашки, заботилась о моем гардеробе. Но дальше этого ее внимание не распространялось. Мы были словно посторонние, по каким-то причинам обязанные соседствовать в одной квартире. Несколько моих попыток объясниться, снова сблизиться, получили решительный и холодный отпор. Я перестал их предпринимать…

Мне очень хотелось встретиться с первым секретарем горкома Егором Исаевичем Железновым. Он был в санатории под Москвой. И когда вернулся, я сразу напросился на прием. Егор Исаевич согласился встретиться в тот же день. Для порядка я расспросил его об отдыхе.

– Собственно, в санаторий поехал из-за жены,– сказал Железнов.– Сердечница она. Я пока не жалуюсь. Но врачи и меня в оборот взяли. Какую-то иннервацию сердца придумали… Знаешь, Захар Петрович, я чуть было и сам в это не поверил. Но стоило вернуться в Зорянск, зайти в горком, как никакой тебе иннервации… Работать надо. Тогда будешь здоров.

– Помогает работа, это точно,-согласился я, думая о своем.

– Но я бы не сказал, что тебе она на пользу. Похудел чего-то, осунулся…

– Есть с чего,– сказал я. Было самое время поведать главное.

Егор Исаевич выслушал меня внимательно. Расспрашивал подробности разговора с прокурором области. Его огорчало положение, создавшееся у меня дома.

Мне не терпелось узнать его мнение. И я спросил:

– Вы считаете, что я виноват?

– А вы считаете, что абсолютно ни в чем не виновны?– ушел от прямого ответа Железное, что еще больше насторожило меня.

– Значит, меня ждет персональное дело и по партийной линии?

– Выводы будут после той проверки, которая назначена в облпрокуратуре.

– А что мне делать сейчас, Егор Исаевич?

– Как прокурору – исполнять обязанности. Так, кажется, сказал твой начальник?

– Сложа руки не сижу…

Секретарь одобрительно кивнул.

– Это хорошо, что руки не опустились… Я свяжусь с Зарубиным.

– Стоит ли? Еще подумает, отыскал защитника…

– Это ты, Захар Петрович, неправильно понимаешь,– перебил меня Железное.– Ты коммунист. И не рядовой, а член горкома. Видное лицо. Почему я не могу поинтересоваться делами коммуниста Измайлова? И, если надо, сказать о нем свое мнение?

– Воля ваша.

– А с Дарьей Никитичной мы встретимся.– Я попытался отговорить его, но Железнов остановил меня жестом: – Тут я тебя тем более спрашивать не буду. Поддержать тебя надо. Ей – в первую очередь…

* * *

Я не знаю, говорил ли с женой секретарь горкома. Никаких перемен в наших отношениях с ней не последовало.

Я выехал на пару дней в Рдянск. Честно говоря, особой надобности в поездке не было. Меня замучило неведение.

Прокурор области был в командировке в Москве. Сергованцев – вместе с ним.

Авдеев встретил меня вежливо и спокойно.

– Хорошо, что вы приехали,– сказал он,– по телефону говорить не очень удобно… Ну, что я могу вам сообщить? Белоус подал в суд заявление на развод.

– Мое имя упомянуто в заявлении? – спросил я.

– К сожалению, да,– ответил помощник прокурора области.

У меня мелькнула мысль: вот он, конец. Кто допустит, и я сам в первую очередь, чтобы предстать прокурорскому работнику в качестве свидетеля и соблазнителя жены, в качестве виновника развода… Выход один: сейчас же просить, чтобы меня освободили от обязанностей прокурора. Лучше самому. Не ждать, пока предложат. Представляю, как это унизительно…

Авдеев, вероятно, понял мое состояние. И сказал:

– Законы, как вы знаете, предусматривают возможность восстановления мира между супругами. Для этого им отводится определенный срок.

– Когда будет слушаться дело? – спросил я.

– Через месяц.

Месяц… Тридцать дней. Что они могут изменить? Будем думать о худшем: Белоус не возьмет своего заявления назад. Отложить позор еще на месяц? Бессмысленно. Если даже супруги и помирятся, в глазах руководства областной прокуратуры и обкома партии я останусь в том же качестве…

Вспомнил слова Егора Исаевича: «Бейся до последнего, если чувствуешь правоту».

Мне дан месяц.

– Что они из себя хоть представляют, супруги Белоус?– спросил я у Авдеева.

– Он – шофер «скорой помощи», она – бармен в ресторане «Россия».

Мария Петровна – бармен?… Впрочем, имело ли это значение? Никакого. И все же это обстоятельство меня покоробило. Может быть, мы испорчены книгами, устоявшимся мнением, но все-таки лучше, если бы она не работала в ресторане.

– Вы в курсе, когда вернется из Москвы Степан Герасимович? – поинтересовался я.

Мне хотелось спросить Зарубина прямо: может быть, действительно, положить на стол заявление и освободить его от неприятной обязанности копаться дальше в этой истории.

– Дня через четыре, не раньше… Кстати, Горелов не объявился в районе?

– Еще нет, отдыхает. А с другими вам удалось связаться? Они подтвердили мои слова?…

Оказалось, что проверка далеко не продвинулась. Неделю Авдеев действительно проболел. Его попытка связаться с Клоковым и Ажновым осталась пока безрезультатной. Но Владимир Харитонович обещал ускорить проверку…

Домой я возвращался, предупредив по телефону Дашу. Как бы там ни было, решил выдерживать свою линию по-прежнему. Она сухо сказала:

– Хорошо. Но встретить тебя не могу.

– Почему? – скорее для порядка спросил я.

– Тебя и так встретят, наверное.

– Не можешь, так не можешь… Купить ничего не надо?

– Спасибо, ничего.

Надеяться, казалось бы, не на что. И все же я позвонил. Зачем? Получить еще один щелчок?

В поезде у меня было скверное настроение. Правда, Авдеев вел себя вполне корректно. Но все же я почувствовал разницу между нашими прежними отношениями и теперешними. Со всей ясностью ощутил свое положение. Наверное, так чувствуют себя люди, попадающие ко мне в качестве просителей, ответчиков, свидетелей, подозреваемых или преступников.

За долгие годы прокурорской работы пришлось повидать много человеческого горя, несчастий, скандалов и неурядиц. К нам почти не идут с радостями. Одни ищут защиты от несправедливости, вторые хотят причинить неприятность другим, третьи попадают в беду по слабости своего характера или волею случая. Честные борются за свое достоинство, другие вдруг раскрывают перед тобой всю глубину своего падения, кто-то изворачивается вовсю, чтобы схитрить, прикинуться ангелом небесным. Есть такие, которые замыкаются, уходят в себя, стыдясь показать и хорошее, и плохое, что в них есть.

Понимал ли я всю меру ответственности за их судьбы? Вел ли я себя безупречно? Я старался припомнить какой-нибудь случай из своей практики, за который мне было бы неловко или стыдно. Может быть, грубой, непоправимой ошибки и не было. Но безупречным я себя назвать не мог.

Во время беседы с Авдеевым к нему позвонили. Разговор продолжался минут пять. Мне он показался незначительным. Может быть, в другое время я этого и не заметил бы. Но сейчас мои чувства были задеты. Беседа наша была настолько важна для меня, что любая невнимательность, пренебрежение оставляли болезненный след.

Теперь я понимал, как чувствует себя вызванный человек, если во время беседы или допроса я отвлекаюсь или занимаюсь посторонними разговорами… Для любого человека его горе – самое горькое… Ранимость обостряется во сто крат. Всегда ли мы, наделенные властью, думаем о том, что повестка, посланная накануне праздника или выходного дня, может испортить настроение человеку, его родным и близким? Или повестка, посланная на работу? Есть много любителей почесать языки на чужой счет. Вызов в милицию, прокуратуру, суд всегда настораживает…

Может быть, хорошо, что я испытываю на своей шкуре частицу всего этого. В дальнейшей практике пригодится. Если, конечно, останусь на прокурорской работе. Но вот останусь или нет – вопрос неясный. Скорее всего – попросят…

Не знаю, кто сказал, что человек ничему не учится на своих ошибках, потому что он каждый раз совершает новые. Не тот ли случай произошел со мной?

Из вагона я выходил чуть ли не самым последним: купе было в конце. И вдруг попал в нежные, теплые объятия. Меня встречала мать.

– Как я рад тебя видеть! – произнес растроганно. Она шмыгнула носом, вытерла глаза платочком и цепко ухватила меня под руку.

– Дашенька написала. А я и дня не смогла усидеть. Дома, Захарушка, обо всем и потолкуем.

Слава деликатно шел впереди, не мешая нашему разговору.

– Когда ты приехала?

– Нынче утром. Уговаривала ее поехать тебя встречать – ни в какую. Гордая… Постой, не так шибко. Не забудь, восьмой десяток разменяла.

– Ты у меня молодцом…

Для семидесяти одного года она и впрямь держалась отлично. Прямая, сухощавая, она сохранила прежнюю осанку. Ноги у нее побаливали, но мать жаловалась редко.

Из двух своих снох она питала особую нежность и привязанность к первой – Даше. Нужно сказать, Даша в долгу перед свекровью не оставалась. Приглашала переехать к нам. Но старушка считала, что ее младший сын еще нуждается в родительской опеке и наставлениях. Я был для нее образцом благоразумия, твердости и самостоятельности.

Приехала она не потому, что у меня неприятности. По ее понятиям, со мной ничего случиться не может. Мать приехала для того, чтобы примирить нас с Дашей. Это я понял с первых же слов, когда мы остались с ней на кухне.

– Не нравится мне Дашенька, ой как не нравится. Посмотри на нее: извелась вся, исхудала, слова спокойно не скажет, плачет…

– Даша не хочет меня понять.

– Уступи, сынок. Женское сердце чуткое. Мы с твоим отцом сорок лет с гаком прожили. Правда ли, нет ли, уступал всегда он, Петр. Потом уже я своим умом доходила, что виновата. Каялась. И нам обоим было хорошо.

– В чем уступить?– удивился я.

– Ну, скажи, что виноват, с кем не бывает…

– Не виноват я ни в чем.

– Виноват – не виноват, а покайся. Душа у меня разрывается, когда промеж вас вижу такое.

– Мама, вникни в смысл того, что ты говоришь! С моими-то сединами признаться в грехе, которого не совершал? И грех какой – за юбкой погнался… И потом, не могу я врать.

Мать вздохнула.

– Что же вы дальше делать будете? Так и жить соседями?

– Не знаю. Я всей душой, а она… Пойми, у меня действительно большие неприятности по службе…

– По службе – это перемелется. Разлад в доме – хуже всего.

– Вот именно! Я-то думал, Даша поддержит меня в трудную минуту. Получается наоборот. Из огня да в полымя. Если бы ты знала, как мне теперь худо. Каждый день иду на работу и думаю: может быть, в последний раз…

– Так плохо? – удивилась мать.

– Хуже некуда.

– Кто же тебя так подсидел?

– Сам не пойму.

– Я твоя мать. Слава богу, жизнь прожила, навидалась всякого. И хорошее, и плохое – все от людей… Помню, отец твой пострадал. Оклеветали, будто мы кулаки. Какие мы были кулаки? Одна корова, лошаденка, пара овец. Отец просидел под арестом две недели. Я тоже убивалась, думала, что все, не увижу боле своего Петра, не встречу его. Разобрались, отпустили… Чего только в жизни не бывает. Но держаться друг за дружку надо.

– Ты это Даше скажи.

– Говорила. Мы давеча с ней посидели, все вспомнили… Обидел ты ее крепко, сдается мне.

– Ну вот что, мама,– сказал я, видя бесполезность нашего разговора.– Время позднее, пора ложиться спать. Утро, как говорится, вечера мудренее. Поживи у нас, приглядись. Сама во всем разберешься.

Наутро мать встала чуть свет, захлопотала на кухне. Проводила Дашу, сидела со мной, пока я завтракал.

Мне было приятно, что рядом находилась родная живая душа, которая безоговорочно верила мне и болела за меня бескорыстно и преданно…

По дороге на работу Слава сказал:

– Крепкая еще у вас мамаша, Захар Петрович, тьфу-тьфу, чтобы не сглазить. Иногда думаю: если мы доживем до такого возраста, какие будем?

– Дожить бы,– вздохнул я.

– Это верно. Спокойствия мало. Особенно честным людям,– философски заметил шофер. В его тоне я уловил нотки сочувствия. Раньше такого не замечалось. Да, видимо, слухи обо мне доползли уже до Зорянска…

На работе, как мне показалось, сотрудники нашей прокуратуры вели себя не так, как обычно. Это особенно бросилось в глаза, когда я зашел к следователям. Их голоса я слышал, подходя к двери. При моем появлении воцарилось неловкое молчание. Все уткнулись в бумаги.

Я иногда задавался вопросом, как относятся ко мне подчиненные? Как бы хотелось знать, что они думают обо мне. Увы, это невозможно. И самолюбие мое страдало. Метался из одной крайности в другую. То казалось, они встанут горой за своего прокурора, если его вдруг снимут с работы, будут требовать, писать письма, чтобы восстановили. В периоды пессимистического настроения я представлял, как они будут радоваться и облегченно вздыхать. Не все, конечно. За кого я мог поручиться – за секретаря Веронику Савельевну. Она преданна до конца. Как была преданна своему предшественнику. Я с грустью подумал, что эта преданность, наверное, по должности…

…Весь день я помнил: дома ждет мать. Я встречался с людьми, говорил по телефону, кого-то распекал, что-то доказывал. Надо бы остаться после работы, разобрать накопившиеся без меня бумажки, что я и сделал бы непременно, не будь матери. Теперь же отложил дела до следующего дня.

Даша уже пришла с работы. Приезд свекрови сказался и на ее настроении, она была веселее, чаще улыбалась, говорила. Даша оттаивала. Это видно по многим мелким деталям. Может быть, с отъездом матери в наши отношения опять придет зима?

Никто не хотел уходить из кухни. Признак того, что люди стремятся быть вместе. Я поинтересовался, как живет брат.

– С Виталием считаются,– сказала мать.– У нас все бывают: и председатель поссовета, и директор совхоза, и парторг. Хорошие люди подобрались.

– Я с одним из ваших деятелей недавно познакомился…

– Кто это?

– Кажется, завклубом.

– А у нас не клуб, а Дворец культуры,– со смешной гордостью сказала мать.– Трехэтажный. Кино, театр показывают…

– Может быть, директор этого самого дворца. Клоков Михаил Иванович.

– Клоков, говоришь? – переспросила мать.– Да нет, Захар, директор Дворца культуры – молоденькая совсем, Зина Балясная. Она у нас тоже бывает с мужем.

– Ну, значит, Михаил Иванович работает не директором. Расхваливал Краснопрудный. Приглашал приехать…

– Постой, постой, какой это Михаил Иванович, главный агроном?

– Да нет. Говорит, культурой в вашем поселке занимается.– Мать задумалась.– Он Виталия знает. И тебя, между прочим.

– Нет,– решительно сказала мать,– Михаила Ивановича, агронома, знаю. А этого как фамилия?

– Клоков.

– Такого у нас нет… Шут с ним. Встретились в кои годы, а говорим о каком-то Клокове.

Слова матери меня озадачили. Несмотря на внушительный возраст, она обладала отличной памятью. Неужели стала сдавать?

Как утопающий хватается за соломинку, так и я за тех трех свидетелей, которые могли бы чем-то помочь,– Горелова, Клокова и Ажнова. Неужели они откажутся рассказать правду о том злосчастном вечере у Марины Белоус?

Я еще раз попросил мать вспомнить моего попутчика, но она самым решительным образом утверждала, что такой в Краснопрудном не живет.

Поздно вечером позвонил брат Виталий. Справиться, как добралась и устроилась мать. Дав им поговорить, я спросил Виталия:

– Ты не знаешь в Краснопрудном Клокова Михаила Ивановича?

– А кем он работает?

– По культуре… Возможно, во Дворце культуры…

– Нет, Захар.

– Он говорил, что хорошо тебя знает.

– А я впервые о таком слышу,– усмехнулся брат на том конце провода.

Разговор о Клокове не давал мне покоя всю ночь. Приехав с утра на работу, я размышлял: что бы это значило?

Горелову я позвонить не мог. Он находился еще в Железноводске, а в каком санатории, неизвестно. Оставался Ажнов. Александр Федорович работал инженером на Ратанском химическом комбинате. У меня возникла мысль связаться с ним. Ажнов, по его словам, должен был пробыть в командировке в Рдянске неделю. Значит, он уже наверняка дома.

Но под каким предлогом ему позвонить? История, в которую он невольно попал, в общем-то неприятная. И захочет ли он вспоминать о ней? Удобно ли говорить с ним об этом по телефону? Тем более что я могу его разыскать только на службе. А там – сослуживцы, знакомые. Чего доброго, аппарат параллельный, услышит кто, и пойдут суды-пересуды. А он человек семейный. Стоит ли доставлять еще и Александру Федоровичу неприятности? Хватит того, что я сам погряз в них по уши.

А что, если попытаться раздобыть его домашний телефон, если таковой у него имеется?

Но этот план я тоже отверг: ситуация еще более щекотливая. Рядом могли быть жена, домочадцы. Не будет же он разговаривать со мной о своих приключениях в командировке…

После долгих колебаний я все-таки решил побеспокоить Ажнова. Повод? Уточню координаты Клокова. Не исключено, что сам фамилию его перепутал…

Заказал по междугородной Ратанский химкомбинат. Ответила мне секретарь директора. Она сказала, что Ажнов работает в третьем корпусе, и дала его телефон. Домашнего у него не было.

Слава богу, инженера разыскал… Я снова заказал Ратань. В третьем корпусе мне ответили, что Александра Федоровича вызвали в военкомат и будет он только завтра. Я просил передать, что позвоню утром. И назвал свою фамилию.

Я подумал: так лучше. Ажнов узнает о предстоящем разговоре заранее. У него будет время подумать и вспомнить ту неприятную историю. По его тону станет ясно, как он ко всему относится…

…Ратань мне дали около десяти утра. Так, как и намечалось мною.

– Александр Федорович, здравствуйте…

– Здравствуйте, товарищ Измайлов. Чем могу быть вам полезен?

– Давно вернулись из командировки? – продолжал я.

– Простите, не понял.

– Из Рдянска, говорю, давно вернулись? – крикнул я в трубку.

– Я вас отлично слышу. Но не понимаю, о чем вы говорите.

Я растерялся. Но деваться было некуда.

– Вы же ездили в командировку в Рдянск. Недели две тому назад…

На том конце провода раздалось неопределенное мычание.

– Извините, товарищ Измайлов, вы меня с кем-то путаете.

– Я разговариваю с Александром Федоровичем Ажновым?

– Да. А я с кем?

– С Измайловым. Захаром Петровичем. Из Зорянска. Неужели забыли? – Дурацкий вопрос. Если человек не хочет меня припомнить, глупо напрашиваться.

– Захар Петрович, Захар Петрович,– повторял Ажнов.– Что-то не знаю… Хорошо, а, собственно, по какому поводу вы звоните?

– Понимаете, с нами еще ехали товарищи Марина Петровна, Горелов и…

Последние слова, видимо, окончательно сбили с толку Ажнова. Он стал говорить как-то испуганно и сбивчиво:

– При чем здесь Марина Петровна? Не знаю я никакого Горелова… Кто вы?

– Измайлов я, Измайлов. Неужели забыли? Мы еще в день приезда в Рдянск провели вечер вместе…

– Уважаемый товарищ, в Рдянске я был последний раз два года тому назад. Это во-первых. Во-вторых, мы с вами не встречались. Откуда вы знаете мое имя и то, что я здесь работаю?

– От вас,– пробормотал я, вконец запутавшись в объяснениях.

Александр Федорович нервно засмеялся:

– Ну, это уж слишком…– Я почувствовал, что он теряет терпение.– Вот что, дорогой товарищ, если вас мучают какие-то воспоминания, я здесь ни при чем. Прошу меня извинить, у нас на весь корпус один телефон.

Ажнов положил трубку.

– Поговорили? – спросила телефонистка.

– Да,– машинально ответил я, нажимая на рычаг.

Я почувствовал себя растерянным. Итак, Ажнов не хочет ни во что вмешиваться. Видимо, он из тех людей, для которых собственный покой прежде всего. А может, у него щекотливое положение в семье, на службе… Как это он сказал: «Если вас мучают какие-то воспоминания, я здесь ни при чем». Струсил. Или действительно думает, что у меня совесть нечиста и я хочу укрыться за других.

Оставался третий свидетель – Горелов. Я уж и не знал, что думать о нем. Клоков – загадочная личность, Ажнов спрятался в кусты. Как поведет себя Николай Сидорович, одному богу известно.

Я вызвал шофера.

– Поезжай, заправься. Через час едем в Ратань.

– Будет сделано, Захар Петрович,– отрапортовал Слава.– Сегодня вернемся?

– Конечно.

Через час мы мчались по шоссе.

Ратань была поменьше Зорянска. Старый деревянный городишко. Его потеснил химический комбинат, от которого тянулись новые кварталы многоэтажных домов и бульвары с молодыми липами.

У комбината было несколько просторных проходных. Мы подъехали к главной, что ближе всего к третьему корпусу.

Я позвонил Ажнову из бюро пропусков. Ответил мне девичий голос. За Александром Федоровичем послали, и когда он подходил к телефону, я отчетливо услышал смешок:

– Опять этот тип тебя требует.

– Слушаю,– сердито сказал инженер.

– Простите, Александр Федорович. Это опять беспокоит вас Измайлов. Вы не могли бы сейчас встретиться со мной? Я в бюро пропусков.

В трубку недовольно посопели.

– Хорошо. Иду.

Я стал нетерпеливо прохаживаться по коридорчику, мимо ряда стульев, поставленных вдоль стеклянной стены. Помещение было залито солнцем. Батареи грели вовсю, и было нестерпимо жарко в пальто.

Вокруг сновали люди. Звонили на территорию комбината из трех кабинок с телефонами. Какая-то девушка чуть ли не со слезами упрашивала позвать со склада Колю.

Ажнов все не шел. Я стал нервничать.

Вдруг кто-то произнес:

– Кто тут, наконец, Измайлов?

Это вопрошал парень лет двадцати пяти, в очках, в сером рабочем халате и цигейковой шапке-пирожке.

– Я Измайлов.

Парень подозрительно оглядел меня с ног до головы.

– Ажнов,– сказал он, уже с любопытством рассматривая меня.

На мгновение я растерялся.

– Простите, Александр Федорович…

– Если у вас дело, отойдемте в сторонку.

То, что происходило, ошеломило меня чрезвычайно. «Может, это розыгрыш?» – подумал я. Но мысль эта была нелепой. Не то место и не тот случай, чтобы шутить.

Мы пристроились у окна.

– Александр Федорович,– начал я.– Вижу, произошла нелепая ошибка. Прошу меня извинить.

– Ладно уж,– улыбнулся он и снял меховую шапку. Я тоже расстегнул пальто.

– Я знаком, наверное, с вашим однофамильцем…

– Бывает,– кивнул инженер. Это недоразумение начало его забавлять.– Он у нас работает?

– Говорил, что у вас.

– Комбинат большой. Но что-то я не слышал, чтобы у нас еще Ажновы работали. Сестра моя в аммиачном цехе. Может быть, она?

– Нет,– произнес я. В голове начало проясняться.

Клоков… Теперь Ажнов… Тут была какая-то связь.

Молодой инженер явно не торопился уходить.

– А вы справьтесь в отделе кадров,– посоветовал он.

– Да, придется,– согласился я.– Еще раз прошу извинить за беспокойство…

Инженер нахлобучил шапку и пошел на территорию комбината. Сквозь стеклянные стены я видел его удаляющуюся фигуру, такую маленькую рядом с магистралями труб, огромными резервуарами, окрашенными серебристой краской.

Я вышел на залитую солнцем стоянку автомашин возле проходной. Слава беседовал с шофером грузовика. Увидев меня, он метнулся к нашему «газику».

– Домой?

Я не знал, куда ехать. И вдруг решил:

– В Рдянск.

«Газик», лихо сделав разворот, помчался по пустой дороге. Минуя Ратань, мы выехали на междугородное шоссе.

– Бензина хватит? – спросил я.

Шофер щелкнул пальцем по приборному щитку:

– Доедем.

Он стал тихонечко насвистывать. Я видел, у Славы хорошее настроение. От быстрой езды по хорошей дороге, от солнца, что впервые в этом году светило по-весеннему, от того, что предстоит покататься по большому, областному городу.

А у меня не шла из головы сегодняшняя встреча с молодым инженером.

Недоразумение с Клоковым можно было еще как-то понять. Михаил Иванович не обязательно должен был жить в Краснопрудном. Вдруг он работает в районном отделе культуры. Или еще где. Это можно выяснить. Ведь он не назвал определенно место своей работы.

Но загадочная история с Ажновым придавала совершенно другой смысл тому, что случилось со мной накануне конференции. На ум почему-то пришло сравнение: чтобы определить точку координат, надо иметь две пересекающиеся линии. Вот они – лже-Ажнов и Клоков.

Две липовые фигуры. Но зачем они и почему? С какой целью Михаилу Ивановичу понадобилось разыгрывать из себя знакомого семьи моего брата? Для чего присвоил себе имя молодого инженера тот тип с одутловатой физиономией? Какую роль играет настоящий Ажнов?

Я вспомнил о Горелове. Горелове, которого знал года три и с которым не раз сидел на совещаниях, бывал у него в совхозе и даже как-то едал за его столом. Это настоящая, а не карточная фигура. Он ведь тоже был в той компании.

Черт знает что! Какая-то мистификация. Маскарад с масками и подлинными лицами. Потому что, помимо Горелова, подлинным человеком была еще Марина Петровна Белоус. А ее муж? Они ничего не выдумывали, не брали себе чужих фамилий, не сочиняли биографий.

Жаль, что я не попытался еще тогда в Рдянске разыскать Горелова. Он покинул квартиру Белоусов раньше меня и, кажется, ушел вместе с Юшковым и Ажновым, вернее – лже-Ажновым.

Виделся ли он с ними еще? Может быть, они какое-то время находились вместе?

Я старался припомнить, в какой именно санаторий отправился Николай Сидорович. Впрочем, установить местопребывание Горелова можно даже по телефону. Но Авдеев считал, что надо дождаться его возвращения из отпуска.

Уже подъезжая к Рдянску, я подумал: а вдруг история с Клоковым и недоразумение с Ажновым не имеют никакого отношения к моим неприятностям? И все это – плод моего больного воображения, нервного состояния. Для чего этим двум людям устраивать розыгрыш? Я видел их впервые в жизни…

Мы успели к самому концу рабочего дня. Авдеев уже собирался уходить домой.

– Что это у вас такой взволнованный вид, Захар Петрович?– спросил он, когда я зашел к нему в кабинет.

– Третий этаж,– неловко оправдывался я.– Поднялся быстро.

– Присаживайтесь. Вы давно приехали?

– Только что. На машине.

Я рассказал ему о Клокове и Ажнове.

– Что вы сами думаете по этому поводу? – спросил он.

– Даже не знаю,– честно признался я.

– Очень хорошо, что вы сообщили обо всем этом немедленно,– Владимир Харитонович тоже крепко задумался.– Мне кажется, что-то тут кроется. Два человека… Захар Петрович, припомните хорошенько все подробности того вечера. У вас не складывается впечатление, что и Клоков, и лже-Ажнов, и Марина Белоус были раньше знакомы?

– Нет. Я ехал сегодня сюда и все тщательно анализировал.

– А Клоков и Ажнов?

– Они меньше всего общались между собой.

– Горелову вы доверяете?

– Вполне.

– И он никого не знал до встречи в поезде?

– По всей видимости, нет. Он бы сказал мне обязательно, да и заметно было бы…

– Так-так-так. Забавно получается…

– Меня смущает то, что Клоков высказал свою осведомленность о моих родственниках.

– Напрашивался в друзья?

– Да нет, пожалуй.– Я вспомнил, что о брате и матери заговорил первым я.– Он сказал, что из Краснопрудного. Ну, я не удержался, спросил, знает ли он моих. Естественная реакция. Поселок ведь маленький.

– Я вас понимаю.

– Но Ажнов! Для чего выдавать себя за другого человека?

– Мало ли,– задумчиво произнес Авдеев.– Говорите, потрепанное лицо?

– Отекшее.

– Конечно, если бы только факт с Ажновым… Но два человека – уже подозрительно.– Авдеев глянул на часы.

– Я вас не задерживаю?

– Да нет. Я подумал о том, что надо позаботиться о гостинице. Не думаете же вы нынче ехать обратно?

– Нет, конечно.– Мне стало неловко. Я подумал сначала, что он хочет поскорее избавиться от меня на сегодня.

– Вы завтра понадобитесь,– сказал Владимир Ха-ритонович.– Зайдем вместе к Степану Герасимовичу.

– Он приехал?

– Вчера…

* * *

Зарубин принял нас с Авдеевым незамедлительно, хотя в приемной облпрокурора толкалось много желающих попасть к нему.

Выслушав внимательно доклад своего помощника по кадрам, Степан Герасимович спросил меня:

– Может быть, вам кто-то мстит?

– Не знаю,– ответил я.

– Не угрожали по телефону, анонимками?

– Нет.

Зарубин некоторое время размышлял.

– Попробуйте вспомнить, какие дела последнее время проходили через вас. Проанализируйте с таких позиций… Не исключено, что кому-то старые раны покоя не дают…

– Хорошо, Степан Герасимович, подумаю.

– А вы,– обратился он к Авдееву,– разберитесь с двумя загадочными молодцами. В общем, действуйте. Будут какие-нибудь результаты, ставьте меня в известность.

– Непременно,– сказал Владимир Харитонович.

Я попрощался и вышел. Авдеев еще задержался у облпрокурора…

…Уезжал я из Рдянска озабоченный. И в то же время с какой-то надеждой. Перед отъездом Авдеев попросил еще раз в мельчайших подробностях описать события, произошедшие в тот самый злосчастный день. С той самой минуты, когда я сел в поезд, и до того момента, как покинул дом Белоусов. Был также составлен словесный портрет Клокова и мнимого Ажнова. Клоков тоже вполне мог оказаться не Клоко-вым…

…Мать встретила меня с тревогой, хотя я и звонил домой из Рдянска. Даша была внимательна. Видимо, сказывалось влияние матери. О том, что явилось причиной столь неожиданного отъезда в область, я ей не сказал. А очень хотелось сказать, пусть даже намеком. С другой стороны, до определенных выводов было еще далеко.

По совету Зарубина, я старался припомнить те дела, которые могли повлечь за собой нынешние неприятности.

Перебирая в памяти людей, так или иначе соприкасавшихся со мной в последнее время – будь то по уголовным или по гражданским делам,– я попытался выработать какую-то определенную систему, чтобы отобрать тех, кто мог затаить злобу лично на меня. Но никакая система не выстраивалась. По вечерам я рылся в папках, взятых из архива и свежих, находящихся в производстве у следователей, и не мог ни на одном деле задержать особого внимания. Хоть бы какую-нибудь ниточку, штришок. Те самые координаты, которые указывали бы на искомую точку. Но ни одно дело, ни один человек не перекрещивались с семьей Белоус или с кем-нибудь из этой компании.

Вскоре после моего посещения Рдянска я был приглашен к Железнову.

– Как дела, Захар Петрович? – спросил секретарь горкома.

– Идут,– неопределенно ответил я.– Трудимся.

– Я был в области. Говорил с твоим начальством. Мне кажется, твои дела не так плохи… Как, а?

– Это зависит от многого,– сказал я туманно.

– С Дарьей Никитичной помирились?

– По-моему, идет на лад.– Я не хотел вдаваться в подробности наших семейных отношений.

Железное улыбнулся, довольный. Он, видимо, приписывал это в заслугу себе…

Вернувшись в прокуратуру, я неожиданно застал там Авдеева. Он приехал специально по мою душу.

При первом же разговоре он сообщил:

– Такая петрушка получается, Захар Петрович. Я только что из Краснопрудного. Клоков никакого отношения к культработе не имеет. Его не знают ни в поселке, ни вообще в районе. Что он за птица – неизвестно.

– Такая же липа, как и мнимый Ажнов? – спросил я.

– Вот именно… А вы знаете, что человек, выдавший себя за Ажнова, оказывается, несколько раз бывал у Белоусов до того, как вы туда попали?

Он многозначительно посмотрел на меня.

– Что?! – удивился я.– Как это удалось установить?

– По словесному портрету, составленному вами. Опросили соседей.

– Его настоящая фамилия?

– Пока не знаем.

– Выходит, они с Мариной Белоус разыграли в поезде сцену, якобы не знали друг друга?

– Выходит так.

– С какой целью? Только для того, чтобы заманить меня в квартиру Белоус на мнимый день рождения?

– Мнимый? Ошибаетесь. У нее тогда действительно был день рождения. А по справке, выданной станцией «Скорой помощи», машина Белоуса на самом деле сломалась в пути. Это подтверждают врач и медсестра, которые выехали с ним на вызов.

– Поломку можно инсценировать. Если опытный шофер…

– Белоус опытный,– подтвердил Авдеев.– До «скорой помощи» работал на такси. Он химичил. Использовал машину не по назначению, по особой договоренности возил клиентов в другие города, за сотни километров. За это был уволен… И вот еще деталь: Белоус ранее судим, отбывал наказание в колонии.

– За что?

– Шулер. В карты простофиль обыгрывал. Знаете такую игру – в «три листика»?

– Конечно. Особенно процветала после войны. Во всех городах, на всех барахолках.

– Да и сейчас кое-где играют.

– Но при чем здесь я? Я же не вел его дело?

– Его арестовали в Липецке. Там же и осудили.

– Где Липецк, а где Зорянск… Не понимаю.

Владимир Харитонович пожал плечами:

– Я и сам еще не вижу определенной связи.

– А супруга его тоже с уголовным прошлым? – спросил я.

– Нет,– улыбнулся помоблпрокурора.– Она вроде перед законом чиста. Но биография не кристальная. Белоус – четвертый законный муж…

– Что же он так хорохорится? – не удержался я.

– А может, последняя, как говорится, любовь? Поди разберись.

– Давно Марина Петровна замужем за ним?

– Полтора года.

– Детей у них нет?

– Нет. У него есть. Платит алименты. Она так и не обзавелась детьми. Наверное, некогда было. «Лето красное пропела»,– усмехнулся Авдеев.

– Проторговала за стойкой бара,– поправил я.

– Нет, пропела,– сказал Владимир Харитонович.– Марина Белоус начинала с эстрады. Была солисткой областной филармонии. Потом пела в ресторане. А теперь стоит за стойкой…

– Профнепригодность?

– Трудно сказать. Бывший директор филармонии дал понять, что карьера ее рухнула из-за пристрастия к вину и мужскому полу.

– Выходит, пустили козла в огород,– усмехнулся я.

– Нет, теперь она пить не может. Печень.

– Да, в поезде, а потом и дома в тот вечер она к вину почти не притронулась.

Авдеев промолчал. Потом спросил:

– Одного я не пойму, Захар Петрович: зачем вам надо было представляться, кто вы и что вы?

– А я и не представлялся. Отчетливо помню.

– Это точно? – Авдеев внимательно посмотрел на меня.

– Ну да! Может, Горелов шепнул? А я, ну, ей-богу, ни словом не обмолвился о своей работе. Может быть, по форме определили?

– Та-а-ак,– протянул Владимир Харитонович.– Допустим. Но откуда супруги Белоус узнали, что вы прокурор именно города Зорянска? Заявление в обком было состряпано сразу же после вашего ухода из их дома.

– Ума не приложу. Может быть, потому, что я сел в поезд именно в Зорянске? Но откуда им известно, что я прокурор?

– Надо поговорить с Гореловым. Он вернулся?

– По идее, должен приехать. Путевка на двадцать четыре дня.

– Если и он не говорил, то…– Авдеев покачал головой.– Значит, они заведомо знали, с кем имеют дело.

– А что Ажнов? Я имею в виду настоящего, который работает на комбинате?

– Пока ничего такого, что указывало бы хоть на какое-то отношение к этой компании, не обнаружено…

Авдеев сидел в Зорянске три дня. Мы с ним просмотрели десятки дел. Но кончика ниточки так и не ухватили. Владимир Харитонович решил съездить в совхоз «Коммунар» вместе со мной.

Директор совхоза встретил представителя прокуратуры области настороженно, думая, что его приезд связан с нарушением земельного законодательства. Но быстро успокоился, узнав, что проверяют не его.

– Я хочу услышать от вас о той истории, которая произошла в поезде и на квартире Марины Белоус,– сказал Авдеев Горелову. И предупредил, что этот разговор должен остаться между нами.

– Конечно! – поспешил заверить Горелов.– Честно говоря, я потом себя не в своей тарелке чувствовал…

– Вы раньше никого из этой компании не знали?

– Нет, впервые встретились в поезде.

– Хорошо. Припомните, вы не говорили кому-нибудь из них, что Измайлов – прокурор Зорянска?

Горелов наморщил лоб.

– А зачем мне это? Неужели я не понимаю…

– Постарайтесь вспомнить.

– За кого вы меня принимаете, товарищ Авдеев?– обиделся Николай Сидорович.

– Да нет. Ничего страшного на самом деле не произошло, если вы и сказали. Он ведь все равно был в форме. Но это очень важная деталь, она много значит.

– Никому я про Захара Петровича не говорил. Люди разные бывают. Не дурак же я последний.

– Понятно. Спасибо за сведения. Вы в тот вечер, кажется, больше беседовали с Ажновым…

– С этим инженером? Да, как-то нашли общий язык. Кстати, сам себе удивляюсь: я выпил-то всего ничего, а разморило… Крепка у Марины Петровны настойка. Никогда не думал, что так быстро того…

– Вы обратили на это внимание? – спросил Авдеев.

– Конечно. Наутро голова болела, словно я выпил ведро самогону…

– А как вы расстались? Вы же вышли вместе с Ажновым и Клоковым?

– Очень просто. Я вижу, такое дело, скандал. Мне неловко. Невольный свидетель. Выскочил за дверь. Слышу, за мной по лестнице спускаются оба… Мы подошли к остановке автобуса. Я вскочил в первый же. Думал, что и они тоже. Когда огляделся в автобусе, их не было. Думаю, черт с ними. Даже лучше…

– Они о чем-нибудь переговаривались между собой?

– Нет. Молчали.

– Понятно. И вы их больше не видели?

– Нет. Часа через три я уехал. Путевку ведь мне дали «горящую». Два дня уж и так пропало…

…По дороге из совхоза «Коммунар» Авдеев еще и еще раз анализировал разговор с Гореловым. Что же выходило? Клоков и мнимый Ажнов оказались не теми, за кого выдавали себя. Раз. Чета Белоус знала заведомо, что я – прокурор города Зорянска, хотя Марина Петровна не подала и виду. Это два. Три: почему-то Горелову и мне дали напиток, от которого клонило в сои. Выходит, специально усыпили. А заодно и лже-Ажнова, чтобы не было подозрений.

Теперь у Авдеева не оставалось никаких сомнений, что я стал жертвой какой-то гнусной истории…

На следующий день Владимир Харитонович обратил внимание еще на одну важную деталь. Дело в том, что, собираясь на конференцию в Рдянск, я купил билет на проходящий поезд. Накануне. Остальные три места в этом купе были закуплены с самого начала пути. Но Клоков ехал с места отправления поезда один. Он предупредил проводника, что в Зорянске и в Ратани подсядут остальные. Проводник не обратил тогда на это обстоятельство никакого внимания. А теперь вспомнил…

У Авдеева для меня был еще один сюрприз. Он ознакомил меня с копией письма Белоуса в Прокуратуру Союза.

«Уважаемый товарищ Генеральный прокурор,– писал супруг Марины Петровны.– Осмеливаюсь обратиться к вам с просьбой, потому что в Рдянской областной прокуратуре творятся форменные безобразия и покровительство своих работников. В народе говорят, что ворон ворону глаз не выклюет. Я эту горькую правду испытал на своей шкуре. Так как защиты от посягательств на мою честь и семью в руководящих инстанциях области я не смог найти, обращаюсь за помощью к вам. Знаю, что прокурор области и его подчиненные сделают все, чтобы выгородить своего городского прокурора, очень прошу вас, чтобы моей жалобой занялась Прокуратура СССР. Вместо того чтобы внимательно и со всей честностью рассмотреть мое заявление и наказать прокурора Зорянска 3. П. Измайлова за его аморальное и вредное поведение, совершенное в моем доме, органы прокуратуры Рдянской области пытаются очернить меня, устраивают различного рода проверки…»

Далее Белоус излагал историю «соблазнения» его жены мной еще в более резких и ярких красках, чем в заявлении в обком партии. В конце письма он писал, что «травля и преследование со стороны органов» его не остановят и в случае чего Белоус будет вынужден обратиться в более высокие инстанции…

– Ну как? – спросил Авдеев.

– Тут может быть два соображения. Первое. Или Белоус не посвящен в игру, которую вели его жена, Клоков и Ажнов. И послание его искреннее. Второе. Они ожидали, что после обращения в обком меня тут же выгонят из прокуратуры. Надежды не оправдались. Теперь Белоус идет ва-банк. Ведь надо дело доводить до конца.

– Скорее всего – второе,– сказал Владимир Харитонович.

– Почему?

– Объясню. История с вашим «моральным падением», по моему убеждению, спровоцирована с самого начала. Скажем прямо, подстроено ловко. Узнать, что будет областная конференция, нетрудно. День открытия – тоже не государственная тайна. Об этом опубликовано в нашей «Рдянской правде». О вашей поездке на конференцию разнюхать было не очень сложно. Охота за вами велась тщательно и продуманно. Об этом говорят факты с железной дорогой. Было выяснено, каким поездом вы поедете, в каком вагоне и купе. Ведь вы покупали билет предварительно? Они каким-то образом об этом узнали и ловко воспользовались. Возникает вопрос: знал ли обо всем этом муж Марины Белоус? Обратите внимание, с какой быстротой Белоус пожаловался в обком. Я думаю, что он один из участников спектакля…

– Действовали уж больно открыто и нахально,– усомнился я.

– А что? Расчет правильный. Обидели рабочего человека. Честного труженика. И кто обидел? Тот, кто стоит на страже законов. Били, подлецы, в самую точку – моральное разложение. Скользкий, стыдливый вопрос.

– Мне казалось, что никто кругом не верит мне…

Авдеев покачал головой.

– Нельзя так, Захар Петрович… Ну ладно, мы не о том говорим. Итак, теперь ясно, что вы кому-то насолили. Надо узнать – кому… Поговорю со Степаном Герасимовичем, что делать дальше…

В тот же день мы с Авдеевым выехали в Рдянск.

Зарубин поддержал версию, выдвинутую Авдеевым.

– Из всей компании мы наверняка знаем двух людей,– сказал он.– Супругов Белоус. Муж отбывал наказание в колонии. Хорошо бы прощупать его через приятелей по заключению.

– И выведем на чистую воду,– оживился Авдеев.– Ведь я не просто кадровик. Как-никак, больше десяти лет был следователем.

– Не кажите гоп…– усмехнулся Зарубин.– Судя по всему, противник сильный…

…И все же возвращался я домой окрыленный. Наверное, перемена в моем настроении была так заметна, что мать не удержалась и сказала:

– Даша, погляди, Захар-то наш сияет, как солнышко. Поправилось на службе, что ли?

– Поправляется, мать.

Я очень внимательно наблюдал за Дашей. Она ничего не сказала, но не смогла сдержать вздох облегчения.

Мы улеглись спать. С приездом матери я снова был переведен в спальню. По Дашиному дыханию я понял, что она не может уснуть, как и я. Жену конечно же интересовало, что происходит на моей службе и почему я приехал из области совсем в другом настроении. Я долго ждал, спросит ли она что-нибудь или нет. Но Даша молчала.

Не выдержал я.

– Даша…

– Что, Захар?

– Почему не спрашиваешь, как дела?

– Сам расскажешь, если надо.

Я вздохнул. Дашу не переделаешь. Не стоит и пытаться.

– Понимаешь, вся эта история с женщиной подстроена специально,– сказал я после некоторой паузы.

– Как это можно положить к себе в постель мужчину, если он этого не хочет?

Я почувствовал, что она усмехается.

– Я же тебе рассказывал, как все произошло.

– И твое начальство поверило этому?

– Видишь ли, открылись такие факты, которые… Ну, короче, я пока не могу объяснить тебе полностью. Скажу только: меня хотели скомпрометировать и таким образом убрать с дороги.

– Как видно, это не составило особого труда,– сказала она.

– Неужели ты думаешь, что прокурор области стал бы на мою сторону, если бы я действительно был виноват?

Последовала некоторая пауза.

– Ладно, Захар, давай спать. Завтра вставать рано…

Вот так всегда. Если она упорствует в чем-нибудь, то всегда уходит от разговора.

– Спокойной ночи,– буркнул я.

Даша не ответила. Я знал, что она еще долго не будет спать, будет думать. Странно, посторонние люди быстрее поверили, чем жена. Да, здорово ее задела эта история…

* * *

Дней через десять я был снова вызван в Рдянск. Меня пригласил прокурор области.

– Кажется, кое-что начинает вырисовываться,– сказал Зарубин.– В результате оперативных действий работники милиции вышли на странную личность.

– Где? У нас? – вырвалось у меня.

– В Северокавказске,– ответил Степан Герасимович.– Некто Минаев. Дружок Белоуса по заключению.

– А чем они связаны сейчас?

– Пока сказать трудно. Работая на такси, Белоус несколько раз возил этого Минаева в Северокавказск.

– За что сидел Минаев?

– Хищение. Работал в потребкооперации.

– А теперь?

– В том-то и дело, что теперь он числится надомником от комбината бытового обслуживания. Чинит обувь. У человека высшее образование, закончил сельхозинститут. Зоотехник…

– Странное занятие для зоотехника.

Зарубин усмехнулся:

– Странно не только это. Минаев не умеет сапожный молоток в руках держать. Работу, которую ему выдают на дом, выполняют другие люди – сапожники-пенсионеры. Он платит им из своего кармана.

– Что же он имеет? Дырку от бублика?

– Имеет камуфляж. Инвалид третьей группы, надомник. К такому никто не сунется.

– Он действительно больной?

– Нет, конечно. Здоровенный детина. Документы об инвалидности липовые.

– Чем он занимается на самом деле?

– На этот вопрос пытаются ответить наши коллеги из Северокавказска…

Забегая вперед, скажу, что инициатором провокации против меня был этот самый Минаев, который приезжал в Рдянск к Белоусу недели за две до инцидента. Изрядная доза снотворного в наливочке, которой угощала нас Марина Петровна,– тоже идея Минаева.

Марина Белоус по фотографии не признала Минаева. Скорее всего, это была правда. Она вела себя так, словно с мужем у нее все покончено, и слышать не хотела ни о каких его приятелях и связях. Что касается других попутчиков, Клокова и Ажнова,– оба супруга полностью отрицали знакомство с ними. Может быть, Клокова они действительно видели в первый раз, но в отношении человека, выдававшего себя за инженера,– явная ложь.

Белоус-тертый калач. Разоблачить его было нелегко. У меня сложилось впечатление, что он, получив задание спровоцировать меня, не сказал жене, от кого такое задание получено. Думается, он и сам не знал, для чего это делается. Ему нужны были деньги, только деньги…

* * *

В Зорянск я вернулся вместе с Сергованцевым, который решил на месте поглубже разобраться с ходом следствия по делу Шафирова. Его интересовало, как далеко продвинулся по этому делу Глаголев.

На следующий день следователь самым подробным образом докладывал зональному прокурору о своих успехах.

– Я послал на экспертизу кое-что из вещей Шафирова, доставшихся ему по наследству. Установлено, что одно из золотых колец выполнено на ленинградской ювелирной фабрике не раньше, чем год назад. Так что оно никак не могло быть приобретено умершим дядюшкой Шафирова.

– Вы в этом убеждены?

– Да. Это кольцо на потоке,– объяснил следователь.– Образец утвержден год назад… Сейчас возвращается мода на старину. Витиеватость, ажурная отливка. То же самое в отношении женских золотых часов с крышкой, декорированной бриллиантами. Пензенский часовой завод, из серии, выпущенной восемь месяцев назад.

– Допустим, дядя оставил Шафирову немалую сумму денег, которую племянник обратил в золото…

– Возможно,– сказал Глаголев.– Но три года назад дочь Шафирова, проживающая в Феодосии, купила на свое имя дачу. В первых своих показаниях она выдвинула версию, будто бы деньги на дачу занял отец у покойного дяди. Есть даже свидетели, которые подтверждают это. Но соседи по квартире покойного дяди утверждают, что он сам ждал помощи от своего племянника. Мне удалось отыскать на почте корешки квитанций денежных переводов, которые посылал Шафиров своему дяде перед смертью. Один на десять, другой на пятнадцать рублей… Как вы думаете, имея в наличии несколько десятков тысяч, драгоценности и золото, старик будет одалживать у племянника такие ничтожные суммы?

– Бывает. Может, он маскировался?

– Не похоже. Дядюшкино наследство всего-навсего миф, ширма,– улыбнулся Глаголев, довольный своими успехами.

– Но ведь вы же сами говорили, что есть свидетели, которые…

– Которые отказались от своих прежних показаний.

– Надо возбудить дело. За лжесвидетельство.

– Я уже подготовил постановление… Итак,– продолжал Глаголев,– Шафиров имел нечестные доходы. Условия для этого благоприятные: он и продавец, и кассир, и завмаг.– Следователь развернул бумажный сверток. В нем был кавказский застольный рог внушительных размеров, отделанный желтым металлом и с такой же цепочкой.– Из вещей, обнаруженных у Шафирова при обыске,– пояснил Глаголев.– Цена двенадцать рублей.

– Ну и что? Я видел нечто подобное в наших магазинах…

– Такой вы вряд ли купите… Металлическая отделка – чистое золото.

Я взял из рук следователя застольный сосуд. На ободке оттиснуто: «Цена 12 руб.».

– Ну и ну!

– Рог выпущен на сувенирной фабрике, которая находится недалеко от Северокавказска. Кстати, эта фабрика выпускает еще полиэтиленовые сумки с изображением Аллы Пугачевой… А что вы улыбаетесь?– спросил Глаголев Сергованцева.

– В один из приездов сюда я сам купил у Шафирова такую…

После внимательного ознакомления с делом Шафирова Сергованцев предложил объединить его с делом, которое расследовалось прокуратурой Северокавказска…

…Зарубин поддержал эту идею. Согласился с ней и зампрокурора РСФСР.

По прошествии некоторого времени нам стало известно, что Минаев арестован и с ним еще восемнадцать человек.

Под вывеской сувенирной фабрики орудовала целая шайка махровых преступников. Там были обнаружены станки, которые нигде не числились и выпускали «левую» продукцию, вся прибыль от которой шла в карманы жуликов.

Выяснилось также и с рогом. Этот сувенир выпускался фабрикой с отделкой из анодированного алюминия и действительно имел продажную цену двенадцать рублей. Но какая-то часть продукции была отделана чистым золотом, что было удобно для хранения драгоценного металла и для вывоза за границу.

Сам Минаев занимался вопросами сбыта и доставки «левого» товара в торговые точки разных городов страны. Продавцы, в том числе и Шафиров, имели приличный процент от дохода.

Когда Шафиров скончался, переволновавшись во время последней ревизии, обнаружившей в его магазине две тысячи неучтенных полиэтиленовых сумок и другой «левый» товар, Минаев срочно приехал в Зо-рянск. Узнав, что следователь Глаголев намерен прекратить дело за смертью подследственного, главари шайки успокоились. Но как только они получили сведения (до сих пор не знаем через кого), что я настаиваю на дальнейшем расследовании, у преступников созрел план устранения меня с поста городского прокурора. Расчет строился на том, что человек, занявший мое место, согласится на прекращение «неперспективного» дела. Оно действительно выглядело «неперспективным» в глазах молодого, неопытного следователя.

Супруги Белоус, получившие хорошую мзду, в самом деле не знали, для чего они должны меня скомпрометировать. Так же как и два типа без определенных занятий – Клоков (подлинная фамилия) и Фатиев, выдавший себя за инженера Ажнова. Настоящий инженер и не ведал, что его фамилия используется в столь неприглядных целях.

…По моей просьбе суд прислал копию приговора по делу Минаева и других участников преступной группы. С помощью этого документа я хотел подвести черту под размолвкой с Дашей. Хотя в наших отношениях был восстановлен мир, я чувствовал: где-то в глубине души моей жены тлело недоверие. Мне не хотелось быть прощенным, я должен был быть полностью реабилитированным.

Даша ознакомилась с приговором, где черным по белому описывалась вся история провокации. И ничего не сказала. Я был удивлен. Потому что ждал от нее хоть одного слова, в котором бы чувствовалось раскаяние за поведение в трудные для меня дни. Нет же… Я ходил мрачнее тучи.

А ночью меня разбудил тихий плач жены.

– Даша, что с тобой? – испугался я.

– Захар, родной, ведь тебя могли убить.

Не знаю почему, но я рассмеялся. Хотя смешного во всей этой истории было мало. Больше поучительного. Мне был преподан урок на всю будущую жизнь. И еще: я лучше понял гуманную сущность презумпции невиновности. Что это означает, вы, наверное, уже поняли. Но на всякий случай приведу место из своего студенческого конспекта: «Презумпция невиновности означает, что гражданин считается невиновным до вынесения судом обвинительного приговора». Мне кажется, что этот принцип должен действовать не только в том случае, когда человека обвиняют в совершении преступления… И помнить о нем нужно всегда. И всем. Но особенно тем, кто стоит на страже Закона.