10 декабря 1980 года Игорь Алексеевич Татаринов пришел вечером с работы домой, переоделся, как обычно, в спортивный шерстяной костюм. Из кухни уже доносились аппетитные запахи. Жена Игоря Алексеевича, Вера Борисовна, была домохозяйкой, и к возвращению мужа у нее всегда был накрыт стол. Если не было гостей, ели по-семейному – на кухне.

– Устал? – заботливо спросила Вера Борисовна, наливая Татаринову полную тарелку его любимого супа из индюшачьих потрохов.

Супруг буркнул в ответ что-то неопределенное и взялся за ложку. По лицу Татаринова было заметно, что его не радует ни красиво сервированный стол, ни его любимые индюшачьи потроха. И вообще в последнее время Игорь Алексеевич выглядел озабоченным. Придет с работы, поест молча и тут же усаживается за телевизор.

– Игорь,– сказала Татаринова,– ты мне не нравишься.

– Я сам себе не нравлюсь,– невесело пошутил Татаринов.

– Неприятности? – встревожилась жена.

– В общем-то нет… Наверное, действительно устал.

Игорь Алексеевич работал в мастерской по пошиву кожаных изделий. Считался хорошим мастером, ладил с начальством.

– Ирочка звонила,– сообщила Вера Борисовна,– достала сногсшибательные сапоги. Австрийские. Кто-то привез из Москвы…

О дочери Вера Борисовна заговорила намеренно: когда речь заходила об их «девочках», Игорь Алексеевич обычно оживлялся, приходил в хорошее расположение духа. Дочерей – их было двое: Ира и Стелла – Татаринов любил. Обе уже вышли замуж, отделились и жили своими семьями.

Но сегодня упоминание о младшей, Ире, не вызвало у Игоря Алексеевича никаких эмоций. Он с безразличием ел суп, от второго, фирменных котлет по-киевски с хрустящей корочкой, отказался.

Прошел в большую комнату и устроился в кресле перед включенным телевизором. Передавали местные, свердловские, новости.

Вскоре пришла жена, кончив хлопотать на кухне.

– Мне кажется, ты что-то от меня скрываешь,– снова завела она разговор о настроении супруга.

Тот ничего не ответил, выключил телевизор и взялся за журнал «Здоровье». В комнате воцарилась тягостная тишина.

– Вот так живешь, живешь, а в один прекрасный день хватит тебя какой-нибудь инфаркт и свезут на кладбище,– мрачно произнес Татаринов.

– А ты поменьше читай о разных болезнях,– посоветовала Вера Борисовна.– Я, например, этот журнал не читаю принципиально… Как прочтешь о какой-нибудь болезни, так кажется, что сам ею страдаешь.

– Уж лучше знать, что тебя ожидает,– философски заметил Татаринов.– Эх-хе! – тяжело вздохнул он.– Крутишься, что твоя белка в колесе, а когда покой будет?

Его что-то тяготило, и жена отлично понимала это.

– Ты все-таки скажи, что у тебя?– настаивала она.

– Как будто сама не знаешь,– раздраженно ответил Игорь Алексеевич. По острию ножа хожу…

– Ревизия? – всполошилась Вера Борисовна.

– Пока нет. Но чувствую: что-то назревает.

– Не забивай ты себе голову дурными мыслями! Сколько раз у вас были различные проверки да ревизии – бог миловал… Обойдется.

– Неспокойно на душе… Зря мы не все деньги сняли с книжки. Может, завтра снимешь остальные?

– А зачем?

– Да все может быть… Вон у Николая описали все имущество, арестовали счет в сберкассе…

Николай, приятель Татаринова, работал где-то по снабжению. Недавно его взяли под стражу в связи с обвинением в хищении.

– Ладно, не заводи себя, не настраивай,– со вздохом сказала Татаринова.– Давай лучше подумаем, что подарить Стелле на день рождения. Надеюсь, ты не забыл? Послезавтра нас ждут.

– А знаешь, Веруша, я действительно забыл,– признался Игорь Алексеевич.– Хорошо, что напомнила… Ничего удивительного, если голова забита другим…

– Все! – решительно заявила жена.– Я уже не могу слышать! Забудь о работе! Ты дома, рядом – любимая жена… Ведь любимая, не так ли?

– Так, Веруша, так,– немного смягчился Игорь Алексеевич.

– Вот и отлично,– обрадованно произнесла Вера Борисовна.– Да и нужно наконец решить, дадим мы Ирочке на «мерседес»? Она говорит, что ее Володя спит и видит себя за рулем «мерседеса»…

– Ну и зятья нынче пошли,– покачал головой Татаринов.– «Жигули» их уже не устраивают…

– Игорек, ну ты же знаешь, что у Иры с Владимиром не все гладко…

– И «мерседес» решит все их трудности? – съехидничал Татаринов.

У младшей дочери в самом деле были проблемы в семье. Ира ходила в любимцах у Татаринова, и он очень переживал ее неурядицы.

– Я не знаю, решит или не решит,– сказала Вера Борисовна,– но мне бы не хотелось огорчать девочку отказом…

– Но ведь это бешеные деньги! – воскликнул Игорь Алексеевич.

– Не такие уж бешеные,– возразила супруга.– Тем более Владимир продаст свой «жигуленок». Покупатель уже есть… Ну так как? Могу я сказать Ире? Понимаешь, «мерседес» может уплыть. На него и так многие зарятся.

Татаринов помолчал, подумал.

– Ладно,– наконец согласился он после мучительных колебаний.

Вера Борисовна тут же позвонила младшей дочери и сообщила ей радостную новость.

Потом супруги Татариновы обсудили, с каким подарком они отправятся на день рождения к старшей дочери, Стелле.

У Веры Борисовны отлегло от сердца: разговоры о детях, кажется, отвлекли мужа от мрачных мыслей.

И все же в эту ночь Игорь Алексеевич долго не мог успокоиться. Встал, наглотался снотворного и только тогда захрапел.

«Ничего, просто у него дурное настроение»,– решила Татаринова.

Бывало и раньше: Игоря Алексеевича вдруг ни с того ни с сего начинали мучить непонятные страхи. Потом, глядишь, все как рукой снимало, и ходил ее муженек веселый, бодрый, радовался жизни.

Засыпала Вера Борисовна в радужных мечтах о том, как зять будет катать ее на роскошной иностранной машине. На зависть друзьям и соседям.

На следующий день, а это было 11 декабря, муж утром отправился на работу, все еще не в очень хорошем настроении, но и не такой грустный, как накануне.

Потом пришли обе дочери. Ира – чтобы похвастаться австрийскими сапогами, Стелла – обсудить праздничный стол по случаю рождения. Вера Борисовна была в семье непререкаемым кулинарным авторитетом. Она сварила своим дочерям кофе, подала к нему домашнее печенье и шоколадные конфеты. За кофе и разговорами время летело незаметно.

– Я бы на твоем месте меньше увлекалась сладким,– пожурила Вера Борисовна старшую дочь.

Стелла уже начала заметно полнеть.

– Пожалела, да? – со смехом ответила Стелла.

– Глупая, ешь сколько хочешь… Боюсь только: станешь толстой – муж разлюбит.

– Мой – никогда!

Стелла жила с супругом, как говорится, душа в душу.

Речь зашла об отце. Мать пожаловалась, что Игорь Алексеевич последнее время неважно выглядит, плохо спит.

– Ну, это можно поправить,– сказала Ира.– У Володи есть знакомый врач. Лечит акупунктурой. Прямо чудеса творит…

– Чем-чем? – не поняла Вера Борисовна.

– Акупунктурой, то есть иглоукалыванием,– пояснила дочь.– Ездил практиковаться в Монголию и Японию… Несколько сеансов – любую болезнь как рукой снимет.

– Это не опасно? – спросила Татаринова.

– Да что ты, мамочка! Не опаснее УВЧ…

– А по-моему,– вмешалась старшая дочь,– папе лучше обратиться к экстрасенсу… Могу устроить.

– Господи,– удивилась Вера Борисовна,– а это еще что?

– Ну, мама, я просто поражаюсь! – всплеснула руками Стелла.– Не знать, что такое экстрасенс! Сейчас даже дети в школе и те…

– Просвети…

– Понимаешь, это что-то вроде гипноза…

– Вовсе нет,– возразила Ира.– Принцип другой… Гипноз – это когда действуют внушением. А экстрасенс – своими биотоками…

Обе дочери пытались разъяснить матери, но та ничего не поняла.

Беседу прервал звонок в дверь. Открывать пошла Ира.

– Мама, там тебя спрашивает какая-то странная женщина,– сообщила она, вернувшись.

– А что ей нужно? – спросила Татаринова.

– Говорит, что скажет тебе лично.

Эту женщину Вера Борисовна видела впервые. Лет сорока пяти, невысокая, худенькая. Вид у нее был взволнованный.

– Я с работы Игоря Алексеевича,– сказала она почти шепотом.– Бухгалтер… Он просил зайти к вам… Кто у вас дома?

– Мои дочки,– ответила Татаринова.

Поведение женщины беспокоило ее все больше.

– Понимаете… В общем, Игорь Алексеевич передал…– Женщина оглянулась по сторонам.– Короче, я должна вам сообщить… Давайте пройдем в квартиру, а то здесь могут… Ну, сами понимаете…

У Веры Борисовны заныло в груди. Она вспомнила настроение мужа в последнее время, а особенно – вчерашний с ним разговор.

– Да-да, проходите,– пригласила Татаринова женщину.– Поговорим в комнате.

– Нет-нет,– поспешно сказала пришедшая, увидев в комнате Иру и Стеллу.– Где-нибудь наедине…

Кухню она отвергла, спальню – тоже.

– Лучше в ванной,– предложила женщина.

Вконец встревоженная Вера Борисовна покорно двинулась в ванную комнату.

Посетительница прикрыла за собой дверь и пустила из крана воду.

– Срочно соберите все ценности и деньги,– сказала она Татариновой.– Только ценности и деньги… Так просил передать вам Игорь Алексеевич… И унесите их из дома. Спрячьте так, чтобы…

– Боже мой! – вконец перепугалась Вера Борисовна.– Что случилось?

– ОБХСС! – сказала женщина.– Сейчас они шуруют в мастерской. Закрыли цех… С минуты на минуту могут нагрянуть сюда… Как мне удалось незаметно уйти с работы, сама поражаюсь…

У Татариновой помутилось в глазах. А в голове билось: «Недаром Игорь предчувствовал… А может, не все говорил?… Господи, неужели?… Сейчас явятся с обыском и все отберут… Нет! Только не это!»

– Куда же нести? – скорее для себя, вслух произнесла Вера Борисовна.

– У вас есть надежные люди? – в свою очередь спросила посетительница.– Знакомые или дальние родственники?

– Надо посоветоваться с Игорем Алексеевичем,– взялась за ручку двери Татаринова.– Позвоню…

– Да вы что! – выпучила глаза женщина.– Какой совет? Его не подпустят к телефону… Неужели вы не понимаете?

– Да, да, да,– сокрушенно произнесла Вера Борисовна.– Игорь предупреждал меня, чтобы я по телефону была осторожна…

– Вот видите… Ну, я пошла… А вы не теряйте ни минуты…

Татаринова проводила женщину до входной двери. А когда зашла в комнату, дочери чуть ли не в один голос спросили:

– Что случилось, мама?

На Вере Борисовне, что говорится, не было лица.

– Беда, доченьки… Выручайте…

И она коротко рассказала, какую только что узнала новость.

– Я знаю, куда нести,– заявила Стелла.

Если ее сестра Ира тоже страшно перепугалась и находилась, можно сказать, в шоке, то Стелла не растерялась.

– У мужа есть приятель,– пояснила она.– Художник. Парень не от мира сего… Не будет ничего расспрашивать… У него есть дача, ну, что-то вроде мастерской… Главвное, за городом… Милиции и в голову не придет искать у него…

На том и порешили.

– И все же,– сказала Стелла,– надо связаться с папой.

Она сняла телефонную трубку.

– Ты что! – в ужасе замахала на нее руками мать.

– Я ничего не буду говорить прямо,– успокоила Веру Борисовну дочь.– Может, отец сам догадается, что и как сообщить…

Она решительно набрала номер мастерской. Ответила женщина.

– Игоря Алексеевича можно? – попросила Стелла.

– Нет его! – грубо ответили на том конце провода, и в трубке послышались короткие гудки.

Деньги и ценности складывали в сумку младшей дочери.

Вера Борисовна достала из дивана пачки с крупными купюрами – всего 23 тысячи рублей. Затем стала доставать из трельяжа драгоценности: двое золотых часов с браслетами стоимостью 1700 рублей, три мужских перстня (тоже из золота) на сумму в 2100 рублей, три золотых кольца с бриллиантами – более 5 тысяч рублей, золотые царские червонцы.

– А шубы, дубленки? – спросила Ира.

– Отец сказал: только деньги и ценности,– ответила Вера Борисовна.

У нее самой разрывалось сердце, когда она открыла шкаф. Там висели дубленки, шуба из норки, соболевый палантин, который она так ни разу и не успела надеть.

– Неужели все это заберут? – с отчаянием произнесла младшая дочь.

Будь воля Веры Борисовны, она набила бы не один чемодан хрусталем, дорогой одеждой, антиквариатом. Но приказ мужа…

– С богом, доченька,– в слезах сказала Татаринова, когда Стелла, одевшись и взяв в руки сумку, пошла к выходу.

Провожала ее Ира. Она машинально глянула на часы: двенадцать тридцать…

С того времени, когда в квартиру позвонила женщина, прошло всего полчаса.

Закрывая за Стеллой дверь, Ира увидела внизу на лестнице двух мужчин.

«Неужели к нам?» – в испуге подумала она, а матери негромко сказала:

– Знаешь, мне показалось, что там – из милиции…

Вера Борисовна не успела даже ответить – раздался звонок в дверь. Татаринова открыла. В квартиру вернулась бледная Стелла. Без сумки.

– Идут к нам… Из ОБХСС,– еле выдавила из себя старшая дочь.– С обыском… Сказали, чтобы никто из квартиры не выходил…

Вера Борисовна чуть не упала в обморок. Ее отпоили валерьянкой.

Началось томительное ожидание.

По словам Стеллы, как только она вышла на лестничную площадку, тот мужчина, что повыше ростом, строго спросил:

– Вы из квартиры Татариновых? Дочь Игоря Алексеевича?

– Да,– только и могла вымолвить Стелла.

– А что у вас в сумке? – последовал вопрос.

Все произошло настолько внезапно, что молодая женщина, растерявшись, призналась:

– Деньги… Ценности…

– Сумочку прошу отдать нам,– властно приказал высокий.– А сами возвращайтесь назад в квартиру и ждите. Будем производить обыск.

Стелла без слов повиновалась.

Высокий мужчина дал указание другому, пониже, пригласить понятых…

Три женщины сидели полчаса, час, другой. Никто в квартире не появлялся. К телефону боялись даже притронуться. И вот так – в неведении и страхе – просидели они до вечера.

Игорь Алексеевич обычно возвращался с работы в четыре. Но минуло пять часов, шесть, а его все не было. Вера Борисовна ходила по квартире сама не своя.

В семь часов вечера пришел Игорь Алексеевич.

– Тебя отпустили? – бросилась к нему жена.

– Кто? – недоуменно спросил Татаринов.

– Милиция…

– Какая милиция? – поразился Игорь Алексеевич.– Я ездил за город, вот и задержался…

Жена и дочери, перебивая друг друга, рассказали о визите с его работы бухгалтера, об изъятии сумки с ценностями…

Татаринов схватился за левую сторону груди и опустился на диван.

В мастерской никакой милиции не было, обыск не производился, цех не закрывали. Игорь Алексеевич никого домой не посылал. Стало ясно, что Татариновы оказались жертвой мошенников.

У Игоря Алексеевича случился сердечный приступ. Врачи, приехавшие на «скорой», констатировали у него обширный инфаркт.

… В сентябре 1981 года старший лейтенант милиции Олег Петрович Шляхов был назначен следователем следственного управления ГУВД Мосгорисполкома. Буквально на следующий день его включили в следственную бригаду, которую возглавлял начальник отдела подполковник Виктор Николаевич Довжук. От него Олег Петрович и узнал впервые о происшествии в Свердловске 11 декабря 1980 года.

– Наша бригада,– вводил Шляхова с курс дела подполковник,– занимается расследованием преступлений, совершенных бандой опасных преступников. Они орудовали в Москве и других городах. Занимались квартирными кражами, разбойными нападениями, мошенничеством… Эпизодов много… В частности, происшествие с семьей Татариновых в Свердловске… Так вот, Олег Петрович. У нас имеется словесный портрет того, кто отобрал сумку с деньгами и ценностями у дочери пострадавшего, Стеллы… Портрет составлен по ее описанию. Он совпадает с внешностью некоего Иванова Владимира Кирилловича…

– А что, его еще не нашли?– спросил Шляхов.

– В том-то и дело, что нашли, Иванов уже находится под стражей. Но вот какая штука: он категорически заявляет, что имеет алиби: 11 декабря, то есть в день, когда так ловко провели Татариновых, он лежал в клинике нервных заболеваний в Москве.

– Насчет «операции» в Свердловске – это действительно ловко,– заметил старший лейтенант.– Можно сказать, прямо-таки артистически… Это же надо, сами отдали двадцать три тысячи и золото!

– Ну, по нашим сведениям, не двадцать три, а около ста тысяч,– сказал Довжук.– Татариновы, видимо, из каких-то соображений занизили сумму.

– Яснр,– кивнул Шляхов.– Откуда у скромного мастера лежат дома такие деньги…

– По всему видно, доходы неправедные. Наши свердловские коллеги занимаются этим вопросом… Но вернемся к Иванову… Из больницы сообщили, что он действительно лежал там на лечении с ноября 1980 по январь 1981 года. И в частности, 11 декабря находился в больнице.

– Может, дочь Татариновых что-то напутала? – высказал предположение Шляхов.– Видела она его мельком, была испугана…

– Понимаете, Олег Петрович, похоже на почерк Иванова. Дерзок, точный психологический расчет. Да вы сами убедитесь, когда ознакомитесь с материалами дела… Одним словом, вам надо разобраться с этим эпизодом. А конкретно: действительно ли Иванов был 11 декабря в московской больнице? – Подполковник улыбнулся.– Человек вы у нас новый, хотим посмотреть, как справитесь с первым поручением.

– Экзамен, так сказать?-тоже улыбнулся Шляхов.

– Ну, это слишком громко сказано. Ведь у вас за плечами уже немалый опыт… В общем, приступайте немедленно. Возникнут вопросы, не стесняйтесь, обращайтесь ко мне…

Как бы там ни было, а Олег Петрович считал поручение Довжука экзаменом. Сколько ему уже пришлось их держать почти за тридцать лет своей жизни!

Шляхов родился в семье военнослужащего, офицера войск связи. По делам отцовской службы семья переезжала из одного города в другой. Это было своеобразным испытанием. Приходилось каждый раз расставаться с привычным окружением, товарищами, школьными учителями, привыкать с новым.

Следующим экзаменом была армия. Олег Петрович попал в морской флот, на крейсер «Комсомолец», на котором проплавал три года. Армейская служба нелегка, во флоте особенно. Часто уходили в длительные походы, а значит, далеко от берега, без увольнительных.

Затем после демобилизации Шляхов поступил работать в милицию, в небольшой городок Алексин Тульской области постовым милиционером.

Казалось бы, служба несложная: прохаживайся по вверенному тебе участку, заметил какое нарушение – прими соответствующие меры. Но очень скоро Олег Петрович понял: для того, чтобы на твоем участке, а значит, и в городе, было спокойно, надо куда больше.

Прошел, к примеру, по улице человек с чемоданом, подозрительно осматриваясь. Шляхов брал это на заметку. Или же несколько праздных молодых людей уж больно внимательно приглядывались к продпалатке. Это тоже не ускользало от внимания постового. Да мало ли еще чего происходило на его глазах, для других, может быть, незаметно, но для Олега Петровича казавшееся примечательным. Он даже завел дневничок, в котором делал каждодневные записи о тех или иных случаях, чем-то привлекших его внимание. Словом, учился смотреть, сопоставлять, анализировать. Зато сведения, за которыми обращались к нему следователи или работники уголовного розыска, помогали раскрытию того или иного преступления. Шляхов не помнит случая, чтобы на его участке хоть одно осталось нераскрытым. Шляхова тянуло к следственной работе, он стал мечтать о ней.

И, когда начальство предложило ему поехать учиться, он без колебаний выбрал Волгоградскую высшую следственную школу.

И снова – экзамен. Многое из школьных знаний забылось. Пришлось основательно засесть за учебники, жертвуя отдыхом, встречами с девушками в кино, на танцах.

На науки Олег Петрович набросился с азартом. Из всех предметов больше всего любил лекции по уголовному праву. Может быть, еще и потому, что читал их доцент В.Г.Беляев, кандидат юридических наук. Аудитория всегда слушала его с большим вниманием.

Итак, позади Высшая следственная школа. Следующий этап – Москва. Здесь Олег Петрович попал на стажировку во Фрунзенское районное управление внутренних дел. После стажировки – там же следователь.

Столица поражала своими масштабами, коловоротом людей, ритмом и темпом жизни. Взять хотя бы число жителей только одного района Москвы – оно равнялось приличному городу. А сколько приезжих!

Но приезжие приезжим рознь. Одни ехали в столицу, чтобы побывать в ее театрах, музеях, картинных галереях, на Ленинских горах, Калининском проспекте, походить по московским магазинам. Другие прибывали с совершенно иными целями. Олег Петрович специализировался по раскрытию квартирных краж, разбойных нападений, а также преступлений, связанных с мошенничеством. И среди преступников ему не раз приходилось встречаться с подобными «гостями» столицы.

Работа следователем во Фрунзенском УВД Москвы тоже явилась экзаменом. И, пожалуй, самым серьезным. Приходилось многому учиться заново. На примере коллег и… на своих промахах и ошибках.

Шляхову повезло: его наставником был Александр Владимирович Папахин, очень опытный и знающий следователь, который, как говорится, сам горел на работе и не жалел других.

Конечно, хотелось еще и еще раз в Третьяковку, и в Большой, и на эстраду, но, увы, служба заполняла почти все время. А иногда даже субботние и воскресные дни. Благо, жена Олега Петровича, Наталья, врач-инспектор Минздрава РСФСР, отлично понимала его и никогда не упрекала. Шляхов считает, что с женой ему тоже повезло.

Правда, для посещения Исторической библиотеки Олег Петрович все же регулярно урывал несколько часов. Его всегда интересовали события давно и не так давно минувших дней, забавные исторические случаи, в основном из судебной практики. Началось с простого любопытства, но потом Шляхов убедился, что это его увлечение помогает в следственной работе. Для установления контакта с допрашиваемыми.

А.В. Папахина перевели в Главное управление внутренних дел Мосгорисполкома. Но он не забыл своего ученика и предложил начальству пригласить на работу в ГУВД способного молодого следователя.

О традициях знаменитой Петровки, 38 Шляхов знал не только из книг и кино. За время работы в Москве он уже успел понять, что за люди работают там: приходилось несколько раз встречаться с ними по службе. Что и говорить, опыта и умения им не занимать. Одним словом, мастера, асы!

И вот теперь Олегу Петровичу предстояло держать очередной экзамен.

Шляхов отправился в больницу, где зимой лежал подследственный Иванов, в прохладный осенний день. По небу тянулись разбухшие тучи. Сквозь них изредка пробивались лучи солнца, и тогда деревья вспыхивали золотом увядающих крон.

Клиника нервных заболеваний состояла из нескольких корпусов. У девушки в белом халате Олег Петрович спросил, где находится директор. Она ответила, что тоже идет туда. Дошли вместе.

– Вот там приемная,– показала спутница на солидную дверь, обитую пластиком под дерево.

Шляхов заглянул в комнату. За столом секретаря никого не было. Зато на одном из стульев для посетителей сидела пожилая женщина.

– К нему?– показала она на директорскую дверь. Шляхов кивнул.

– За мной будете,– предупредила женщина и вздохнула: – Какой уж месяц хожу и все без толку… Твердит как попугай: мест нет, мест нет, подождите, подождите… Как же можно ждать, когда такие мучения?

– А что у вас? – решил поддержать разговор следователь.

– Да не у меня. У дочки.– И она назвала какую-то мудреную болезнь, не знакомую Шляхову.– Где я только не была! – Женщина открыла сумочку, вынула оттуда несколько бумажек.– В горздраве, Минздраве РСФСР, до самого замминистра СССР дошла… Все равно не кладут дочь! Вот как теперь! Своего начальства не слушаются! – Она безнадежно махнула рукой.– Вот поэтому и говорят…

В это время от директора вышел мужчина, и собеседница Шляхова, словно боясь, что ее опередят или вовсе не пустят, быстро шмыгнула в кабинет.

Пробыла она там недолго.

Шляхов зашел к директору, представился и сообщил, что хочет выяснить кое-какие детали пребывания в клинике больного Иванова. А для этого придется поговорить с лечащим и обслуживающим персоналом, ознакомиться с некоторыми документами.

– Пожалуйста,– сказала директор.– Это ваше право. Делайте все, что считаете нужным…

Олег Петрович начал с документов. Согласно им, Иванов Владимир Кириллович поступил на стационарное лечение в клинику нервных заболеваний 18 ноября 1980 года и был выписан 8 января 1981 года. Лежал в мужском неврологическом отделении, в палате номер 215. Диагноз – дискогенный радикулит. Болезнь, которая может схватить и молодого, и пожилого. Можно сказать, болезнь века. Штука не смертельная, но бывает, так скрутит, что не разогнешься от боли. Лечить радикулит трудно, иной раз лежат больные по нескольку месяцев. Эту консультацию Шляхов заблаговременно получил у жены. Словом, был подкован.

Так что срок пребывания Иванова в клинике не вызывал никаких сомнений.

Прием и выписка больного были оформлены надлежащим образом, что подтвердили допрошенные работники клиники. Более того, они помнили, как Иванов поступал и как выписывался. Мужчина он был заметный.

– Такой обаятельный, интеллигентный,– не скрывая восторга, отозвалась об Иванове медсестра из приемного покоя.– Цветы подарил. Представляете, зимой!…

Когда Шляхов спросил у заведующей мужским неврологическим отделением Лукиной, строго ли у них следят за выполнением больничного режима, она категорически заявила:

– Безусловно! Я не хочу лишиться своего места. Любое нарушение пресекается в корне строжайшим образом! Если больной отлучится из клиники без уважительной причины, допустим, на ночь, мы тут же выписываем его… Да что далеко ходить, в прошлом году выписали двоих. Ночь гуляли где-то… Между прочим, один из них лежал в двести пятнадцатой палате, с Ивановым…

– Фамилия того больного?

– Алтаев,– ответила Лукина.

С этим Алтаевым Олегу Петровичу еще пришлось столкнуться…

Одним словом, документы подтверждали: в течение всего времени Иванов лежал в больнице безвыходно. Даже карточка в отделении физиотерапии.

Дело в том, что Иванову были назначены помимо лекарств процедуры УВЧ и электрофореза. Каждое посещение фиксировалось в особой карточке. Сестра, проводившая процедуру, проставляла в ней число и расписывалась.

Так вот, 11 декабря 1980 года Иванов, согласно этому документу, получил сеанс УВЧ и электрофореза. Выходит, он был в Москве, а не в Свердловске…

– Да, все не так просто,– заметил подполковник Довжук, когда Шляхов доложил ему результаты своего ознакомления с архивом клиники.– Было бы просто, стали бы мы тратить на это время и силы? Кстати ваши… Но потерпевшая Татаринова категорически утверждает, что сумку у нее взял человек, похожий на Иванова.

– Значит, кто-то ошибся,– сказал Шляхов.

– Или вводят нас в заблуждение.

– Но в клинике,– возразил Олег Петрович,– по всем документам…

– Документы составляют люди,– перебил его Довжук.– С ними надо поговорить…

– Ладно, может обманывать один, другой… Но ведь все эти карточки, журналы, сводки заполняли несколько человек!

– Сговор или еще что,– пожал плечами подполковник.– Ищите, Олег Петрович, думайте, с какого бока влезть в эту механику…

– И потом,– сказал Шляхов,– об Иванове все отзываются хорошо. Не похож на преступника…

– Не похож,– усмехнулся Довжук.– Еще та фигура! Матерый уголовник! Держал в руках отчаянных бандитов, как дошколят. Его знают в преступном мире многих городов. Достаточно такого факта… Иванов мог приехать, например, в Киев или Краснодар, появиться у главаря какой-нибудь преступной «фирмы» и сказать: мне нужно десять тысяч рублей в течение часа. Отдам через неделю в семнадцать ноль-ноль… И что вы думаете? Ровно через час деньги у него. Десять тысяч копейка в копейку…

– Просто так? – поразился Шляхов.

– Разумеется. Верили на слово. Авторитет!… А через неделю в семнадцать ноль-ноль он возвращал всю сумму. Понимаете, в семнадцать ноль-ноль и ни минутой позже!… Вот что такое Иванов!

После этого разговора Олегу Петровичу самому захотелось посмотреть на этого человека. Вернее, допросить и выяснить отдельные моменты его пребывания в клинике нервных заболеваний.

Допрос Иванова Шляхов провел в следственном изоляторе. Но когда Олег Петрович увидел Иванова, то удивился: неужто этот человек несколько месяцев находится в камере?

Элегантный костюм стального цвета подчеркивал стать и подтянутость его фигуры. На голове – идеальный пробор. Манеры раскованные. Недаром в клинике говорили, что он красивый мужчина. Выразительное волевое лицо, приятный голос. Речь интеллигентная, но в то же время простая.

– Позвольте закурить, Олег Петрович? – попросил он.

Иванов ни разу не назвал Шляхова «гражданин следователь» или «начальник». Словно они беседовали на равных. И курил Иванов красиво, как-то по-особому держа сигарету. Прямо артист, да и только.

– Все говорят: дурная привычка,– усмехнулся Иванов.– Говорят и курят… У меня был знакомый кандидат медицинских наук. Послушали бы его лекции о вреде никотина!… А сам смолит одну папиросу за другой… Хоть бы уж что-нибудь приличное, а то «Беломор!» Я ему всегда говорил: ты, Гриша, как поп, который после молебна только и знает, что поминает черта… Так о чем у нас будет разговор? – неожиданно переключился Иванов.

– О вашем пребывании в клинике нервных заболеваний,– сказал Шляхов.

Манера Иванова держаться обескураживала: не верилось, что перед тобой отпетый преступник.

– Пожалуйста, я готов… Но,– он обаятельно улыбнулся,– далась вам, Олег Петрович, эта клиника… Ну лежал… Сколько врачи предписали… С радикулитом не шутят… Сами не страдали никогда?

– Пока нет.

– Ради Бога, не подумайте, что я вам желаю,– спохватился Иванов.– Пренеприятнейшая штука…

– А вы давно болеете радикулитом?

– Прихватывало давно. Это профессиональное, от спорта. Я ведь имею разряд мастера по борьбе… Но по-настоящему заболел три года назад. Подлечусь – вроде ничего. Но если не убережешься или понервничаешь – все, тут уж хоть кричи.

– У кого лечились?

– У своего участкового врача. В поликлинике.

– А кто вас направил в больницу?

– Точнее будет – направляли… Участковый врач, кто же еще… Я в клинике лежал уже три раза. Можно сказать, родной дом.– Иванов грустно улыбнулся.– Радикулит, как прозвище, пристает раз и навсегда… Кстати, поменьше нервничайте. Врачи говорят, что половина случаев – на нервной почве… Да я и сам убедился на личном опыте.

– И почему же это вы нервничали? – полюбопытствовал Олег Петрович.

– Жизнь теперь такая,– развел руками Иванов.– Сплошные стрессы. Лучше относиться ко всему философски. Помогает. Мир не переделаешь, людям не поможешь. А если и поможешь – тоже зря. Благодарности не дождешься. Только неприятности… Или вы не согласны?

«Да, с ним не соскучишься,– отметил про себя Олег Петрович.– Ишь как разливается. Все время уводит разговор в сторону. Философ».

Он решил перейти к событиям 11 декабря прошлого года.

– Вы, я надеюсь, в чудеса не верите? – Иванов опять продемонстрировал свою обаятельную улыбку.– Раздвоение может быть личности, но не тела… Если я в этот день лежал в палате московской клиники, то как же меня могли видеть в Свердловске?

На это, увы, Шляхов ничего возразить не мог. Он понял: для настоящего допроса Иванова он был еще не готов. Не было фактов, чтобы опровергнуть его алиби…

Он поделился своими впечатлениями с Папахиным, который тоже входил в следственную бригаду Довжука.

– Говоришь, обаятельный мужик,– хмыкнул Александр Владимирович.– Интеллигент… Цветы медсестрам… Это, так сказать, одна сторона медали. Вернее – личина. А вот на самом деле… Послушай, Петрович,– так Папахин обращался к Шляхову наедине,– один эпизод из его уголовной биографии. По этому же делу у нас проходит некто Володин. Дал сегодня интересные показания… Володин занимается спекуляцией антиквариатом, в частности старинными иконами. Так вот, у него кто-то похитил две иконы, каждая из которых стоит двадцать тысяч рублей…

– Иконы украдены из какой-нибудь церкви? – спросил Шляхов.

– Дело в данном случае не в этом… Есть факт: у Володина похитили две иконы. Володин заподозрил в краже одного своего знакомого, Низовского… Тот, конечно, отпирается. Володин решил найти человека, который помог бы ему вернуть иконы. Обратился к кое-кому из своих дружков, таких же дельцов, как и сам. Ему сказали, что это может сделать только Иванов… Их свели. Я имею в виду Иванова и Володина. Иванов пообещал провернуть…

– Интересно,– заметил Шляхов.

– Интересного мало… Грубый бандитский прием… Володин, а также Иванов со своим приятелем Черешней…

– Черешня – кличка? – поинтересовался Олег Петрович.

– Фамилия.

– Уж больно нежная…

– Не дай Бог встретиться с ним, как говорится, в темном переулке,– сказал Папахин.– За ним числится столько краж и разбойных нападений – о-е-ей! Короче говоря, Володин, Иванов и Черешня заманили Низовского на квартиру Володина, пристегнули его наручниками к трубе в ванной комнате и стали допрашивать… Пистолет к виску, а Низовский все же отпирается… Тогда они пригрозили, что наполнят ванну серной кислотой, бросят туда Низовского, растворят до конца и спустят в канализацию… Низовский видит, что с такими, как Иванов и Черешня, шутки плохи. Говорит: берите что хотите, а иконы я не крал… Иванов спокойненько этак заявляет: иконы стоят сорок тысяч, а за то, что сопротивляешься и отнял у нас уже час времени,– с тебя еще двадцать. Штраф…

– Ну и ну! – покрутил головой Шляхов, которому еще не приходилось встречаться с подобным.

– В общем, издевались над Низовским как хотели. Интеллигентный Иванов – больше всех… Кончилось тем, что Низовский написал три расписки по двадцать тысяч. Якобы он должен эти деньги Володину… Эти расписки приобщены к делу… Вот вам и обаятельный Иванов!

– Да-а,– только и мог протянуть Шляхов.

– Это еще что… В прошлом году во время пьянки в ресторане «Русь», это под Москвой, Иванов с дружками настоящий дебош устроили. Со стрельбой из пистолета… Многих обманывала его внешность… Да, а что тебе удалось установить по тому эпизоду?

– Пока не густо,– признался Шляхов.– На допросе Иванов повторил, что лечился в своей районной поликлинике. И якобы направление на стационарное лечение в больницу получил от своего участкового врача… Был я в той поликлинике. Там даже карточки на Иванова нет.

– Как нет?-переспросил Папахин.

– Не нашли, и все. Видимо, Иванов наврал.

Папахин помолчал.

– А знаешь, я на днях записался к зубному,– сказал он.– Искали, искали в регистратуре мою карточку – как сквозь землю провалилась. Новую выписали. Так что бывает,– развел руками Папахин.– С выводами не торопись.

– Но я говорил с невропатологами районной поликлиники. Никто Иванова не помнит. Не обращался… И направления в клинике я никакого не нашел… Остальное оформлено все чин по чину… Прямо ребус какой-то.

– Вот и разгадывай,– усмехнулся Папахин и серьезно добавил: – Ищи кончик ниточки. Только аккуратнее. Это целый коллектив… Врачи!…

Папахин мог и не напоминать Шляхову насчет врачей. Сам Олег Петрович, как, наверное, и многие, относился с большим уважением к людям в белых халатах, к их профессии. И не потому, что его жена врач. Когда нам плохо, мы идем к ним. А идти к доктору без доверия нельзя. Где доверие, там уважение. За их нелегкий труд, за ту ответственность, какую они берут на себя, борясь за наше здоровье, а зачастую и жизнь.

Вот почему, расследуя эпизод с Ивановым, Шляхов отлично понимал, с какой деликатностью он должен вести себя в клинике. И, хотя речь шла об опасном преступнике, любое подозрение, которое он мог своими действиями навлечь на кого-нибудь из медперсонала, было бы непростительным. Следователь не имел права допустить это.

Он решил получше присмотреться к людям, работающим в мужском неврологическом отделении.

Первое, на что обратил внимание Шляхов, посещая клинику, были переполненные палаты. Более того, несколько больных лежало прямо в коридоре. Мест явно не хватало.

Завотделением Лукина пожаловалась следователю:

– К сожалению, наши возможности ограничены. Госпитализируем только тяжело больных. Тем, кому полегче, приходится ждать…

Шляхов вспомнил свой первый визит сюда, сетования посетительницы, которую встретил в приемной директора. И еще подумал: нелегко директору. При всем желании, наверное, всех уважить нельзя. Поэтому и пишут, и ходят по высоким инстанциям…

Когда Олег Петрович вызвал на допрос старшую медсестру мужского неврологического отделения Зинаиду Сидоровну Носову, она тоже начала с больного вопроса:

– Хлопот у нас, конечно, хоть отбавляй. И все почему? Народу кладут больше, чем коек в палатах. Вот и крутишься целый день. И больные тяжелые. Многие не ходячие…

Носовой было пятьдесят лет. У нее крупные грубоватые черты лица и жидкие кудряшки на голове. В отделении она работала пятнадцать лет.

– Иванова помните? – спросил следователь.

– А как же,– ответила старшая медсестра.– Очень даже хорошо помню… Он у нас за последние два года три раза лечился.

– Что вы можете сказать о последнем его пребывании?– задал вопрос следователь.– Когда лег в больницу? Когда выписался?

– Точной даты не помню. Столько времени прошло… Положили его последний раз в ноябре прошлого года, а выписали в январе этого.

– Тяжелое было состояние?

Носова пожала плечами:

– У нас по пустякам не прохлаждаются. Если посчитали нужным положить, значит, нуждался… Спросите врачей.

– А вы как считаете?

– Наше дело маленькое…

Шляхова удивила ее осторожность:

– Но Иванов был ходячий?

– В общем-то да.

«Снова неопределенность»,– отметил про себя следователь.

– Значит, гулял… Мог выйти на улицу…– Олег Петрович как бы рассуждал про себя.

– По отделению ходил,– подтвердила Носова.– А вот насчет улицы не знаю.

– А не отлучался из клиники? – продолжал следователь.– Ну, на день, два?… В частности, 11 декабря прошлого года?

– У нас на этот счет строго,– нахмурилась Носова.– Прознают, что не был на месте хоть одну ночь, тут же выписывают!

Об этом Шляхов уже слышал от других сотрудников и поэтому задал следующий вопрос:

– Скажите, пожалуйста, Иванова кто-нибудь навещал в клинике?

– Кажется, навещали,– подумав, ответила старшая медсестра.– Без этого не бывает

– А кто именно, не помните?

– Точно сказать не могу… Какие-то мужчины,– после некоторой паузы сказала Носова.– У нас столько народу ходит – всех в лицо не запомнишь…

Как ни пытался Шляхов узнать у Носовой какие-нибудь приметы мужчин, посещавших Иванова, та ничего сообщить не могла. И вообще толку от ее показаний было мало. Допрос не дал ничего нового. Выходит, Иванов 11 декабря 1980 года был в больнице. Иначе, по ее словам, и не могло быть.

– А кто был у него лечащим врачом? – задал последний вопрос Шляхов.

– Жигалина,– ответила Носова.– Елена Захаровна. Замдиректора клиники…

«Может, она сообщит что-нибудь интересное?» – подумал Шляхов.

И в тот же день решил навестить заместителя директора клиники нервных заболеваний.

Кабинет Жигалиной располагался на первом этаже большого корпуса, прямо у входа. Шляхову пришлось некоторое время подождать его хозяйку. Он узнал ее сразу, хотя видел впервые. Наверное, по тому, как энергично зашла она в больничный коридор с улицы, на ходу расстегивая модное демисезонное пальто. Открывая дверь своим ключом, она бросила на Олега Петровича вопросительный взгляд.

– Я к вам, Елена Захаровна,– сказал Шляхов.

– Проходите,– кивнула Жигалина, но в кабинет зашла первой.

Комната была куда скромнее, чем у директора.

– По какому вопросу? – продолжала на ходу Жигалина, вешая пальто на крючок, прибитый к боковой стенке шкафа.

Шляхов представился, показал свое служебное удостоверение.

– Интересно,– усмехнулась Жигалина,-чем я могу быть полезной?

– Несколько вопросов насчет одного больного…

– Присаживайтесь,– показала она на стул.

Следователь сел. А Жигалина тем временем облачалась в белый халат и, застегивая пуговицы на манжетах, заметила:

– Пуговицы зачем-то придумали… Одна морока… Не умеют у нас рабочую одежду шить… Нелепо, правда?

– Но, наверное, удобнее, чем длинная мантия с мехом,– откликнулся Олег Петрович.

– Мантия? – удивилась хозяйка кабинета.

– Такова была униформа средневековых врачей,– пояснил Шляхов.– А во время чумных эпидемий они должны были надевать особую робу с устрашающей маской в виде зловещей птичьей головы…

Жигалина рассмеялась:

– Ну и ну! Слава Богу, у нас чумы не бывает, и маска ни к чему.

«Кажется, настрой на разговор получился»,– подумал Олег Петрович и начал:

– Понимаете, Елена Захаровна, меня интересует Иванов Владимир Кириллович… Помните такого больного?

– Иванов, Иванов…– повторила Жигалина.– Ну да, конечно, помню… Дискогенный радикулит… Лежал зимой в неврологическом.

Она поправила волосы, явно уложенные в парикмахерской, потом переложила с места на место какие-то бумаги на столе.

Жигалиной было около сорока лет. Приятный овал лица, минимум косметики. На правой руке – толстое обручальное кольцо и перстень со сверкающим камешком. В серьгах тоже играли бриллиантики.

– Как он попал в больницу?– поинтересовался Шляхов.– По чьему направлению?

– Это можно Выяснить в архиве.– Она взялась за телефонную трубку.

– В архиве на этот счет никаких документов нет,– сказал Олег Петрович.

– Да? – удивилась Жигалина.– Не может быть…

– Я проверял.

– Вот растяпы! – возмутилась она, кладя трубку на место.– А что вы хотите? Людей не хватает, приходится брать совсем еще девчонок. У них на уме… сами знаете что,– оправдывалась Жигалина.– Я постараюсь все это выяснить.

Она что-то черкнула на листке перекидного календаря и добавила:

– Будьте уверены, если документ утерян, виновных мы накажем.

– Мне сказали, что вы были у Иванова лечащим врачом?

– Да, он мой больной,– прямо посмотрела на следователя Жигалина.– А что?

– Вы навещали его каждый день?

– Хотите сказать, делала обход?

– Наверное, вы лучше знаете,– кивнул следователь.

– Вообще-то, почти каждый… Знаете, административные обязанности… Иногда заходила через день. Болезнь Иванова не требовала каждодневного контроля. Радикулит! Лечится медленно – процедуры, лекарственные препараты… Сюрпризов обычно не бывает.

Она снова поправила волосы.

– Давайте уточним,– сказал Шляхов.– Значит, если не каждый день, то через день вы заходили к Иванову в палату?

– Я же говорю: через день – событие редкое. Считайте, ежедневно,– поправила следователя Жигалина.

– Хорошо,– согласился он.– Теперь постарайтесь вспомнить: 11 декабря прошлого года вы осматривали его?

Замдиректора усмехнулась:

– Как же я сейчас вспомню именно этот день? Что это было – понедельник, вторник?…

– Пятница.

– Так-так,– задумалась Жигалина.– Пятница… Скорее всего, была… Да,– повторила она уверенно.– Была.

– Почему вы в этом уверены?

– Потому что в субботу и воскресенье я не работаю. Как все. И по пятницам обязательно делаю осмотр. Впереди – два выходных… В понедельник я тоже посещала его непременно.

– Иванов всегда был на месте? – спросил Шляхов.

– А как же! – воскликнула Жигалина.– Где же ему еще быть?

– Вы не видели кого-нибудь из его посетителем!?

– Чего не знаю, того не знаю,– развела руками Жигалина.– Врачебный обход у нас утром, а посещение больных – с четырех до семи вечера.

Когда Шляхов оформил их беседу как полагается – составил протокол и Жигалина подписала его, она, не удержавшись, спросила:

– Извините за любопытство, а что такое натворил этот Иванов?

– Сами понимаете, зря мы не стали бы вас беспокоить,– ушел от прямого ответа следователь.

Он попросил Жигалину поставить еще одну подпись – под распиской о неразглашении данных предварительного следствия.

– Значит, дело серьезное? – покачала головой замдиректора.

– Серьезное,– подтвердил Шляхов.

Допрос Жигалиной вроде бы определенно указывал: в день происшествия в Свердловске Иванов лежал в клинике.

Ну а если его лечащий врач забыла, что не посещала больного 11 декабря? Или же не хотела признаться, что выполняла свои обязанности неаккуратно…

Олег Петрович допросил врачей, медсестер, нянечек и уборщиц мужского неврологического отделения. Но все почему-то уходили от прямого ответа о том злополучном дне. Мол, дело давнее, и все больные были как будто на месте. А если отлучались, то за этим должны следить врачи. Те, в свою очередь, кивали на медсестер. Однако все уверяли: Иванов не мог нарушить больничный режим.

На допросах чувствовались какие-то недомолвки, недоговоренности. Но что крылось за этим, Шляхов понять не мог.

Может быть, в отделении все было не так благополучно, как уверяли сотрудники? Например, Олег Петрович узнал, что кое-кто из больных был замечен пьяным. Никого из медперсонала за это не наказали.

Часто случалось, что посетители приходили в неустановленное время. И на это смотрели сквозь пальцы.

Некоторые из нянечек не брезговали брать с родственников больных рубли, трешки и пятерки, чтобы якобы лучше ухаживать за пациентами. Знало ли о подобных поборах руководство отделения? Может, знало, но делало вид, что не знает…

Вот Шляхов и гадал: не вызвана ли всем этим такая осторожность на допросах? Не хотят выносить сор из избы…

Словом, полной откровенности Олег Петрович пока добиться не мог. Правда, с одной из медсестер, Тамарой Проценко, следователь еще не поговорил. А именно в тот самый день, 11 декабря, было ее дежурство. Но Проценко в настоящее время находилась в отпуске, уехала в другой город…

– Значит, застопорилось у тебя?– спросил Папахин, когда Шляхов поделился с ним своими трудностями.

– Есть одна мысль,– ответил Олег Петрович.– Допросить больных, которые лежали с Ивановым в одной палате.

– Направление верное,– одобрил Александр Владимирович.

Шляхов снова отправился в больницу. Поднялся на второй этаж, зашел в отделение, в котором ему все было уже так хорошо знакомо. Серый линолеум на полу, запах кухни, фикус с глянцевитыми листьями в холле, где собирались у старенького телевизора больные.

В мужской неврологии, как именовали отделение врачи и пациенты, было тринадцать палат. В основном на восемь и шесть коек. Одна палата двухместная, и еще одна – четырехместная.

В последней, под номером 215, и лежал прошлой зимой Иванов.

Старшую медсестру следователь застал в своей комнате. Она оформляла какие-то документы пожилому мужчине. Дождавшись его ухода, Олег Петрович сказал Носовой:

– Мне хотелось бы выяснить, кто из больных лежал в одной палате с Ивановым.

– А он, считай, в основном лежал один,– ответила Носова.

– Богато живете,– заметил следователь.– В палате-то на четырех человек…

– По распоряжению Жигалиной.

– За что же такие привилегии были Иванову? – спросил Олег Петрович.

– Чтобы не заразил других. У него был гепатит.– Пока Шляхов вспоминал, что это за болезнь, Носова пояснила: – Инфекционная желтуха. Еще называется болезнь Боткина.

– Знаю, знаю,– кивнул следователь.

Он вспомнил, какой переполох произошел в школе, когда узнали, что один из учеников заболел желтухой. Были прекращены занятия, объявлен карантин, и всех заставили обследоваться в поликлинике…

– Но почему Иванова не перевели в инфекционную больницу? – поинтересовался Шляхов.

Носова ничего толком объяснить не могла.

– Хорошо,– сказал Олег Петрович,– но вы, то есть медперсонал, который имел контакт с Ивановым, принимали какие-нибудь предохранительные меры, чтобы не заразиться?

Медсестра отрицательно покачала головой.

– Ну а больные как? – все больше удивлялся Шляхов.– Наконец, кушали в одной столовой…

– Не общался он,– сказала Носова.– Ел отдельно в палате…

– Подождите, подождите,– вдруг вспомнил следователь.– Мне ваша заво!делением говорила, что вместе с Ивановым лежал Алтаев. Вы, наверное, помните, его еще выписали за нарушение режима?

– Но я-то тут при чем? – вдруг взмолилась Носова.– Алтаева приказали положить в двести пятнадцатую палату врачи. У них и спрашивайте.

– Кто поместил?

– Убей меня Бог, не помню,– ответила Носова.

Вечером после работы Шляхов спросил у жены, можно ли держать в неврологическом отделении инфекционного больного.

– Ни в коем случае,– категорически ответила она.– Грубейшее нарушение. За такие вещи можно схлопотать выговор, а то и похуже…

Случай с Ивановым, таким образом, трудно было объяснить. Уж кто-кто, а Жигалина, как заместитель директора клиники, должна была понимать, что к чему. Зачем ей было брать на себя такую ответственность? Почему она подвергала риску заразить себя, работников отделения и при этом не думала о своем служебном положении?

И еще. В больнице и так не хватает мест, а Жигалина дала указание предоставить четырехкоечную палату одному человеку.

На следующий день Шляхов позвонил Жигалиной и попросил зайти к нему.

– Срочно? – спросила замдиректора клиники.

– Желательно сегодня,– сказал следователь.

Жигалина приехала после обеда.

– То, что Иванов лежал в палате один,– вынужденная мера,– объясняла она.– Видите ли, у Иванова подозревали гепатит.

– Подозревали или он действительно болел желтухой?

– Болел,– коротко ответила Жигалина.

Вела она себя несколько начальственно и на все вопросы отвечала самым категорическим тоном.

– Вы вызывали инфекционного врача?

– Я сама врач,– усмехнулась Жигалина.– И достаточно опытный, уверяю вас.

– Но держать заразного больного…– начал было Олег Петрович.

– Поэтому мы изолировали его от остальных,– перебила следователя Жигалина.– Даже кормили в палате, чтобы исключить контакт с другими больными.

– Но это нарушение,– не удержавшись, резко сказал Шляхов.

– В какой-то степени, да,– согласилась замдиректора.– Но попробуйте встать на мое место. Человека кладут в больницу с заболеванием нервной системы. Подчеркиваю, нервной! И вдруг я обнаруживаю у него гепатит. Сразу оговорюсь: форма не острая… Так что же прикажете делать? Переводить его в другую больницу? Дополнительно травмировать? – Она посмотрела на Шляхова долгим взглядом и, не дождавшись ответа, продолжила: – Я приняла, на мой взгляд, самое правильное решение: оставить Иванова в неврологическом отделении… Хорошо, пусть меня за это накажут. Но моя совесть врача спокойна.– Жигалина помолчала и добавила: – Для вас он – преступник, а для нас просто больной. Мы должны прежде всего думать о его здоровье, как его вылечить… Между прочим, на войне даже врагу я была бы обязана оказать врачебную помощь. Понимаете, получая диплом после окончания института, я давала клятву Гиппократа! – уже с пафосом закончила Жигалина.

После допроса Шляхов зашел к Папахину.

– Значит, говоришь, защищалась, как лев? – сказал тот, выслушав Олега Петровича.

– Не пойму только, кого она защищала,– поправил Шляхов.– Что были допущены грубые нарушения – ясно. Но меня смущает еще одно обстоятельство. Выяснилось, что Жигалина лечила в клинике только Иванова. Понимаешь? Только один подопечный.

– Чем она это объясняет? – спросил Папахин.

– Говорит, лечила Иванова с первого раза его поступления в клинику. А теперь якобы ее нагрузили столькими административными делами, что на других больных, нет времени.

– Что же получается,– подытожил Александр Владимирович.– У Иванова персональный врач, персональная четырехместная палата, и даже еду ему приносят отдельно…

– Прямо номер люкс в гостинице,– кивнул Шляхов.

– А почему она допустила, что некоторое время с ним лежал Алтаев?

– По ее словам, она была категорически против, но настоял врач Алтаева.

– И это несмотря на то, что Алтаев мог заразиться?– покачал головой Папахин.

– Вот я и хочу выяснить. Насчет гепатита, насчет Алтаева и другого-прочего… Правда, Алтаева выписали из клиники девятого декабря. За два дня до одиннадцатого числа.– Олег Петрович посмотрел на часы – Я пошел. Жду Алтаева на допрос.

– Когда закончишь, дай знать,– попросил Папахин.– Проведем опознание. Может, кое-кто из соучастников Иванова навещал его в больнице…

Вадиму Алтаеву шел двадцать первый год. Невысокого роста, смуглый, с монгольским разрезом глаз, он был явно напуган вызовом в милицию.

Шляхов постарался успокоить его и спросил:

– Чем болеете?

– Рука иногда отнимается,– как-то по-детски пожаловался парень.– А я работаю маляром…

– Когда поступили в клинику нервных заболеваний?– задал вопрос следователь.

– В прошлом году, первого декабря…

– В какой палате лежали?

– В двести пятнадцатой. Очень хорошая палата, большая, два стола, цветной телевизор… И еще только один человек.

– Как звали вашего соседа?

– Владимир Кириллович,– с нескрываемым уважением произнес Алтаев.– Мастер спорта по борьбе, выступал на международных соревнованиях. И вообще– мужчина в порядке.

– В каком смысле?

– Да стоит на один только костюмчик посмотреть! «Адидас»! Красного цвета, здесь белые полоски,– показал вдоль рукава опрашиваемый.– Рублей триста стоит, не меньше.

Он постепенно успокоился и разговорился. По его словам, Иванов жил в больнице, словно у Христа за пазухой. Готовили ему отдельно – бифштексы, цыплят табака и другую снедь. Друзья приносили шампанское и коньяк.

– Он даже курил в палате,– сказал Алтаев.– «Мальборо»…

Про цветной телевизор, изысканную кухню и курение в палате Шляхову раньше никто не говорил. И все, что сообщил Алтаев, сильно насторожило следователя.

«По мановению чьей же волшебной палочки был создан такой комфорт? Можно сказать, роскошь?» – думал Олег Петрович.

Когда он коснулся вопроса, за что Алтаев был выписан из клиники, тот запальчиво произнес:

– Иванову можно, а мне нельзя, да?!

– Что именно можно? – уточнил Шляхов.

– Так он в любое время уезжал из больницы! На своих «Жигулях»! Машина все время у корпуса стояла…

– И часто он отлучался? – спросил следователь, с волнением поняв, что наконец-то приближается к тому, что безуспешно пытался выяснить столько времени.

– За восемь дней, которые я лежал в больнице, он раза четыре уезжал. На всю ночь. А мы с приятелем всего один раз – и нас тут же турнули… Конечно, Владимир Кириллович с Жигалиной вась-вась. Я его просил, чтобы он поговорил с ней. Он пообещал, но так ничего и не сделал… Я звонил ему в больницу несколько дней подряд, но его там не было… Ни утром, ни днем, ни поздно вечером…

– Постойте, постойте,– сказал Шляхов,-уточните, когда именно вы звонили ему.

– Меня выписали девятого,– стал загибать пальцы Алтаев.– Я названивал десятого, одиннадцатого, двенадцатого. И все впустую. Даже попросил медсестру записать номер моего телефона, чтобы Иванов обязательно позвонил ко мне домой…

– Вы не помните, кто именно записывал ваш телефон?

– Тамара. Я ее по голосу узнал…

Тамара Проценко – это та самая медсестра, которая находилась в отпуске…

– И Владимир Кириллович звонил вам?

– Какое там! Он, наверное, даже забыл, как меня звать… Что я для него? Мелочь… Если он с самим Александром Медведем дружил… Если наш знаменитый борец, олимпийский чемпион… Иванов рассказывал, что знаком с ним…

Уточнив кое-какие детали, Олег Петрович сказал:

– К вам будет еще одна просьба, Вадим… Вы сможете опознать по фотографиям людей, которые навещали в клинике Иванова?

– Это запросто,– с готовностью согласился парень.

Шляхов позвонил Папахину. Было проведено опознание. Алтаев указал на три фотографии. На одной был изображен сам Иванов, на другой – его приятель Черешня, на третьей – некто Соснов…

– Вот эти,– пояснил Алтаев, показывая на Черешню и Соснова,– приходили в больницу чуть ли не каждый день… Все в фирмовых шмотках…

– О чем они говорили? – задал вопрос Папахин.

– Откуда я знаю… Когда они начинали выпивать и закусывать, я выходил из палаты… Неудобно…

Подписав протокол опознания, Алтаев ушел.

– Кажется, одна серьезная зацепка есть,– сказал Шляхов.

– Имеешь в виду звонки Алтаева в больницу? – спросил Александр Владимирович.

– Ну да! Иванов ни разу не подошел к телефону. Ни десятого, ни одиннадцатого, ни двенадцатого декабря… Медсестра все время отвечала, что Иванова в палате нет.

– А может, она просто не хотела утруждать себя? К тому же вроде бы пациентам запрещено пользоваться служебным телефоном,– размышлял Папахин.

– Алтаев говорит, что был с той медсестрой в хороших отношениях… И потом, кого звали к телефону? Иванова! Насколько я знаю, все нянечки и медсестры рады были услужить ему.– Олег Петрович вздохнул.– Жаль, все еще не могу допросить Тамару…

– Процепко? – уточнил Папахин.

– Да. В отпуске она. Но скоро приедет…

Шляхову удалось выяснить, что в декабре 1980 года в палате номер 215 вместе с Ивановым лежал еще один больной – Шухмин Юрий Карпович. Следователь вызвал Шухмина повесткой.

Свидетелю было тридцать лет. Высокий, худощавый, с заметным шрамом у виска. Из его анкетных данных следовало, что Шухмин нигде не работает, так как является инвалидом второй группы. Несколько лет назад он получил черепно-мозговую травму – попал на мотоцикле в аварию. Периодически ложился в больницу.

– Когда лежали последний раз? – спросил Шухмина следователь.

– Ну, зимой… Прошлой…– после долгого размышления ответил Шухмин.

Олег Петрович уже обратил внимание на то, что у допрашиваемого как бы заторможенное мышление. Прежде чем ответить на вопрос, он некоторое время думает.

«Вероятно, это результат травмы»,– решил Олег Петрович.

– Где лежали? – продолжал он допрос.

– В клинике… этой… нервных болезней…

– Какого числа госпитализировались?

Шухмин надолго уставился в пол.

– Точно сейчас не помню,– наконец ответил он и добавил: – Как получил направление…– Судя по талону направления на госпитализацию, выданному Шухмину в районной поликлинике, и записям в истории болезни, это произошло 11 декабря 1980 года.

В день, когда случилось происшествие в Свердловске!

– Жена собрала вещи… поехал в больницу… Положили в тот же день…

– А номер палаты можете назвать? – спросил Олег Петрович.

– У входа сразу, направо…

– Двести пятнадцатая? – подсказал Шляхов.

– Да, двести пятнадцатая,– кивнул Шухмин.

– Когда вас поместили в нее, кто там еще был?

– Мужчина. Борец бывший.– Шухмин наморщил лоб.– Иванов Владимир Кириллович.

– Он куда-нибудь отлучался за время вашего пребывания в больнице? – задал вопрос следователь.

– Нет. Все время был на месте.

– А когда вас выписали?

– Через две недели…

У Шляхова, что называется, опустились руки.

Выходит, у Иванова на самом деле алиби?

Олег Петрович задал еще несколько уточняющих вопросов и предъявил Шухмину для опознания фотографии людей, которые, как показал Алтаев, навещали Иванова в больнице,– Черешни и Соснова. Шухмин сказал, что никого из предъявленных на снимках никогда не видел, в том числе Черешню и Соснова.

Шляхов отпустил свидетеля.

«Что же делать? – размышлял Олег Петрович.– Пойти к начальству и доложить, что я зря трачу время? Что надо искать другого человека, который действительно обобрал Татариновых?»

Шляхов прикидывал так и эдак. Факты вроде говорили: Иванов тут ни при чем.

«Но все ли я проверил? – еще и еще раз спрашивал себя следователь.– И так ли уж непреложны добытые факты?»

Правда, были показания Жигалиной и Шухмина. А что, если…

Вот это «если» и не давало покоя Шляхову.

В тот же день поздно вечером он опять отправился в клинику. Шел мокрый снег, дул сырой ветер. Холод пробирал до костей.

Шляхов постучал в дверь больничного корпуса. Открыл ночной вахтер, пожилой мужчина. Он был в валенках, теплой стеганой безрукавке.

– Кого тебе в такую позднь? – не очень приветливо спросил вахтер.

– Следователь я,– показал свое удостоверение Шляхов, стряхивая с плеч комья липкого снега.

– А-а-а! – протянул ночной страж больницы и пропустил Олега Петровича, заперев на ключ входную дверь.– Из начальства-то никого нет,– уведомил он следователя.

– Мне начальство не нужно,– ответил Шляхов.– Хочу с вами побеседовать.

Через несколько минут они сидели в теплой каморке вахтера. Тот разливал горячий чай из термоса в граненые стаканы.

Федор Терентьевич Кулаков – так звали вахтера – рассказал следователю, что служит в больнице уже три года. Он давно на пенсии, похоронил жену. Дома одному тоскливо, особенно по ночам. Вот и решил устроиться в клинику. Не так чувствуется одиночество, да и прибавка к пенсии.

Олег Петрович расспросил Кулакова, не помнил ли он Иванова? Описал его внешность.

– Такой представительный?– показал руками вахтер.– Лицо гладкое, волосы прилизаны один к одному? С золотым перстнем?… Как же, помню… Он еще у подъезда нашей больницы машину держал.

– Да, да,– кивнул следователь, вспомнив показания Алтаева.

– Один раз я с ним стычку имел,– продолжал вахтер.– А получилось вот как… Дежурю я, значит. Стук в дверь. Это прошлой зимой было… Открываю – трое мужчин. Тот самый ваш, он еще в красном спортивном костюме был, без всяких направляется к кабинету нашего замдиректора, Жигалиной… Я останавливаю: куда, мол, идете? Он мне: спокойно, папаша, свои… А сам ключом открывает дверь… Я, значит, протестую. Мало ли что?… Тут Жигалина появляется с улицы. В шубе. Не успел я и рта раскрыть, она мне говорит, что сама дала тому товарищу ключ…

– Как-как?– переспросил Шляхов.

– Жигалина объяснила, что это ее хороший знакомый, тоже врач. Мое дело маленькое. Начальство есть начальство… Зашла она с тем…

– Ивановым?– уточнил следователь.

– Зашла с Ивановым в свой кабинет… Пробыли там минут десять. Вышли. Он уже в костюме, рубашке, лохматой шапке… Потом все четверо – Жигалина, Иванов и те двое, что пришли с ним,– сели в машину Иванова и уехали…

Сообщение Кулакова очень насторожило следователя. По словам вахтера, Иванов несколько раз приходил по вечерам в кабинет Жигалиной в ее отсутствие. И часто не один, а с друзьями. Переоблачался в дубленку и уезжал на машине. Не возвращался до утра…

– Ну вот тебе и еще одна ниточка,– сказал Шляхову Папахин, когда они на следующий день обсуждали новости, добытые Олегом Петровичем.– Даже не ниточка, а, по-моему, целая веревочка.

– Да,– согласно кивнул Олег Петрович,– уж очень подозрительно, что Иванов в таких доверительных отношениях с Жигалиной… Я вызвал Кулакова провести опознание… Уверен, что те двое спутников Иванова – из его банды.

Пожилому вахтеру предъявили фотографии. Он безошибочно указал на Иванова. Опознал он также и Черешню с Сосновым – это они были с Ивановым в тот вечер, когда вместе с Жигалиной уехали на машине. Помимо этой троицы вахтер опознал еще одного человека – некоего Вячеслава Зыкова. Он тоже видел его как-то с Ивановым…

– Зыков арестован два дня назад,– сказал Папахин.– В прошлом году вышел на свободу, отсидев очередной срок в колонии. Но, видать, наказание не пошло ему на пользу. Снова занялся кражами, грабежами… Посмотри, Петрович, какие дела творили Со-снов и Зыков.– Папахин достал документы.– Протокол допроса потерпевшего. Вчера допросили…

Шляхов взял бумаги.

– Понимаешь,– объяснял Папахин,– у Соснова были соседи. Как-то Соснов оставил у хозяина – Роберта Зефирова – туго набитый портфель. Сказал: пусть полежит один день. И взял с Зефирова слово, что тот не будет знакомиться с содержимым… Почитай, что там было дальше…

Олег Петрович погрузился в чтение.

Роберт Зефиров, в частности, показал:

«…Я не удержался и открыл портфель, оставленный мне на сохранение Сосновым. В портфеле находились завернутые в материю белого цвета деньги, примерно 5-6 пачек, перетянутые аптекарской резинкой. Пачки состояли из купюр достоинством в 50 и 100 рублей. Помимо этого в портфеле был сверток длиной около десяти сантиметров, тоже из белой материи, через которую просвечивали золотые монеты. Я увидел еще несколько золотых слитков неправильной формы, размером приблизительно со спичечный коробок. Еще в портфеле был сверток с большим количеством ювелирных изделий из золота и бриллиантов. Весил этот сверток примерно полтора килограмма. В портфеле были и еще какие-то свертки, но я их содержимое не смотрел…»

Как следовало из протокола допроса Зефирова, Соснов, забрав портфель, по каким-то своим приметам заподозрил, что сосед все же поинтересовался, что в нем лежит.

Шляхов читал дальше:

«…Между 23 и 24 часами ко мне в квартиру пришел Соснов и потребовал, чтобы я вышел с ним на улицу. Я вышел. У подъезда стояли две машины: одна Соснова – ВАЗ-2106 белого цвета, вторая – ВАЗ-2101 такого же цвета. В машине Соснова находились двое мужчин. Соснов велел мне сесть на заднее сиденье. Мужчины сели слева и справа от меня. Соснов был за рулем. Мы поехали. Следом тронулась другая машина, заполненная мужчинами…»

– Прямо как в кино,– усмехнулся Шляхов.

– Ты дальше, дальше читай,– откликнулся Папахин.– Еще почище, чем в кино…

По словам Зефирова, его привезли на какую-то дачу под Москвой по Ярославскому шоссе. Завели в дом.

«…Соснов спросил меня, зачем я лазил в его портфель,– показывал пострадавший.– Я ответил, что не лазил. Тогда Соснов зашел мне за спину, накинул на шею мокрое полотенце и стал душить. Я потерял сознание. Очнувшись, я сказал Соснову, что заглядывал в портфель, так как он хранился в моей квартире, а она не камера хранения. Соснов достал пистолет, передернул затвор и сказал, что если я не буду отвечать на его вопросы, он меня пристрелит. Как собаку. Соснов спросил, донес ли я в милицию о том, что видел в портфеле. Я не успел ответить, как он ударил меня по зубам чем-то металлическим. Я упал. Меня били ногами. Потом Соснов вынул нож с выдвигающимся лезвием и порезал мне подбородок. После этого он сказал, что я должен ему заплатить штраф 3 тысячи рублей. За то, что я лазил в портфель и он со своими знакомыми потерял на меня время. Все это продолжалось до четырех часов утра. Перед тем как отвезти меня домой, Соснов сказал, что если я донесу в милицию о портфеле и о том, что происходило на даче, мне будет очень плохо…»

– Соседи видели, как увозили Зефирова,– сказал Папахин, когда Шляхов кончил читать.– Видели его и утром. Дворник, в частности. Избитого, с порезанным лицом, когда Соснов привез Зефирова домой. Так вот, среди истязателей был также Зыков.

– А почему Зыкова арестовали так поздно? – поинтересовался Олег Петрович.

– Скрывался. То на даче, то у своих родственников на улице Менжинского. Сам понимаешь, без прописки.

– Где, где? – переспросил Шляхов.

– На улице Менжинского.

– Менжинского, Менжинского…– повторил несколько раз Олег Петрович: это ему что-то напоминало.

Он пошел в свой кабинет, но не дошел. Вернулся. Папахин удивился.

– Вспомнил! На улице Менжинского проживает Шухмин! – выпалил с порога Шляхов.

– Сосед Иванова по палате?

– Ну да!

Папахин схватился за телефон.

Буквально через полчаса было установлено, что Шухмин является племянником… Зыкова.

Вызванный срочно на допрос Шухмин снова повторил свои показания: лег в больницу 11 декабря 1980 года по направлению районной поликлиники. По словам свидетеля, Зыков не посвящал ни Шухмина, ни его жену в свои дела. Где Зыков бывал, с кем встречался, они не знают.

Жена Шухмина подтвердила слова мужа. Но внесла интересное добавление: ее супруг лег в больницу по настоянию дяди, то есть Зыкова.

– Понимаете,– рассказывала она,– пришел утром Вячеслав Васильевич и говорит: Юра, тебе надо срочно лечиться… Я даже в толк не взяла, почему срочно… Зыков ушел куда-то с моим мужем. Потом они вернулись уже с направлением в больницу… Я собрала Юру: дала смену белья, зубную щетку, пасту, ну, словом, все, что нужно для больницы.

– А вы точно помните, что это было одиннадцатого декабря? – еще раз спросил Олег Петрович.

– Вроде бы,– пожала плечами Шухмина.– Надо посмотреть, у нас где-то лежит справка о пребывании мужа в больнице…

Шухмину послали за справкой. В ней было указано, что Шухмин Ю. К. действительно был госпитализирован в клинику нервных заболеваний с 11 по 30 декабря 1980 года.

Справку подписала Жигалина Е. 3.

– Опять Жигалина,– покачал головой Папа-хин.– Что же все-таки связывало ее с Ивановым?

– Попытаюсь выяснить,– заверил Олег Петрович.– Во всяком случае, сдается мне, что Иванов крутил заместителем директора клиники, как хотел…

На следующий день в конце работы Шляхов позвонил в больницу и узнал, что Тамара Проценко вышла на работу и дежурит в ночь. Олег Петрович решил не откладывать допрос на завтра и поехал в клинику.

В мужской неврологии стояла непривычная тишина. Больных не было видно ни в коридорах, ни в холле: телевизор, как сказала Проценко, испортился.

Когда следователь появился в отделении, она подрезала кончики стеблей чуть увядших астр и снова ставила в вазу на своем столе.

– Любите цветы? – спросил Шляхов, представившись.

– Очень,– просто и искренне призналась девушка.– С ними совсем другая обстановка. Настроение. Жаль, стоят недолго…

– А вы не пробовали подержать их сначала в отработанном фиксаже?– спросил Олег Петрович.

– В фиксаже? – удивилась медсестра.

– Да, в обыкновенном фиксаже после обработки фотопленки. Надо опустить концы стеблей на полчасика.

– Никогда не слышала… А почему в нем?

– Биологи считают, что все из-за серебра, которое содержится в эмульсии пленки и остается в фиксаже… Больше двадцати дней будут стоять цветы свежими, словно только что с куста…

Это Олег Петрович совсем недавно вычитал в газете.

– Надо попробовать,– улыбнулась Тамара.

Шляхов поинтересовался, давно ли она работает в клинике.

– Третий год. Пришла сюда после окончания медучилища.

– И нравится?– полюбопытствовал следователь.

– Помогает.

– В чем?– не понял Шляхов.

– Я учусь на вечернем отделении мединститута.

– Значит, быть врачом – ваше призвание?

– Так получилось,– скромно улыбнулась девушка.– Вообще-то я мечтала стать музыкантом. Очень люблю арфу. По-моему, самый лучший инструмент.– Она махнула рукой.– Да что теперь говорить…

– Почему же,– возразил Олег Петрович.– Если есть желание…

– Поздно…

– Никогда не поздно осуществить свою мечту… Знаете, Тамара, я недавно прочитал любопытный факт. Это случилось в середине прошлого века, приблизительно в это же время года. Правда, не в Москве, а в Петербурге… В госпитале при Медико-хирургической академии дежурил двадцатитрехлетний ординатор… В этот же вечер там дежурил офицер, тоже довольно-таки молодой человек… Они познакомились, вместе скоротали ночь. Подружились… Лекарю предстояло стать знаменитым химиком и известным композитором… Офицер тоже прославил русское музыкальное искусство…

Олег Петрович замолчал. А Тамара нетерпеливо спросила:

– Кто же это были?

– Лекарь – Бородин, офицер – Мусоргский.

Девушка вздохнула:

– Нет, у меня не получится… Времени нет… У меня на руках больная мама и сестренка…

«Вот почему у нее не по годам такое озабоченное лицо»,– подумал Олег Петрович.

– Тамара Николаевна,– решил он перейти к делу,– я вот по какому вопросу… Вы помните, как прошлой зимой у вас в двести пятнадцатой палате лежал больной Иванов?

По лицу медсестры пробежала тень.

– У нас только^и разговоров об этом,– сказала Проценко.– Все шепчутся по углам, какие-то слухи ходят… А это правда, что Иванова арестовали?

– Да, он находится под стражей,– кивнул следователь.– Меня интересует одна деталь…

И он напомнил девушке об Алтаеве, которого выписали из клиники за нарушение больничного режима.

– Звонил Алтаев сюда после выписки? – спросил Шляхов.

– Прямо телефон оборвал,– ответила Проценко.– Все просил позвать Иванова… А я как ни загляну в палату – Владимира Кирилловича нет.

– Сколько раз звонил Алтаев?

– Дня три подряд… Телефон свой просил передать Иванову. Но как я передам, если больной отсутствует?

– Выходит,– с трудом скрывая волнение, уточнил Шляхов,– Иванова не было десятого, одиннадцатого и двенадцатого декабря, так?

– Да. Это я очень хорошо помню. Палата была пустая…

– Как пустая? – удивился следователь.

– Никого не было,– пожала плечами Тамара.

– А Шухмин? – спросил Шляхов.

Для того чтобы Проценко поняла, о ком идет речь, он обрисовал племянника Зыкова.

– Так Шухмина положили к нам потом, позже. Дня через три-четыре.

Это сообщение вносило неразбериху: по документам Шухмин лег в клинику 11 декабря. Выходит, документы не соответствуют действительности?

Олег Петрович вдруг почувствовал себя словно в детской игре «холодно-горячо». На этот раз, кажется, он вплотную приблизился к цели…

Перешли к взаимоотношениям Иванова с Жигалиной. По словам Тамары Проценко, заместитель директора навещала своего пациента и по вечерам. Иногда они уединялись в палате на длительное время. Бывала Жигалина и тогда, когда к Иванову приходили приятели с коньяком. Из палаты номер 215 доносились оживленные голоса…

– Вам было известно, что у Иванова подозревался гепатит? – задал вопрос следователь.

– Впервые слышу! – удивилась Проценко.– Кто же держит инфекционного больного в нашем отделении?– в свою очередь спросила она.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что о частых и длительных отлучках Иванова знал почти весь персонал.

– Но почему никто не признался мне в этом? – покачал головой Шляхов.

Девушка пожала плечами.

– Вы пришли и ушли,– сказала она,– а им тут работать. Сболтни лишнее – Жигалина потом… Она такая! Чуть что – выговор вкачу, выгоню… Боятся ее…

– Но вы-то не боитесь.

– А что мне Жигалина? – с каким-то вызовом произнесла Проценко.– Я сама скоро буду врачом… Да и вообще терпеть не могу подхалимаж…

Это был, по существу, первый человек, кто говорил со следователем откровенно и прямо.

Медсестра дала понять, что у нее много дел – дежурство как-никак. Шляхов закончил допрос, попросив девушку прийти в свободное от работы время в следственное управление. Она согласилась.

Дальше события развивались по закону снежного кома.

Изъяв из клинического архива историю болезни Шухмина, Шляхов послал интересующие его документы в научно-технический отдел ГУВД Мосгорисполкома на экспертизу. В ходе исследования было установлено: в записях дат в талоне направления на госпитализацию Шухмина и в истории его болезни имеются подчистки и исправления.

На самом деле Шухмин был направлен и лег в клинику не 11 декабря, а 14-го.

На допросе он признался, что лечь в больницу его упросил дядя, Зыков, соучастник преступлений Иванова.

Подделала документы не кто иной, как Жигалина. Пользуясь своим положением замдиректора, она брала в архиве нужные ей бумаги.

Оставалось неясным, как появились записи в карточке Иванова в кабинете физиотерапии о сеансах УВЧ и электрофореза 11 и 12 декабря. Однако и это вскоре прояснилось.

Шляхову удалось установить, что медсестра кабинета физиотерапии Баранчикова была на больничном листе по уходу за дочкой со 2 по 21 декабря.

– Как же так получается,– спросил у нее Олег Петрович,– вы были на бюллетене и в то же время делали процедуры Иванову? Ведь в карточке стоят ваши подписи.

Баранчикова тут же призналась, что по просьбе Жигалиной она выписала на имя Иванова липовую карточку, на самом же деле он процедур УВЧ и электрофореза ни 11, ни 12, ни 13 декабря не проходил. Более того, чтобы записи в карточке выглядели правдоподобно, Жигалина дала ей авторучки с пастой разного цвета – черной, зеленой, фиолетовой, синей.

«Разговорилась» и старшая медсестра мужского неврологического отделения Носова. Она «вспомнила», что Иванов действительно отсутствовал в больнице несколько дней, а именно: 10, 11 и 12 декабря. Жигалина чуть ли не каждый час звонила в отделение и спрашивала, не появился ли ее подопечный. При этом сильно переживала, все время повторяя: «Володя так подводит меня, так подводит…»

Когда все в клинике почувствовали, что дни пребывания Жигалиной на своем ответственном посту сочтены, неожиданно вернулась память и к другим нянечкам и медсестрам.

Удалось установить, что Жигалина оказала услугу не только самому Иванову, но и его матери. Замдиректора оформила документы, по которым та якобы находилась на лечении в клинике. По материалам, представленным Жигалиной во ВТЭК, Иванова была признана инвалидом второй группы…

Шляхов вызвал на допрос заместителя директора клиники нервных заболеваний.

– Елена Захаровна,– обратился к ней следователь,– расскажите, пожалуйста, о ваших истинных взаимоотношениях с Ивановым.

– Какие еще взаимоотношения! – возмутилась Жигалина.– Я лечила его, и только!

– А чем объяснить ваши совместные поездки в ресторан «Русь»?– спокойно спросил Олег Петрович.– Причем в то время, когда Владимир Кириллович лежал в вашей клинике и не имел права покидать больницу?… Почему вы дали ему ключ от своего кабинета?… С какой целью оставались у него в палате по вечерам один на один?

– Ну, знаете! – аж задохнулась от гнева Жигалина.– Вы… Вы думаете, что говорите?! У меня муж, ребенок!…

– О них вы почему-то забыли, когда обеспечивали алиби Иванову, занимаясь подлогом,– парировал следователь.

Жигалина накинулась на следователя с бранью и оскорблениями, грозила, что будет жаловаться за клевету и ложь. Олег Петрович был готов к этому и молча выслушал ее, дав выговориться. Затем он предъявил показания сослуживцев и других свидетелей, заключения экспертизы. Но Жигалина отказалась отвечать на вопросы Шляхова.

Так продолжалось несколько раз. Но все-таки факты и улики, добытые следствием, в конце концов, что называется, приперли ее к стенке.

Жигалина призналась, что по просьбе Иванова положила в клинику Шухмина, подделав при этом соответствующие документы. В свою очередь, показания Шухмина должны были подтвердить алиби Иванова. Подтвердила она и то, что по ее просьбе была выписана карточка в кабинете физиотерапии. Одним словом, она полностью шла на поводу Иванова, с которым состояла в любовной связи. Таким образом, алиби матерого и хитрого преступника рухнуло.

Руководству клиники было послано представление, в котором отмечались серьезные нарушения дисциплины в больнице, из-за чего в ней долгое время скрывался опасный преступник.

В отношении Жигалиной было возбуждено уголовное дело. Ей предъявили обвинение в злоупотреблении служебным положением и должностном подлоге. Следствием не было установлено, что Жигалина знала о преступной деятельности Иванова.

– Ну что ж,– сказал Шляхову подполковник Довжук, когда Олег Петрович положил ему на стол материалы по делу.– Считайте, что экзамен вы выдержали на «отлично»… Зайдите, пожалуйста, к Папахину – вас ждет очередное задание…

Прошло пять лет… Сегодня Олег Петрович Шляхов – следователь Главного следственного управления МВД СССР. Новые задания… Новые экзамены…