Анатолий Алексеевич Безуглов

Записки прокурора

Писатель Анатолий Безуглов - доктор юридических наук, бывший работник прокуратуры - от имени героя повествования рассказывает о деятельности прокурора города. Здесь и прием посетителей, и борьба с такими негативными явлениями, как хищения социалистической собственности, поборы и взяточничество, и поиски без вести пропавших. Разнообразны характеры людей, с которыми встречается прокурор в своей повседневной работе, их судьбы, мотивы преступлений и проступков. Понять их - значит понять человека и тем самым порою предотвратить беду.

Содержание

Первое дело

Через шесть лет

Доследование

Эхо

Встать! Суд идет!

Случай в горах

Деньги

Путь к истине

Скажи, гадина, сколько тебе дадено?

Федот да не тот

ПЕРВОЕ ДЕЛО

Пусть вас не удивляет, что "Записки прокурора" начинаются с рассказов следователя - свои первые дела я вел именно в этом качестве. И вообще, по моему убеждению, прокурор должен начинать свой трудовой путь со следственной работы, хотя мне могут возразить, что есть немало хороших прокуроров, которые не побывали следователями.

Да и следователем становишься не сразу, во всяком случае не тогда, когда тебя назначают приказом на эту должность. Настоящее умение, опыт и профессионализм приходят с годами.

Первые самостоятельные шаги, первые ошибки, промахи, как и первые, даже самые незначительные успехи, не забываются.

1950 год. Позади Московский юридический институт. Впереди - работа народным следователем прокуратуры района.

- Мужик - это хорошо, - встретил меня районный прокурор Василий Федорович Руднев. - Не везет нам с женским полом. До тебя две с дипломами приезжали... Одна с ходу не прижилась. Увидела, что тут трамваев нет, а после дождя грязь по колено, укатила, даже не распаковав чемоданов. Другая, наоборот, слишком быстро прижилась. Сына родила. И - поминай как звали. Уехала...

Хочу тут же сказать, что впоследствии я встречал немало женщин, которые, работая и прокурорами, и следователями, и судьями, и адвокатами, вовсе не уступали нашему брату мужчине...

Но вернусь к своему знакомству с райпрокуратурой. Помимо Руднева и его секретаря, в ней был еще один работник - следователь Бекетин Илья Николаевич. Он прошел войну и уже почти под самым Берлином был ранен. Началась гангрена, ему ампутировали ступню, но неудачно, перенес несколько операций и в конце концов остался с правой культей выше колена.

К Бекетину меня и прикрепили стажером. И хотя он был старше меня всего на пять лет и проработал следователем лишь один год после окончания юридической школы, я завидовал его опыту и знанию людей.

А с прокурором Рудневым я, признаться, общался редко. Его часто посылали уполномоченным от райкома то на посевную, то на уборку, то на кампанию по подписке на займ, то на отчетно-выборное собрание колхозников. Сейчас это может показаться странным, но в те годы такое было в порядке вещей.

Руднев разъезжал по делам на двуколке, запряженной вороным конем. В прокуратуре была еще одна транспортная единица - серая кобыла с экзотической кличкой Земфира. В экстренных случаях обращались к милиции - в райотделе имелся трофейный "оппель"...

Вызывает меня как-то Руднев и говорит:

- Ну, Захар, принимай к производству дело.

- Как так? - растерялся я, поскольку в стажерах был без году неделю.

- Да вот так, - сказал райпрокурор. - Илья Николаевич слег, открылись старые раны. Больше некому...

Руднев передал мне официальное письмо председателя райпотребсоюза Ястребова и акт, который гласил: "11 октября 1950 года экспедитор Кривель получил на базе Ростовского облпотребсоюза товар на сто двадцать пять тысяч* рублей, а привез только на сто десять тысяч. Не хватает рулона зеленого драпа стоимостью в пятнадцать тысяч рублей..."

______________

* Сумма указана в ценах до 1961 года.

"30 метров драпа, - подумал я. - Целое богатство".

Сейчас может показаться - ну что такое рулон драпа? В магазинах его полно на любой вкус. А тогда он был редкостью, и справить пальто из драпа мог позволить себе не каждый.

Первым делом я решил поговорить с председателем райпотребсоюза.

- Когда приехал Кривель с товаром? - спросил я у Ястребова.

- Поздно вечером, почти ночью. Обычно приезжал сразу после обеда.

- Недостача была обнаружена сразу?

- Да.

- Ну и как экспедитор Кривель объясняет случившееся?

- Говорит, что товар отпустили ему полностью, а куда делся драп, он не знает...

- Как он держался при этом?

- Выпивши был Кривель и потому говорил не очень-то связно.

- А чем он объясняет свою задержку с приездом?

- Да посмотрите сами, все дожди и дожди. - Ястребов кивнул в окно. Дороги развезло. Поэтому, говорит, и задержался.

- Кто ездил с экспедитором? - продолжал расспрашивать я.

- Шофер Самыкин и сам Кривель, больше никто.

- А что за человек Кривель?

Председатель райпотребсоюза развел руками, но что он хотел этим сказать, было непонятно.

- Вы лично что о нем думаете? - настаивал я.

- Он год у нас всего... - ответил Ястребов. - Вроде дисциплинированный, исполнительный... Раньше за ним ничего такого не замечали...

- Какого такого?

- Плохого...

После этого разговора я думал, что историю с рулоном драпа раскручу в два счета: действующие лица известны - экспедитор Кривель и шофер Самыкин, больше никого. Тут особенно мудрить не надо. Виноват кто-то из них двоих, а может быть, и оба...

На допрос я вызвал их в один день, но Кривеля часа на два раньше.

В кабинет вошел мужчина лет тридцати, широкоплечий, с крепкой шеей, выше среднего роста, с черной вьющейся шевелюрой. Одет он был в синий двубортный пиджак с изрядно потертыми рукавами. Добрые, чуть грустные глаза смотрели на меня спокойно и доверчиво. Вот эта самая грустинка, видимо, и расположила меня к нему.

- Расскажите о вашей поездке за товаром, - начал я, когда мы покончили с первичными формальностями.

Кривель полез в карман, достал мятую пачку папирос.

- Разрешите?

Я кивнул. Он закурил.

- Мы, то есть я и шофер Самыкин, значит, получили на базе товар. Поехали обратно. По дороге заглянули на хутор Зеленый. Там магазин новый открыли, давно я в него хотел заглянуть... Ну, а после отправились домой... Вот и все.

- И долго вы были в магазине? - спросил я.

- Минут десять, не больше.

- А Самыкин? Он с вами ходил?

- В машине сидел. Товар ведь... - как бы удивился моей недогадливости Кривель.

- Когда вернулись из магазина, пропажу не заметили?

- Не было пропажи, это я точно подтверждаю. Осмотрел, пересчитал...

- Вы больше никуда не заезжали?

- Никуда. - Экспедитор затушил окурок в пепельнице.

- А Ястребов говорит, вы приехали пьяным...

- Пьяный, - усмехнулся Кривель. - Ну, это сильно сказано... Немного выпил, это было. Так сказать, в медицинских целях. На базе проторчали, продрог, как щенок.

- А где пили? - поинтересовался я.

- В машине. В Зеленом прихватил четвертинку. А иначе грипп или ангину подхватил бы...

- Что вы сами думаете по поводу исчезновения драпа?

Кривель вздохнул.

- Не знаю что и подумать. - Он некоторое время помолчал и повторил. Нет, не знаю, товарищ следователь.

И еще одна деталь подкупила меня в нем. Когда он уже подписал протокол допроса и я спросил, что за человек Самыкин, Кривель как-то участливо сказал:

- Я его мало знаю, но уверен, Николай тут ни при чем. Конечно, на него легко повесить - был под судом Самыкин. Сидел...

Закончив допрос, я проводил Кривеля до двери.

Самыкин уже ждал в коридоре. Он бросил на экспедитора вопрошающий взгляд, но, увидев меня, суетливо поднялся со стула.

Шофер был ниже Кривеля, худощав. В промасленной фуфайке, в кирзовых сапогах со сбитыми каблуками. Кепку-восьмиклинку он держал в руках.

Я пригласил его в кабинет, куда он вошел с опаской и остановился у самой двери.

- Садитесь.

- Спасибо, но я уж как-нибудь постою. Еще испачкаю вам стулья...

- Устанете, Самыкин, разговор будет долгий, - сказал я.

- А я не тороплюсь, - усмехнулся он, - как сказал один приговоренный к повешению, когда петля соскочила с его шеи...

- Мрачно шутите, Самыкин, - заметил я.

- Что-то ваше учреждение к другому веселью не располагает...

Не понравился он мне сразу. Эти его шуточки-прибауточки.

"Конечно, он украл. А теперь заглушает в себе страх, - подумал я. Очень уж ему в кабинете следователя не по себе. Нет бы сразу признаться..."

- Значит, сидели, Самыкин? - начал я допрос.

- А что, надо тыкать этим в глаза до гроба? - угрюмо сказал он. - Что Самыкин уже два года не ездит налево, никого не интересует, да? И что не использует машину для поездок к своим зазнобам, как некоторые хорошие вроде Кривеля, не в счет, значит?

- Во вторник одиннадцатого октября вы куда-нибудь заезжали вместе с Кривелем? - ухватился я за последние слова Самыкина.

- Не думаю, чтобы этот проклятый драп он... - ответил Самыкин.

Но я снова повторил свой вопрос.

- Ездили, - кивнул шофер. - На железнодорожный разъезд Восточный. Там у Кривеля милашка проживает. Зойка ее зовут. Но он просил, чтоб молчок, никому... Борис ведь женат. А жена его прямо волчица. Да что там волчица... Узнает, на месте прихлопнет...

- А к этой Зое вы вместе заходили?

- Да нет. Сначала Борис. Обычно я в машине жду. А в тот раз, когда он от нее возвратился, сказал, чтобы я сходил обогрелся. Продрогли тогда мы крепко... Ну, он остался в машине. А Зойка меня чайком напоила. Вообще-то сердечная она девка...

Отпустив Самыкина, я задумался: кто же мне наврал - Кривель или Самыкин? Как определить? Полагаться на опыт, интуицию и новые доказательства? Что касается опыта, прямо скажем, мне о нем говорить было рано, а интуиция... Тоже похвастать не мог. Нужны другие доказательства. Но где они?

И я снова допросил Кривеля. Но и второй допрос не дал никакой ясности.

Экспедитор не отрицал, что раньше заезжал на разъезд, но одиннадцатого октября, по его словам, они с Самыкиным там не были. О своей "милашке", как выразился о Зое шофер, Кривель старался не говорить. Я тоже не углублялся в этом направлении.

Оставалось одно - самому побывать на Восточном разъезде.

Я оседлал Земфиру и отправился в путь.

Вдоль насыпи у разъезда шла лесополоса - приземистые деревья и густой кустарник с пожелтевшей осенней листвой. На разъезде дожидался встречного состава товарняк: железная дорога была одноколейной.

Я спешился у маленького кирпичного домика, привязал лошадь к топольку у крыльца и постучал в дверь.

- Вы ко мне? - услышал я сзади женский голос.

К домику подходила женщина в брезентовом плаще с капюшоном, скрывающим почти все лицо.

- Наверное, к вам... Я следователь.

Она достала из-под крыльца ключ, открыла дверь.

- Проходите, пожалуйста.

Через крохотные сени мы прошли в комнату. Хозяйка сняла плащ. Она была невысокого роста, чуть полновата. Мягкий овал лица, серые добрые глаза. Русые волосы собраны сзади в пышный узел. Мне показалось, что в ее взгляде промелькнула такая же грустинка, как и у Кривеля.

Мерно тикали ходики, со стены смотрела на меня картина "Письмо с фронта", вырезанная из "Огонька". Мы присели у небольшого стола, покрытого чистой скатертью.

- Вы знакомы с Кривелем? - спросил я.

- Да, я хорошо знаю Бориса, - ответила она, глядя мне прямо в глаза.

- И давно вы знакомы?

- Давно. - Она чуть задумалась. - Познакомились еще до того, как он женился.

- Он часто бывает у вас?

- Часто, - вздохнула Зоя.

- А в минувший вторник одиннадцатого числа был?

Она отрицательно покачала головой.

- Самыкина вы знаете?

- Видела несколько раз. Приезжал с Борисом.

- Самыкин утверждает, что они с Кривелем были у вас во вторник одиннадцатого числа. Вы его, говорит, чаем поили...

Зоя стряхнула со стола невидимые соринки и, пожав плечами, произнесла:

- Напутал, наверное...

Подписывая протокол, она встревожилась.

- Поверьте, Борис честный человек. Конечно, кто из нас без недостатков? Есть они и у Бориса. Но насчет честности - поверьте мне...

Ни о каком драпе, естественно, я не спрашивал.

Вернувшись в прокуратуру, я внимательно прочитал протокол допроса. Под ним полудетским почерком было выведено: "З.Иванцова". Западные графологи утверждают, что по почерку можно определить характер человека. Что ж, если верить им, Иванцова - человек бесхитростный. Может, так оно и было. У меня самого осталось именно такое впечатление.

Значит, врет Самыкин... Но для чего ему надо было присочинять, что с базы они заезжали к Зое?

Вечером того же дня я произвел обыск в доме Самыкина. Его самого не было.

- С работы еще не приходил, - объяснила его жена Анна Ивановна, худая женщина с усталым лицом.

Наш приход с участковым уполномоченным милиции и понятыми сильно напугал ее. Было видно, она хочет спросить о чем-то, но не решается. Наконец Анна Ивановна не выдержала и подошла ко мне.

- Скажите, прошу вас, что он сделал? Лучше правду, чем мучиться...

- Успокойтесь, Анна Ивановна, - смутился я. - Может, ваш муж и не виноват...

Но в это время участковый, роясь в большом сундуке, воскликнул:

- Есть, товарищ следователь! Вот посмотрите.

Он извлек отрез зеленого драпа, точно такого же, как пропавший. Измерили. В куске было три метра.

- Откуда у вас этот отрез? - спросил я.

От волнения Анна Ивановна стала заикаться.

- Коля... Муж... Купил...

- Когда?

- Недавно. Во вторник, когда в Ростов за товаром ездил...

Мы переглянулись с участковым уполномоченным.

- Утром мы поругались. Не очень чтоб шибко, но он так хлопнул дверью... - рассказывала Анна Ивановна. - Ночью вернулся поздно, усталый, к щам не притронулся, лег спать... На следующее утро встал, глаза виноватые. "Погорячился я, Нюра, - говорит. - Ладно, хватит нам грызться. Я вот что тебе купил". И дает мне этот отрез. "Пальто справь, - говорит. - А то в телогрейке небось стыдно уж ходить..." Ну, я, конечно, обрадовалась. Не очень-то Николай обо мне заботился...

На следующий день я вызвал Самыкина. Он тоже утверждал, что купил драп в универмаге в Ростове, когда ездил с Кривелем на базу.

Пришлось ехать в этот универмаг. Я предъявил продавцам в отделе тканей фотографию Самыкина и образец драпа, найденного у него дома. Драп такой в магазине действительно продавали. А вот Самыкина продавцы припомнить не могли.

Неужели он опять сказал неправду, как и про разъезд?

Райком партии поручил мне прочитать в железнодорожном клубе лекцию "Об охране социалистической собственности". И вот, придя в очередной раз в больницу проведать Бекетина, я решил посоветоваться с ним, как это сделать поинтереснее.

- Поменьше общих рассуждений и прописных истин, - посоветовал мне Илья Николаевич. - Покажи лучше на конкретных делах...

Народа в клубе собралось много, в основном молодежь. Я отнес это за счет того, что после лекции должны были состояться танцы. И особого интереса к лекции не ожидал. Однако я ошибся. Слушали внимательно. Наверное, потому, что я рассказывал о делах, расследованных в нашем районе, о людях и местах, известных присутствующим. Под конец мне задали несколько вопросов. В частности, в одной записке спрашивали, имеются ли у нас нераскрытые преступления. И тут меня осенила мысль рассказать об истории с пропажей драпа. Что я и сделал, попросив тут же, если кому-нибудь что-либо известно об этом, сообщить в прокуратуру.

Но, увы, на этот призыв никто из зала не откликнулся. А я почувствовал даже какую-то неловкость: чего доброго, подумают, слабак, не может раскрыть такое простое преступление, о помощи просит...

И надо же такому случиться! Когда я уже одевался, ко мне подошел парень лет двадцати.

- Мне кажется, я могу вам помочь, - сказал он. - Я видел человека, который украл драп.

- Как? - От неожиданности я растерялся.

- Почти так же близко, как вижу вас.

- Когда, где? - спросил я.

- Около разъезда Восточного, в тот вторник, о котором вы говорили.

- А подробнее?

- Понимаете, я здесь на практике. Сам учусь в железнодорожном техникуме. Мы с Соней Белошапко - она тоже из нашей группы - в тот вечер были возле разъезда. Там стояла грузовая машина около домика... Мы увидели мужчину, который нес тюк. Заметив нас, он повернул в сторону лесополосы. Мы тогда, конечно, не придали этому значения.

- Лицо запомнили?

- Да. Он как раз прошел под фонарем.

Так познакомились мы с Олегом Щетининым. Я попросил его прийти завтра ко мне в прокуратуру вместе с Соней Белошапко. Щетинин обещал прийти, а Сони, к сожалению, в районе не было. Но она должна была вернуться дня через два-три.

Назавтра утром Олег был у меня в кабинете. Я попросил его составить словесный портрет человека, который нес тюк. Щетинин оказался толковым парнем. Наиболее запоминалось из его описания предполагаемого вора, что тот имел крупный нос с горбинкой и кудрявые волосы. Рост, к сожалению, Олег назвать не мог: человек шел согнувшись под тяжестью ноши.

Не успел этот неожиданный, но важный свидетель уйти, как у меня появился еще один посетитель - Зоя Иванцова.

- Товарищ следователь, мне нужно кое-что сказать вам, - произнесла она, когда я предложил ей сесть.

- Слушаю.

- Я обманула вас, - сказала она. - Борис, то есть Кривель, приезжал ко мне во вторник одиннадцатого октября. Мы это скрыли от вас. Но это все из-за его жены... Понимаете, мы с ним познакомились лет пять назад. Но он женился на другой. Знаете, как бывает... Мы с Борисом потеряли друг друга из виду. А года два назад я приехала в раймаг что-то себе купить и случайно столкнулась с ним. Борис был выпивши, хотя раньше спиртное в рот не брал. Он открылся мне, что женился неудачно. Постоянные скандалы, ссоры. И еще сказал, что до сих пор думает обо мне... Может, я зря все это вам рассказываю?

- Продолжайте, - попросил я.

- Вскоре он приехал ко мне на разъезд... Оказалось, и я не могла его забыть. Вы понимаете?

Я кивнул. Она от волнения прерывисто вздохнула.

- Мне так хотелось помочь ему... И действительно, Борис бросил пить, стал лучше относиться к работе. Честное слово, я никогда не уговаривала его уйти от жены. Он мучился. Но по натуре Борис слабохарактерный. Честный, но не волевой. И вот недавно его жена узнала обо всем сама. Как-то она ворвалась ко мне в дом, надеясь застать Бориса. За всю жизнь меня так не оскорбляли. Тогда я твердо решила больше не встречаться с ним. Во всяком случае до тех пор, пока он не примет, наконец, какое-нибудь определенное решение... А в тот вторник одиннадцатого октября Борис снова приехал... Когда его вызвали сюда, он растерялся и не сказал правды. Да и мне велел молчать о своем последнем приезде: могло дойти до жены. Но когда мы узнали, что вы подозреваете Самыкина в краже драпа и даже произвели у него обыск, то поняли - все это из-за нас. И решили признаться...

Соня Белошапко, как и говорил Щетинин, появилась через три дня. Это была худенькая девушка в пестрой кофточке и темной юбке.

- Вы следователь, да? А я Соня Белошапко. Значит, так, я говорила с Олегом и все знаю. Я тоже видела человека с тюком и смогу... - Она говорила так быстро, что мне пришлось прервать ее.

- Хорошо, хорошо, - улыбнулся я. - Давайте лучше приступим к делу.

Я объяснил, что от нее требуется, усадил за стол, дал бланк протокола допроса и ручку, попросив как можно точнее и подробнее описать внешность того, кто похитил драп.

Тут меня вызвали к прокурору. И когда я вернулся минут через двадцать, Соня протянула мне листок. Я взял его и в первое мгновение даже растерялся.

- Что это? Неужели вы не поняли? - спросил я резко.

На бланке допроса было нарисовано чье-то лицо.

- Вы же сказали: портрет, - обиженно произнесла Соня. - Я думала, что так лучше. Я ведь рисую. Уже пять лет занимаюсь в художественном кружке, и наш преподаватель говорит, что у меня способности...

Я внимательно разглядел рисунок. На меня как бы искоса смотрел человек с орлиным носом и тонкими губами. И тут у меня возникла идея.

- Соня, - сказал я, - а могли бы вы еще раз нарисовать его? Карандашом и более детально? Только не смотрите на ваш первый вариант...

- Могу, - удивленно согласилась девушка.

Я дал ей лист чистой плотной бумаги, карандаш и резинку.

Минут через сорок портрет был готов.

- Вот, - с гордостью сказала Соня.

Я положил два портрета рядом. В том, что на обоих был изображен один и тот же человек, сомнений не было. И, главное, это совпадало с описанием, сделанным Олегом.

- Отлично! - вырвалось у меня. - Здорово это у вас получилось...

На следующий день были изготовлены фоторепродукции портрета. Их раздали работникам милиции. Следователь Бекетин предложил привлечь к розыску бригадмильцев.

Однажды утром, едва я успел войти в кабинет, раздался телефонный звонок. Я снял трубку и услышал знакомый, несколько гортанный голос подполковника Топуридзе - начальника областного уголовного розыска.

- Приветствую и поздравляю. По вашему портрету бригадмилец Михаил Григорьев задержал вора, которого вы разыскиваете. Приезжайте завтра к нам, прямо ко мне...

Топуридзе познакомил меня с "именинником" - так он представил Григорьева.

Григорьев смущался и поначалу отвечал на вопросы нескладно. Видимо, такое внимание к нему проявляли впервые. Ему было лет тридцать пять, и по виду он совсем не походил на героя - чуть ниже среднего роста, худощав. На скуле у него была ссадина, верхняя губа чуть припухла.

Работал он в небольшом городке механиком на трикотажной фабрике. В бригадмильцах уже три года. Как только в их отделение милиции поступили фотокопии портрета предполагаемого преступника, несколько раздали бригадмильцам.

За два дня до нашей встречи Михаил поехал в Ростов с женой навестить ее родителей. Вечером они с тестем и тещей пошли в ресторан.

- Сидим мы, значит, - рассказывал Григорьев, - и вдруг вижу - какое-то знакомое лицо. Мужчина. Думаю, откуда же я его знаю? Кудрявый, нос такой горбатый и губы тонкие... Тесть все расспрашивает, как мы живем, не собираемся ли перебираться в Ростов, к ним. А я глаз не могу оторвать от горбоносого. Он уже официантку подзывает, расплачивается. Тут меня словно молнией в темную ночь озарило. Вытаскиваю потихоньку фотографию из кармана, что дали в милиции. Смотрю: он и есть! А ворюга уже идет к выходу. Ну, думаю, упустил. Срываюсь с места и почти бегом за ним. Жена кричит: куда ты? А у меня одна мысль: не ушел бы. Кто-то еще крикнул за соседним столиком: "Держи его, кавалер сбежал!" Горбоносый, наверное, на свой счет принял, оглянулся. И шмыг поскорее за дверь. Я за ним. Он прибавил шагу и свернул в переулок. Я, естественно, тоже. И столкнулся с ним нос к носу. Стоит, спокойненько закуривает папиросу. Я огляделся - вокруг ни души. Говорю ему: "Пройдемте, гражданин, со мной". А он отвечает: "В чем дело? Кто ты такой, чтобы я тебе подчинялся?" Я на всякий случай взял его за рукав: "Бригадмилец я, прошу следовать за мной". Он так спокойно отвечает: "Покажи документы, а то ведь всякий кем хочешь назваться может". Ну, я полез в боковой карман за удостоверением, и в это время меня словно обухом по голове... Аж искры из глаз посыпались... Здорово он мне врезал правой. - Григорьев провел рукой по скуле. - Я упал, однако успел подставить ножку. Горбоносый тоже растянулся. Но сильный он, подлец, оказался, еще несколько раз приложился ко мне. Потом навалился, к горлу тянется. Я не даю, вцепился ему в руки изо всех сил. Горбоносый кричит: "Убью, гад, пусти лучше!" А я думаю, только бы сил хватило, пока кто-нибудь придет на помощь...

Григорьев замолчал.

- А дальше? - спросил я.

- Мои всполошились, выбежали, стали искать... Успели вовремя. И другие, прохожие, помогли. Скрутили мы горбоносого, отвели в милицию...

Задержанный был доставлен в нашу прокуратуру. Мы сидели друг против друга. Я смотрел на него и думал: "Ну и молодец же Соня, мельком видела этого человека, а как точно запомнила его лицо".

- Учтите, - возмущался задержанный, - вам это так не пройдет! Хватаете ни в чем не повинного человека... За самоуправство вас по головке не погладят!

Я ознакомился с его документами. Они были в порядке. Справка, командировочное удостоверение. Петр Христофорович Жук, работает в колхозе "Большевик" счетоводом. В Ростов приехал по делам колхоза.

- Скажите, Петр Христофорович, где вы были одиннадцатого октября?

- На областном совещании охотников, - не задумываясь ответил он.

В бумажнике Жука был вызов на это совещание.

- Почему оказали сопротивление бригадмильцу? Избили его...

- Да он же сам ни с того ни с сего набросился как ошалелый. А что бригадмилец, так на лбу у него не написано... Я решил, что это какой-нибудь грабитель. А меня бог силой не обидел. Думаю, покажу ему, где раки зимуют, а потом, конечно, в милицию сволоку... Одним словом, я требую, чтобы меня немедленно освободили. Я сейчас в командировке и времени у меня в обрез.

- Хорошо, я позвоню в колхоз, - кивнул я.

- Пожалуйста. Только, если можно, поскорее, - уже спокойнее сказал он.

"Неужели мы ошиблись? - думал я, связываясь по телефону с колхозом. - А что если этот Жук действительно честный человек?"

Ответил мне председатель колхоза Власенко. Он подтвердил, что у них работает счетовод Жук и что в настоящее время Петр Христофорович находится в областном центре в командировке.

Власенко встревожился не случилось ли чего с их счетоводом? Я ответил уклончиво и попросил председателя колхоза "Большевик" срочно прислать характеристику на Жука.

- Ну что, убедились? - злорадно спросил горбоносый.

Я на всякий случай позвонил в общество охотников. Но никто не ответил. Телефонистка с коммутатора сказала, что после совещания вряд ли можно кого-нибудь там застать.

Задержанный снова стал требовать, чтобы его отпустили, утверждая, что ни в чем не виноват.

Я прямо не знал что делать. Задерживать невиновного человека противозаконно, за это могут крепко наказать. И все же я решил вызвать Кривеля, Самыкина, Щетинина и Белошапко, чтобы произвести опознание.

Первым пришел Кривель. Он был встревожен вызовом, но когда узнал, зачем его пригласили, успокоился. Борис Кривель задержанного не опознал. И, когда мы уже прощались, признался:

- А знаете, товарищ Измайлов, Самыкин со мной до сих пор не разговаривает. Мы с Зоей ходили к нему, просили прощения. Он просто выставил нас за дверь.

- Ну а как бы вы чувствовали себя на его месте? - спросил я. - Сказали бы сразу правду, не навлекли бы на него подозрение. Да и на себя тоже.

Кривель вздохнул и ничего не ответил.

Самыкин тоже не опознал Жука. Вся надежда была на Щетинина и Белошапко. Но Олег, к сожалению, не пришел из-за болезни. Так что все зависело только от Сони.

Она пришла в прокуратуру и снова забросала меня вопросами. А когда вошла в комнату, где находились задержанный и еще двое мужчин, сразу показала на Жука.

- Конечно, вот он.

- А вы не могли ошибиться? - спросил я.

- Нет-нет, что вы! - заверила меня девушка.

- Тогда, Соня, расскажите, пожалуйста, еще раз, где, когда и при каких обстоятельствах вы видели этого человека. И по каким приметам вы его опознали.

Когда Белошапко закончила свой рассказ, Жук возмущенно крикнул:

- Чушь! Ерунда! Девчонке все это приснилось!

- И она, увидев во сне ваше лицо, запомнила его и нарисовала? - сказал я.

В полученной по почте характеристике на Жука, подписанной председателем и секретарем парторганизации колхоза "Большевик", говорилось, что Жук прекрасный счетовод, честный, отзывчивый товарищ, хороший общественник.

Прочитав ее, я тут же пошел к прокурору Рудневу.

- Ты вот что, - сказал он, - поезжай-ка в колхоз. Я думаю, на месте легче будет разобраться во всем...

До колхоза "Большевик" сто двадцать километров по проселочной дороге. "Оппель", который выпросил для этого в милиции Руднев, нырял из одной рытвины в другую.

Правление колхоза помещалось в деревянном доме.

Я зашел в комнату председателя. Его секретарша сказала, что Власенко уехал в Ростов заключать договор со строителями. Тогда я спросил ее, с кем бы мне поговорить насчет колхозного счетовода.

- Да вы с самим Петром Христофоровичем побеседуйте, - сказала она. Как? - удивился я. - Где?

- А вон он, - показала она в окно на мужчину в синем плаще и шляпе, разговаривающего с двумя женщинами.

- Извините, - только успел бросить я и выбежал.

Узнав, что я следователь, Жук обрадованно спросил:

- Что, нашли мои документы? Понимаете, был в Ростове в командировке, вчера вернулся. А там в автобусе у меня бумажник украли...

Женщины, услышав наш разговор, предупредительно отошли.

- А что было в бумажнике? - спросил я.

- Справка, командировочное удостоверение, вызов на совещание охотников, немного денег. Но самое главное - там было письмо от одной девушки... - Он смутился, видимо, подумав, стоит ли об этом рассказывать, но решил продолжать. - Понимаете, на этом письме был адрес, который у меня больше нигде не записан...

- Вы могли бы поехать со мной? - спросил я.

- Могу, - охотно согласился счетовод. - Только предупрежу товарищей.

Через полчаса мы уже сидели в "оппеле", и Жук сокрушался по поводу пропажи письма.

- Видите ли, - смущенно объяснял он, - в августе я был в Крыму, познакомился с одной девушкой. Она в Москве учится, в Тимирязевке. Кончает агрономический. А нашему колхозу позарез нужен агроном. Целую неделю уговаривал ее приехать к нам на работу...

Я улыбнулся. Наверное, дело не только в работе.

- Не огорчайтесь, она вам еще напишет.

- Нет, - грустно сказал он. - Катя человек самолюбивый. Пока моего письма не получит, не напишет...

Когда в кабинет ввели задержанного, тот бросил настороженный взгляд на сидящего рядом со мной счетовода.

- Познакомьтесь, - сказал я. - Петр Христофорович Жук. А вас, простите, как? - обратился я к горбоносому, не сдержав иронии.

Задержанный молчал.

- Так это именно тот гражданин, который крутился возле меня в автобусе, - простодушно признался Жук. - Он, наверное, и позаимствовал мой бумажник...

- Вы сами его выронили, - поспешно сказал горбоносый. - Я еще кричал вам вдогонку, а вы даже не обернулись...

- Послушайте, - не выдержал я, - сколько можно водить нас за нос? В вашем положении лучше рассказать все честно.

- А, ладно, - махнул он вдруг рукой, - расскажу всю правду. Моя настоящая фамилия Чурсин. А зовут Геннадием Антоновичем. Живу в Красноярске. Сюда приехал к знакомым погостить... И надо же случиться такому - потерял паспорт. А когда этот гражданин, - он кивнул на Жука, - обронил свой бумажник, черт меня дернул, дай, думаю, воспользуюсь. Мало ли чего, проверка какая... А у колхозников, как вы знаете, справки вместо паспорта. И без фотографии. Так что сойдет... Хотел по возвращении домой обязательно отослать товарищу Жуку его документы и заодно извиниться...

- А письмо, письмо где? - перебил его Петр Христофорович.

Горбоносый вытащил из кармана помятый конверт и протянул счетоводу.

Ответ из Красноярска гласил: "Чурсин Геннадий Антонович не проживает и никогда не проживал в Красноярском крае".

Я показал его задержанному, но он продолжал настаивать на том, что это его настоящая фамилия. И тогда я решил испробовать еще одно средство для установления личности - дактилоскопию.

Вскоре пришел ошеломляющий ответ: "Отпечатки пальцев принадлежат Коробову Ивану Леонтьевичу, скрывавшемуся под фамилиями Леонтьев Игорь Вениаминович, Ливанов Сергей Сергеевич..." Далее следовало еще пять фамилий.

Оказалось, что Коробов Иван Леонтьевич был судим первый раз в 1933 году за ограбление и приговорен к семи годам лишения свободы. В 1935 году он совершил побег, но через два месяца был задержан работниками милиции. В 1946 году его привлекли к суду за хищение государственного имущества и приговорили к четырем годам лишения свободы. Полгода назад Коробов вышел из места заключения, отбыв наказание.

- Чем занимались все это время? - спросил я у него на очередном допросе.

- Ездил по стране.

- А чем жили?

- Мелкими заработками. - При слове "мелкими" Коробов усмехнулся.

- Как, например, кража драпа?

- И такими тоже...

Прокурор района Руднев утвердил обвинительное заключение без всяких замечаний. Признаться, в его составлении мне немного помог Бекетин, который к тому времени уже вышел из больницы.

Но за рамками сухого изложения дела на двух страницах обвинительного заключения остались многие мысли и сомнения, которыми я жил, пока велось следствие.

Это дело помогло мне понять, во-первых, что нельзя судить о человеке по внешности (я имею в виду Самыкина), а во-вторых, такие добровольные помощники, как Щетинин, Белошапко и Григорьев, могут сделать очень много для раскрытия преступления, и обращение к ним отнюдь не значит для следователя признания своей слабости, скорее, наоборот. И видимо, не случайно в новом Уголовно-процессуальном кодексе РСФСР, который был утвержден Верховным Советом РСФСР в 1960 году и действует сейчас, в статье 128 записано: "Производя расследование, следователь должен широко использовать помощь общественности для раскрытия преступлений и для розыска лиц, их совершивших, а также для выявления и устранения причин и условий, способствующих совершению преступлений". Нет, не случайно. И при всяком удобном случае я стараюсь напомнить об этой норме закона молодым начинающим следователям да и самой общественности, перед которой мне часто приходится выступать с устным или печатным словом.

ЧЕРЕЗ ШЕСТЬ ЛЕТ

Это случилось в 1953 году, в Ростове-на-Дону. После звонка из милиции прокурор вызвал меня и предложил срочно выехать на место происшествия. Речь шла о возможном убийстве. А следствие по таким делам должны вести только следователи прокуратуры. Но за каждым раскрытым делом об убийстве - труд следователя прокуратуры, работников органов милиции, экспертов-медиков, химиков, физиков, биологов... О них можно написать не одну книгу...

...Возле трехэтажного дома меня встретили сотрудники милиции и юркий худощавый старичок, назвавшийся Спиридоном Никитовичем Дятловым.

Мы поднялись на чердак. Там было темно, пришлось освещать себе путь фонариком.

- Понимаете, товарищ следователь, - возбужденно объяснял Дятлов, потолок у меня совсем прохудился. Щель возле печи - руку просунуть можно. Сколько раз я просил управдома заняться ремонтом. А потом плюнул и решил сам. Полез осматривать и...

- Это здесь, - перебил старичка милиционер.

Светлый круг от фонаря замер. В его свете между балками лежал скелет человека...

Акт судебно-медицинской экспертизы гласил: "Кости черепа имеют коричневый оттенок, в некоторых местах источены грызунами. Пучок светло-русых волос, найденный рядом, принадлежит женщине. Представленные на исследование кости являются частями скелета женщины в возрасте двадцати двадцати четырех лет. Со времени ее смерти прошло пять-шесть лет".

Целых шесть лет! Сколько воды утекло!

А в моем распоряжении только скелет, несколько истлевших тряпок да куски рогожи, которой, видимо, был прикрыт труп. Что и говорить, улик негусто.

В доме, где были найдены останки, никто за это время не пропадал. И значит, умершая или убитая в нем не жила.

Начал я с того, что просмотрел все заявления, которые поступали от граждан города за последние шесть лет, об исчезновении родственников или знакомых. Слава богу, большинство из тех, кто пропадал, или сами объявились, или их находили органы милиции.

И вот, когда уже казалось, что эта затея ничего не даст, я наткнулся на бумагу, написанную очень неразборчиво. С большим трудом я прочитал: "В 1947 году от меня ушла дочь Клинова Маргарита Матвеевна. Прошу сообщить мне, где она прописалась". Дальше шла подпись заявителя и его адрес.

По справке сотрудника милиции, предпринятые в свое время меры по розыску Маргариты Клиновой положительных результатов не принесли. Неужели она?

Я срочно вызвал заявителя.

Матвей Михайлович Клинов работал механиком мелькомбината. Он поведал горестную историю своей дочери.

- Как-то раз прибегает соседка и говорит: "Риту в милицию забрали". Уж и не помню, как я до отделения добрался. И вот в кабинете у начальника я, солдат трех войн, сижу и, как малый ребенок, плачу. А ей хоть бы что. "Никакого Жоры Тарзана, - говорит, - в американской курточке не знаю и с Галей Бакуновой не водилась". Ну, отпустили ее. Пришли мы домой. Я, конечно, стал ей выговаривать. А она в ответ: "Не ваше дело!" - Матвей Михайлович перевел дух, вытащил из кармана большой клетчатый платок и, вытерев мокрый лоб, продолжал: - Ну, признаться, не вытерпел я тут и крикнул: "Дело не мое, а чей хлеб ешь?" Она только хихикнула. "С такими глазами, как у меня, милый папочка, я и без вашего хлеба проживу, - говорит. - Пирожные буду кушать". И, стыдно сказать, я ее - за косу. И по щеке. Вырвалась она и уже с порога крикнула: "Счастье ваше, что вы меня на свет породили! Не то бы завтра по вас панихиду справляли!.."

- И больше вы не имели от нее никаких известий? - спросил я.

- Никаких.

Я позвал понятых и вынул из ящика три одинаковых коробки с волосами. В одной из них были волосы, найденные на чердаке.

- Попробуйте, Матвей Михайлович, опознать волосы вашей дочери...

Старик побледнел, заплакал и указал на ту коробку, где были волосы с чердака.

Итак, убийство. Но кем совершено? Почему?

Я довольно отчетливо представил себе картину: девушка, связавшаяся с уголовным миром, парень по кличке Тарзан (в то время все смотрели заграничные фильмы), ревность или еще что, и в ход пошел нож...

Найти бывшую подругу Клиновой Галю Бакунову удалось быстро. Теперь это была полная блондинка с ярко накрашенными губами, в модном наряде.

- Ничего не помню, - твердила она.

- Но ведь речь идет о вашей подруге, - настаивал я.

- Господи, мало ли чего бывает в молодости! А теперь я замужем, у меня дети...

Да, свое прошлое она явно хотела забыть.

- Неужели вы не помните ребят, которые ухаживали за вами?

- Мой муж и тот меня об этом не спрашивает, - кокетливо заметила она.

- Ну, хорошо... А Жора Тарзан?

При этом имени она невольно смешалась. Но замешательство это длилось мгновение.

- А при чем тут я? - удивилась Бакунова. - Жора ухлестывал за Маргошей Клиновой. Если хотите знать, за мной тогда ухаживал Василий Васильевич Пулгеров - начальник отдела кадров типографии.

- Ну вот видите, - улыбнулся я, - оказывается, начальника отдела кадров вы запомнили.

- Еще бы, - с гордостью произнесла Бакунова, - он каждый день дарил такие букеты... А Жора, хотя и вор был, тоже Не оставлял Маргошу без внимания. В рестораны приглашал и все такое прочее...

- Как вы узнали, что Жора был вором?

- Когда его осудили за ограбление магазина и избиение сторожа.

- А раньше вы знали об этом?

- Нет, нет, что вы! - сказала она, но я почувствовал в ее тоне фальшь. - Ревнивый он был. Прямо до ужаса. Чуть что - угрожал Марго финкой...

- Откуда вам известно, что он угрожал Клиновой финкой?

- Как откуда? Сама Марго рассказывала, что Жора грозился ее убить. И при этом говорила, что ей нравится его сильный характер. В то время мы ведь были зелеными девчонками, нам нравились такие...

- Может, он и в самом деле убил Маргариту?

- Этого я не знаю, - испуганно сказала она. - И говорю вам только то, что мне известно. Что он нож ей показывал и угрожал, так это я и сама раза два видела. Могут подтвердить это же и Пулгеров, и Тоня Архипова... Однажды, когда Маргоша была у меня, он стал ломиться в дверь, а потом ножом бить. До сих пор зарубки остались, можете посмотреть... Но насчет убийства я ничего не знаю. Помню, Жора говорил, что она уехала...

- Куда?

- Он не сказал куда. Взяла и уехала. Даже не зашла ко мне попрощаться... Встретила я раз Жору, хотела расспросить подробнее, но он, увидев меня, перешел на другую сторону улицы. А через неделю его забрали. С тех пор я его так и не видела...

Георгий Ерыгин был высокий и длинноволосый. За это, наверное, его и прозвали Тарзаном.

- Хотите верьте, хотите нет, - сказал он на допросе, - а не убивал я ее, и все!

- Свидетели Бакунова и Архипова показали, что вы неоднократно угрожали Клиновой расправой. Вскоре же после ее исчезновения вы были с Пулгеровым в кафе и на вопрос, как поживает ваша возлюбленная, ответили: "Спроси у чертей на том свете".

- Так это же я просто так сказал. Для авторитета...

- Допустим. Но при вашем аресте, спустя две недели после отъезда Клиновой, у вас был обнаружен френч со следами крови на правом рукаве. Не помните, как вы объяснили ее появление на первом допросе?

- А чего же тут не помнить. Подумаешь, шесть лет прошло! Сказал, что курицу резал, вот и кровь...

- Но вам ведь известно заключение экспертизы, что обнаруженная кровь человеческая, второй группы... Чья она?

- Моя! - выпалил вдруг Ерыгин.

- Но тогда вы объяснили иначе. Я могу вам напомнить.

- Не трудитесь. Что было, то сплыло. Теперь я говорю правду: моя кровь на френче.

- Что же это вы, зарезаться хотели?

- Не знаю, чего я хотел. Только когда Марго шла к вокзалу, встретил я ее и сказал: пойдешь за меня - пить брошу и со шпаной завяжу, а не пойдешь на глазах у тебя зарежусь. Она засмеялась и говорит: "Попробуй". Ну, я и попробовал: полоснул себя ножом в грудь... Могу шрам показать.

- На нем не написано, когда, кто и при каких обстоятельствах вас ранил.

- Не верите и не надо! Только я свое отсидел. Живу теперь честно, работаю... Придраться не к чему, так вы старое дело пришиваете?

- Куда же все-таки уехала Клинова? - настаивал я.

- Я вам сто первый раз повторяю: не знаю...

Но я был доволен: по моему убеждению, круг, так сказать, почти замкнулся. Во-первых, Клинов опознал волосы дочери, во-вторых, Ерыгин был знаком с ней и постоянно грозил убить, что подтверждалось показаниями Бакуновой, Архиповой и Пулгерова. И в-третьих, человеческая кровь на френче, отобранном у Жоры Тарзана через две недели после исчезновения Маргариты. Все это приводило к единственному выводу - Маргариту Клинову убил Ерыгин.

Правда, сразу же после обнаружения скелета я послал в Москву череп на исследование известному антропологу профессору Герасимову с просьбой восстановить черты лица убитой. Однако ответ из Москвы задерживался, а время шло. Ерыгин оставался на свободе. Где гарантия, что он не скроется? А если сбежит, сам себе не прощу, да и начальство по голове не погладит. И я принял решение: срочно предъявить Ерыгину обвинение в совершении умышленного убийства, а затем сразу воспользоваться предоставленным следователю правом применить в отношении обвиняемого меру пресечения. И конечно же, не подписку о невыезде, а заключение под стражу. Но если подписку о невыезде я как следователь мог избрать самостоятельно, то с арестом дело обстояло сложнее: по закону требовалась санкция прокурора. А Николай Варламович Хохлов, прокурор нашего района, как об этом хорошо знали работники милиции и прокуратуры, обычно не спешил давать такую санкцию. От тщательно изучал дело, анализировал вместе со следователем все доводы "за" и "против" ареста, а затем обязательно самолично допрашивал обвиняемого...

На этот раз я был уверен, что прокурор согласится взять Ерыгина под стражу. Во-первых, обвиняется он в тяжком преступлении, во-вторых, в прошлом дважды судим, да и сейчас характеризуется не лучшим образом, а в-третьих, мне казалось, что доказательств, уличающих его, собрано вполне достаточно. Но, увы...

По мере того как Хохлов листал дело, лицо его хмурилось все больше и больше.

"Неужели ему не ясно? Или просто перестраховывается? - думал я, не спуская взгляда с прокурора. - Ну и ну! Ожидал поздравлений с успешным раскрытием такого необычного дела, а тут..."

Не успел я закончить свою мысль, как Николай Варламович, перевернув последний лист дела, поднял на меня глаза и в упор спросил:

- А вы уверены, что скелет принадлежит Маргарите Клиновой?

- Да, конечно, - ответил я и в подтверждение сослался на показания отца погибшей, на волосы, которые он опознал, на свидетелей.

Прокурор слушал внимательно, потом перечитывал какие-то протоколы допросов, снова задавал мне вопросы, по характеру которых нетрудно было догадаться, что он не разделяет моего оптимизма.

Хохлов считал, что само местопребывание трупа кажется подозрительным. Зачем надо было Ерыгину выбирать для убийства такой отдаленный район (они с Клиновой жили на другом конце города), да еще прятать тело на чердаке многолюдного дома. Я в свою очередь как раз это обстоятельство пытался повернуть в сторону своих выводов. Еще я напирал на личность Ерыгина: все-таки имеет две судимости. На это Хохлов возразил, что, мол, Жора был вором, а не убийцей, и, судя по всему, действительно любил Маргариту Клинову, а поэтому не мог так просто решиться на убийство.

Вышел я от прокурора совершенно подавленный. Разумеется; ни о каком аресте Ерыгина не могло быть и речи.

На следующий день, как только я пришел на работу, ко мне заглянула секретарь прокуратуры.

- Захар Петрович, вам пакет из Москвы.

Волнуясь, я стал искать, чем бы вскрыть толстый пакет, и, ничего не найдя, оторвал край рукой.

Лицо Клиновой я знал наизусть - в деле было несколько ее прижизненных фотографий. Не стану описывать то состояние, в котором я взял фотографию рисунка головы, присланного профессором Герасимовым, одно замечу: руки мои дрожали.

И что же вы думаете: вместо худощавого продолговатого лица Маргариты на меня глянула широкоскулая девушка с монгольскими глазами...

Позже, анализируя, почему я уверовал в то, что убийцей является Ерыгин, я понял: все началось с разговора со стариком Клиновым, когда он упомянул Жору Тарзана. Крепко ухватился за первую удобную версию. А дальше - как снежный ком. На допросе Бакуновой я, выходит, не столько старался выяснить обстоятельства дела, сколько сам толкал ее (конечно, непроизвольно) к тому, чтобы она помогла мне обосновать мою версию. То же было и с Архиповой, и с Пулгеровым.

Идти объясняться с Хохловым было для меня мучительно. Кому приятно признаваться в собственном заблуждении. Я ждал разноса, но прокурор выслушал меня спокойно.

- Ну что же, Захар Петрович, - сказал он, - хорошо, что все понял сам... А ведь дело действительно сложное. Тут можно и ошибиться...

Я облегченно вздохнул и, желая как-то закрепить позицию Николая Варламовича в сложившейся ситуации, в знак согласия с ним закивал головой, бормоча что-то нечленораздельное: "Да... Мы... Я... Конечно..."

Но в это время прокурор встал, подошел ко мне вплотную, положил руку мне на плечо и, значительно глядя мне прямо в глаза, сказал то, что я не дал ему договорить:

- Понимаешь, можно ошибиться. Мы ведь люди... Но не должно! Не имеем мы права ошибаться, когда речь идет об аресте... Знаешь, человек сам по себе крепкий, а вот судьба у него хрупкая. Сломать ее нетрудно, особенно тому, у кого власть... А у нас с тобой не просто власть, а большая...

С того разговора прошло вот уже скоро тридцать лет, а я не могу забыть его. И не хочу. Вспоминаю о нем каждый раз, когда приходится решать один из труднейших вопросов - о взятии под стражу. Теперь-то я отлично понимаю, что Николай Варламович Хохлов не был перестраховщиком...

В тот день мы с прокурором просидели часа два, не меньше. Прикидывали, как и что по этому делу предпринимать дальше. Даже вместе составили план следственных действий. А когда я выходил от него, услышал возмущенный голос.

- Сколько же можно ждать? - обращался к секретарю старичок, которого я сразу узнал.

Увидев меня, старичок бросился ко мне, схватил за руку:

- Что же это получается, Захар Петрович? Я первым нашел скелет, а вы меня совсем забыли! Всего один раз допросили и больше не вызываете...

Я пригласил Дятлова (а это был он) к себе в кабинет. Мне уже было известно, что все жильцы дома называют Дятлова не иначе, как Шерлоком Холмсом за его пристрастие к расследованию замысловатых и запутанных домашних историй. Титул этот закрепился за ним после одного случая. Года два назад женщины третьей квартиры стали получать анонимные письма, порочащие их мужей. Поднялся невероятный шум. Жена одного инженера стала ежедневно устраивать такие скандалы, что даже обитатели соседних домов плотно закрывали окна. Все женщины квартиры подозревали друг друга, и страсти разгорались с каждым днем. Кто-то из мужей обратился за помощью к Спиридону Никитовичу, и тот охотно принял на себя миссию сыщика. Он прежде всего собрал все письма и установил, что они написаны одним и тем же детским почерком. Появилось предположение, что кто-то из мамаш с целью конспирации пользуется услугами своего ребенка-школьника. А так как в квартире оказалось шестеро школьников, Дятлову пришлось с каждым из них завести дружбу. Никто не знал, какими таинственными путями шел Спиридон Никитович в поисках истины, но только через два месяца народный суд осудил виновницу междоусобной войны. Свидетелем обвинения против склочницы выступал ее собственный сын...

- Видите ли, какое дело получается, Захар Петрович, - заговорил Дятлов, плотно прикрывая за собой дверь. - По-новому кое-что нужно повернуть. Выходит, что мы с вами неправильно чердак рисовали, а значит, неправильно и думали.

- О чем вы, Спиридон, Никитич? Мы с вами все правильно нарисовали.

- А вот и не все! Мы чердак-то новый нарисовали, а надо было изобразить его по-старому. Вы же сами сказали, что убийство произошло шесть лет назад! - горячился Дятлов.

- Сядьте и расскажите все по порядку, - указал я на стул.

- Наш дом, то есть номер двадцать первый, соединяется с домом двадцать три. Оба дома под одной крышей, но их чердаки разделяются перегородкой, что мы с вами и нарисовали. А теперь вот, оказывается, эта самая перегородка поставлена всего три года назад, а раньше чердак общий был. Ясно?

Так, выходит, труп могли занести из того дома.

Сообщение Дятлова давало действительно новые возможности или, как теперь говорят, информацию для размышления.

До этого нас мало интересовали жильцы дома No 23, когда-то имевшего общий чердак с домом No 21. Другое дело теперь...

В ходе проверки, которую по моей просьбе тщательно проводили сотрудники уголовного розыска, нас заинтересовала некая Лабецкая Елена Ивановна, лет сорока, медсестра. Последние пять лет она нигде не работала, но жила на широкую ногу. Возможным источником дохода были поклонники, которых, кстати сказать, она часто меняла. Но выяснилось, что это было не так. Напротив, как правило, она сама их щедро угощала, а некоторым даже делала солидные подарки. Кому новую рубашку, кому - брюки, а одному мужчине даже новый шевиотовый костюм купила. Инспектор уголовного розыска сообщил, что прежде Лабецкая работала в родильном доме, где якобы помогала врачу делать аборты, которые в то время были законом запрещены.

Я разыскал уголовное дело, по которому действительно был осужден врач. Судя по материалам этого дела, врач всю вину взял на себя: мол, медсестра Лабецкая не знала, что он брал с пациенток деньги, и была убеждена, что аборты производились лишь тем, кому они разрешались по медицинским показателям. Короче, из этой истории Лабецкая вышла сухой, но работу вскоре оставила "по собственному желанию".

В отделении милиции мне удалось разыскать одно анонимное письмо, в котором "доброжелатель" уверял, что "Лабецкая самая настоящая спекулянтка". Но лейтенант, который проверял этот донос, в своей справке констатировал: "Состава преступления в виде спекуляции в действиях гражданки Лабецкой Е.И. не усматриваю". Это было три года назад.

Соседка Лабецкой утверждала, что Елена Ивановна после ухода из роддома стала делать аборты сама в своей квартире, за что "гребла деньги лопатой".

По этим данным можно было предположить, что на чердаке был найден скелет одной из тех, кто решил воспользоваться услугами Лабецкой. Антисанитария, недостаточность квалификации (ведь она всего-навсего медсестра) могли привести к трагическому исходу.

Но это была лишь одна из новых версий. Чтобы проверить ее, можно было вызвать на допрос Лабецкую. Просто, но рискованно: если скелет действительно на ее совести, она вряд ли признается, а вот другие возможные доказательства постарается немедленно ликвидировать. И тогда я принял решение: прежде чем допрашивать Лабецкую, произвести у нее обыск. Но обыск я мог сделать тоже с санкции прокурора. Правда, в нетерпящих отлагательств случаях следователь может произвести обыск и без санкции прокурора, но с последующим сообщением прокурору об этом в суточный срок.

Не скрою, когда я шел к Николаю Варламовичу за разрешением на обыск, то изрядно волновался: а вдруг опять проявляю нерассчитанную поспешность?

Прокурор молча прочитал постановление, так же молча поставил свою подпись, печать и только после этого тихо сказал:

- О результатах прошу доложить...

Лабецкая оказалась маленькой крашеной блондинкой. Меня и понятых она встретила спокойно.

- Прошу вас располагаться, как дома, - с подчеркнутой любезностью сказала Елена Ивановна. - Только вы поздновато пожаловали. Сейчас октябрь, а последний аборт я сделала в феврале. Сами понимаете, амнистия все списала. Стало возможным начать новую жизнь. И я ее начала. С понедельника иду работать в поликлинику. Вот копия приказа...

Сквозь приоткрытую дверь спальни я увидел зеркальный шкаф и на нем горку разных чемоданов. При осмотре вещей я обратил внимание на то, что многие платья переделаны с большего размера на меньший. Это было заметно по старым швам и чрезмерно большим запасам. Я спросил Лабецкую о причине переделок. Не ожидая, видимо, такого вопроса, Елена Ивановна растерялась и стала рассказывать, как ей однажды случилось очень дешево купить на рынке несколько платьев, которые хотя и не подходили по размеру, но очень ей понравились, и она решила их переделать.

В чемоданах оказалось несколько заграничных отрезов и много других вещей. Лабецкая заявила, что все они куплены ею вскоре после войны лично для себя и никакой спекуляцией она не занимается.

Осматривая сами чемоданы, я обратил внимание на подпись, которая была сделана на внутренней крышке самого большого, из искусственной кожи. Надпись была на немецком языке и в переводе гласила: "На добрую память дорогой русской девушке Леночке Смирновой от фрау Мюллер. 14 августа 1947 года, город Зильдорф". Я спросил Лабецкую:

- В 1947 году к вам заезжала Елена Смирнова?

На мгновение в глазах женщины промелькнул страх, но она тут же овладела собой и почти спокойно ответила:

- Да, заезжала. Это моя двоюродная сестра. Я подавала в домоуправление заявление о том, что она поживет у меня несколько дней. Она ехала из Германии и оставила мне эти чемоданы и еще кое-какие вещи. А я отдала ей почти все свои запасы продуктов...

- А куда она от вас уехала? Где Смирнова живет сейчас?

- Она уехала к себе домой... Не то в Читу, не то в Челябинск, - сказала Лабецкая. - А потом вышла замуж и уехала с мужем куда-то на Север и перестала писать мне. Даже не знаю почему...

Уже заканчивая обыск, я обратил внимание на красивую серебряную шкатулку. На ее крышке было выгравировано: "Елочке от лейтенанта Петрова А.А. 1944 год".

- А эта вещь кому принадлежит? - спросил я.

- Вы говорите так, будто это не моя квартира, - капризно протянула Елена Ивановна. - У меня ведь тоже были поклонники. И, представьте себе, кое-что дарили.

- Эту шкатулку мне придется пока изъять.

- Это ваше дело...

Мне удалось установить, что Елена Смирнова, знакомая с некоей фрау Мюллер из города Зильдорфа, была военнослужащей. К объяснениям, которые прислала Мюллер, были приложены две фотокарточки старшины медицинской службы Елены Федоровны Смирновой, демобилизованной из армии 15 августа 1947 года и выехавшей к месту постоянного жительства в Мурманск.

Когда я взглянул на фотографию Смирновой, то невольно вздрогнул. Вытащив из сейфа снимок лица, восстановленного по черепу профессором Герасимовым, и приложив его рядом с фотографией Смирновой, я удивился их поразительному сходству. Тот же узкий монгольский разрез глаз, тот же овал лица и припухлость губ. Единственное, что не совпадало, - прическа. На снимке, присланном профессором, она была гладкой, а у Смирновой красовалась копна пышных вьющихся волос.

Я немедленно созвонился с прокуратурой Мурманска и попросил срочно навести справки о судьбе Елены Федоровны Смирновой. На следующий день передо мной лежала телеграмма: "Елена Федоровна Смирнова ушла добровольцем на фронт в 1943 году и больше в Мурманск не возвращалась. В августе 1947 года родители получили письмо Елены с обещанием приехать в Мурманск, но не приехала. Вскоре родители получили письмо, что Елена Смирнова осуждена за спекуляцию. Родителям не удалось установить, когда и кто осудил дочь. Розыск не дал результатов. Подробности письмом. Следователь Садогян".

И вот через несколько дней в моем кабинете сидел здоровенный мужчина с рыжей бородой - с виду типичный северный помор, отрекомендовавшийся Федором Смирновым, отцом Елены Смирновой...

- Вам кто-нибудь из этих мужчин знаком? - спросил я Елену Ивановну Лабецкую, указывая на четырех крупных, усатых и бородатых мужчин, сидевших на скамье у окна в следовательском кабинете.

Бросив на них беглый взгляд, Лабецкая недоумевающе пожала плечами.

- Первый раз в жизни вижу.

- Жаль, - сказал я. - А ведь один из них ваш дядя, отец вашей двоюродной сестры Елены Смирновой... Познакомьтесь, Федор Степанович, со своей племянницей, - предложил я оторопевшему Смирнову.

- Да что вы, товарищ следователь, - запротестовал он. - У нас и в роду никогда таких не было. Ошибка тут какая-то вышла...

Лабецкая взглянула на Смирнова широко раскрытыми от ужаса глазами и попятилась к стене, словно перед ней возникло привидение.

- А теперь подойдите к моему столу, - попросил я. - Вам знакомо это письмо? Графическая экспертиза установила, что этот почерк принадлежит вам. Вот, познакомьтесь с заключением... Вы писали родителям Смирновой о том, что их дочь осуждена на семь лет за спекуляцию?

- Да, писала. Она действительно была осуждена, - пробормотала Лабецкая.

Я положил на стол фотографии Елены Смирновой, полученные от фрау Мюллер.

- Вы узнаете свою двоюродную сестру?

- Узнаю. Но только я неправду сказала, что она моя сестра. Она была моей хорошей подругой. Она была для меня ближе, чем сестра. Поэтому я так и написала в домоуправление, можете проверить.

Тратить сейчас время на выяснение, почему Лабецкая в свое время выдавала Смирнову за свою сестру, мне не хотелось. Это могло увести наш разговор в сторону. Я решил продолжать атаку на противника, не давая, как говорится, ему передышки:

- А теперь ознакомьтесь, пожалуйста, вот с этим заключением профессора Герасимова.

Лабецкая схватила бумагу дрожащими руками, буквально залпом прочитала ее, а потом еще раз и еще.

- Взгляните на фотографию, которую прислал профессор, - я протянул ей фото.

Лабецкая почти выхватила фотографию из моих рук, и я заметил, как встретились взглядом та, что сидела сейчас напротив меня, и та, которой было не суждено увидеться со своими родителями в августе тысяча девятьсот сорок седьмого года.

В кабинете наступила напряженная тишина. Вдруг фотокарточка выскользнула из рук Лабецкой, и она лишилась чувств.

Я вызвал врача. И... конвой.

Часа через три после ареста Лабецкой мне позвонили из милиции и сообщили, что обвиняемая сама просится на допрос. Я не хотел упускать такого случая и распорядился срочно доставить ее в прокуратуру.

- Хочу рассказать вам все, - устало заговорила Лабецкая. - Всю правду. Только прошу вас записать в протокол, что я сама решила чистосердечно признаться.

- Хорошо, все будет записано. Я вас слушаю.

Елена Ивановна вытерла слезы маленьким голубым платочком и начала свою исповедь:

- С Леной Смирновой я познакомилась еще во время войны. Ее часть долго стояла в нашем городе. Потом Смирнова уехала на фронт, и больше я о ней ничего не слышала. И вот в сорок седьмом году, кажется, в конце августа она заехала ко мне по пути из Германии. Сказала, что едет домой и хочет остановиться у меня погостить, посмотреть город. Потом рассказала о своем неудавшемся замужестве: жили душа в душу, пока она не стала настаивать на регистрации. Тогда он признался, что у него есть жена и двое детей. Лена не захотела разбивать чужое счастье. Она ушла от него, несмотря на то, что была в положении, на четвертом месяце. Она умоляла меня сделать ей аборт, так как страшно боялась отца. Все твердила, что за такой позор он ее убьет... Я не хотела делать, отговаривала ее. На четвертом месяце это опасно. Но она была готова на все. Даже письмо хотела написать, чтобы за все последствия винили только ее. Но я ведь знала, что в случае чего это письмо мне не поможет. Долго я не соглашалась. Как предчувствовала, чем это кончится. Но Лена так умоляла, так терзалась... - Лабецкая снова поднесла к глазам платочек и попросила воды. - Конец вам известен, - продолжала она, успокоившись. - Это было ужасно. Умерла она как-то сразу, я даже не успела ничего предпринять... А потом оттащила ее на чердак...

- Не об этом ли лейтенанте Петрове рассказывала вам Смирнова? - показал я Лабецкой шкатулку, изъятую у нее при обыске.

- Нет. Это шкатулка моя, - тихо ответила Елена Ивановна. - Мне теперь уже незачем лгать. Я во всем призналась. У меня осталось много вещей Смирновой, но эту шкатулку подарили мне...

Итак, следствие подходило к завершению, и я мог бы к собственному удовлетворению и облегчению закончить, наконец, это запутанное, сложное дело и передать его в суд. Теперь, кажется, ни у кого не могло возникнуть и тени сомнения, что виновницей смерти Елены Смирновой является Лабецкая. Ее признание было убедительным, логичным и подтверждалось всеми другими материалами дела. Она, медицинская сестра роддома, еще в войну занималась производством абортов. Смирнова, будучи знакомой Лабецкой, конечно же, знала о ее возможностях. Потому-то, желая прервать беременность, она и заехала к ней. Вряд ли она приехала бы к ней в другой ситуации.

Значит, неудачный аборт. Что ж, бывает. И особенно часто - когда операцию делают не врачи, да еще в антисанитарных условиях...

Казалось, что теперь уже можно ставить точку и приступить к составлению обвинительного заключения. Можно, но я этого не делал, хотя сроки следствия подходили к концу. Где-то там, подсознательно, вопреки моей воле, рождались сомнения, возникали вопросы, на которые я не мог дать исчерпывающего ответа. Вспоминалась та нервная поспешность, с которой стала каяться Лабецкая. А что, если здесь тот самый случай, когда обвиняемый "искренним" признанием своей вины хочет отвлечь внимание следователя от более тяжкого преступления? Не для этой ли цели Лабецкая на случай разоблачения подготовила версию о неудачном аборте?

Была ли Смирнова беременной - вот главный вопрос, вставший тогда передо мной. Чтобы ответить на него, требовалось найти медицинскую карточку Елены Смирновой того далекого 1947 года и того, кто был или мог быть отцом так и не увидевшего свет ребенка. Вопреки ожиданиям, мне удалось довольно быстро установить и то и другое. Буквально через неделю я уже беседовал с Алексеем Антоновичем Петровым, приехавшим из Воронежа, где он работал главным врачом одной из городских больниц. В 1944 году он был тем самым лейтенантом А.А.Петровым, который подарил своей любимой Елочке - так он называл девятнадцатилетнюю Лену Смирнову - серебряную шкатулку, которая через девять лет обнаружилась в квартире Лабецкой. Правда, я еще не предъявлял ему эту шкатулку для опознания, но был абсолютно уверен, что это так.

Узнав, в чем дело, Алексей Антонович поведал мне историю своих отношений с Леной Смирновой.

Они служили в одном госпитале - он хирургом, она - медсестрой. Полюбили друг друга. Но о регистрации как-то не задумывались. Во время войны некогда было, а после войны решили сделать это на родине. Потом Лена стала расстраиваться из-за того, что у них не было ребенка. Врачи установили у нее бесплодие, но сказали, что после санаторного лечения она может стать матерью. Супруги решили, что Лена должна уехать на родину, чтобы полечиться. Из Германии Смирнова уехала в августе сорок седьмого года, а через два месяца Петров получил письмо от ее родителей о том, что Лена осуждена на семь лет за спекуляцию. Он обращался во многие учреждения, но отовсюду получал один и тот же ответ: "О гражданке Смирновой никаких сведений не имеется".

Шли годы. Лена не писала. Сначала Петров думал, что она стыдится писать из заключения, а потом решил: разлюбила. Да и время сыграло свою роль встретил другую. Сейчас у него жена и двое сыновей-близнецов.

Когда я среди других вещей предъявил Петрову шкатулку, он сразу опознал ее и подробно рассказал об обстоятельствах, при которых он подарил ее в 1944 году.

Теперь, когда картина окончательно прояснилась, я решил провести последний допрос обвиняемой.

Лабецкая вошла в кабинет и, вновь увидев трех сидящих у окна мужчин, испуганно-вопросительно взглянула на меня.

- Решил представить вам старого знакомого, - сказал я. - Надеюсь, на этот раз вы узнаете того, кто подарил вам серебряную шкатулку?

Лабецкая пожала плечами.

- Если вы намекаете на лейтенанта Петрова, то за войну я знала по крайней мере трех Петровых. Один Анатолий Аркадьевич, другой Афанасий Андреевич, а третьего я даже не помню, как звали. И все они были лейтенантами, - спокойно сказала Елена Ивановна, повернувшись спиной к опознаваемым.

Я решил раскрыть перед Лабецкой все карты:

- Однако присутствующий здесь Алексей Антонович Петров из десяти предъявленных ему шкатулок опознал только одну. Ту самую, что подарил Смирновой.

Лабецкая молчала.

Когда протокол был оформлен и подписан, я отпустил всех, и мы остались с Лабецкой одни.

- Елена Ивановна, прочитайте показания Петрова и вспомните, как мечтала Лена Смирнова иметь ребенка и что мешало ей осуществить это желание. - Я раскрыл перед Лабецкой дело. Но она даже не взглянула на него. Ознакомьтесь, - решительно сказал я. - Вот заключение доцента Власова. Это имя, вероятно, вам знакомо. Доцент Власов консультировал больных в том роддоме, где тогда работали и вы. По вашей просьбе он осматривал Смирнову 5 сентября 1947 года.

Лабецкая опустила голову. Она задыхалась. Я подал ей стакан воды. Она сделала судорожный глоток и залилась слезами.

- А вот здесь... - спокойно продолжил я, но допрашиваемая остановила меня вялым движением руки.

- Не надо, - сквозь слезы прошептала она. - Не надо. Я все расскажу...

Несколько секунд были слышны только всхлипывания. Потом Лабецкая сама протянула руку к стакану с водой, двумя глотками осушила его до дна и сказала:

- Я убила Смирнову... Ничего не скрою от вас...

Часа полтора длился ее рассказ, путаный, сбивчивый, прерываемый то плачем, то долгим молчанием.

Она рассказала о том, как в конце августа 1947 года совсем неожиданно явилась к ней на квартиру Лена Смирнова, которая просила показать ее профессору. Лабецкая обещала договориться с доцентом Власовым. В знак благодарности Смирнова подарила ей одно красивое платье, хотя в ее чемодане их было много, очень много. В душе Лабецкой одновременно вспыхнули зависть и ненависть к Смирновой. За то, что у нее было все: и любовь, и эти красивые платья, и даже слава победителя, два ордена и медали. Ночью Лабецкая задушила подушкой спящую подругу... Нет, она вовсе не хочет оправдываться и вводить в заблуждение следствие. Она признает, что убийство было совершено из корысти...

В тот день, когда я направил в суд дело по обвинению Лабецкой в умышленном убийстве, ко мне пришел Матвей Михайлович Клинов. И по его счастливым глазам, в которых, однако, стояли слезы, было понятно: у человека большая радость. Невольным виновником этой радости оказался я. В результате моих запросов была найдена его дочь. И вот через шесть лет она приехала навестить отца.

Но, честно говоря, его рассказ был и горьким испытанием для меня. Это был упрек моим ошибкам и заблуждениям, которые, слава богу, удалось исправить.

Старик пришел поделиться со мной, как по своему недосмотру едва не потерял дочь.

Но, к счастью, ей встретился хороший парень. С ним она и уехала (а вернее сказать, сбежала) на Дальний Восток. Подальше от Жоры Тарзана и его друзей.

А не писала о себе, потому что боялась, как бы Ерыгин ее не нашел и жизнь ее не поломалась.

Клинов бережно протянул мне любительскую фотографию. Девочка лет пяти с большим бантом и смеющимися глазами.

- Внучка, - гордо сказал он. - У нее-то в жизни все будет хорошо. Я верю в это, товарищ следователь.

И мне показалось, что на слове "товарищ" Клинов сделал особое ударение.

ДОСЛЕДОВАНИЕ

В 1955 году меня перевели в Зорянск, небольшой город, каких много в центральной полосе России, на должность помощника прокурора района. Я еще толком не успел освоиться на новом месте, как вызывает меня прокурор Алексей Платонович Звянцев и говорит:

- Еду, Захар Петрович, в Москву. Останетесь исполнять обязанности за меня. - Он вздохнул. - На пенсию уже пора, а вот посылают учиться. Двухмесячные курсы... Кажется, вы уже осмотрелись?

- Да вроде бы, - ответил я.

Званцев обратил внимание на то, чтобы жалобы и заявления рассматривались в срок, и вообще дал немало советов. В том числе постараться избегать конфликтов. И еще он просил меня участвовать в судебном процессе по делу об убийстве, на котором должен был выступать сам, но из-за поездки в Москву не мог.

Прокурор уехал, а я тут же засел за изучение дела: до процесса оставалось всего два дня.

Обстоятельства были таковы. 20 мая 1955 года два приятеля Дмитрий Краснов и Иван Хромов, студенты 2-го курса Зорянского строительного техникума, пошли утром на Голубое озеро, расположенное на окраине города. Место красивое. Укромные уголки для рыбалки, березовая роща, изумрудные поляны, ручные белки. И в то же время беседки, скамеечки, где можно отдохнуть. Ребята прихватили с собой удочки, еду и выпивку.

Вот эта самая выпивка и привела к трагедии.

Из материалов предварительного следствия выходило, что оба приятеля сначала удили рыбу, а затем расположились недалеко от берега на небольшой полянке в роще, разожгли костер и распили бутылку водки. Затем пытались играть в волейбол с незнакомой компанией ребят, где чуть не подрались с одним из парней. Вернувшись к костру, Краснов и Хромов выпили бутылку вина, после чего Краснов почему-то стал насмехаться над Хромовым, говоря, что его ни одна девушка не полюбит. И назвал его "гусаком".

Дело в том, что Хромов в детстве попал под машину и получил перелом правого плеча, ключицы и нескольких ребер. В результате травмы у него деформировалась грудь.

Хромов схватил нож и нанес приятелю пять ран в грудь, живот и плечо. Одна из них - в сердце - оказалась смертельной. Это случилось около шести часов вечера.

На место происшествия выехала оперативная группа милиции Зорянска во главе с начальником уголовного розыска капитаном Василием Егоровичем Жгутовым.

Допрошенный на месте Хромов сказал, что его товарища убил какой-то незнакомый человек. Но его путаные, сбивчивые объяснения показались работникам милиции подозрительными, и Хромова решили задержать. Капитан Жгутов продолжил допрос в милиции. В конечном счете Хромов признался в убийстве друга.

22 мая, то есть через день, дело принял к своему производству следователь прокуратуры Вадим Борисович Рожковский. На первом допросе у него Хромов дал такие же показания...

Преподаватель техникума в своих показаниях отметил, что из-за своего физического недостатка Ваня Хромов сторонился сокурсников, был замкнут и очень остро воспринимал любое упоминание о своем увечье. Сокурсники характеризовали Хромова как скрытного и вспыльчивого.

Знакомясь с делом, я почувствовал, что администрацию техникума очень волновала судьба ученика. По просьбе директора ему было устроено на третий день после ареста свидание с Хромовым в присутствии капитана Жгутова. Директор пытался поговорить с парнишкой по-отечески, выяснить, как же могло случиться такое. Хромов ответил ему грубостью.

Вот этого я не мог понять. Впрочем, в состоянии Хромова, когда, возможно, он сам казнил себя, любое участие порой бывает невыносимым.

Папка с делом - сама аккуратность. Протоколы написаны следователем прямо-таки каллиграфическим почерком. Вообще педантичность во всем поражала меня в Вадиме Борисовиче с самого первого нашего знакомства. Вероника Савельевна, секретарь прокуратуры, сказала мне, что у Рожковского отец, дед и прадед были провизорами. А Вадим Борисович неожиданно для своей семьи подался в юристы. Вот откуда, наверное, в натуре у следователя такая страсть к аккуратности.

Фотографии в деле, правда, были выполнены не самым лучшим образом. Не было панорамного снимка места происшествия. Хотя съемка и велась поздним вечером, это не могло служить оправданием.

Зал суда. Впервые я сидел за столом гособвинителя. Напротив - защитник Хромова Белопольский.

Я окинул взглядом переполненный зал - притихшие подростки, вихрастые и нескладные. Студенты техникума. На первой скамейке - четыре скорбных лица. Мать и отец убитого, а также мать и брат Хромова. Женщины были в темных платочках.

Ввели подсудимого. Стриженный наголо невысокий паренек, с крупным ртом, широко расставленными глазами. Дефект его грудной клетки под пиджаком был почти незаметен.

Хромов сел, положив сцепленные руки на барьер, отделяющий его от зала. Рядом застыли два конвоира.

Вышли судьи. Председательствующий Кондратин, с седым ежиком волос, и двое народных заседателей, обе женщины - пожилая и молодая.

После выполнения всех формальностей суд решил начать с допроса подсудимого.

Хромов рассказывал обстоятельства дела, глядя в пол, монотонно, словно заученный надоевший урок. Когда он закончил, судья спросил, есть ли вопросы у прокурора. Я задал несколько уточняющих вопросов. Хромов повторил то, что было в материалах предварительного следствия. Ничего нового.

Зато защитник долго и скрупулезно выяснял, какие выражения и слова предшествовали трагической развязке, где находились убитый и убийца во время ссоры. Но больше всего Белопольского интересовало, куда подсудимый дел орудие убийства.

На предварительном следствии Хромов сказал, что бросил нож возле костра, который они разожгли с приятелем. Правда, на другом допросе он показал, что не помнит места, где обронил нож. Кстати, на месте происшествия он так и не был найден, хотя работники милиции прочесали весь парк у озера с магнитом и металлоискателем.

Но по-настоящему адвокат развернул атаку на следующий день. И опять вокруг орудия убийства.

На допросе у следователя Хромов сказал, что, идя на озеро, захватил с собой самодельный нож, сделанный братом, который работал слесарем.

На квартире Хромовых изъяли нож, который по внешнему виду напоминал тот, что, по рассказу Ивана Хромова, был с ним на озере 20 мая; он имел форму небольшого кортика: лезвие заточено с двух сторон и отделяется от наборной рукоятки из цветного плексигласа своеобразным узорчатым эфесом, служащим упором для руки при сильном ударе. Брат Хромова признался, что сделал два одинаковых ножа - для себя и для брата. И полосы из легированной стали для клинков отрезал ровные. Размер и формы тоже одинаковые.

И все же нож, изъятый на квартире Хромовых, был приобщен к делу в качестве вещественного доказательства, ибо следствие не исключало, что убийство совершено именно им. Длина лезвия равнялась 13 сантиметрам, что соответствовало глубине нанесенных ран.

- Давно у вас был нож, взятый 20 мая на озеро? - спросил у своего подзащитного Белопольский.

- Года три, - ответил Хромов.

- Что вы им делали? - продолжал адвокат.

- Строгал. Удочки делал. И вообще...

- И он никогда не ломался?

Хромов, помолчав, как бы нехотя ответил:

- Как-то раз обломился кончик. Я попросил Женю, - он кивнул в зал, где сидел его брат, - он заточил...

- И большой кусок обломился? - дотошно расспрашивал адвокат.

Иван Хромов показал пальцами:

- Сантиметра два.

Потом защитник спросил у свидетеля Евгения Хромова: не помнит ли тот, чтобы его младший брат просил заточить сломанный конец ножа. Свидетель в категорической форме подтвердил, что такой случай был.

- И насколько укоротился нож после того, как вы его заточили?

- Миллиметров на двадцать - двадцать пять, - ответил брат подсудимого.

И я подумал, что так мог ответить человек, привыкший иметь дело с обработкой металла. Другой бы сказал в сантиметрах.

И вот суд приступил к допросу судмедэксперта Марии Михайловны Хлюстовой.

Когда адвокат спросил у нее, какой глубины была смертельная рана Краснова, она ответила:

- Тринадцать сантиметров.

- Выходит, если лезвие ножа моего подзащитного укоротили на два сантиметра, а первоначальная длина его была тринадцать сантиметров, то он не мог быть орудием убийства? - уточнил Белопольский.

- Не мог, - ответила Хлюстова.

В зале послышался гул.

- У вас будут еще вопросы? - обратился к адвокату председательствующий.

Белопольский встал и после серьезной аргументации заявил суду ходатайство о направлении дела на дополнительное расследование.

Народный судья о чем-то тихо переговорил с заседателями.

- Какое мнение у прокурора по поводу ходатайства адвоката подсудимого? - повернул ко мне голову председательствующий.

Честно говоря, этот вопрос застал меня врасплох. Я, кажется, слышал даже дыхание сидящих в зале, слышал, как за окном у перекрестка затормозила машина. И в эти считанные мгновения вряд ли успел взвесить до конца, что стоит за моим ответом, в котором я не возражал против ходатайства адвоката.

- Суд удаляется на совещание, - провозгласил судья.

В зале заговорили, закашляли. Я поймал на себе несколько удивленный, но в то же время изучающий взгляд Белопольского. И пока судьи находились в совещательной комнате, думал: "А что скажет по этому поводу прокурор города? Ведь он утвердил обвинительное заключение..."

Оправданием служило то, что в деле действительно есть, как говорится, сучки и задоринки, которые я заметил, еще знакомясь с делом, но был уверен, что в процессе судебного разбирательства удастся устранить возникшие сомнения и противоречия. Но, увы, надежды не оправдались.

Когда председательствующий объявил определение суда о направлении дела для проведения дополнительного расследования, я вспомнил слова уехавшего на курсы прокурора: "Постарайтесь, чтобы все было гладко". И вот надо же было такому случиться.

Еще будучи следователем, я хорошо знал, что возвращенные судами дела на доследование портят статистические показатели качества и следствия и прокурорского надзора: мол, брак в работе. Виновников склоняют на собраниях, совещаниях, в различного рода обзорах, а то и в приказах прокурора области о них прочитать можно. Вообще-то действительно приятного мало. Но если вдуматься, так нет худа без добра. В самом деле, а если бы сейчас адвокат не обратил внимания на столь существенные противоречия между показаниями подсудимого и его брата, с одной стороны, и заключением судебно-медицинской экспертизы, с другой? Бог весть чем все это могло обернуться в будущем...

...Пришло из суда возвращенное дело. Я вызвал следователя Рожковского и капитана Жгутова, ознакомил их с определением суда.

- Ну, вот что, товарищи, - начал я по-деловому. - Давайте спокойно разберемся в ошибках, допущенных в следствии.

- Я сделал все, что было нужно, - обиделся Рожковский. - Даже больше. Допросил столько людей, докопался, можно сказать, до самой подноготной преступника. Его личность как на ладони...

- И споткнулись на самом главном - орудии убийства! - резко сказал я. Предъявить в качестве вещественного доказательства другой нож! Вы сами поставили себя под удар.

- Позвольте, позвольте, - запротестовал Рожковский. - Пожалуйста... Он взял дело, нашел нужный лист. - Свидетель Евгений Хромов, то есть брат обвиняемого, слесарь, причем высокого разряда, явно показывает, что сделал совершенно одинаковых два ножа. Я подчеркиваю: совершенно одинаковых, из равных полос стали.

- На этом ноже я и расколол Хромова, - вставил Жгутов. - Он как увидел его, вначале отпирался, мол, это другой нож, а потом ручки-ножки опустил и перестал барахтаться - Капитан усмехнулся. - А все эти штучки с поломкой и заточкой - адвокатская выдумка...

- А если не выдумка? - спросил я.

- Так почему же Иван Хромов раньше об этом не вспомнил? - сказал капитан.

- Да, - подхватил Рожковский. - Обвиняемый ни разу не заикнулся о том, что нож был укорочен. А времени у него было достаточно.

- Вы лично спрашивали его об этом? - поинтересовался я.

- Мне и в голову не пришло. Мало ли что он делал с ножом. Ведь не это существенно. И, уверяю вас, Захар Петрович, если бы на самом деле нож ломался, уж такое Хромов сообщил бы следствию сразу. Взрослый парень, отлично все понимает... Лично я уверен, что изъятый на квартире нож и является орудием убийства. Крови на нем нет? Просто отмыли. К сожалению, нам не удалось установить, каким образом этот нож вновь оказался в доме Хромовых. Заявление Евгения Хромова о якобы втором таком же ноже - легенда, придуманная с целью облегчения участи брата.

- Значит, вы тоже?..

- Категорически поддерживаю мнение Василия Егоровича, - кивнул в сторону капитана Рожковский. - И, вы знаете, мне даже нравится этот Белопольский. - Он с улыбкой посмотрел на Жгутова. - В отличие от товарища Жгутова я ценю находчивых людей. Но ведь у вас, Захар Петрович, были все возможности разбить доводы защиты. - Следователь положил растопыренную пятерню на папку с делом. - Вот здесь...

- Здесь, увы, Вадим Борисович, и без ножа хватает противоречий, ответил я ему.

Рожковский помрачнел.

- Хотя бы о самой ссоре, - сказал я. - Вот тут Хромов показывает... - Я нашел нужное место. - "Я ударил его ножом в бок, и Краснов крикнул: "Ну и сволочь ты!" А в другом месте, - я перелистал дело. - "Я ударил Краснова ножом в живот, он сказал: "Подлец ты, Ванька!" Или еще. Здесь обвиняемый говорит, что ударил Краснова ножом, и тот упал на колени. А тут - Краснов пятился от Хромова, и последний наносил ему удары ножом...

- Что же тут противоречивого, - еле сдерживаясь, произнес Рожковский. Хромов находился в состоянии аффекта. Детали у него выпали из памяти.

- На допросах он не был в состоянии аффекта, - возразил я. - И сообщал детали довольно четко. Но почему-то по-разному...

- Ну, знаете! - развел руками следователь. - У нас не аптека.

- А точность нужна не меньшая, - сказал я. И обратился к Жгутову. Василий Егорович, как же так получилось, что на место происшествия не был вызван работник прокуратуры?

- Мы звонили, - спокойно ответил капитан. - Никого не было.

- Дежурила Гранская, - пояснил Рожковский. Гранская - это наш второй следователь. - Она в это время была вызвана на другое происшествие.

- Могли позвонить Званцеву.

- Его не было в городе, - опять за Жгутова сказал следователь.

- А вам? - посмотрел я на Рожковского.

- Меня не было дома. Ведь в конце концов я имею право на отдых...

Замечу, что в дальнейшем я твердо взял за правило: о каждом происшествии, требующем присутствия работника прокуратуры, меня ставили в известность в любое время дня и ночи. И, если не выезжал из города, в прокуратуре и в милиции всегда знали, где меня найти...

- Я уверен, - сказал Рожковский, - что дополнительное расследование ничего нового не даст. - Он подумал и добавил: - Существенного. Лишняя трата времени и сил. А времени у меня и без того в обрез. Сами знаете, какие трудности в деле об ограблении базы...

- По-моему, Вадим Борисович, с таким настроением вам не стоит снова заниматься делом Хромова, - сказал я.

Рожковский закашлялся, смотря куда-то вбок.

- Значит, другому поручите? - Голос его дрогнул.

- Да, Вадим Борисович. Это мое право, и я им воспользуюсь.

- У меня тоже есть права обжаловать ваши действия, - сказал следователь, поднимаясь.

Дополнительное расследование я поручил Инге Казимировне Гранской, молодому следователю, проработавшей к тому времени в прокуратуре всего год с небольшим.

После первого посещения Хромова Гранская пришла ко мне взволнованная.

- Захар Петрович, - устроилась она на стуле возле моего стола и нервно закурила сигарету, - ничего не могу понять. Хромов совершенно не хочет со мной разговаривать.

Гранская была, прямо скажем, очень красива. Кто-то в шутку назвал ее "мисс прокуратура". Одевалась она хоть и строго, но со вкусом, и даже форменная одежда красила ее. Уже одно это, казалось, должно было располагать к разговору с ней.

- Прямо так и отказывается? - удивился я.

- Говорит, все и так ясно, зачем опять эти допросы. Лучше, мол, дали бы срок и отстали.

- А может, он боится кого-нибудь или покрывает? - высказал я предположение.

- Не исключено.

- Хорошо, Инга Казимировна, давайте попробуем провести допрос вместе.

...Хромов вошел в следственную камеру настороженный. И, увидев, что Гранская не одна, растерялся.

- Присаживайся, Ваня, - сказала Инга Казимировна. - Захара Петровича ты знаешь по суду. Понимаешь, товарища прокурора, как и меня, интересуют кое-какие неясности. Было бы все ясно, не сидели бы мы тут с тобой.

Мне понравилось, что следователь нашла тон с обвиняемым: он был серьезный, доверительный, без тени заигрывания.

Хромов сел. Инга Казимировна начала допрос издалека: как он подружился с Красновым, что их связывало. По односложным и отрывистым ответам было очевидно - парень скован. А когда Гранская подошла к главному, к событиям на Голубом озере, Хромов разволновался.

- Что тут говорить, - произнес он, глядя, как на суде, в пол, - Димы уже нет. Как подумаю об отце и матери Димы - ужас берет. Не знаю, что бы с собой сделал.

- Да, им очень худо, Ваня, - кивнула Гранская. - И еще сознание того, что их сына убил его лучший друг...

Хромов молча сглотнул слюну.

- У нас сложилось впечатление, что ты о чем-то недоговариваешь, вступил в разговор я. - Подумай о родителях Димы. Они относились к тебе, как к родному. Им ведь тоже не безразлично, как и почему все произошло.

- Я хотел с ними встретиться, - поднял на меня глаза Хромов. Объяснить хотел. Но следователь сказал, что отец Димы разорвет меня на части.

- Здесь что-то не так, - сказала Гранская. Она нашла в деле недавний допрос отца Краснова, в котором тот показывал, что не верит в виновность Хромова и просит устроить с ним очную ставку.

Хромов прочел протокол, потом перечел еще раз. Растерянно перевел взгляд с Гранской на меня.

- А почему следователь говорил, что все наоборот? - с каким-то отчаянием произнес Хромов. - Почему? Если бы я знал! Значит, их я тоже обманул...

- В чем? - спросила Гранская.

- Не убивал я! Поверьте, не убивал! Честное слово!

- Хорошо, Ваня, успокойся и расскажи, как было дело, - сказала Инга Казимировна.

- Я расскажу, все расскажу... Вы только верьте мне... Это было уже почти в шесть вечера. Мы нарыбалились по горло. Да какая там рыбалка, вот такие окуньки, - показал он пол-ладони, - несколько плотвичек... Дима хотел их домой взять, коту... Ну, замерзли мы у воды. Пошли в рощу, развели костер. Допили вино... Я люблю с огнем возиться. Полез на дерево за сухими сучьями, а Дима куда-то отошел. Сухая ветка попалась крепкая. Провозился я с ней, чуть на землю не ухнул. Вдруг слышу, Дима с кем-то базарит. Глянул вниз, а он с каким-то мужиком. Я стал спускаться. Ветка, что я отломил, за другие цепляется. Спрыгнул я, смотрю, Дима держится за живот и грудь и кричит мне: "Ваня, он меня зарезал!" А по рукам и ногам у него кровь течет...

Хромов замолчал.

- Дальше, - сказала Гранская.

- Я бросился к Диме, хотел подхватить. Он упал. Куда делся тот мужчина, не знаю. Мне все почему-то казалось, что Диме мешают комары и он не может их отогнать. Я накрыл его рубашкой... Побежал туда, сюда, никого нет. Выскочил на тропинку, какие-то люди идут. Я крикнул: "Друга моего зарезали!" А дальше все смутно... Какая-то девушка успокаивала меня: "Ты же мужчина, возьми себя в руки..." Потом милиция приехала, меня увезли...

Он опять замолчал.

- Описать того мужчину можешь? - спросила Гранская.

- Я его не разглядел. Помню только, борода у него. В галифе, кажется. Пожилой. Вот и все.

- А куда ходил Краснов, когда ты был на дереве? - спросил я.

- Не знаю.

- Почему ты обо всем этом не говорил раньше следователю и на суде? - Я постарался спросить это мягко, но в то же время и требовательно.

- Я говорил капитану Жгутову и следователю. Но они не поверили. А один со мной в камере сидел, Колесник его фамилия, посоветовал не тянуть волынку и признаться. Ну, я решил: раз так, зачем время тянуть, лучше в колонии вкалывать, чем мучиться в камере и на допросах...

На следующий день Инга Казимировна еще раз подробно допросила Хромова. Потом встретилась с родителями Краснова и говорила с матерью и братом обвиняемого.

Теперь были две версии: первая (старая) - убийство Краснова совершено Хромовым на почве ссоры, и вторая (новая) - убийство совершено незнакомым человеком в галифе и с бородой.

Гранская пришла ко мне посоветоваться насчет составленного ею плана оперативно-следственных мероприятий. В нем предусматривался тщательный допрос работников райотдела милиции, которые выезжали на место происшествия, проверка всех документов, составленных по этому случаю; надо было ознакомиться с лицами, доставленными 20 мая в медвытрезвитель, поговорить с отдыхающими в тот день в профилактории машиностроительного завода, расположенного неподалеку от Голубого озера, а также с пенсионерами, обычно посещающими березовую рощу возле озера, не видели ли они человека, описанного Хромовым. Запланировано было также допросить некоего Колесника, с которым находился в одной камере 20 и 21 мая обвиняемый Хромов. Правда, Колесник месяц назад был осужден народным судом и теперь отбывал срок наказания в одной из колоний, но разыскать его не представляло большой сложности.

Всего в плане было 24 пункта. К расследованию был подключен инспектор уголовного розыска младший лейтенант Юрий Александрович Коршунов, который оказался весьма толковым, объективным и принципиальным.

Едва только Гранская и Коршунов приступили к выполнению намеченного плана, как приехал прокурор следственного отдела областной прокуратуры Владимир Харитонович Авдеев. По письму Рожковского и Жгутова, в котором они оспаривали мои действия.

Я уже ждал проверки, потому что ей предшествовал звонок прокурора района. Званцев обвинил меня в горячности и скоропалительных решениях и предложил, пока не поздно, направить кассационный протест в областной суд, чтобы отменить определение нарсуда. Я сказал, что сам поддержал ходатайство защиты.

- Неужели вы не понимаете, - возмутился Алексей Платонович, - что рубите сук, на котором сидите! А авторитет прокуратуры?..

- Авторитет прокуратуры только повысится, если мы исправим свою же ошибку, - сказал я. Так меня учил профессор Арсеньев в институте, так учил и Руднев, первый прокурор, с которым мне пришлось работать в Ростовской области. Ведь прокуратура осуществляет высший надзор за строгим соблюдением законов.

- Эх, Захар Петрович, - невольно вырвалось у Званцева. - Я же вас предупреждал... Ладно, Захар Петрович, может быть, все еще уладится. Честно говоря, мне хотелось бы с вами сработаться.

Эта заключительная фраза поставила меня в тупик: что он хотел сказать? На всякий случай оставил возможность "простить" мне всю эту историю?

В одном я мог согласиться с прокурором: возвращение дела на доследование - это ЧП. И за такие вещи начальство, естественно, спасибо не скажет. Но ведь это и сигнал, что в прокуратуре ослаблен надзор за следствием. Наши ошибки касаются прежде всего людей! И такие ошибки слишком дорого стоят - чьих-то судеб...

Владимиру Харитоновичу Авдееву было тридцать пять лет. Худощавый, с внимательными серыми глазами, но в то же время несколько стеснительный, он не производил впечатления грозного областного начальника, приехавшего казнить или миловать. Впрочем, казнить или миловать - это будет решаться потом, после его проверки. Он так и подчеркнул, что приехал разобраться.

Авдеев ознакомился с делом и вызвал всех одновременно - Рожковского, Жгутова, Гранскую и Коршунова. Меня, естественно, тоже. Разговор происходил в кабинете прокурора.

Рожковский и Жгутов снова настаивали на том, что следствие, проведенное до суда, представило исчерпывающие факты и материалы, изобличающие Хромова в убийстве.

- Вместо того чтобы заниматься сомнительными догадками, - добавил Жгутов, - суду надо было вынести частное определение в адрес дирекции строительного техникума. Учащиеся пьянствуют, в общежитии случаются кражи...

- Мне кажется, Василий Егорович, - сказала Гранская, - разговор у нас о другом. И скажу я нелицеприятно. Можно? - посмотрела она на Авдеева.

- Слушаю вас, - кивнул Владимир Харитонович.

- По-моему, ошибка была допущена, потому что расследование сразу велось только по одной версии.

- А к чему другая? - усмехнулся Жгутов. - Если все сразу очевидно...

- Вам Хромов говорил о том, что убийство совершил другой человек? спросил у капитана Авдеев.

- Ну, говорил.

- Так почему вы не проверили его первую версию? - сказала Инга Казимировна.

- Хромов просто выдумал ее, - ответил за Жгутова Рожковский. - Он уже на следующий день отказался от нее. Потому что понял: факты - упрямая вещь.

- Или растерялся, - заметила Гранская. - А вы постарались воспользоваться этим.

- Зачем вы так говорите! - возмутился Рожковский. - Он и сокамернику признался в том, что убил... - Следователь взял дело. - С ним сидел Колесник, - пояснил он Авдееву. - Вот послушайте: "Хромов сказал, что он убил своего друга за то, что тот обозвал его "гусаком". - Следователь положил дело на стол и повернулся к Гранской. - Может быть, вы скажете, что я и этого Колесника подговорил дать мне нужные показания?

- Что бы там ни было, - ответила Гранская, - но у меня сложилось впечатление, что все поскорее хотели закончить дело и передать его в суд. Не дать парню опомниться...

- Инга Казимировна, вы сколько лет в следственных органах? - спросил Рожковский.

- Зеленая еще, хотите сказать? - с вызовом посмотрела на него Гранская. - Но ведь мало-мальски грамотному юристу станет ясно, что следствие велось однобоко!

- Я прошу, - гневно сказал Авдееву Рожковский, - я требую доказательств! И беспочвенные обвинения отвергаю.

- Чего мы только не применяли! - поддержал его Жгутов. - Всю, можно сказать, современную науку. Фотосъемку, выход с обвиняемым на место происшествия с магнитофоном. И так далее, и тому подобное...

- Технику тоже надо с умом применять, - не сдавалась Гранская. - Опять же возьмем выход на место происшествия. - Инга Казимировна взяла дело. Получается, что Хромов только подтверждал ваши выводы... И вообще ошибок в первоначальном следствии и оперативных действиях милиции было много.

- Факты? - потребовал Жгутов.

- Например, схема, которая была составлена на месте происшествия. Тут сам черт голову сломит. Плохо сориентирована даже по частям света. Расстояния между предметами указаны приблизительно. Бутылка, лежащая на земле, сфотографирована не полностью... Я не права? - спросила она капитана. Тот промолчал. - Дальше... Понимаете, - обратилась Гранская к Авдееву, оперативная группа приехала со служебно-розыскной собакой, но без проводника. Тот в это время отлучился из райотдела, и его роль выполнял шофер. Собака довела его до соседнего дома неподалеку, а зайти в дом шофер побоялся. Потому что никакого прикрытия не было...

- Это действительно промашка, - согласился Жгутов.

- И, к сожалению, не единственная, - продолжила Гранская. - Грубейшим просчетом было то, что такое важное вещественное доказательство, как хлеб, не было изъято с места происшествия. А ведь по нему можно было определить особенности ножа, который потерялся. Кстати, еще одно ваше упущение.

- Мы его искали, - ответил Жгутов. - Но там столько перебывало народа...

- Теперь о личности обвиняемого и убитого... - Гранская стала говорить более спокойно.

- Ну, уж это, простите, выявлено досконально! - развел руками Рожковский.

- А я говорю, что нет, - возразила Инга Казимировна. - Отец и мать Краснова в один голос заявили: они не верят, что их сына убил Иван Хромов. Вы знаете, почему Хромов дружил с Красновым? И только с ним? Да потому что Дмитрий его жалел. Из-за его физического недостатка.

- А я понял так, что Хромов был у Краснова на побегушках, - сказал Жгутов.

- Понимаете, - обратилась Гранская к Авдееву, - как увидела я у Красновых кошку без ноги... - Инга Казимировна покачала головой.

- А при чем тут кошка? - буркнул Рожковский.

- Дима не мог пройти равнодушно мимо искалеченного животного... Скворец у них дома с поломанным крылом. Собаке пацанва выбила глаз - тоже подобрал... Нет, мне трудно поверить, чтобы у Краснова повернулся язык обидеть приятеля из-за физического недостатка. Просто невозможно! И поэтому...

- Простите, Инга Казимировна, - перебил ее Рожковский, - вы себе противоречите.

- В чем?

- Обвиняете меня, что я увлекся только одной версией. А сами? Насколько я понял, вас заворожил рассказ Хромова об этом мифическом бородаче в галифе.

- Нет, я не утверждаю, что это и есть убийца. Но надо проверить.

- А факты? Где они? - спросил Рожковский.

- У Юрия Александровича есть, - кивнула Гранская на молчавшего до сих пор Коршунова.

Жгутов с любопытством посмотрел в его сторону.

Младший лейтенант смутился.

- Я с одними пенсионерами беседовал. Два старых грибка... Они в тот вечер сидели на скамеечке неподалеку от той самой полянки, где произошло убийство. Их излюбленное место отдыха... Они показали, что какая-то женщина, проходя мимо них, сказала: "Там поссорились какой-то мужик с парнем. Выпившим. Не было бы беды". Они глянули, куда она показала: на тропинке стояли два человека. Один в плавках, другой одетый... А через некоторое время паника: убийство...

- Фотографию Краснова им предъявляли? - вырвалось у меня. Этого обстоятельства я еще не знал. Инга Казимировна не успела рассказать.

- Старички точно сказать не могут, все-таки было не рядом...

- А что это за женщина, которая обратила внимание стариков на ссорящихся? - спросил я.

- Приметы есть. Ищу, - коротко ответил Коршунов.

- Какой-то одетый вел разговор с кем-то раздетым, - иронически заметил Рожковский. - Так можно что угодно за волосы притянуть. На озере в этот день были сотни людей. Между прочим, и в плавках, и в одежде...

- Возможно, это и напрасный ход, - согласился Коршунов. - Но проверить мы обязаны...

Проспорили часа три, так друг друга и не переубедив.

Авдеев в заключение сказал:

- То, что Измайлов передал дело другому следователю, - это его право. Может быть, товарищ Гранская найдет более убедительные доказательства и факты, подтверждающие виновность Хромова. - Владимир Харитонович помолчал и добавил: - Или его невиновность...

После разговора с Авдеевым Гранская и Коршунов с головой окунулись в работу. Ими были опрошены десятки людей, направлено множество запросов, просмотрена масса документов, которые могли бы пролить хоть какой-нибудь свет на личность предполагаемого преступника. Ивану Хромову предъявляли для опознания фотографии подозрительных лиц, но среди них не было человека, который, по его словам, убил Краснова.

Не оставляла Гранская без внимания и первоначальную версию. По ней тоже велись следственные и оперативные действия.

Инга Казимировна нервничала, однако старалась не показывать этого. И все-таки не выдержала и как-то пришла поделиться.

- Мне даже стали сниться бородачи, - с грустью призналась она. - Я, наверное, знаю теперь всех мужчин в городе, которые носят бороду. Вообще-то их раз-два и обчелся.

- А как насчет той женщины, которая подходила к пенсионерам и сообщила о ссоре? - поинтересовался я.

- В том-то и дело, Захар Петрович, никак не можем ее найти. Ведь невозможно же опросить всех жителей Зорянска! - сокрушенно произнесла Гранская.

И тут я вспомнил, как, расследуя свое первое дело, рассказал о нем на лекции в клубе, и, на мое счастье, объявился очень важный свидетель. Правда, в данном случае требовалось довести информацию до более широкой аудитории.

- Что, если попробовать через газету? - предложил я.

- Это было бы здорово! - загорелась Инга Казимировна.

Я тут же набрал номер телефона редактора нашей местной газеты "Знамя Зорянска" и изложил ему просьбу. Он в очень деликатных выражениях попытался убедить меня, что подобная публикация вряд ли возможна. Во-первых, в его практике такого не случалось, а во-вторых, правильно ли будет использовать печатный орган в этих целях...

- Каких? - спросил я напрямик, чувствуя, что редактор боится взять на себя ответственность.

- Возможно, где-нибудь за рубежом такой материал и привлек бы газетчиков... А нам, по-моему, ложная сенсационность не к лицу...

Однако он дал понять, что, если будет указание свыше, тогда другой разговор.

Я решил не сдаваться. Позвонил в райком партии Железнову, заведующему отделом пропаганды и агитации. Он назначил встречу в тот же день.

- А как насчет Колесника? - продолжил я беседу с Гранской.

- Вы о том, что сидел в одной камере с Хромовым?

- Да. Нашли?

- Разыскать разыскали, а вот съездить... Сами видите, сколько здесь дел.

- Берите командировку, Инга Казимировна. Поезжайте.

Я отправился в райком. Егор Исаевич Железнов выслушал меня внимательно и мою идею обратиться через газету к общественности в принципе одобрил, пообещав согласовать этот вопрос с первым секретарем райкома.

Дня через два раздался звонок от Железнова. Он сообщил, что первый секретарь дал свое "добро". Гранская в это время была уже в командировке: уехала в колонию, где отбывал наказание Колесник. Время терять не хотелось, и мы вместе с младшим лейтенантом Коршуновым составили сообщение для газеты. В нем просили дать любые сведения в прокуратуру об убийстве на Голубом озере, а также привели описание внешности женщины, беседовавшей с пенсионерами о ссоре неподалеку от места происшествия, с тем, чтобы помогли ее разыскать.

Звонков было много. Приходили и лично. Однако ничего интересного не сообщили. Во всяком случае такого, что еще не было бы известно по делу.

На четвертый или пятый день, уже не помню точно, в моем кабинете появилась старушка.

- Не нашу ли Ульяну разыскиваете? - спросила она. - Мне соседка сказывала, что про нее в газете пропечатали. Как одета, волосы, все сходится.

Я попросил старушку представиться.

- Фокина я. А Ульяна - моя сноха.

- Почему она сама не пришла?

- К родным поехала, в Калининскую область. Мать у нее захворала, а присмотреть некому. Когда паренька на Голубом озере зарезали, Ульяна там вместе с мужем, то есть моим сыном, была.

Я спросил у Фокиной, где работает ее сын, и позвонил ему на работу. Тот пришел в прокуратуру.

- Да, - подтвердил Фокин, - в тот день, 20 мая, мы были на озере. Купались. Примерно в шесть часов вечера решили вернуться домой. Ульяна пошла в рощу переодеться. Когда вернулась, сказала, что там спорят двое. Мол, может дойти до драки... Мы сели на велосипед, я за руль, она на багажник. И надо же, зацепились за корягу. Свалились в яму. И смех и грех. Ульяна платье запачкала, а у меня штанина порвалась. Вернулись на берег. Ульяна смыла грязь. Тут послышались крики: парня убили. Пока мы с женой провозились, пока добрались до того места, там уже милиция. Народищу! У жены платье мокрое, у меня брюки порваны. Неудобно. Ну, мы и поехали домой...

- Она вам не описывала тех двоих, что ссорились?

- Нет. Сказала только: старый с малым связался.

Я взял у Фокина адрес родителей жены в Калининской области.

Оперуполномоченный Коршунов выехал туда с фотографией Дмитрия Краснова.

- Ну, рассказывайте, - попросил я Гранскую, когда она вернулась из командировки в колонию.

- Этот Колесник, что сидел в камере с Хромовым, тертый калач. Третья судимость. Говорит, всегда рад помочь следственным органам. - Инга Казимировна улыбнулась. - В его устах это звучало довольно забавно.

- И что же он сообщил нового?

- Кое-какие подробности. Говорит, Хромов вел себя в камере заносчиво. Якобы пригрозил Колеснику, что в случае чего он, мол, разделается с ним.

- По какому поводу?

- У них произошла какая-то стычка. По словам Колесника, Хромов сказал ему: "Я одного уже порешил, так что мне ничего не стоит отправить на тот свет и тебя".

- А помните, что Хромов сообщил нам? Якобы признаться в убийстве посоветовал ему Колесник. Что он сказал об этом?

- Колесника по его делу допрашивал тоже Жгутов. Колесник и рассказал капитану о том, как угрожал ему Хромов. Тогда, по словам Колесника, Жгутов сказал: "А нам он не хочет признаваться. Себе же делает хуже". Колесник вернулся в камеру и посоветовал Хромову сознаться. Да, одна деталь. Колесник попросил перевести его в другую камеру.

- Почему?

- Говорит, боялся. Вдруг Хромов действительно что-нибудь сделает ему?

- Перевели?

- Да.

- Что же получается, Инга Казимировна?

- Приходится пока признать, что у моего коллеги Рожковского, несмотря на просчеты, позиция весьма убедительная...

- Значит, Иван Хромов все придумал? И откуда он взял такие подробности - борода, галифе? Нафантазировал?

- Я тоже об этом думала. Допустим, Хромов действительно убил. Попробуем проследить ход его мыслей и линию поведения. Ему нужно сочинить правдоподобную ситуацию. Врать ведь тоже надо умеючи, не путаться, не плавать в своих показаниях. Значит, надо придумать точные, легко запоминающиеся детали. Борода и галифе - это крепко западает в память.

- Все-таки не отказываетесь окончательно от мысли, что Жгутов и Рожковский правы?

- Помните, что сказал Авдеев? Если мы со всей очевидностью докажем, что убийца Хромов, то наша задача и в этом случае будет выполнена...

Вернулся Коршунов. Ульяна Фокина опознала по фотографии Краснова и показала:

"Этот высокий и симпатичный паренек был в плавках. По-моему, выпивши. Он стоял на тропинке с пожилым мужчиной, и оба сильно спорили. Парень в плавках сказал что-то вроде: "Тебе, дедушка, надо манную кашку лопать". А тот ему в ответ: "Я тебе покажу, сосунок! Кровавой юшкой умоешься!" Мужчина был с бородой и в галифе..."

Совпадало и время скандала - около шести вечера, незадолго до убийства.

- Значит, бородач был! - торжествовала Гранская. - И это не плод воображения Хромова.

Мы обсуждали привезенные младшим лейтенантом сведения втроем.

- А более подробное описание внешности этого мужчины Фокина привела? спросил я Коршунова.

- Какие глаза, нос, волосы - не помнит, - ответил Коршунов.

- Что же, у него только одна борода и была?

- Самая яркая примета забивает все остальные, - пояснила Гранская.

- А борода, говорит, знатная. Окладистая, густая, до груди.

- Все это хорошо, - сказал я. - Но пока только установлено, что мужчина, описанный Хромовым, тоже был в тот день на озере. Но вот убийца ли он?

- А ссора? - сказала Гранская. - Угрожал он Краснову недвусмысленно.

- Ну и что? Ребята выпили. И еще других задирали. Я вот что думаю: а мог ли Хромов раньше увидеть этого бородача?

- Мог, конечно, - пожала плечами Гранская.

- Вот именно. Как себя люди ведут на отдыхе? На пляже, в парке? Глазеют друг на друга. Увидел Хромов мужчину с бородой, и его образ запомнился. А когда выдумывал версию, кто убийца, память и подсунула его... Логично?

- Вполне, - согласилась Гранская. - Но слишком рядом два события скандал и убийство.

- Совпадение. Разве не бывает?

- Бывает, Захар Петрович, все бывает... Но почему я не должна верить Хромову?

- Не о доверии идет речь. Просто нам нельзя ошибаться, - сказал я. И добавил: - Во второй раз. Мне не хочется, чтобы эти каверзные вопросы задавали вам другие. Подумайте сами, если тот мужчина поднял нож на молодого человека, значит, у него было отчаянное состояние.

- Он тоже мог быть выпивши. У некоторых, к сожалению, как считается: отдых без пьянки - не отдых...

- Фокина сказала, что, по ее мнению, мужчина с бородой был трезвый, сказал Коршунов.

- Видите, Инга Казимировна, тоже не в вашу пользу. Мало вероятно, что пожилой трезвый человек ни с того ни с сего пошел на убийство. Ну, оскорбил его подвыпивший молокосос. Ругнул бы он его и пошел дальше, не стал бы связываться...

- Смотря из-за чего ссорились...

- Пока могут быть только догадки. Ищите, ищите настойчиво. Время еще есть. Но не очень много, - предупредил я следователя.

Что и говорить, дело было сложное, а время упущено. Положение Гранской усугублялось тем, что над ней довлели ошибки и просчеты прежнего следствия. Но все-таки упорный труд Инги Казимировны и Коршунова начал приносить плоды. Первой победой было то, что удалось отыскать Фокину. Правда, большую роль тут сыграла помощь прессы. Кстати, редактор позвонил мне и сообщил, что благодаря прокуратуре интерес к газете "Знамя Зорянска" резко повысился. И каждый экземпляр того номера, где было наше сообщение, ходил по рукам...

Вторую победу можно было целиком отнести на счет стараний оперуполномоченного уголовного розыска Коршунова.

Как-то ко мне пришли две взволнованные женщины. Обе в слезах.

- Товарищ прокурор, помогите отыскать наших пацанов, - сказала одна из них.

- И просим строго наказать этого Коршунова, - добавила вторая.

- Да вы присядьте, - сказал я. - И говорите по очереди. Кто вы? Какие жалобы?

- Я Прошкина, - сказала первая.

- А я - Семячко. Такая моя фамилия. Это все он, Коршунов, их настропалил. Совсем мальцам головы вскружил. Целыми днями где-то пропадали, все шушукались, сходки под обрывом устраивали. А теперь вот и вовсе пропали...

- Может, их какие бандиты зарезали? - залилась слезами Прошкина.

- Если милиции что нужно, пусть сама ищет. Это же дети малые, их любой может обидеть, - подхватила Семячко и тоже заплакала в голос.

В комнату заглянула встревоженная секретарша. С ее помощью мне кое-как удалось успокоить женщин.

Из их рассказа я понял: в поселке Вербном (так называется район города, примыкающий к Голубому озеру) последнее время часто бывал Коршунов, о чем-то беседовал с тамошней детворой. И вот вчера сыновья этих двух мамаш, двенадцатилетний Витя Прошкин и десятилетний Костя Семячко, пропали. Соседские ребята не знают, где они.

Я сказал двум родительницам, что мы разберемся, отпустил их и вызвал младшего лейтенанта.

- Вот незадача, Захар Петрович, - огорчился Коршунов. - А Витю и Костика я запомнил. Шустрые ребята.

- О чем это вы с ними беседовали?

- Нож, товарищ прокурор. Я как рассуждал: принадлежащий Ивану Хромову нож не нашли. Ведь поисками наши товарищи занимались на следующий день после убийства. Возможно, нож подобрал кто-нибудь из мальчишек. Ну, поговорил с местной пацанвой. Показал им нож, который изъяли у брата Хромова, они ведь одинаковые. Спросил у ребят: есть ли у кого-нибудь такой же. Если увидят, пусть сообщат мне.

- А родителей поставили в известность, кто вы и что вы?

- Конечно. Но я не могу понять, почему они связывают исчезновение мальчиков с моими оперативными действиями? - удивился младший лейтенант.

- Напуганы. Говорят, у мальчишек только и было разговоров, что о ноже. Боятся, как бы их дети не пострадали от руки того, кто убил Краснова.

- Надо же выдумать такое!

- Как бы там ни было, Юрий Александрович, если вы эту кашу заварили, то вы ее и расхлебывайте.

- Постараюсь, Захар Петрович.

На ноги была поднята милиция. Двух путешественников отыскали на следующий день в деревне Желудево, что километрах в десяти от Зорянска. Доставили их ко мне. И пока машина ездила за родителями, Юрий Александрович угощал мальчуганов лимонадом с пряниками. Костя Семячко (а он действительно походил на семечко - кругленький, черненький), хотя и был моложе, но оказался бойчее своего товарища.

- Мы узнали, - рассказывал он с набитым ртом и со стаканом в руке, что такой ножик, какой показывал дядя милиционер, - Костя кивнул на Коршунова, - видели у Борьки, у которого мать буфетчица. Он нашел его на Голубом озере. Ну, мы двинули к Борьке. А он говорит, что махнулся, сменял этот ножик на зажигалку, длинная такая, крышка откидывается. Борька сказал, что с Лопухом. Это Лешка Крысин. А он сейчас в пионерлагере "Сокол", около Желудева... Дядя милиционер ведь говорил, что это очень важно. Мы с Витькой поехали на автобусе. А Лешка говорит, что сменял нож на фонарик, дать бы ему как следует... А пацан тот из Желудева, Семка его звать. Он только вчера вечером приехал, - тараторил Костя. - К бабке ездил, в Житный.

- Какой Семка? - уже запутался Коршунов.

- У кого ножик теперь был. Мировой пацан. Ничего за него не взял, положил нас спать на сеновал и молока с оладиками принес.

- А утром мы пошли на дорогу, чтобы домой ехать, и милиция приехала, продолжал Прошкин, потому что Семячко откусил слишком большой кусок пряника.

- И хорошо, - завершил Костя. - А то у нас на автобус денег не было.

Венцом подвига двух мальчишек было то, что они привезли нож, оставленный Хромовым в березовой роще возле Голубого озера.

Нож этот в числе других предъявили обвиняемому, а затем его брату Евгению. Они его опознали. Потом оба ножа - приобщенный к делу и тот, который отыскали Костя и Витя, - были направлены на экспертизу. Она установила, что лезвия и наборные ручки обоих выполнены из аналогичных материалов и одним мастером.

Пожалуй, самым важным обстоятельством явилось то, что нож, который Иван Хромов брал с собой 20 мая на Голубое озеро, был действительно укорочен почти на три сантиметра. После повторной судмедэкспертизы Хлюстова дала категорическое заключение: убийство совершено другим ножом, с более длинным лезвием, или ножом, у которого между лезвием и рукояткой нет ограничителя, какой имелся у найденного ножа, принадлежащего обвиняемому.

Гранская вынесла постановление об освобождении Ивана Хромова из-под стражи и прекращении против него уголовного преследования. Я его утвердил (хотя прокурор Званцев, который позвонил из Москвы и поинтересовался, как идут дела, сделал мне замечание: настоящий преступник еще не найден, и вообще обстоятельства не совсем ясны...).

И вот у меня в кабинете Хромов вместе с Гранской.

- Скажи, Ваня, откуда все это: и твое "признание" в убийстве, и эта якобы ссора с Красновым из-за того, что он обозвал тебя "гусаком"? спросила Гранская.

- Колесник... Ой, противный мужик! Когда меня привели в камеру, стал бахвалиться, что он "вор в законе" и я должен уважать его и слушаться. Не то разговор со мной будет короткий. Я сначала струсил. Слышал, что в тюрьме есть паханы, которым надо подчиняться. Колесник мне на голову и сел, помыкал мной. Говорю - ругается, молчу - тоже недоволен. Половину еды отбирал... В камере жарко было, я расстегнул рубашку. Он увидел, какая у меня грудь, и обозвал "гусаком". Тут я не стерпел и говорю ему просто так, для устрашения: "За такие слова я своего дружка послал на тот свет, а тебя тем более не пожалею..." Он и отстал. Верно говорят, что в тюрьме берет верх тот, кто силу покажет.

- Насчет "вора в законе" он тебя на пушку брал, - сказала Гранская. Нет уже таких. Давил, как говорится, на психику. Выходит, он тебя пугал, а ты его.

- А что мне оставалось делать?.. Ну вот, значит, когда следователь сказал мне, что отпираться бесполезно, я решил: все равно мне никто не поверит. И взял на себя вину. А когда следователь спросил, из-за чего мы поссорились, я вспомнил, как Колесник обозвал меня, и приписал эти слова Диме.

Итак, теперь оставалось только одно предположение - убийцей Краснова мог быть неизвестный мужчина с бородой и в галифе. Но кто он?

Оставались неизвестными и мотивы преступления. Может, какая-то старая обида или сведение счетов?

Выяснили, что в прошлом году Краснова ограбили - отняли часы и стипендию. Стали разрабатывать эту версию, но она оказалась бесперспективной. Потом Иван Хромов вспомнил, что Дима одно время дружил с девушкой, брат которой водился с сомнительной компанией. И эта линия не дала результатов.

Каждое воскресенье Иван Хромов, по просьбе Коршунова, ходил в клубы, кинотеатры, на стадион, короче, в те места, где бывает много народу. Авось случайно встретит и опознает убийцу. Но все было впустую.

- Не знаю, Захар Петрович, но, кажется, что-то забрезжило, - зашла как-то ко мне Гранская. - И с чего все началось? Сижу я на днях в парикмахерской, жду свою очередь. Из мужского зала выходит парень. Заходил с усами, а вышел без них...

- Осенило, как Архимеда в бане?

- Почти, - улыбнулась следователь. - Понимаете ход моих мыслей?

- Да. Хотите сказать, сам факт, что преступник сбрил бороду, дает возможность...

- Вот-вот, - кивнула Гранская. - Но прежде еще нужно узнать, кто был с бородой, а кто нет. Каждый мужчина хоть раз в два месяца бывает в парикмахерской. И, как правило, у одного мастера. Мы с Коршуновым обошли все мужские парикмахерские, и в той, что напротив универмага, один мастер нам сообщил, что его клиент в конце мая вдруг сбрил шикарную бороду. А до этого отращивал и холил ее несколько лет...

- Нашли этого человека?

- Кажется, да. Парикмахер сказал только, что его называли "философ". Мы стали гадать, что могла бы означать эта кличка. Может, кто из наших городских интеллектуалов? Но оказалось, что он работает на машиностроительном заводе. Некто Решетников. Петр Касьянович.

- Кем работает?

- Тут, правда, кое-какие неясности. Или, скорее, административные хитрости. Оформлен токарем, а на самом деле художник в клубе завода. Решетникову 42 года. Но, судя по фотографии, выглядит старше своих лет.

- На фотографии он с бородой?

- К сожалению, нет, уже после того, как он расстался с ней.

- Хромову предъявляли?

- Да. Перед этим подрисовали бороду. На опознании Ваня сказал, что это он, тот самый мужчина. И добавил: кажется.

- Все-таки колеблется?

- Это понятно. Хромов видел его мельком да еще с дерева. Но я послала фотографию в Калининскую область. Если и Фокина опознает...

- Что удалось узнать о Решетникове?

- На заводе говорят, что он считает себя непризнанным гением. Окончил художественное училище. Женат третий раз. Жена тоже работает на заводе. Моложе его на двадцать лет. Чертежница в конструкторском отделе. Участвовала в художественной самодеятельности заводского клуба, в танцевальном кружке. Там и сошлись с Решетниковым. Как вышла замуж, кружок бросила.

- Дети есть?

- Нет. Женаты всего полтора года.

- Я бы начал с нее.

Инга Казимировна улыбнулась, посмотрела на часы.

- Через час у меня с ней встреча. Коршунов попросил вызвать ее в завком.

На следующее утро Инга Казимировна положила мне на стол протокол допроса свидетельницы Решетниковой Алевтины Степановны. Вот выдержка из него:

"20 мая мы с мужем Петром Касьяновичем Решетниковым отдыхали в заводском профилактории на Голубом озере. Приехал завклубом с женой и предложил устроить пикник на берегу озера, так как в самом профилактории распивать вино запрещается. С нами пошли еще двое человек. Взяли с собой еду и трехлитровую банку вина, у нас называют такую "долгоиграющая". Мой муж пил мало, он вообще не любит выпивку. Около шести часов вечера Петр захотел вернуться домой, потому что стало прохладно. Но остальные решили еще посидеть, и мы ушли одни. В парке нам встретился парень, молодой человек в плавках. Он стал заигрывать со мной. А когда муж обругал его, то с издевкой произнес: "Тебе, дедуля, на печи бы лежать. Будешь за своей внучкой по пятам ходить, так она и замуж не выйдет". Петр сказал мне, чтобы я шла вперед, он догонит. Парень был выпивши, но я не боялась: муж мог за себя постоять. Я пришла в профилакторий. Скоро подошел и Петр. Я спросила, что с парнем. Муж ответил, что ничего особенного, просто "пьяный воробышек". Так он говорил, когда видел подвыпивших подростков. Я заметила, что у мужа платком перевязана рука. Платок в крови. Я поинтересовалась, что это такое. Муж ответил, что споткнулся и поцарапал об сучок. Мы взяли свои вещи и поехали домой...

Вопрос: Когда вы узнали об убийстве на озере?

Ответ: На следующий же день, то есть 21 мая, когда пришла на завод. Там все об этом говорили.

Вопрос: А знает ли об этом ваш муж?

Ответ: Он узнал 21 мая тоже из разговоров на заводе.

Вопрос: 8 августа в газете "Знамя Зорянска" было опубликовано сообщение, обращенное к свидетелям убийства. Вы читали его?

Ответ: Нет, мы не выписываем "Знамя Зорянска" и ничего об этой заметке не слышали..."

- Ну а дальше? - спросил я Ингу Казимировну.

Она дала мне протокол опознания. Решетникова признала на фотографии парня, что приставал к ней на Голубом озере. Это был Краснов.

Гранская попросила утвердить постановление о взятии Петра Касьяновича Решетникова под стражу в качестве меры пресечения.

- Погодите, Инга Казимировна, - сказал я. - Понимаю, вам не терпится, но мне хотелось бы все-таки сначала допросить Решетникова. Ведь прямых улик у нас пока еще нет.

Согласившись со мной, Гранская вышла, но тут же вернулась растерянная.

- Он здесь, Захар Петрович.

- Кто? - не понял я.

- Решетников... Говорит, пришел с повинной...

У него было осунувшееся сосредоточенное лицо. И хотя глаза смотрели молодо, на лбу, на шее и возле глаз залегли морщины. Я представил его с бородой. Да, она, видимо, набавляла Решетникову еще лет десять, не меньше.

- Когда жена вчера рассказала мне, что ее допрашивал следователь, я все понял. И решил прийти в прокуратуру сам. Признаюсь в убийстве того парня. Кажется, его фамилия Краснов? - спросил Решетников.

- Дима Краснов, - подтвердила Гранская.

- Да, жаль. - Он посмотрел в окно отсутствующим взглядом и продолжил: Честное слово, жаль. Это какой-то рок. Надо же было ему вылезти из леса и нарваться на нас, Извините, мне трудно собраться с мыслями. Но прошу об одном: поверьте мне... В тот день, 20 мая мы пошли на озеро. Были еще завклубом с женой и его брат с товарищем. Ребята молодые, естественно, приударили за моей женой. Хиханьки да хаханьки. Я как на иголках. Тащу Алевтину домой - куда там. Порезвиться ей хочется. Чуть не влепил ей пощечину. Пошли. И надо же тебе - этот парень! Понимаете мое состояние? Меня всего трясет, а он - в самое больное место. Дедушкой обозвал. Я говорю жене: иди, мол, догоню... Честное слово, сначала у меня и мысли не было о ноже. Я бы и так его отколотил. Парень в чащу, я за ним. Думаю, пару горячих ему будет достаточно. Выскочили на полянку. Там костер горит. Парень, гляжу, осмелел. Поднял я голову, а его дружок на дереве дубину отламывает. Ну, думаю, двое на одного да еще с палкой... Плюс ко всему этот Краснов, что к Алевтине приставал, схватил откуда-то нож и на меня. Я защищался как мог. Он полоснул по запястью. И опять что-то обидное сказал. Дальше я не помню себя. Выхватил свой нож... Но поверьте, убивать я его не хотел...

Решетников замолчал.

- Ну а дальше? - сказала Гранская.

- Дальше? - Он потер лоб. - Рука в крови, нож тоже. Вернулся к озеру, обмылся, завязал руку платком. Догнал Алевтину...

- Неужели вы не поняли, что подросток все это спьяну, по глупости? спросил я.

- Периандр, древнегреческий философ, как-то заметил: "Наказывай не только за поступок, но и за намерение", - вздохнул Решетников.

Я, кажется, понял, почему его называли "философом".

- Ну, раз вы так любите древние мудрости, - сказал я, - то неплохо бы помнить и Пифагора: "В гневе ничего не говори и не делай".

- Я себя казню. Все дни и ночи...

- Когда вы 21 мая услышали об убийстве, вы связали это с тем, что произошло с вами на озере? - спросила Инга Казимировна.

- Связал. Да что там, все стало ясно сразу. А потом в газете прочел.

- С женой делились?

- Она не подозревала. До вчерашнего дня... А вообще я ждал, что это вот-вот раскроется. Но все не хватало силы воли пойти к вам...

ЭХО

В конце лета 1971 года группа народного контроля нашего Зорянского керамического завода вскрыла злоупотребления в отделе сбыта. Замешана оказалась и бухгалтерия. Все материалы были переданы в милицию для производства предварительного следствия.

Вел его молодой лейтенант Константин Сергеевич Жаров.

Взялся он энергично. И уже через неделю установил, что в хищениях на заводе главными виновниками были должностные лица этого предприятия, в том числе - бухгалтер Митенкова Валерия Кирилловна.

Помню то утро, когда следователь зашел ко мне - уже прокурору района с постановлением на обыск в ее квартире. Следователь намеревался заехать за Митенковой на завод и оттуда - в ее собственный домик, вернее полдома на самой дальней окраине города, именуемой Вербным поселком. Было серое дождливое утро...

Через час я услышал по телефону растерянный голос Жарова:

- Захар Петрович, вы не можете приехать на место происшествия?

- Что-нибудь серьезное?

- Очень. Митенкова отравилась...

- Жива?

- Умерла.

- Врача вызвали?

- Едет... А еще хотел сказать, что мы нашли человека...

- Сейчас буду, - ответил я, не став уточнять, кого они нашли.

Положив трубку, я с досадой подумал: не натворил ли молодой следователь что-нибудь по неопытности.

Через несколько минут мы уже мчались по направлению к дому Митенковой. А у меня все возрастало раздражение: зачем поручили это дело молодому следователю. Дать подследственной наложить на себя руки при обыске... Такого ЧП у нас прежде никогда не случалось. Как назло, "газик" с трудом полз по раскисшим улочкам окраины.

"Нашли человека"... Честно говоря, я сразу и не вник в эти слова Жарова и теперь размышлял, что бы они могли значить. Пожалел, что не расспросил подробнее. Так ошарашило самоубийство подследственной.

Возле ее дома стояла машина. Несмотря на дождь, к забору льнули соседи.

Жаров встретил меня у калитки. Промокший, озабоченный и виноватый. С козырька его фуражки капала вода.

- Про какого человека вы говорили? - спросил я.

- Сейчас увидите. Понимаете, лежал в сундуке...

Два трупа в один день - многовато для нашего города...

- В сундуке, как мумия... Старик.

Мы поскорее забрались на крыльцо под навес.

- Словно привидение... Ну и перепугал же он нас. Покойника так можно не испугаться...

- Живой, что ли? - приостановился я.

- Живой, Захар Петрович. В этом все и дело. И никаких документов у него не нашли...

- Ничего не понимаю.

- Я сам, товарищ прокурор, ничего понять не могу. Молчит или плачет. Плачет или молчит...

- Хорошо. - Я еле подавил вздох: мало нам самоубийства, так еще загадка какая-то...

Митенкова лежала на деревянной кровати. В комнате пахло камфарой и еще чем-то неприятным, резким.

Тут же хлопотали два санитара в мокрых халатах.

- Сюда мы ее уже потом перенесли, - пояснил следователь, указывая на покойницу. - Пытались откачать. А яд выпила она в чуланчике...

Я молча кивнул. Жаров был подавлен. Еще бы, допустить такую оплошность...

В комнате горела лампочка. Но от ее жидкого желтого света было еще тягостней.

В глаза бросился большой деревянный сундук с открытой крышкой. Я заглянул вовнутрь. Постель. Помятая простыня. Пикейное одеяло, сбитое в уголке. По тыльной стенке сундука проделан ряд отверстий...

- Где этот самый?.. - спросил я у Жарова.

- В соседней комнате.

- Давайте с ним познакомимся.

- Давайте, - сказал следователь. - А труп можно увезти?

- Если протокол осмотра готов, пусть увозят...

Мы прошли в другую комнату. Она была поменьше.

- Здравствуйте, Захар Петрович, - приветствовала меня судмедэксперт Хлюстова. - По-моему, здесь нужен психиатр, - растерянно произнесла она. Бьюсь уже полчаса, и ничего...

На стуле сидел сгорбленный дед. Лет семидесяти. Лысый череп с морщинистым лбом. И все лицо у старика было в морщинах и складках. Желтого, пергаментного цвета. Провалившийся беззубый рот. Что еще мне запомнилось мутные бесцветные глаза, слезящиеся и печальные.

На старике была ночная полотняная рубашка с завязочками вместо пуговиц и кальсоны.

- Скажите, как вас зовут? - видимо, в сотый раз спросила врач. - Ну, не бойтесь, вас никто не собирается обижать...

Лицо неизвестного было застывшим. Словно маска из воска. Только из уголка глаза выкатилась слеза и остановилась на середине щеки. Судмедэксперт, обернувшись ко мне, беспомощно развела руками. Мы вышли в комнату, где стоял сундук, оставив старика под присмотром милиционера. Санитары уже вынесли покойницу.

- Захар Петрович, - снова повторила Хлюстова, - тут нужен психиатр...

- Вызвали Межерицкого? - спросил я следователя.

- Так точно.

- А теперь расскажите по порядку.

- Ну, приехали мы с Митенковой. Позвали понятых. Смотрю, начинает нервничать. "Я, - говорит, - все сама покажу. Тут, в кладовке..." И направляется к двери. Я попросил Митенкову пропустить нас вперед. Она пропустила. Подошли мы к кладовочке... Пройдемте, Захар Петрович, - позвал Жаров.

Из сеней в чулан вела низкая дверца. Жаров щелкнул выключателем. Небольшая глухая комнатка была заставлена банками с солениями, маринадами, огородным инвентарем и другой хозяйской утварью. На полочках стояли склянки, бутылочки, баночки, коробки.

- Видите, здесь двум людям никак не поместиться, - как бы оправдывался следователь. - Она говорит: "Сейчас". Я вот здесь стоял, где вы, почти рядом... Она вошла, стала шарить на полках... Кто бы мог подумать?

- Мог бы, - сказал я, не удержавшись.

Жаров вздохнул:

- Да, ошибка, товарищ прокурор. Моя ошибка... - Он замолчал.

- Дальше.

- Как она успела отхлебнуть из бутылочки, ума не приложу...

- Где бутылка?

- Отправили на анализ. Сразу.

Я повернулся к судмедэксперту.

- Мне кажется, тиофос. Очень сильный яд, - словно продолжила рассказ Хлюстова. - От вредителей. Им многие пользуются на садовых и огородных участках... Они правильно действовали, - кивнула она на Жарова, - попытались прочистить желудок. Но, в общем, бесполезная штука. Она скончалась почти мгновенно. Я, конечно, ввела камфору. Массаж сердца, искусственное дыхание. Как говорится, мертвому припарка...

- Да, - перебил следователь, - перед смертью Митенкова успела сказать: "Он не виноват. Я сама..."

- Вы занесли это в протокол?

- А как же? - обиделся лейтенант. - Неужели думаете, я совсем уж?..

Я и сам почувствовал, что, может быть, зря так цепляюсь к нему. То, что случилось с Митенковой, могло случиться и у более опытного следователя.

Уверен, что этот урок Жарову - на всю жизнь. Но в данной ситуации это мало утешало.

- Хорошо, продолжайте, - попросил я.

- Когда товарищ Хлюстова констатировала смерть Митенковой, что нам оставалось делать? Не сидеть же сложа руки. Продолжили обыск... Дошли, значит, до сундука. Открываю его и, поверите, аж отскочил в сторону. Лежит человек и смотрит на меня. Как с того света... Домовой какой-то...

С легкой руки Жарова старика, прятавшегося в сундуке, мы между собой стали называть Домовым.

- И что он?

- Да ничего. Смотрит и все. Как ни пытались из него хоть слово вытянуть - молчит...

- Как вы думаете, - обратился я к судмедэксперту, - в чем дело?

- Может быть, шок? От испуга. Явно что-то с психикой... Борис Матвеевич приедет, он сразу разберется.

- Да, - протянул я, соображая, - когда-то он доберется сюда...

Межерицкий был главным врачом психоневрологического диспансера, расположенного в поселке Литвиново. Это километров двадцать пять от Зорянска. Пока он соберется, потом ехать по мокрому шоссе, по нашим непролазным улицам...

- Не раньше чем через час, - как бы читая мои мысли, подытожил следователь.

- Но я, увы, здесь бессильна, - развела руками Хлюстова.

- Понимаю, - кивнул я. - Так что можете ехать.

- Все-таки врач, - улыбнулась она. - Дождусь Бориса Матвеевича. На всякий случай...

- Обжегшись на молоке... - усмехнулся я. - Тогда, может быть, вы еще раз попробуете разговорить его?

- Попробовать можно. - Хлюстова прошла к старику.

- А мы, Константин Сергеевич, давайте побеседуем с соседями, что живут на другой половине дома.

- Пожалуйста, товарищ прокурор. Я посылал специально на работу за хозяином. Можно пригласить?

- Конечно.

То, что следователь проявил оперативность, вызвав соседей для опознания, было хорошо.

Все, кто ни заходил в дом - понятые, санитары, работники милиции, были мокрые от дождя. Сосед Митенковой, Клепков, появился на пороге сухой. Даже ботинки...

Он был напуган происходящим, держался настороже и при допросе говорил, обдумывая каждое слово.

- Этого человека не видал отродясь и никогда о нем не слышал, - сказал он по поводу Домового размеренно и с расстановкой. - А живу в этом доме седьмой год.

- Как он вам достался: купили или по наследству? - спросил я.

- Купил. Документы у меня имеются. В порядке. Могу принести.

- Потом. Если понадобятся... Вы часто заходили на половину Митенковой?

- Чтобы не соврать, раза два, может, заглянул. Но соседке это не понравилось...

- Давно это было? - поинтересовался я.

- Давненько. Только мы въехали. Дай, думаю, поближе познакомлюсь. Жить-то ведь рядышком, через стенку. Хоть и предупреждал бывший хозяин, что Валерия Кирилловна ни с кем не знается... И правда, дальше сеней не пустила. Я, впрочем, не обиделся. У каждого свой характер. Как говорится, кому нравится арбуз, а кому - свиной хрящик...

- У вас хорошо слышно, что творится на этой половине?

- Нет, не слыхать.

- Ни звука? - удивился следователь. - Я в большом живу, с бетонными перекрытиями, и слышно. А это самоделка...

- Конечно, когда она ночью ходила по комнатам, немного слышно. Ночью вокруг тихо, - поправился Клепиков. - Мы все с женой дивились: как это человек себя не бережет? Днем на работе и ночью отдыха не знает. Разве можно так жить? И ведь одна. Какие-такие особые хлопоты могут быть? Не скрою, удивлялись, когда же спит Валерия Кирилловна...

- А разговоров, других звуков? - снова спросил я.

- Такого не было, - признался сосед. - Даже ни радио, ни телевизора. В этом смысле - отдыхай в любое время, не беспокоят...

Скоро мы Клепикова отпустили. И через несколько минут он вышел со двора. В длинной, до земли, плащ-накидке. С капюшоном. Потому и был сухой...

- Что вы скажете, Константин Сергеевич?

- Странно, товарищ, прокурор, - ответил Жаров. - Судя по комфорту, старик прожил у Митенковой не один день. Посмотрите: даже дырочки для воздуха предусмотрены. И сделаны не вчера...

Хлюстова так ничего и не добилась от Домового. А Межерицкий все задерживался. Я уехал в райком, где меня ждали по другому поводу, но я, естественно, рассказал и о Домовом. Там очень заинтересовались этим случаем. Заинтересовались и в области. Строили разные предположения. Одни говорили, что Домовой - скрывающийся уголовник, другие - дезертир военных лет, а третьи считали, что несчастный старик - сам жертва преступления...

По городу поползли самые невероятные слухи, вплоть до объявления Домового святым мучеником.

Чтобы рассеять догадки и слухи, нужно было установить личность старика. Проверка была поручена следователю Жарову, а меня секретарь райкома, а потом и прокурор области просили "помочь и проконтролировать".

На следующий день следователь сидел у меня в прокуратуре с документами, какие удалось собрать за короткое время.

- Вот прежде всего материалы обыска, - сказал Жаров. - Весь дом перевернули. Чердак, подпол, все.

- Сначала о Митенковой, - попросил я, принимая от него папку.

- Возраст - около пятидесяти лет. В Зорянске проживает с тридцатого года. Полдома досталось от отца, ушедшего на фронт в самом начале войны и вскоре погибшего. Мать ее в июне сорок первого гостила у своих родственников в Полоцке. Пропала без вести. Брат Митенковой тоже ушел на войну в первые дни. Картина насчет него неясная. Похоронки или других каких-либо сведений о нем в бумагах покойной не обнаружено... На керамическом заводе Митенкова работала со дня его основания, то есть с сорок девятого года. До этого была учетчицей на хлебозаводе. Всю войну, вплоть до поступления на последнюю работу.

- Она не эвакуировалась?

- Нет. Прожила при немцах в Зорянске... Любопытные листовки сохранились у нее со времен войны. Вернее, фашистские приказы...

Читал я эти приказы с любопытством. И не без волнения. Первый листок был лаконичным.

"Приказ No 2

Все мужчины в возрасте от 15 до 60 лет обязаны явиться в жилуправление своего района, имея при себе удостоверение личности.

Штадткомендант Кугельгард.

Зорянск, 23 августа 1941 года".

Следующий - целое послание к населению.

"Приказ No 6

Каждый, кто непосредственно или косвенно поддержит или спрячет у себя членов банд, саботажников, пленных беглецов, евреев, партийных, советских работников и членов их семей или предоставит кому-нибудь из них пищу либо иную помощь, будет покаран смертью.

Все имущество его конфискуется. Такое же наказание постигнет всех, кто, зная об их месторасположении, не сообщит немедленно об этом в ближайшее полицейское управление, военному командованию или немецкому руководству.

Кто своим сообщением поможет поймать членов любой банды, бродяг, евреев, партийных и советских работников или членов их семей, получит 1000 рублей вознаграждения либо право первенства в получении продовольственных товаров.

Штадткомендант Кугельгард.

Зорянск, 2 октября 1941 года".

- Больше листовок нет?

- Только две.

- Хорошо. Мы к документам еще вернемся. Вы были на керамическом заводе, говорили с сослуживцами Митенковой?

- Кое с кем.

- Ну и что?

- Странная, говорят, была. В отпуск никогда никуда не ездила, хотя и предлагали ей как ветерану предприятия путевки в дом отдыха, санатории. Все отговаривалась, что надо копаться в огороде. И еще характерная деталь: никогда никого не приглашала к себе домой в гости. И сама не ходила. Короче, абсолютная нелюдимка...

- И это ни у кого не вызывало подозрений?

- Подследственная плохо слышала. Говорят, что глухие люди сторонятся других.

- Теперь она уже не подследственная, - сказал я. - А о тугоухих я тоже слышал, что они часто замкнутые...

- Для меня она пока подследственная, - вздохнул Жаров. - Хоть дело в отношении Митенковой прекращено, на допросах о ней частенько говорят...

- Небось валят на нее всю вину?

- Стараются изо всех сил...

- А вы как считаете?

- Сейчас, Захар Петрович, картина еще не полностью ясна. Через недельку доложу. Но, сдается мне, всем заправлял начальник отдела сбыта. Вывозился товар без накладных, пересортица и прочее. Разбираюсь, в общем.

- И все-таки она была замешана?

- Была.

- Значит, из-за этого решилась на самоубийство?

- Простите, товарищ прокурор, но опять же сейчас категорически утверждать...

- Ладно, подождем... Так как же с Домовым? Из найденного при обыске хоть что-нибудь приоткрывает завесу над его личностью?

Жаров развел руками:

- Ни одной фамилии. Фотография, правда, имеется. Посмотрите в папке...

На меня смотрел в витиеватом медальоне красавчик с безукоризненным пробором. Брови - изломанным разлетом, губы полные, чувственные и ослепительный ряд зубов. В вязь виньетки вплетены слова: "Люби меня, как я тетя". И подпись: "Фотоателье No 4 гор. Зорянска".

- Мастерская закрылась в пятидесятом году, - пояснил следователь. Никаких, конечно, следов от нее. Стояла на улице Кирова. Теперь на том месте кинотеатр "Космос".

- Этому портрету лет немало, - подтвердил я. - И все-таки вы его поисследуйте.

- Разумеется, товарищ прокурор... А еще двенадцать папок с нотами...

- Какими нотами?

- Написанными от руки. Я их вам не привез, вот такая кипа, - Жаров показал рукой метра на полтора от пола. - На чердаке лежали... А вот эти, он показал ноты, - в сундуке нашли, где Домовой жил. Всю ночь разбирал. Только названия и ноты. И опять же - ни даты, ни подписи, ничего. Причем названия написаны печатными буквами. Наверное, для понятности.

- Чьи это произведения?

- В музыке я, прямо скажем, не силен. Но известные имена, конечно, знаю. - Надо проиграть на аккордеоне, - уклончиво сказал Жаров.

- Вы играете? - Это была для меня новость.

- Немного, - смутился следователь. - В армии записался в самодеятельность. А вернулся, купил инструмент. Недорогой. Все собираюсь заняться, да нет времени...

- Что еще помимо нот?

- Два письма. Личного содержания. Судя по почерку и именам отправителей, - от двух разных людей...

Я ознакомился с письмами.

"Лера! Я хочу с тобой встретиться. Очень. Но как это сделать, не знаю. Могла бы ты опять приехать к нам? Все тебе рады, ты это знаешь. А обо мне и говорить нечего. Меня беспокоит тон твоего последнего письма. Вернее, твое настроение. С чего ты взяла, что мои чувства изменились? Этого не будет никогда. Более того, чем дольше я тебя не вижу, тем вспоминаю сильнее. Иной раз берет такая тоска, что готов бежать в Зорянск, лишь бы тебя увидеть. Пишу тебе чистую правду. А все твои сомнения, наверное, оттого, что мы редко встречаемся. Поверь, как только мы встретимся, поймешь: я по-прежнему (даже в тысячу раз больше) тебя люблю. Целую. Геннадий. Пиши обязательно. 12 апреля 1941 года. Гена".

"Лерочка, милая! Ты веришь в сны? Если нет, то обязательно верь. Верь! Мне приснился лес, и мы с тобой что-то собираем. Но мне почему-то все время попадаются грибы, а тебе - земляника. Хочу найти хотя бы одну ягоду, а все передо мной только боровики и подосиновики. Главное, ты идешь рядом и все время показываешь мне, какую большую сорвала ягоду. Потом мы попали в какую-то комнату, полную людей. И все незнакомые. Я потерял тебя. Вернее, знаю, что ты здесь, сейчас мы увидимся. Но мне мешает пройти лукошко. А кто-то говорит: "Смотрите, какая у него земляника!" Я смотрю, а у меня в лукошке не грибы, а земляника. Думаю, когда мы поменялись? Но ведь я точно помню, что мы не менялись. С тем и проснулся. Пошел для смеха узнать у одной старушки, что все сие означает? Она сказала, что земляника к добру, что если твое лукошко оказалось в моих руках, это к нашему обоюдному счастью. А грибы - плохо, особенно белые: к войне. Ну, насчет войны наверняка чушь. А земляника - правда. Я в это уверовал.

Напиши, может, и тебе я снюсь? Как? Старушка - настоящая колдунья, разгадает.

Жду с нетерпением ответа, крепко целую, люблю, твой Павел".

Даты не было. Я повертел в руках пожелтевшие от времени листки бумаги и спросил:

- Где обнаружили?

- В старой дамской сумочке, где хранились документы Митенковой: паспорт, профсоюзный билет, извещение о смерти отца и несколько семейных фотографий.

- Кто такие Геннадий и Павел, откуда писано?

- Неизвестно, - ответил Жаров.

Я разложил на столе шесть фотоснимков. Очень старых.

- А кто на семейных фотографиях, как вы думаете?

Жаров подошел и стал рядом:

- Это, конечно, вся семья Митенковых - мать, отец, дочь, сын. А тут отдельно брат и сестра... В общем, никого посторонних.

- Да, скорее всего это так.

- Симпатичная была Митенкова в молодости, - сказал следователь.

- Очень... Значит, всё?

- Пожалуй, всё.

- Маловато.

- Конечно, мало, - согласился Жаров. - Подождем, что сумеет сделать Межерицкий. Он опытный врач. Ведь когда-то же заговорит Домовой. Не может человек все время молчать...

...Борису Матвеевичу Межерицкому я тоже верил. Когда мы приехали в Литвиново, он к Домовому нас не пустил. И разговаривали мы у него в кабинете.

- Спит пайщик, - сказал Межерицкий.

Психиатр называл всех своих подопечных "пайщиками". Он усадил нас в удобные кресла, затянутые в чехлы, и начал балагурить в своей обычной манере.

- Спирт я тебе, Захар Петрович, не предлагаю, знаю, что любишь коньяк.

Я сделал жест, потому что если что и предпочитал к празднику, это хороший добротный портвейн. Хорошо - массандровский. Но врач, не моргнув, продолжал:

- А молодому человеку, - он кивнул на следователя, - пить рано.

Борис Матвеевич вообще не пил. Но шутил без тени улыбки на лице, что сбивало с толку Жарова.

- Борис Матвеевич, скажи откровенно: можно из старика что-нибудь выудить?

- Можно. Целый учебник по психиатрии. Амнезия, астения, атония, меланхолия... Неврастенический синдром. Психогенный или же на почве склероза мозга... Хочешь еще?

- А в переводе на русский?

- Прекрасный экземпляр неврастеника - это поймешь без перевода. Выпадение памяти. Забыл, что с ним. Все забыл. Общая слабость, отсутствие тонуса, тоскливое, подавленное состояние...

- Плачет или молчит... - вспомнил я слова Жарова.

- И не спит. Я приучаю его к седуксену... Одно, Захар Петрович, пока не ясно. Это из-за какой-нибудь психической травмы или от склероза, который, увы, вряд ли минет и нас... Кстати, по-моему, пайщику годков пятьдесят пять...

- Не может быть! Он же глубокий старик! - воскликнул молчавший до сих пор следователь.

- В его положении он еще хорошо выглядит, - сказал Борис Матвеевич. Мы с вами выглядели бы хуже. Ему мало было неврастении. Стенокардия... Неплохой набор, а? - Немного помолчав, психиатр спросил: - Кто же и где его так, сердешного, замордовал?

- Вот, ищем, - ответил я, кивнув на Жарова.

- И долго он жил в своем особняке? - Врач очертил в воздухе форму ящика.

- Не знаем, - коротко ответил я. - Мы о нем ничего не знаем. И, честно, надеялись, что поможет медицина...

- Да, загадка не из легких. - Межерицкий задумался. - Психиатру, как никому из врачей, нужна предыстория... Конечно, хирургу или урологу тоже... Но нам знать прошлое просто необходимо. Как воздух. Так что прошу уж любую деталь, малейшие сведения из его жизни от меня не скрывать.

- Разумеется, - подтвердил я.

От Межерицкого я вышел, честно говоря, несколько разочарованный. То, что сообщил Борис Матвеевич, могло задержать выяснение личности Домового на долгое время.

- Умный мужик, - сказал о враче Жаров, когда мы сели в "газик".

И мне было приятно, что мой приятель понравился следователю.

- Да, опытный психиатр, - кивнул я. - И если он пока не может нам помочь, значит, это так... Во всяком случае условия созданы все. Отдельная палата. Все время дежурит сестра...

- И вообще больница в красивом месте. - Жаров показал на прекрасный осенний лес, проплывающий за окном машины.

- По мне лучше в безводной пустыне, - откликнулся шофер, - чем в психиатричке...

Шофер Слава был парень крутой. И на все имел свое суждение. Иногда очень точное и справедливое.

- Это конечно, - подтвердил следователь. - Да какая больница может нравиться?

- И все-таки больницы нужно делать именно в таких местах, - сказал я. Природа лечит... - И вспомнил, что эти слова принадлежали какому-то древнему ученому.

- Выходит, - перескочил на другое Жаров, - Домовой теперь полностью на нашей совести...

- Само собой. Лечение лечением, а установление личности - наша задача. Не исключено, что Домовой - жертва преступления, может быть, и сам преступник, поэтому и скрывался, или...

Следствие по делу о хищении на керамическом заводе Жаров закончил довольно быстро и квалифицированно. Дело было передано в суд. Оставался загадкой только сам Домовой. Кто он? Сколько времени пребывал в сундуке и имеет ли отношение к самоубийству Митенковой?

Многое в этой истории непонятно. А сказать вернее - все. Но следователя больше всего заинтересовала гора музыкальных рукописей. Жаров предложил версию, что автором мог быть Домовой. А поэтому он засел за найденные произведения с аккордеоном в руках. Приблизительно четверть произведений была записаны на нотной бумаге фабричного производства. Она наиболее пожелтела. Остальное - на разлинованной от руки. Но и эта порядком старая.

Наш город недостаточно значителен, чтобы позволить себе роскошь иметь консерваторию. Не было даже училища. Музыкальная школа. Одна. Возглавляла ее с незапамятных времен Асмик Вартановна Бурназова.

Об Асмик Вартановне я вспомнил неспроста. Удивительный это был человек. Закончила Ленинградскую консерваторию и поехала в Зорянск простой учительницей музыки. Семейная традиция. Отец ее, обрусевший армянин, пошел в свое время в народ, учительствовал в земской школе.

По моему совету Жаров обратился к Асмик Вартановне за помощью. Старушка через несколько дней после того, как следователь доставил ей рукописные произведения, найденные у Митенковой, пригласила нас к себе домой. И начала с того, что взяла одну из папок и проиграла нам с листа небольшую пьеску.

- Прелюд, - пояснила она. - А вот еще. Баркарола.

Полилась грустная музыка. В комнату вошла осень. Неуютная, сырая, давящая. Одна мелодия варьировалась на разный лад. Тянулась долго, утомительно...

Наконец, последний затухающий аккорд. Асмик Вартановна без слов взяла другой лист. Бойко забегали пальцы по клавишам. Я, кажется, узнал знакомое: казачок. Но промолчал, боясь попасть впросак.

- Вариация на тему "Казачка", - сказала Асмик Вартановна. - Не плохо, не правда ли?

- Угу, - согласился следователь.

Бурназова взяла другую папку.

- "Симфония си бемоль мажор. Опус двенадцатый. Посвящается моему учителю", - прочла она и повернулась ко мне. - Я просмотрела клавир. Серьезное произведение. - И, отложив симфонию, поставила на подставку лист из следующей стопки.

При первых звуках Жаров оживился:

- Мне эта штука нравится.

- Мелодично, - согласилась Асмик Вартановна.

Я тоже с удовольствием слушал нехитрую пьесу. Красиво и понятно. Как песня...

- Как называется? - поинтересовался я.

- "Песня", - ответила она, не прерываясь.

- Да? - удивился я своей интуиции и прикрыл глаза. Звуки, аккорды, переходы уводили меня к чему-то дорогому и далекому. К тому, что осталось в памяти за чертой, именуемой "до войны". Мелодия неуловимо, но осязаемо напоминала песни предвоенных лет, сливаясь с образами смешных репродукторов-тарелок, наших школьных подружек с короткими прическами и в беретах, с аншлагами газет про папанинцев, Чкалова, Гризодубову, Стаханова...

Асмик Вартановна повернулась к нам на крутящемся круглом стуле.

- Еще что-нибудь сыграть?

- По-моему, достаточно, - сказал я. - Что вы скажете о музыке?

- В русских традициях. Но сейчас кое-кто считает это старомодным.

Старушка получше укуталась в шаль. Армянского в ней - нос. И еще глаза. Черные, как сливы, немного навыкате.

- Автора не знаете? - подключился Жаров.

- Не могу ничего сказать, - покачала она головой. - Что-то напоминает. Вот симфония. Есть что-то от Калинникова. Теперь ведь сочиняют под Прокофьева, Шостаковича, Хачатуряна. Одну минуточку...

Асмик Вартановна вспорхнула со своего стульчика и вышла из комнаты. Наверное, за какой-нибудь книгой по музыке.

- Значит, - сказал задумчиво следователь, - если все это насочинял Домовой, - отстал товарищ от современной музыки на много лет... Одну из нотных тетрадей я, между прочим, послал на экспертизу. Определить, какой комбинат выпустил бумагу.

- Хорошо... Но почему обязательно это его рукописи?

Жаров заерзал в кресле.

- Интуиция, - хотел отшутиться он.

- А вдруг он прятался оттого, что украл эти творения? Докажите мне, что автор этого, - я дотронулся до папки с нотами, - и укрывающийся у Митенковой одно и то же лицо. Потом будем плясать дальше.

Следователь вздохнул:

- Да, простить себе не могу, как я прошляпил Митенкову.

- Опять же чего она больше испугалась: разоблачения махинаций на заводе или чего-то другого?

- По-моему, только из-за хищения она не стала бы на себя руки накладывать...

- Опять одни предположения, Константин Сергеевич...

Он хотел мне возразить, но вернулась хозяйка. С подносом. Кофейник, три чашечки, сахарница, печенье.

- Асмик Вартановна, зачем эти хлопоты? - сказал я.

- Полноте. Не люблю спрашивать у гостей, хотят они кофе или нет. Воспитанный гость скажет нет. А невоспитанный... Ему я и сама не предложу.

- Мы не гости, - скромно сказал Жаров.

- Для меня вы прежде всего гости. Я Захара Петровича знаю бог весть сколько лет, детей его учила музыке, - мне послышалась в ее голосе добродушная усмешка, - а он ни разу у меня не был...

- Не приглашали, - улыбнулся я. - Разве только в школу.

Асмик Вартановна протянула мне чашечку с кофе:

- Я же хотела ваших детей приобщить к музыке. Володя, по-моему, имел все основания стать хорошим музыкантом. Он играет? Ну, хотя бы для себя?

- По-моему, даже "Чижика" забыл.

- Жаль. Вам сколько сахару? - спросила она у Жарова.

- Три. - И, воспользовавшись тем, что хозяйка обратилась к нему, осторожно сказал: - Вы бы меня, Асмик Вартановна, взяли в ученики. Хочу освоить аккордеон по-настоящему...

- К сожалению, у нас уехал педагог по классу аккордеона. А баян? Очень близко. Вы учились?

- В армии, в художественной самодеятельности.

- Зайдите в школу, поговорим.

- А удобно? С детворой...

- Ломоносов не постыдился, - подзадорил я следователя.

- То ж Ломоносов... - протянул Жаров.

- Приходите, - еще раз повторила хозяйка. - Что-нибудь придумаем. - Она налила себе кофе. - Захар Петрович, простите, я не совсем понимаю свою миссию...

- Нам хотелось бы установить автора, - сказал Жаров.

- Автора?

- Да.

- Значит, он неизвестен?

- Имя его неизвестно, - уклончиво ответил следователь. - Вы опытный музыкант...

- Педагог, только педагог, молодой человек.

- Можно по произведению узнать композитора?

- Конечно, в принципе...

- Даже если никогда не слышали эту вещь? - уточнил я.

- Рахманинова я бы узнала с первых нот. Скрябина, Чайковского, Моцарта, Бетховена, Берлиоза, Баха... Всех талантливых, самобытных... Пушкина ведь узнаёшь сразу.

- Вы, наверное, знаете всех, - сказал Жаров.

- Что вы, что вы, - запротестовала старушка, - до сих пор еще открываю для себя новое. Представьте, была в Каунасе. Попала на концерт Чурлёниса. Это удивительная музыка! Какой композитор!

- А эти произведения вам ничего не подсказывают? - кивнул я на ноты, лежащие на пианино.

- Впервые встречаюсь с этим композитором.

- Но хотя бы можно предположить, когда они сочинены?

- Я не музыковед. Боюсь ввести вас в заблуждение. Но мне кажется, что это сочинено не в наши дни. Сейчас мода на другую гармонию. Я понимаю, все усложняется. Но мне милее Бородин и Даргомыжский, Рахманинов и Танеев, Глазунов и Скрябин... Этот композитор сочинял в их традициях. Может быть, он учился у них. Или у их последователей. Молодые нередко копируют своих учителей. Первая симфония Бетховена близка венской школе - Гайдн, Моцарт...

От Бурназовой мы ушла не скоро. Она буквально заставила нас выслушать лекцию о классической музыке, сопровождая свой рассказ игрой на пианино.

Через несколько дней после посещения больницы Межерицкого Жаров снова пришел поговорить о Домовом.

- Помня о том, - начал следователь, - что вы, знакомясь с материалами обыска у Митенковой, обратили внимание на отсутствие каких-либо документов о ее брате, я назначил экспертизу семейных фотографий и портрета Домового... Не сходится. Не брат.

- А отец?

- И не отец.

- Эксперты утверждают это категорически?

- Абсолютно. Как ни изменяется внешний облик, есть приметы, которые остаются совершенно такими же. Расстояние между зрачками, линия носа и прочее... Тут все ясно.

- А красавец "люби меня, как я тебя"?

Константин Сергеевич замялся:

- Эту я даже не давал на экспертизу...

- Почему?

- Как вам сказать... Чуть, понимаете ли, не оконфузился. Уже написал постановление. Потом думаю, надо еще раз выяснить у старых фотографов... Оказывается, такие снимки до войны были чуть ли не у каждой девчонки в Зорянске. Какой-то иностранный киноартист тридцатых годов. Вот и настряпали в том самом фотоателье No 4 их несколько тысяч. Бизнес... Раскупали, как сейчас Магомаева или Соломина...

Я рассмеялся:

- Выходит, девушки во все времена одинаковы...

- Наверное. - Константин Сергеевич на эту тему распространяться не стал. - В общем, подпольный жилец Митенковой не является ни ее братом, ни ее отцом. Это доказано. Кто же он?

- Он может быть кем угодно: дезертиром, рецидивистом, даже злостным неплательщиком алиментов... А у вас должны быть факты и улики только для одного. Понимаете, одного и исключающего все другие.

- Понимаю, - кивнул Жаров. - Вот для этого я сначала и хочу исчерпать версию, что Домовой - автор нот. - Следователь улыбнулся. - Будет и мне спокойнее, и всем...

- Спокойнее, беспокойнее... Истина безучастна к настроению. Она или есть, или ее нет... Ну ладно, у вас есть предположения?

- Есть. Я звонил даже к Межерицкому, консультировался... Что, если Домовому показать эти произведения? Может быть, посадить за пианино... Если он автор, если он их создал, вдруг вспомнит и прояснится у него здесь? Жаров очертил пальцем круг на своем лбу. - Давайте попробуем, а? Проведем эксперимент.

- Любопытно. Я ничего не имею против. Опять же только с согласия Бориса Матвеевича... Но пока Домовой не заговорил, вы должны заставить заговорить факты. Можно, например, узнать: как долго неизвестный прятался в доме Митенковой?

- Да, это возможно.

- Когда написаны ноты? По бумаге, к примеру...

- Это тоже. Трудно, но все-таки...

- И, конечно, основное: кто он?

- Все это так, Захар Петрович... Поговорите с Межерицким, прошу вас... Проведем эксперимент...

- Хорошо. Раз вы так настаиваете... - Я стал набирать номер больницы. Но эксперимент экспериментом, а проверка должна идти своим чередом...

- Само собой, - с готовностью согласился Жаров.

В это время ответил главврач психоневрологического диспансера.

- Борис Матвеевич, я.

- Слышу, Петрович. Мое почтение.

- Тут у меня следователь Жаров...

- Звонил он мне.

- И как ты считаешь?

- Можно попробовать. Есть шанс убить медведя... Шанс маленький, не увидишь и под микроскопом, но все-таки...

Я посмотрел на Жарова. Он напряженно глядел на меня, стараясь угадать ответ врача.

- А у вас пианино есть? - спросил я.

- У меня нет лишнего веника. Попробуй вышиби у хозяйственников хоть одну дополнительную утку...

- Придется привезти...

- Утку?

- Нет, пианино, - рассмеялся я.

- Хорошо, что пайщик не моряк, - вздохнул Межерицкий.

- А что?

- Как бы я разместил в больнице море с пароходом?..

...На следующий день в палату к Домовому поставили наш семейный "Красный Октябрь". У нас он все равно стоял под чехлом. Жена удовлетворилась тем, что я сказал: "Надо".

Появление в палате инструмента - крышка его намеренно была открыта - на больного не подействовало. Он продолжал лежать на кровати, подолгу глядя то в потолок, то в окно.

Конечно, мы с Жаровым огорчились. Может быть, ноты, найденные у Митенковой, действительно не имеют к нему отношения?

Следователь провел несколько экспертиз. Карандашом, найденным в сундуке при обыске, была записана одна из пьес. Карандаш - "кохинор", чехословацкого производства, из партии, завезенной в нашу страну в пятидесятом году. Резинка для стирания записей - тоже "кохинор". Удалось установить, что в наших магазинах такие карандаши и ластики продавались приблизительно в то же время.

Подоспел ответ по поводу нотной тетради. Она была изготовлена на Ленинградском бумажном комбинате... в сороковом году. Правда, тетрадь могла пролежать без дела многие годы, пока не попала в руки композитора...

...Прошло несколько дней с начала нашего эксперимента Неожиданно позвонила Асмик Вартановна:

- Захар Петрович, я хочу к вам зайти. По делу.

- Ради бога, пожалуйста.

Она вскоре появилась в моем кабинете со свертком в руках. Это был альбом с фотографиями в сафьяновом переплете.

Бурназова перелистала его. Виньетка. Какие хранятся, наверное, у каждого. Школьный или институтский выпуск. Сверху - каре руководителей Ленинградской консерватории в овальных рамочках, пониже - профессора, доценты, преподаватели. Дальше - молодые лица. Выпускники.

Под одной из фотографий надпись: "Бурназова А.В."

- Молодость - как это уже само по себе очаровательно, - сказала старушка, но без печали. Она остановила свой сухой сильный пальчик на портрете в ряду педагогов. - Вот профессор Стогний Афанасий Прокофьевич. Вел курс композиции. Ученик Римского-Корсакова, друг Глазунова. У меня сохранилось несколько его этюдов. Они чем-то напоминают музыку, с которой вы познакомили меня... Я все время думала. Перелистала все ноты. Просмотрела фотографии, письма. Не знаю, может быть, это заблуждение... И вас собью с толку...

- Да нет, спасибо большое, Асмик Вартановна. Нам любая ниточка может пригодиться.

Я вгляделся в фотографию профессора. Бородка, усы, стоячий воротничок, галстук бабочкой. Пышные волосы.

- Вы не знаете, он жив?

- Не думаю, - грустно ответила Асмик Вартановна. - Я была молоденькой студенткой, а он уже солидным мужчиной...

Да, вряд ли профессор Стогний жив. Впрочем, девяносто лет, как уверяют врачи, вполне реальный возраст для любого человека. Во всяком случае теоретически. А практически? Надо проверить.

Константин Сергеевич решил выехать в Ленинград. Он вез с собой рукописи, найденные у Митенковой, и портрет Домового для опознания. Может быть, автор нот - действительно ученик профессора Стогния?

Больного сфотографировали в разных ракурсах. Одетый в костюм, он, по-моему, мог сойти за старого деятеля художественного фронта. Печальные, уставшие глаза... Межерицкий сказал: "Обыкновенные глаза психопата. Правда, Ламброзо считал, что все гении безумны...".

Жаров уехал. Отбыл из Зорянска и я. В область, на совещание. А когда вернулся, Константин Сергеевич уже возвратился из командировки. Доложил он мне буквально по пунктам.

Профессор Афанасий Прокофьевич Стогний умер во время блокады от истощения. Но супруга его, Капитолина Аркадьевна проживала в той же квартире, где потеряла мужа. Это была глубокая старуха, прикованная к постели. Фотография неизвестного ничего ей не говорила. Насчет учеников ее покойного мужа разговор был и вовсе короткий: за долгую преподавательскую деятельность в консерватории Стогний вывел в музыкальную жизнь десятки способных молодых людей. Вдова профессора всех их уже и не упомнит. Тем более Жаров не знал ни имени, ни фамилии того, кого искал.

По поводу произведений. По заключению музыковеда, доктора наук, они скорее всего написаны в двадцатые-тридцатые годы (было у нас предположение, что это несколько авторов) одним композитором. Жаров побывал, помимо консерватории, на радио, телевидении, в филармонии. Хотел попасть к самому Мравинскому, но тот уехал на гастроли за границу.

Никто представленные произведения никогда не слышал и не видел.

Фотография осталась неопознанной. Но Жаров не падал духом.

- Надо будет - в Москву, в Киев съезжу, в Минск. Хоть по всем консерваториям и филармониям страны. А раскопаю...

Время шло... Положение больного оставалось все таким же. Он до сих пор ничего не помнил и не говорил.

Через несколько дней после того, как в работу включился инспектор уголовного розыска Коршунов, я пригласил их вместе с Жаровым.

Юрий Александрович Коршунов говорил размеренно, не повышая голоса. И мало. На службе отличается невероятной скрупулезностью и точностью. Зная эту черту Коршунова, его порекомендовали в помощь Жарову.

- Прежде всего, Захар Петрович, мы решили проверить, сколько лет неизвестный скрывался у Митенковой, - начал Жаров.

- Так. Ну и что удалось установить? - поинтересовался я.

- Первое. Восемнадцать лет он у нее был, не меньше... Помните, около развилки при въезде в Вербный поселок есть табачная лавка? Продавец там работает восемнадцать лет, Митенкова покупала у него почти ежедневно, сколько он ее помнит, одну-две пачки сигарет "Прима" и один раз в две недели - двадцать пачек "Беломора". Если "Беломора" не было, то столько же папирос "Лайнер", они почти такие же. Сама Митенкова курила сигареты. Значит, "Беломор" - для Домового. Кстати, при обыске обнаружены три пачки нераспечатанных папирос "Беломор" и одна наполовину пустая.

- До этого продавца кто торговал в лавке? - спросил я Жарова.

Но ответил Коршунов:

- К сожалению, прежний продавец уехал из города и следы найти трудно.

- Жаль, конечно. Но восемнадцать лет - это точно. Спору нет, уже хорошо. А карандаши "кохинор" продавались у нас в культтоварах лет двадцать назад, кажется, так? - вспомнил я информацию Жарова.

- Так точно, товарищ прокурор, - негромко сказал инспектор уголовного розыска. - Эксперты утверждают, что запись всех нотных знаков сделана одной и той же рукой. В том числе и "кохинором". Значит, автор один. Но вот кто именно?

Следователь развел руками, а затем, вспомнив что-то, обратился ко мне:

- Захар Петрович, Юрий Александрович тут подсчет произвел любопытный. Как вы считаете, может один человек, тем более немолодая уже женщина, съедать за два дня килограмм мяса?

- Это зависит от аппетита, - шутя ответил я. Вот уж никогда не считал, хотя частенько закупки делаю сам. А Жаров продолжал: - Понимаете, Митенкова в основном отоваривалась в гастрономе около завода. В свой обеденный перерыв или сразу после работы. Ее там хорошо знают. В среднем она покупала килограмм мяса на два дня. По двести пятьдесят грамм на человека в день немного. По полкило - многовато... Кроме того, Захар Петрович, соседи всегда удивлялись: зачем это одинокая Митенкова таскает домой столько продуктов. Если брала колбасу, к примеру, то сразу килограмм-полтора, не меньше... Ладно, колбасу, предположим, можно и про запас взять. Но вот какая штука: в столовой она никогда не брала рыбные блюда, а по четвергам - в рыбный день даже не ходила в столовую, сидела на бутербродах. Но когда выбрасывали в магазине свежую рыбу, то могла выстоять в очереди целый час... Выходит, рыбку любил ее подпольный жилец. - Жаров замолчал, довольный.

- Она и мороженую частенько покупала, - уточнил Коршунов.

- Да, по поводу рыбы, - опять заговорил следователь. - Через два дома от Митенковой живет мужик. Так она, еще когда он был мальчишкой, покупала у него и других пацанов рыбу, наловленную ими в нашей Зоре. Это сразу после войны...

- Значит, Константин Сергеевич, вы хотите сказать, что неизвестный начал скрываться в сундуке по крайней мере сразу после войны? - задал я вопрос следователю.

- Похоже, что так, - кивнул Жаров.

- Ну что же, пожалуй, доводы убедительные.

- И музыку сочинил он, - сказал Жаров. - Все записи идентичны. Карандашом мог пользоваться только Домовой. Не прятала же Митенкова еще кого-нибудь.

- Листовки с немецкими приказами... - сказал Коршунов, и мы со следователем повернулись к нему. - Не зря их принесла в дом Митенкова. В одном говорится о явке в жилуправление мужчин, в другом - о наказании за сокрытие партизан, евреев, партийцев, советских работников и членов их семей...

- Так что не исключено: неизвестный находился в подполье еще раньше, до прихода немцев, - подхватил Жаров.

- Очень может быть, - согласился я. - Но если Домовой спрятался у Митенковой еще до прихода в Зорянск немецких войск, то почему он не вышел из своего подполья при немцах? А если он спрятался от фашистов, то почему не объявился, когда наши войска освободили Зорянск? Кстати, сколько времени продолжалась оккупация Зорянска?

- Немцы вошли в город в конце августа сорок первого, а наши освободили его окончательно в январе сорок четвертого, - ответил Жаров.

- Почему окончательно?

- В сорок третьем город два раза переходил из рук в руки...

- Понятно. Давайте теперь порассуждаем. Допустим, неизвестный прячется с начала войны. И немецкие листовки Митенкова принесла домой не случайно, а чтобы, так сказать, информировать жильца. Если он прятался от немцев как окруженец (они называли их бродягами), или как партизан-бандит (по их выражению), или партиец, советский работник, или член семьи таковых, или же еврей, то ему сам бог велел выйти на свет божий с приходом советских войск. Так? Более того. Советская власть - самая дорогая для него. Но он продолжает прятаться. Почему?

- Мало ли, - сказал Жаров. - Утерял документы, боялся, что сочтут за дезертира. А может, и впрямь дезертир.

- Что же тогда, по-вашему, означают предсмертные слова Митенковой, что виновата она? В чем виновата? Что прятала у себя человека столько лет? Во-первых, это не предмет, а взрослый самостоятельный мужчина. Без его согласия, даже желания удержать взаперти невозможно... Но все-таки за ее признанием скрывается какой-то смысл. Во-вторых, выходит, какая-то вина лежит и на ней, покойнице.

- У страха, как говорится, глаза велики, - вставил Коршунов. - Известны случаи, когда дезертиры проживали в подвалах десятилетия. По трусости.

- Верно. Но тогда при чем здесь Митенкова? В чем ее вина?

Эти вопросы ставили в тупик моих собеседников. Они молчали. Я решил перейти к анализу других доказательств.

- Что вы скажете о найденных письмах? - обратился я к Жарову.

- Оба письма, по данным экспертизы, выполнены на мелованной бумаге, изготовленной на Ленинградском бумажном комбинате. По технологии, которая существовала на нем до сорок первого года.

- Опять Ленинград, - заметил я. - И опять бог знает сколько времени назад... Значит, бумага совершенно одинаковая?

- Да, представленные образцы совершенно идентичны. Как будто из одной пачки. У меня возникает даже мысль: может быть, Геннадий Икс и Павел Игрек знали друг друга? Во всяком случае, жили в одном городе. И оба были влюблены в Митенкову.

- Одновременно? - спросил я.

- По-моему, да, - ответил Жаров. - Бумага, на которой исполнены письма, время написания. Не позже сорок первого. О войне - ни слова. Только какая-то бабка предсказывала...

- А кому Митенкова, по-вашему, отдавала предпочтение?

- По-моему, Геннадию, - заявил Жаров. - И вот почему. Помните, Геннадий отвечает Митенковой на письмо, где она, вероятно, высказала сомнение: любит он ее или нет. Больной у нее этот вопрос. А уж если сама девушка откровенно спрашивает и ждет уверений... Ясно, товарищ прокурор.

Юрий Александрович хмыкнул.

- Вы не разделяете точку зрения Константина Сергеевича? поинтересовался я.

- Да вы посмотрите, как уверенно говорит о любви этот самый Павел. О снах, о землянике, о совместном счастье... Без повода так не открываются. Повод, выходит, Митенкова дала ему основательный. И подпись какая: "крепко целую, твой Павел". Так, кажется? - Следователь хотел что-то возразить, но Коршунов не дал. - Опять же, может быть, девушка, то бишь Митенкова, в своем письме просто проверяла Геннадия... И вообще девки любят иметь ухажера про запас...

Жаров готов был броситься в спор, но я опередил его вопросом:

- А если допустить, что письма написаны с разницей во времени?

Следователь помолчал, потом тряхнул головой:

- Значит соперничества не было. Одного разлюбила, другого полюбила...

- Кого разлюбила, кого полюбила? - продолжал я.

- Об этом можно только гадать, - сказал Жаров. И признался: - Да, плаваем мы пока что. Без фактов... Опросили бог знает сколько зорянских жителей - соседей, сверстников и сослуживцев Митенковой - и никакого просвета. Давно было, а главное - Митенкова всячески сторонилась людей...

Поговорить с Межерицким я поехал один, без Жарова. Следователь выехал в командировку.

Опять знакомый парк при диспансере. В опавших листьях. Расчищены только асфальтированные дорожки, по которым разгуливали больные, одетые весьма живописно: из-под пальто, фуфаек, курток выглядывают длинные халаты.

Зима запаздывала. И неприбранная снегом земля, и серые домики, а главное, сознание, что это за лечебное заведение, производили тягостное впечатление.

Борис Матвеевич только вернулся с обхода. Был чем-то недоволен, раздражен. Таким я его видел очень редко. Он распек одну из санитарок, кому-то сделал выговор по телефону. И когда, наконец, завершил самые неотложные дела, сказал, оправдываясь:

- По горячим следам. Не скажешь сегодня, завтра забудется... Ты, конечно, по поводу вашего пайщика?

- Да, Борис, потолковать надо. - Наедине мы обходились с ним без отчества. - Скажу откровенно: у нас пока достижений мало...

- У нас не больше, - вздохнул врач. - Мне самому еще не совсем все ясно. Понимаешь, двигательные рефлексы у него более или менее в норме. Он двигает ручками и ножками, как мы с тобой... Выходит, у него расстройство мышления. В принципе говорить он может. Но не говорит, потому что амнезия. Есть амнезия, когда выпадают из памяти события, предшествующие расстройству сознания. Есть такая, когда забывается то, что произошло после заболевания. А наш пайщик не помнит ни до, ни после. Плюс амнестическая афазий. Что это значит? Отвечу. Из-за потери памяти он не может назвать предметы, ощущения и вообще ничего. Если заболевание пайщика в результате органического поражения головного мозга - дело наше с тобой дрянь. Во всяком случае - надолго. Будем надеяться, что расстройство функционального порядка.

- Это можно лечить? - спросил я.

- Можно. Сейчас мы даем ему психотропные средства. Смешанного действия. Успокаивающие и возбуждающие одновременно... Что ты улыбаешься?

- Да так. Парадоксально - и успокаивающие, и возбуждающие.

- У нас еще не то на вооружении. - Борис Матвеевич прошелся пальцами по редким волосам вокруг плеши. - Воздействуем мы на пайщика и гипнозом. Не думай, что это как в цирке - человек висит в воздухе. Лечебный гипноз. Внушение... Так что со своей стороны мы пробуем все доступные методы.

- А недоступные?

- Таких не знаю. Может, подскажешь?

- Ну, какие-нибудь эксперименты...

- Один эксперимент уже стоит у него в палате, - усмехнулся психиатр.

- А если ему поиграть произведения, как предлагал Жаров?

- Об этом мы еще потом поговорим. Сейчас только скажу: когда ты подарил нам такой прекрасный инструмент...

- Передал во временное пользование, - погрозил я шутливо пальцем.

- А я уже хотел оприходовать... Так вот, пайщик тогда не был готов к активному воздействию на психику... Понял?

- Да. Продолжай о его заболевании. Ты говорил, что это может быть не от заболевания мозга. Тогда от чего?

- Возможно, испуг, сильное душевное волнение, потрясение... Представь себе, что он испытал, когда его обнаружили! И потом он ведь все слышал обыск, самоубийство... Об этом ведь говорилось вслух, не так ли?

- Конечно, - согласился я.

- Сколько лет он жил, ожидая и опасаясь разоблачения! Но такое стечение обстоятельств потрясло его очень сильно.

- Во всяком случае не меньше тридцати лет прятался.

- Вот видишь!

- А может, и больше.

- В войну, выходит, засел?

- Есть такое предположение...

Межерицкий некоторое время сидел молча, потом заговорил:

- Допустим, ты перенервничал. Какая обстановка возвращает тебе спокойствие?

- Дом. Рыбалка.

- То есть ты автоматически, без обдумывания, точно стремишься отдохнуть - домой, а еще лучше на рыбалку... Это уже твердо выработанный стереотип. Теперь пойдем дальше. Тут уже чистый Павлов. Первая и вторая сигнальные системы. Как ты знаешь, первая - это восприятие раздражителей посредством органов чувств. Вторая - через слово. Она дана только человеку. На основании учения о взаимодействии двух систем было выделено три человеческих типа: художественный, с преобладанием первой; мыслительный, с преобладанием второй, и средний, с гармонией двух... Ты понимаешь, о чем я говорю?

- Учил еще в институте...

- Домовой, как вы его называете, может скорее всего принадлежать к художественной группе. Как композитор. Чтобы вывести его из состояния застоя, сдвинуть с точки, на которой споткнулось его сознание, надо воздействовать на него через первую сигнальную систему... Что может возбудить в нем какие-то переживания, ассоциации, картины?

- По-моему, музыка...

- Да, по-моему, тоже. Здесь еще и психология творчества. Я посмотрел несколько книжек по этому вопросу. Мы ведь давали ему возможность слушать музыку. Но он на чужие сочинения не реагирует. Понимаешь, это переживания других. Мы можем сопереживать вместе с композитором, создавшим то или иное произведение, но никогда не возникнет в нас то, что заставило создателя переложить свои чувства в звуки. Только у него одного появляется конкретная картина, предмет, человек, обстановка, которые родили данное сочинение...

- Я улавливаю. Ты подвел к тому, с чего мы начали: надо проиграть Домовому найденные при обыске произведения?

- Да, по физическому состоянию он к этому теперь готов. - Борис Матвеевич потрогал волосы на затылке. - Но как это осуществить? Кого пригласить? Нужен хороший музыкант...

- Есть такой человек, - сказал я и назвал Асмик Вартановну.

- Хорошо, - согласился Межерицкий.

- Еще один вопрос. А симуляция со стороны Домового не исключена?

- Исключена. Полностью. Проверяли. Можно обмануть другого человека, а свои рефлексы - никогда... В общем, так и быть, попробуем... Но предупреждаю: все может лопнуть...

- Я читал где-то, как один мальчик лишился речи от какого-то потрясения. Он очень любил танцевать и мечтал стать знаменитым танцором. Однажды родители, которые тщетно показывали его самым известным врачам, повели сына на концерт Махмуда Эсамбаева. И на этом концерте мальчик неожиданно заговорил. Так подействовало на него выступление артиста. Наверное, потому, что он очень страстно любил танцы...

- Вполне допускаю, - кивнул Межерицкий. - Испуг, увлечение - все это из одной области. Эмоциональная сфера. Кто это сказал, что страсти правят миром?

- Не помню.

- Я тоже. - Борис Матвеевич улыбнулся. - Плохо, если они выходят из-под контроля.

Я поднялся.

- Желаю тебе, Захар, удачи в переговорах с Асмик Вартановной...

...На следующий же день я после работы заглянул к Бурназовой домой. Она сварила кофе. Мы пили, говорили о том о сем, а я все тянул со своей просьбой. Знал почти наверняка, что Асмик Вартановна не откажет, и от этого становилось еще больше неловко. В те годы иметь нагрузку, какая может замотать и молодого, - директор, педагог, концертмейстер, а тут еще поездки в психоневрологический диспансер...

- Я хочу вас спросить, Захар Петрович, простите мое любопытство, что с теми произведениями, вернее, с их автором?

Я был рад, что она сама коснулась этого вопроса.

- Запутанная история... Придется, наверное, ввести вас в курс дела...

Я вкратце рассказал о Домовом.

- Так это о нем ходят разные слухи? - спросила Асмик Вартановна. Будто обнаружили иностранного агента, а он не признается?

- Наверное, о нем, - улыбнулся я, - Ох уж эти досужие языки...

- Ничего не может вспомнить? Как же так?

- Ничего, даже своего имени...

- Еще кофе?

- Нет, спасибо... - Я обдумывал, как лучше приступить к разговору, ради которого пришел.

- Наверное, это ужасно, когда теряется память. Память - это все. Я понимаю, когда забываешь далекое, не нужное тебе. Например, я смутно вспоминаю отдельные периоды жизни после войны. А вот отдельные моменты из детства перед глазами, как будто это случилось вчера. А что было десять лет назад, убейте, не скажу. Есть же люди, которые запоминают, например, музыкальное произведение с первого раза. И навсегда.

- Не может быть? - удивился я.

- Это обычно очень талантливые музыканты. Например, Рахманинов. Но я слышала и о живущем в наши дни. Хоть он не был, говорят, талантливым музыкантом, но память имел гениальную. Был такой в нашей консерватории...

- Он учился с вами?

- Нет, значительно позже. Мне кажется, в конце тридцатых годов...

- Перед войной? - У меня загорелась искорка еще одной надежды.

- Точно сказать не могу, - она задумалась. - Нет, - и печально улыбнулась. - И моя память последнее время сдает...

- Вы фамилию помните, Асмик Вартановна?

- Нет. Рада бы помочь, но - не в моих силах.

- Кстати, насчет помощи. Уж не знаю, как и начать...

- Ради бога, пожалуйста.

Я решился, наконец, изложить свою просьбу. Асмик Вартановна даже обиделась на мою нерешительность. И охотно согласилась проиграть произведения, найденные у Митенковой, в палате у Домового.

Борис Матвеевич ход эксперимента фиксировал по дням. Мы потом детально изучили его записки вместе с Жаровым.

"11 ноября. 17 часов 30 минут. А.В.Б. (так Межерицкий сокращенно именовал Асмик Вартановну Бурназову) сыграла в палате больного три пьесы: "Баркаролу", "Этюд" и "Воспоминание". Больной лежал на кровати. Происходящее его не занимало. 18 часов 10 минут. А.В.Б. закончила играть. Пульс больного 80, давление 120 на 80. Никакого беспокойства и любопытства б-ой не проявлял". "12 ноября. 17 часов 25 минут. А.В.Б. играла "Фантазию", этюды, "Дивертисмент". Больной лежал на кровати в своей привычной позе, на спине. Никакой реакции не наблюдалось. А.В.Б. закончила играть в 18 часов 15 минут. Пульс больного 76, давление 120 на 80. Состояние обычное: отсутствие эмоций".

"13 ноября. 17 часов 25 минут. А.В.Б. сыграла этюды, фантазию на тему "Казачка", "Колыбельную", вальс. Больной никакой реакции не проявлял. Лежал на постели. Пульс 89 (несколько учащенный), давление 120 на 80".

"14 ноября. 17 часов 30 минут. А.В.Б. сыграла сольминорную сонату, этюд для одной руки. Больной, лежавший на постели, сел. Заинтересовался происходящим. А.В.Б. исполнила "Песню". Явная реакция. Больной слушал с вниманием. 18 часов 35 минут - конец сеанса. Пульс больного 90 (учащен), давление 140 на 80 (верхнее повышено). Заснул позже обычного".

"15 ноября. 17 часов 30 минут. Я попросил А.В.Б. повторить то, что она играла вчера. Во время "Песни" больной встал с постели, подошел к пианино. Внимательно смотрел ноты. Взволнован. Сеанс закончен в 18 часов 40 минут. Пульс больного 90 (учащен), давление 140 на 80 (верхнее повышено). Больной заснул только после дополнительной (0, 5) таблетки седуксена".

"16 ноября. В 10 часов больной подошел к пианино. Попытался играть. Закрыл крышку. Сидел неподвижно на стуле. Неспокоен. Плохо ел в обед.

17 часов 20 минут. Приехала А.В.Б. При ее появлении в палате больной, лежавший до этого на койке, сел. А.В.Б. сыграла сонату No 2, "Дивертисмент", снова "Песню". Во время исполнения "Песни" больной волновался. Встал, ходил по палате. А.В.Б. исполнила "Грезы". Когда А.В.Б. кончила играть, больной сел за пианино. Пытался играть. Сбился. Пересел на койку, закрыл лицо руками. А.В.Б. ушла в 18 часов 40 минут. По ее мнению, больной от отсутствия практики длительное время утратил навык в игре. После ее ухода больной снова пытался сыграть что-то. Расстроился. Пульс 95 (учащен), давление 145 на 85 (повышенное). Уснул после дополнительного приема седуксена (0,5)".

На этом эксперимент кончился. Семнадцатого ноября, за час до того, как Асмик Вартановна должна была ехать в психоневрологический диспансер (я присылал ей свою машину), старушка на работе вдруг почувствовала себя плохо. Она вызвала к себе в кабинет заведующего учебной частью и завхоза.

- Милые вы мои, - сказала директор музыкальной школы. - Никогда не думала о смерти, вот и забыла распорядиться. Всю мою библиотеку, книги, ноты и периодику возьмите в школу. И пианино тоже...

Это были последние слова Асмик Вартановны.

Мой шофер Слава, посланный в школу, вернулся с печальным известием. Я не мог поверить, что Бурназовой больше нет. Казалось, что ей еще предстоит жить и жить...

Жаров на похороны не успел, а когда вернулся из командировки, то был настолько потрясен, что в первый день у нас с ним разговора не получилось. И только на другой он доложил о проделанной в Ленинграде работе, где он пытался найти того самого студента, который, по словам Асмик Вартановны, запоминал музыкальное произведение с первого раза.

- Не знаю, он это или нет. Некто Яснев Аркадий Христофорович. В сорок первом году учился на четвертом курсе. Не закончил из-за войны.

- Кто его назвал?

- Профессор Шехтман. Старенький уже. И дирижер Леониди, Заслуженный деятель искусств. Они учились с ним. Яснев, говорят, пианист среднего дарования. А памятью действительно отличался необыкновенной.

- А вдруг это не тот, о котором говорила Бурназова?

- Все может быть...

Позвонил Межерицкий и попросил приехать. Настроение, в каком он пребывал, ничего хорошего не обещало.

Встретил он нас с Жаровым встревоженный.

- Ну вот что, товарищи дорогие, - сказал он после приветствия, втянули вы меня в историю...

У меня заныло сердце:

- Жив?

- Жив. Но общее положение сильно ухудшилось. Резко подскочило давление: 200 на 140. Очень плохо со сном. Боюсь, как бы не стало еще хуже. Склеротический тип. Не случилось бы самого неприятного - инсульта...

- Что, ты считаешь, на него повлияло?

- Не знаю. Было явное улучшение. Что-то в больном зашевелилось. Может быть, воспоминания, душевное волнение. А мы резко прервали нашу музыкотерапию...

- Почему же такое резкое ухудшение? - спросил я Межерицкого.

- Я думал над этим. Тут может быть два ответа. Но сначала общее замечание. Музыка, которую он слышал на протяжении почти недели, несомненно, произвела какое-то действие на его сознание. Исподволь, вызывая какие-то эмоции, подсознательные, дремавшие в нем чувства, переживания. Вы ведь детально ознакомились с моими записями... Смотрите: сначала он совсем не реагировал на музыку. А потом что-то зашевелилось в нем. И началось с довольно милой, душевной вещицы. Она называется "Песня"...

- Интересно, как вам удалось определить? - спросил Жаров.

- То, что больной волновался, - определить легко. Пульс участился, поднялось давление. В последний день Асмик Вартановна снова сыграла "Песню" и "Грезы"... Налицо ремиссия. И дальше - стоп. Он ждал Бурназову один день, другой... Тут-то и подскочило давление. Выходит, что-то в его сознании произошло. Я одно не могу сказать определенно: обострение болезни от самих воспоминаний или оттого, что перестала приходить и играть Бурназова. Ведь у больного это своего рода пробуждение. Но пробуждение может быть приятным и ужасным... Я не знаю, какие воспоминания, а значит и эмоции, возникли у него в момент брезжущего сознания... Вы ничего не узнали о его судьбе? - вдруг неожиданно закончил Межерицкий.

- Нет, - покачал головой следователь.

- Очень жаль. Нынешнее состояние больного, несомненно, результат его прошлого.

- Если нам станет известна хоть малейшая деталь из его жизни, ты ее узнаешь, - заверил я врача.

- А может случиться так, что после этих хором, - он обвел руками вокруг, - пайщик попадет в более охраняемые? И без диеты?

- Не знаем, - ответил я. - А вот насчет диеты... Один вопрос.

- Хоть тысячу.

- Что больной ест охотнее всего?

- Сейчас он ест неважно. А так, пожалуй, рыбу...

Мы с Жаровым невольно переглянулись. Борис Матвеевич заметил это и спросил:

- Что из этого?

- Подтверждение одного предположения, - уклончиво ответил следователь.

- Мы, кажется, договорились, - шутливо погрозил пальцем Межерицкий.

- Верно, - согласился я. - Любовь к рыбе - еще одно доказательство, что Домовой прятался у Митенковой с сорок шестого года. А может быть, и раньше...

...Прошло несколько дней. И вдруг раздался звонок от Юрия Александровича Коршунова. Инспектор уголовного розыска находился в Свердловске, где нашел бывшего студента Ленинградской консерватории. Яснев работал заместителем директора областного Дома народного творчества. Жаров, прихватив с собой ноты, найденные у Митенковой, выезжал для встречи с ним.

Едва поздоровавшись, он выпалил:

- Автора нот, кажется, узнали, но он... - следователь развел руками. Убит в 1941 году перед самой войной...

- Погодите, Константин Сергеевич, давайте по порядку.

- Давайте. - Следователь расстегнул шинель.

- Да вы раздевайтесь. Разговор, наверное, не на одну минуту.

- Конечно... Если вы свободны...

- Вижу, новостей много. - Я вызвал Веронику Савельевну, секретаршу, и попросил, чтобы нас не беспокоили.

- Начнем с того, что Аркадий Христофорович Яснев именно тот человек, о котором говорила Асмик Вартановна. Очень доволен, что о нем помнят в Ленинграде. И о его необыкновенной музыкальной памяти...

- А почему Яснев на административной должности?

- Он так и сказал: гениальный пианист из него не вышел, зато руководитель...

- Заместитель директора Дома народного творчества? - уточнил я.

- Да, но у него несколько книжек по народному творчеству, выходит второй сборник собранных им народных песен...

- Понятно. Вот где, наверное, пригодился его дар?

- Именно так. Он действительно запоминает мелодию с одного раза... Ну, рассказал я ему, каким ветром меня занесло. Он взял ноты, пообещал посмотреть их и, когда закончит, позвонить в гостиницу... Через пару дней звонит: приходите. И говорит, что "Песня" ему знакома. Сочинение студента Ленинградской консерватории Белоцерковца. Имя он не помнит. Учился на курс младше. Еще говорит, что "Песня" опубликована в сборнике лучших студенческих работ в сороковом году. Она получила какой-то приз на конкурсе. Поэтому он ее и помнит. Но, по его мнению, автор ее немного переработал.

- А остальные произведения?

- Никогда не слышал. Однако по стилю, по мелодике можно предположить, что тот же композитор. Белоцерковец. Но... Вы представляете, Захар Петрович, Яснев утверждает, что перед самой войной Белоцерковец погиб. Трагически...

- Автомобильная авария?

- Нет, кажется, в драке. Не то утонул.

- "Песню" написал Белоцерковец?

- Да.

- По стилю другие произведения - тоже?

- Да, да! В этом вся штука! Правда, Яснев говорит, что отдельные произведения - полная чепуха. Как он выразился, "музыкальный бред". Именно те, что записаны карандашом.

- Это, кажется, заметила еще Асмик Вартановна?

- Точно. И в Ленинграде музыковед говорил...

Час от часу не легче... Может, Домовой давно уже умалишенный? Отчего и музыка его бредовая...

Но я тут же поймал себя на мысли, что, если все ноты выполнены одной рукой, одним человеком, не может быть так, что автором "Песни" является Белоцерковец, а автором "бреда" - Домовой? Может быть, Домовой по памяти воспроизводил музыку разных авторов? Не найдя ответа на свои же вопросы и сомнения, я обратился к Жарову:

- Вы проверили показания Яснева насчет гибели Белоцерковца?

- С этой целью отправляюсь снова в Ленинград... Кстати, Белоцерковец действительно учился у профессора Стогния и был его любимым учеником. Стогний очень переживал смерть своего любимца. Он считал его своим преемником... - Константин Сергеевич замолчал. Вздохнул.

Сведения, собранные Жаровым в Ленинграде, подтвердили показания Яснева.

Павел Павлович Белоцерковец. Родился в 1920 году. С детства отличался исключительными музыкальными способностями. Закончил музыкальную школу наряду с общеобразовательной. В 1938 году поступил в консерваторию к профессору Стогнию. Одновременно с композицией посещал класс фортепиано. В 1940 года на конкурсе лирической песни занял третье место. По партитуре "Песня", найденная среди нот у Митенковой, несколько отличается от той, что была представлена на конкурс. Это выяснилось при сравнении с напечатанной в сборнике лучших студенческих работ.

Дальше шло совсем непонятное. За неделю до начала войны, а точнее 15 июня сорок первого года, Павел Белоцерковец оказался в городе Лосиноглебске. Там жил его однокашник по консерватории Геннадий Комаров. Предположения следователя оказались справедливыми: авторы писем, найденных у Митенковой, действительно хорошо знали друг друга. И вот 15 июня между ними произошла ссора, окончившаяся дракой. В ней то ли умышленно, то ли по неосторожности Геннадий Комаров смертельно ранил Павла Белоцерковца. Подробности пока выяснить не удалось...

- Как это все связать с Домовым? - спросил я Жарова.

- Что у нас имеется? Произведения Белоцерковца. Во всяком случае "Песня".

- Переработанная. Или - неправильно списанная, - уточнил я.

- Вот именно. Я решил идти от такого предположения: Домовой - Комаров. Эта версия может быть подтверждена следующими фактами. Павел Белоцерковец убит... Мы запросили из архива уголовное дело. Его ведь возбудили...

- Возбудить-то возбудили, но успели ли закончить. Война началась. Да и сохранилось ли это дело? Прошло почти тридцать лет.

- Будем ждать ответа. Дальше. Допустим, убийство имело место. Сейчас трудно сказать, по каким мотивам. Главное, оно произошло. То, что Белоцерковец был талантливым человеком, говорит третье место на конкурсе. Яснев утверждает то же самое. Да и вы сами убедились: "Песня" всем нравится. И мне, и вам, и Борису Матвеевичу... И не только "Песня". А "Грезы"? А "Баркарола"?

- Но что вы хотите этим сказать?

- Не своровал ли Комаров произведения своего однокашника?

- Но ведь они продолжали создаваться и после убийства, даже после войны...

- А может, он, то есть Комаров, он же Домовой, просто-напросто переписал их своей рукой. А потом кое-что и присочинил в том же духе. Вернее, пытался сочинять. Но получилась чепуха, музыкальный бред...

- Погодите, Константин Сергеевич. Могло ли быть к моменту убийства у Белоцерковца столько сочинений? Ему ведь едва минуло двадцать лет. А тут этюды, сонаты, даже симфония.

- Вполне, - убежденно заявил следователь. - Моцарт свое первое произведение написал, будучи совсем ребенком, Рахманинов совсем молодым создавал зрелые работы. У него, например, есть "Юношеское трио". Это грандиозное сочинение. Не помню, где я читал, но музыка и шахматы - сродни. Дарование в этой области может проявиться очень рано. Не нужен жизненный опыт, как, предположим, в писательском деле. Если Белоцерковец - талант, а почему бы и нет, то ничего удивительного, что он столько сочинил... Жаль, такой талант погиб...

- Все это очень интересно. И про Моцарта, и про Рахманинова, и про музыкальный талант... А вдруг завтра выяснится, что Комаров жив и где-то здравствует? Или получил срок и потом умер. Еще раз не забывайте: была война... А если Домовой вовсе не Комаров, а какой-то другой знакомый Белоцерковца? Узнал, что Павел погиб. Война, блокада. Вот он, воспользовавшись заварухой, и присвоил себе его произведения, а? Сам-то композитор убит...

Константин Сергеевич задумался. Потом сказал:

- Помните, я высказал предположение, когда мы спорили, кого любит Митенкова, что она отдавала предпочтение Геннадию. То есть Комарову. Убийце Павла Белоцерковца. К кому он приползет прятаться? К любимой девушке...

В его словах была логика.

- Хорошо, Константин Сергеевич. Давайте подождем, что привезет Юрий Александрович...

Коршунову удалось разыскать в архивах дело об убийстве студента Ленинградской консерватории Павла Павловича Белоцерковца. Оно было возбуждено 19 июня 1941 года. Из него вытекало, что Павел Белоцерковец 14 июня, в субботу, выехал из Ленинграда в Лосиноглебск в гости на день рождения к своему другу и однокашнику Геннадию Комарову. Домой Павел не вернулся, хотя Геннадий приехал в Ленинград 15 июня. На вопрос родителей Павла, где их сын, Геннадий Комаров ответил, что не знает...

30 июня, когда уже неделю шла война, Геннадий Александрович Комаров был взят под стражу в качестве подозреваемого в убийстве своего друга. Он был переведен в Лосиноглебскую тюрьму, где содержался в камере предварительного заключения.

Основанием для ареста Комарова служили показания свидетелей. Так, свидетель Башкирцев, слесарь ремонтных мастерских Лосиноглебского железнодорожного депо, рассказал следователю.

"По существу дела могу сообщить следующее. В воскресенье, 15 июня с.г., около трех часов дня мы с женой Галиной пришли отдохнуть на городской пляж у реки. Народу было много, и мы долго искали место, где расположиться. Меньше всего людей оказалось у конца деревянного настила, недалеко от будки проката лодок. Когда мы с Галиной разложили принесенную с собой подстилку, к нам подошел парень лет двадцати, среднего роста, в купальных трусах и полосатой футболке. Я еще обратил внимание, что на руке у него новенькие часы "Кировские". Он попросил спички и, прикурив, вернулся к двум девушкам, которые сидели от нас метрах в десяти. Мы с женой переоделись в раздевалке, искупались. Молодой человек подошел, извинился и снова попросил прикурить. Я отсыпал ему несколько спичек и оторвал кусок от коробка, чтобы зажигать. Он еще раз поблагодарил и предложил мне закурить из его пачки "Беломора". Но я отказался, так как курил "Норд". Он вернулся к девушкам. Через некоторое время нас с женой привлек громкий разговор. Тот самый парень, который взял у меня спички, о чем-то спорил с другим молодым человеком в белых полотняных брюках и парусиновых туфлях. По характеру разговора и отдельным выражениям, которые нам удалось расслышать, между ними происходила ссора. Одна из девушек пыталась встать между ними, но подошедший ее отстранил. Потом первый парень надел брюки, и они, продолжая ругаться, пошли к деревянному настилу. Девушка, которая пыталась их разнять, хотела пойти за ними. Но парень в футболке сказал: "Тася, не волнуйся, нам надо, наконец, объясниться". Оба молодых человека направились к реке. За кустами их не было видно. Девушки быстро оделись, подбежали к нам и попросили вмешаться. Я пошел в направлении ребят. Они продолжали громко спорить. Тот, кто был в парусиновых туфлях, держал в руках какой-то длинный блестящий металлический предмет. Кажется, велосипедный насос. Я сказал им: "Ребята, не балуйте". Тот, что подходил ко мне за спичками, сказал: "Не беспокойтесь, ничего особенного тут не происходит. Это мой друг..." Второй ответил ему: "С подлецами и негодяями у меня ничего общего нет". А мне крикнул: "Не лезь не в свое дело!" Тогда я припугнул их милицией. Тот, который грубо просил меня не вмешиваться, опять с явной злостью произнес: "Уматывай отсюда!" Я пытался его пристыдить: мол, со старшими так не разговаривают. Молодой человек в футболке сказал: "Гена, действительно при чем здесь он?" И обратился ко мне: "Прошу вас, уйдите"... Я вернулся к жене, спросил, где девушки. Она сказала, что они побежали искать милиционера. Одна из них плакала. Я рассказал о нашем разговоре с ребятами. Мне показалось, что ссора между ними разгоралась все сильнее. Послышался крик. Я опять хотел пойти к ним, но жена не пустила, сказав, что ребята сами разберутся... Вскоре мы оделись и ушли с пляжа..."

Свидетель Юшков, почтальон, показал:

"В воскресенье, 15 июня, я сидел с удочкой напротив городского пляжа. Напротив будки, где за лодки платят. А будка находится как раз там, где кончается деревянный настил. Обычно в том месте никто не купается, не пугают рыбу. Часика в два-три, точно не помню, смотрю: какие-то два мужика подошли к самой реке. У одного в руках что-то сверкнуло. О чем-то ругаются. Я еще подумал: орут на всю округу, обязательно спугнут окуней. Тут к ним из-за кустов третий подошел. О чем они говорили, не слышал. Но этот третий скоро ушел. Остались два прежних. Вижу, не унимаются, бранятся пуще прежнего. О рыбалке не могло быть и речи. Я начал сматывать свои удочки. Смотрю - драка. Я завозился со своим барахлом, слышу - крик. Обернулся. Никого нет. Только один из них убегает по берегу. Думаю, струсил и дал деру..."

Показания постового милиционера Товбы касались того же случая на городском пляже в Лосиноглебске. Приблизительно около трех часов 15 июня сорок первого года к нему обратились две взволнованные девушки лет по восемнадцати с просьбой разнять поссорившихся дружков. Он поспешил к месту, на которое указали, но ребят там не оказалось. Товба прошел с девушками по пляжу и примыкающей к нему территории. Среди отдыхающих, по уверению девушек, их знакомых не было. Потом случилось действительно происшествие: утонул подвыпивший молодой рабочий, что доставило много хлопот постовому, и он потерял девушек из виду. Утонувшего достали из реки, но спасти его не удалось...

В результате обыска, произведенного в доме Комаровых, были изъяты наручные часы "Кировские" и никелированный насос от велосипеда ЗИФ с вмятиной на корпусе, оставшейся, по-видимому, от удара. Мать Геннадия Зинаида Ивановна Комарова показала: у ее сына часов не было и что такие часы она видела на руке гостившего у них Павла Белоцерковца. Велосипед ЗИФ и, естественно, насос к нему принадлежали Геннадию.

В деле имелась справка: часы "Кировские" под этим номером были приобретены конкурсной комиссией Ленинградской консерватории в качестве приза и вручены лауреату конкурса на лучшую песню П.П.Белоцерковцу.

Немаловажную улику обнаружили мальчишки на следующий день после происшествия - окровавленную разорванную рубашку в полоску, скорее всего ту, что была на Белоцерковце в воскресенье на пляже. Она находилась в кустах, метрах в трехстах от того места, где произошла драка.

Труп Белоцерковца не был обнаружен ни в кустах на берегу, который прочесывали несколько раз, ни на дне реки, куда водолазы спускались неоднократно. По их мнению, тело убитого могло отнести течением реки...

Собранные по делу материалы дали основание следователю предположить, что Геннадий Комаров во время ссоры убил Павла Белоцерковца. Комаров был арестован. Но на допросах он категорически отрицал свою причастность к убийству Павла.

"...Вопрос: Гражданин Комаров, признаете ли вы, что 15 июня 1941 года совершили убийство своего друга Белоцерковца Павла Павловича на городском пляже?

Ответ: Какой дурак придумал это? На каком основании меня взяли под стражу? Я буду жаловаться прокурору.

Вопрос: Подследственный Комаров, прошу выбирать выражения и отвечать по существу.

Ответ: Нет, не признаю.

Вопрос: С кем вы были на пляже 15 июня около трех часов дня?

Ответ: С моей сестрой Таисией, с Лерой и...

Вопрос: Прошу называть фамилии.

Ответ: С сестрой Таисией Комаровой, с Валерией Митенковой и с Павлом Белоцерковцем.

Вопрос: Кто такая Митенкова?

Ответ: Одна знакомая, из Зорянска.

Вопрос: Вы пришли на пляж все вместе?

Ответ: Да.

Вопрос: Вы лично приехали на велосипеде?

Ответ: Нет, как все, пешком.

Вопрос: А почему у вас в руках оказался велосипедный насос?

Ответ: Я взял его с собой...

Вопрос: Для чего?

Ответ: Не знаю.

Вопрос: Но зачем вам на пляже насос? Вы что, собирались играть в волейбол или кататься на надувной лодке?

Ответ: Нет.

Вопрос: Вы что, всегда носите его с собой?

Ответ: Не всегда, но часто. Люблю его носить с собой.

Вопрос: Вы дрались с Белоцерковцем 15 июня?

Ответ: Дрался.

Вопрос: Чем вы его били?

Ответ: Кулаками.

Вопрос: Вспомните, пожалуйста, чем еще?

Ответ: Может быть, со злости и хватил его разок велосипедным насосом.

Вопрос: Итак, вы подтверждаете, что били своего приятеля Белоцерковца велосипедным насосом?

Ответ: Не бил, а может быть, один раз ударил.

Вопрос: И что после этого?

Ответ: Он меня тоже ударил.

Вопрос: Чем?

Ответ: Кулаком.

Вопрос: А вы его опять насосом?

Ответ: Нет, больше я не бил... Не успел.

Вопрос: Почему?

Ответ: Потому что оступился и упал в реку.

Вопрос: Белоцерковец?

Ответ: Нет, я.

Вопрос: А что делал он после этого?

Ответ: Не знаю. Я искал его потом. Жалею, что не нашел.

Вопрос: Кто начал драку?

Ответ: Я начал.

Вопрос: Из-за чего?

Ответ: Потому что он скотина и сволочь. Таким не место на земле...

Вопрос: Он нанес вам какую-нибудь обиду, оскорбление?

Ответ: А вот этого я вам не скажу.

Вопрос: Почему?

Ответ: Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.

Вопрос: Хорошо, мы к этому еще вернемся. Скажите, Комаров, как у вас оказались часы Белоцерковца?

Ответ: Какие часы?

Вопрос: "Кировские", наручные, которые он получил в качестве приза на конкурсе.

Ответ: Он сам сунул их мне в карман.

Вопрос: Когда?

Ответ: Перед тем как мы подрались.

Вопрос: В качестве подарка?

Ответ: Если хотите, в качестве подарка.

Вопрос: Не кажется ли вам, что это выглядит неправдоподобно?

Ответ: Может, хотел откупиться.

Вопрос: За что?

Ответ: За подлость.

Вопрос: Вы не скажете, какую?

Ответ: Я уже сказал, что на этот вопрос отвечать не буду..."

По тону, с каким отвечал подследственный, видно, что Комаров держался на допросе раздражительно и зло. Никакого контакта установить следователю с ним в тот день не удалось. Вероятно, он решил дать возможность Комарову подумать, взвесить свое положение. Чтобы в следующий раз...

Но следующего раза не последовало. В ночь на 3 июля во время очередного налета фашистской авиации бомба попала в следственный изолятор, в котором содержался Геннадий Комаров.

Погиб он или нет - сейчас с полной очевидностью утверждать нельзя. Кое-кому из заключенных удалось бежать из разрушенного здания.

Непонятным оставалось еще одно обстоятельство. В деле не было постановления о прекращении его в связи со смертью подозреваемого Комарова. Война оборвала следствие...

Она оборвала тысячи дел, замыслов, планов, зачеркнула миллионы жизней.

Где теперь тот следователь? Где родители и сестра Геннадия Комарова? Где постовой Товба? Лосиноглебск сразу оказался в самом пекле.

Чтоб ответить на эти вопросы, Юрий Александрович Коршунов срочно выехал в Лосиноглебск.

Когда инспектор уголовного розыска вернулся в Зорянск, мы срочно собрались на "большой совет". Коршунов, Жаров и я. Мы с Константином Сергеевичем сгорали от нетерпения, тем более, честно скажу, на поездку в Лосиноглебск возлагали большие надежды. Но они не оправдались. И отнюдь не по вине инспектора уголовного розыска. Он, судя по всему, сделал максимум возможного, но результаты не радовали. Сказалась война, и время сыграло свою роль.

Короче говоря, отец Геннадия Комарова Александр Михайлович Комаров сразу после объявления войны в сорок первом добровольцем ушел на фронт и, по данным военкомата, погиб под Сталинградом. Анна Павловна Комарова, мать Геннадия, вместе с семнадцатилетней дочерью Таисией эвакуировалась в Куйбышевскую область. Проявив оперативность, Коршунов прямо из Лосиноглебска запросил Куйбышевское областное управление внутренних дел и через два дня получил ответ: "Комарова Анна Павловна с октября 1941 г. проживала в селе Орловском, работала в колхозе "Светлый путь" на молочнотоварной ферме. В 1950 году Комарова А.П. умерла и похоронена на местном кладбище. На похороны никто из родных или близких не приезжал. По свидетельству соседей, Комарова рассказывала, что у нее было двое детей: сын погиб во время бомбежки, а дочь потерялась во время эвакуации. Мать искала ее, писала письма в разные города и учреждения, но так и не нашла"...

Итак, мать не нашла тогда. А теперь, спустя столько лет, даже если Таисия жива, она наверняка вышла замуж, сменила фамилию, возможно, и неоднократно. Задача осложнялась. Но другого выхода не было, и я предложил Жарову и Коршунову продолжить поиски Таисии Комаровой. Выполняя это задание, работники милиции неотступно писали, звонили, уточняли. Ответы приходили однозначные: "не значится", "не располагаем данными"... Но это потом. А сейчас на "большом совете" на мой вопрос, как быть с Таисией Комаровой, Коршунов ответил коротко и четко:

- Будем искать.

- Скажите, Лосиноглебск - большой город?

- Чуть больше нашего, - сказал инспектор уголовного розыска. И добавил: - Железнодорожный узел. Говорят, после войны осталось процентов двадцать зданий...

- Из дела не совсем ясно, что это за деревянный пляж? - спросил я.

- Ну, как бы деревянная пристань. Правда, на ней загорают, лежат, пояснил Юрий Александрович. - До сих пор сохранилась. Конечно, подновляют: доски...

- Понятно. Речка быстрая?

- Да. Не очень широкая, но быстрая и глубокая.

- Значит, свидетель, почтальон Юшков, мог хорошо разглядеть людей на другом берегу?

- Вполне. Я сам проверял.

- Следователь, который вел дело, жив? - спросил я.

- Нет, - ответил Жаров. - Погиб на фронте.

- А милиционер Товба? Вы пытались найти его в Лосиноглебске? обратился я к инспектору уголовного розыска.

Коршунов улыбнулся:

- Как же, встретились. В сквере, на том самом пляже.

- Живой?

- Он-то живой. Но встретился я с бюстом. Подполковник, дважды Герой Советского Союза. Одна из школ названа его именем. А сам Товба сейчас в отставке, живет в Бердянске. Написал ему письмо. Думаю, ответит, - закончил Коршунов.

- Товба не был непосредственным очевидцем происшествия, - сказал Жаров. - Вряд ли он вспомнит что-нибудь новенькое. Если вообще вспомнит.

- Проверять так проверять, - спокойно сказал Коршунов. - Не помешает.

- Это конечно, - согласился следователь.

- Что ж, товарищи, наверное, уже есть кое-какие соображения?

- Есть, - откликнулся Жаров. - Итак, то, что Домовой писал произведения, находясь в доме Митенковой, не вызывает сомнений. У вас, Захар Петрович, надеюсь, теперь тоже?

- Почти не вызывает, - улыбнулся я.

Жаров отлично помнил все наши споры.

- Остается решить только один вопрос, - продолжил следователь. Домовой - Комаров или Белоцерковец? Я лично считаю, что Домовой - не кто иной, как Комаров. - Жаров посмотрел на меня, на Коршунова. Я молчал. Юрий Александрович сделал едва уловимое движение плечами. - Да-да, Комаров, повторил Жаров. - Я эту версию выдвигал и раньше, но теперь есть более убедительные основания...

- В тюрьму попала бомба, - сказал Коршунов. - Разворотило так, что мало кто уцелел...

- Но ведь труп Комарова не найден?

- Чего там найдешь? Прямое попадание.

- Кое-кто из заключенных бежал, - сказал Жаров.

- Два-три человека и те - покалеченные.

- И все-таки сам факт имеется... Дальше. Белоцерковец убит...

- И его труп не обнаружен, - спокойно заметил Коршунов.

- Это понятно. Убив приятеля, намеренно или нет, я сейчас не буду обсуждать эту проблему, Комаров сбросил тело в реку. Чтобы скрыть содеянное. Предварительно сняв с него часы... Разве часы не подтверждают этот вывод?

- Нет. Комаров утверждает, что Белоцерковец сам перед дракой сунул часы ему в карман, - сказал Коршунов.

- Смешно! - воскликнул Жаров. - Перед ним стоит соперник, враг, можно сказать, готов его избить, убить, а Белоцерковец снимает с руки часы и сует ему в карман. Самая настоящая ложь!

- В том-то и дело, - задумчиво произнес Коршунов, - для вранья слишком уж нагло... Продолжайте, Константин Сергеевич.

- Сбросил он, значит, тело в речку. Река быстрая. За городом течет в лесистых, безлюдных местах. Оно могло зацепиться за корягу или его вынесло где-нибудь в глухом месте. Через неделю - война. Лосиноглебск стали бомбить с первых же дней: железнодорожный узел. Сколько убитых попало в реку...

- Было, - кивнул Коршунов. - Мне много порассказали...

- Видите, отсутствие трупа еще ничего не говорит...

- Но вот какая штука, Константин Сергеевич. Вспомните показания Товбы. В тот день на пляже утонул какой-то пьяный. Его-то заметили, вытащили из воды, пытались откачать...

- Просто тот пьяный был, наверное, в поле зрения товарищей, с кем выпивал, или его заметили другие купающиеся. Пьяные и дети у воды всегда вызывают повышенное внимание. Инстинктивно боишься за них... А Комаров и Белоцерковец подрались в сторонке, за кустами. Специально отошли от людских глаз... Свидетелей нет. Один только, да и тот занят удочками...

Я с любопытством наблюдал за следователем и инспектором уголовного розыска. Если Жаров, что называется, смотрел на события масштабно, то Коршунова заставляли задумываться любые шероховатости, мельчайшие детали, словно он вглядывался в каждый факт сквозь микроскоп.

Мне нравилось, что Жаров не обижался на вторжение в его построения. А может быть, он считал, что Юрий Александрович своими замечаниями лишь подтверждает его, следователя, правоту? Во всяком случае, Константин Сергеевич пытался обратить их в свою пользу...

- Белоцерковца больше никто не видел. Комарова арестовывают в Ленинграде и оттуда этапируют в Лосиноглебск. Во время бомбежки он исчезает. Не так ли? - обратился Жаров ко мне.

- Так.

- Если он бежит из тюрьмы, то у него есть все основания прятаться у Митенковой. Во-первых, им совершено тяжкое преступление - убийство, во-вторых, побег из места заключения. Пришли немцы или нет, не имеет значения. Он боится суда. Зорянск занимают фашисты, он боится их тоже. Почему? Отвечу. Могут принять за окруженца, сына партийного или советского работника, еврея, партизана. Неспроста приносила ему Митенкова немецкие приказы... Дальше. Смотрите, что получается. Комаров знал, что автора произведений, то есть Белоцерковца, уже нет в живых... Понимаете?

- Продолжайте, - попросил я.

- Комаров завладел нотами произведений Белоцерковца - я сейчас не касаюсь вопроса, каким способом он это сделал, - и решил до конца использовать факт гибели Белоцерковца... Мог же он снять часы с приятеля. Если уж польстился на часы, то на произведения искусства - тем более: они не только денег стоят, еще и слава!

- Но почему ты опускаешь ответ на вопрос, как, каким способом, каким образом рукописи оказались у Геннадия Комарова? И как эти бумаги оказались в доме Митенковой? Момент очень важный. Ведь Комарова арестовали в Ленинграде и доставили в Лосиноглебск.

Жаров упрямо мотнул головой.

- Если версия, которой я придерживаюсь, правильна, то Комаров имел встречу с Митенковой сразу после истории на пляже. Может быть, признался. Как это бывает: любимый человек просит помощи, защиты. Он, Комаров, не дурак, образованный человек, понимает, что может наступить и возмездие... Ехать сразу к Митенковой - слишком большой риск. О такой возможности, наверное, у них и зашла речь. Но ведь могли Комарова и не заподозрить. Он в голове держал такой шанс. И поэтому едет в Ленинград, договорившись с Митенковой: в случае разоблачения он спрячется у нее. Может быть, подадутся куда-нибудь вместе. Любовь на всякое толкает... Каким образом рукописи нот Белоцерковца попадают в руки Комарова? Способы, как вы сами понимаете, могут быть самыми различными. И каким из них воспользовался Домовой, - не столь важно в данном конкретном случае. Главное - они оказались у него... Комаров на всякий случай отправляет их Митенковой в Зорянск... Почему я говорю, отсылает заранее? Несомненно, уже всполошились друзья Белоцерковца, в консерватории переполох... Потом арест, заключение, бомбежка, побег... Куда? Куда податься убийце, бежавшему из тюрьмы, да еще без документов? И он решает: к Митенковой.

- А переписать ноты своей рукой, как говорится, дело техники, улыбнулся я. - Тем более - времени предостаточно.

- Точно, - подхватил Жаров. - Он ведь тоже учился на композитора, у того же Афанасия Прокофьевича Стогния. И мог добавить свое. Все, кто смотрели произведения, в один голос говорили: они неравноценны. Те, что написаны на старой нотной бумаге, - лучше. Потом пошли на разлинованной от руки. Хуже! Хуже и все тут. Этот факт можно считать бесспорным.

Снова заговорил Коршунов, выступивший на этот раз в роли весьма серьезного оппонента:

- Почему Комаров не вышел "из подполья" при немцах? Мог выдать себя за жертву Советской власти. Как-никак сидел в заключении. Причем доказать это ничего не стоило: Лосиноглебск находился в руках фашистов...

Жаров пожал плечами:

- Одно дело совершить убийство, может быть, в состоянии аффекта... Или украсть рукописи... Но измена Родине - это крайний порог, за такое грозит расстрел.

- За умышленное убийство - тоже, - сказал я. - На какой почве, по вашему мнению, произошла драка?

- Письма, Захар Петрович, свидетельствуют о том, что оба любили Митенкову. Ревность...

- С ними на пляже была сестра Комарова Таисия, - сказал Коршунов. Подруга Митенковой...

- Ну и что? - спросил следователь.

- Почему Белоцерковец обязательно был влюблен в Митенкову?

- Я прежде всего исхожу из фактов, Юрий Александрович. У нас на руках есть письмо Павла Белоцерковца к Митенковой. Ясно, как божий день: "крепко целую, твой Павел".

- По-моему, ясность нужна во всем, - сказал Коршунов. - Получается так: Комаров, возможно, убит, а возможно, остался жив. Но ведь и с Белоцерковцем не все понятно. Убийство его не доказано.

- Комаров взят под стражу в связи с убийством, - сказал Жаров.

- В качестве подозреваемого в убийстве, - поправил я.

- Именно. Более того, - продолжил инспектор уголовного розыска, - сам факт смерти Белоцерковца не был установлен с абсолютной достоверностью.

- Он не вернулся в Ленинград - раз, - возразил Жаров. - Его больше никто не видел - два. Часы - три. Окровавленная рубашка - четыре... Но допустим, 15 июня Белоцерковец не был убит на пляже. Где же он?

- У Митенковой. Этот самый Домовой, - сказал Коршунов. - Музыку пишет? Пишет. И ведь, как говорят знающие люди, именно своим стилем. Правда, из года в год хуже. А почему он должен сочинять лучше в сундуке? Я в этих вопросах не разбираюсь, но как в его положении вообще можно сочинять музыку? Конечно, это для него единственная отдушина. Но добровольное заточение делает свое дело. Доходит человек и душой, и телом. Понятно, почему талант сошел на нет.

- Начнем с того, зачем ему прятаться у Митенковой?

- Напакостничал так, что испугался Комарова.

- Например? - Жаров теперь был в роли оппонента и наступал на Коршунова весьма напористо.

- Может, он стащил у Геннадия какую-нибудь идею, произведение. Плагиат называется. Бывает такое?

- Бывает, - милостиво согласился следователь.

- Вот он и говорит ему: "На тебе часы, они твои". Тогда это была большая ценность, не так ли, Захар Петрович?

- Да, пожалуй. Часы имело меньше людей, чем сейчас автомобили.

- Пускай не плагиат, а что-то другое, - продолжил Коршунов. - Может, этот самый Белоцерковец серьезно подвел друга, выдал какую-нибудь тайну. Иной раз предательство между друзьями паче ревности разжигает вражду...

- Но почему это произошло именно в тот день? Они мирно провели 14 июня. Заметьте, Комаров пригласил Белоцерковца к себе домой, на день рождения...

- Этого я сказать не могу, - пожал плечами Коршунов. - Какая-то причина для драки была. Говорят: ищи женщину... Может, из-за сестры Геннадия? Гадать не хочу...

- Скорее все-таки из-за Митенковой. Ведь оба были в нее влюблены, сказал Жаров.

- Возможно... Во время драки Павел Белоцерковец понял, что пощады от Комарова не будет. И бежал позорно к Митенковой. Хотя бы на время, пока улягутся страсти. Его побег приняли за доказательство вины Комарова в убийстве. А тут война. Пока Белоцерковец очухался, пришли немцы. Вот он и продолжал прятаться. Выйти нельзя: примут за партизана. Немцев прогнали, он стал бояться своих: сочтут за дезертира. Так и просидел до наших дней.

- А Комаров? - спросил Жаров.

- Комаров, наверное, действительно погиб при бомбежке, - ответил Коршунов.

- Как это Митенкова могла спрятать у себя парня в мирное время, когда еще дома отец, брат? Девчонке-то восемнадцать годков было. Соседи, слухи. Ведь Белоцерковец исчез до войны... Неувязочка, Юрий Александрович... А Комаров обратился к ней уже после начала войны. К тому времени отец и брат Митенковой были уже на фронте, а от матери не было известий. Совсем другое дело.

- А почему Белоцерковец подался сразу к Митенковой? Не обязательно. Он мог перебиться у кого-нибудь сначала. Смотрите, какое положение у того и этого. Павел - вольный казак, он не беглый арестант. Живи, где хочешь...

- И все-таки мотивы возможного приезда Белоцерковца к Митенковой и его страх, заставивший столько лет просидеть взаперти, для меня не понятны, сказал Жаров.

Коршунов не отступал. В его версии была простота, та простота, которая больше походит на правду, чем умозаключения Жарова. Но и версия Коршунова имела заметные трещины.

- Розыск Комарова был объявлен? - спросил я.

- Нет, - сказал Коршунов, - семье объявили, что он погиб.

- А Белоцерковца разыскивали?

- Нет. - Инспектор угрозыска пожал плечами. - Его ведь считали убитым 15 июня сорок первого года.

- Выходит, оба могли не только умереть, но и остаться в живых? обратился я одновременно к Жарову и Коршунову.

- Могли, - кивнул следователь.

- У Митенковой обнаружен только один человек, - сказал Жаров.

- Допустим, что это не Комаров и не Белоцерковец, - настаивал я.

- Кто же в доме Митенковой писал музыку? - воскликнул Жаров.

- Почему ее обязательно сочиняли у Митенковой?

- Как же... - Константин Сергеевич не знал, что возразить.

- Я сейчас предложу вам несколько вариантов, которые можно допустить... Оба живы. Оба скрывались у Митенковой. Один из них умер. Второй - находится сейчас в больнице Межерицкого... Расшифрую еще подробнее. Допустим, Комаров избил Белоцерковца, столкнул в воду. Тот все-таки очухался, выплыл, бежал и спрятался у Митенковой. Затем Комаров, выбравшись из-под обломков тюрьмы и уверовав в гибель приятеля, тоже направляется в Зорянск. Друг, оказывается, жив и невредим. Но в городе уже немцы. Оба продолжают скрываться, забыв обиды. Павел сочиняет музыку... Город освобождают советские войска. Оба, испугавшись, что наши могут обвинить их в дезертирстве, остаются в "подполье". Через несколько лет Белоцерковец умирает. А Комаров постепенно сходит с ума... Как говорится, фантазия на тему... Но попробуйте ее опровергнуть!

- Вообще-то да, - почесал затылок Жаров. - Задачка...

- Другой вариант на эту тему может выглядеть так: умер Комаров, он не писал музыку... Еще третий, Домовой, - совершенно посторонний человек. Жаров порывался что-то сказать, но я остановил его жестом. - Да-да, совершенно посторонний человек. Он не крал рукописей ни у Комарова, ни у Белоцерковца. Вы спросите, как же тогда сочинения могли оказаться на чердаке дома Митенковой? Жил-был Белоцерковец. Или Комаров. Все равно. Сочинительство по каким-то причинам стало для него делом третьестепенным, как, например, для того же Яснева, тем более - писалось все хуже и хуже... С Митенковой Комаров-Белоцерковец поддерживал связь, как с подругой юности. И, будучи в гостях, оставил ей на сохранение свои творения. Или же подарил. А сам где-нибудь почил или доживает свой век...

- А как же реакция на игру Асмик Вартановны? - спросил Жаров.

- Вы знаете, Константин Сергеевич, что "Песня" и нас с вами задела за живое. Вот и нашего Домового проняло. Ведь он заволновался именно тогда, когда исполняли ее.

- Но Домовой ведь даже пытался играть!

- Это психически ненормальный человек. Инструмент, музыка вызвали у него какие-то эмоции, переживания. Вот он и решил попробовать сам... Как видите, доказать что-либо категорически или опровергнуть - трудно. Сейчас этот человек невменяем, видимо, и к ответственности привлечен быть не может, даже если он совершил тяжкое преступление. Но допустим, завтра Домовой поправится, и авторитетная психиатрическая экспертиза даст заключение, что он здоров. А он откажется назвать себя, дать какие-либо показания. Что вы как следователь предъявите ему?

- Если это Комаров... - начал Жаров и замолчал.

Мы все трое невольно улыбнулись.

- Вот именно: если, - сказал я. - Так что, Константин Сергеевич, продолжайте работать...

В конце января заехал в прокуратуру Межерицкий и с первых же слов ошарашил меня:

- Захар, ты можешь достать путевку в дом творчества композиторов? Хорошо бы на два срока...

- Вот это задача! Ну, еще в местный дом отдыха куда ни шло... А для кого стараешься?

- Для вас!

- Не понимаю...

- А что тут понимать? Ведь мы теперь знаем прошлое Домового, ту пору, когда он учился еще в консерватории. Независимо от того, что вы предполагаете: Комаров у нас или Белоцерковец. Самые сильные чувства, самые яркие воспоминания достаются нам из детства и юношества. Резюме: у нашего пайщика надо спровоцировать воспоминания детства или юности. Детство, наверное, невозможно. Юность - пожалуйста. Обстановку, в которой он варился в консерватории. Светлую, мажорную, еще не отягощенную совершенными деяниями. Такие воспоминания, которые доставили бы ему приятное. Творческие разговоры, дискуссии, споры о музыке, портреты великих композиторов, чьи-то экспромты на рояле или скрипке... Короче, дух творчества. И при этом - дом отдыха. Понимаешь? Надо его чем-то потрясти.

- А вдруг мы его так потрясем... - неуверенно сказал я.

- Ничего, ничего, - перебил Межерицкий. - Хуже не будет. Еще раз не забудь: это все-таки дом отдыха. Вокруг природа, парк с аллеями, прогулки...

- Ладно. Собственно, врач ты, тебе и решать... Есть и другая сторона: как он для дома творчества? Все-таки композиторы приехали отдыхать, творить...

- Он впишется. Тихий, неразговорчивый старичок. Никому не мешает. Сам ест, пьет, одевается, общества не боится... В общем, все функции отправляет исправно.

- Еще напугает кого-нибудь полным молчанием.

- Не напугает. В наш век вполне сойдет за здравого человека. Этакий чудаковатый, замкнутый в себе композитор в пору глубокой пенсии...

- Не сбежит? - все еще опасался я.

- Куда? В Африку? - засмеялся Борис Матвеевич.

- Не знаю. В Зорянск, Лосиноглебск, Ленинград... Вдруг вспомнит все да такое натворит...

- Конечно, врача надо будет предупредить. Даже при захудалом доме отдыха есть кто-нибудь из медперсонала. Я буду держать с ними связь. И вообще можно посвятить обслуживающий персонал...

- Так ведь тогда просочится. И разбегутся композиторы от помешанного...

- Ну, дорогой, это надо предусмотреть. Моя идея, ваше исполнение. Я даже берусь навещать его.

- Да, задал ты мне...

- Не я вам, а вы мне. Можно, конечно, сидеть и ждать у моря погоды...

Работники дома творчества отнеслись к делу с таким пониманием, доброжелательностью и усердием, что мы поразились.

- Все-таки композитор, свой брат, - сказал Борис Матвеевич, возвратившись из поездки.

- И, может быть, преступник...

- Они этого не знают... Что ж, товарищ, прокурор, остается только ждать, когда Комаров-Белоцерковец заговорит...

"Комаров-Белоцерковец" Межерицкий сказал не случайно. Когда речь зашла о выборе фамилии (она должна была фигурировать в письме в Союз композиторов и, естественно, в путевке), возник спор, какую из двух присвоить больному. Сошлись мы со следователем на двойной...

Помимо Комарова-Белоцерковца в том же доме творчества поселился еще один "композитор". Начальство Жарова посчитало, что выпускать Домового на вольный простор без всякого присмотра нельзя. Не известно, что скрывается за его личиной. Вдруг опасный преступник...

Поместили нашего пациента в одноместной палате, в домике, где размещался медпункт. Директор дома творчества предложил даже кормить больного в его палате отдельно от других и вообще заниматься им индивидуально. Но Межерицкий вежливо отказался от этой услуги, потому что главная цель - общение с отдыхающими - не достигалась бы...

Потянулись дни ожидания. Два-три раза в неделю Борис Матвеевич звонил в дом творчества, после чего, естественно, сообщал нам новости. Они были малоутешительными. Вернее, как врач Межерицкий мог оставаться удовлетворенным: больной, конечно, чувствовал себя лучше, чем в психиатричке. Если принять во внимание, что до этого Домовой много лет не видел белого света (в буквальном смысле, потому что бодрствовал лишь ночью) и не знал свежего воздуха, улучшение мог предвидеть и не врач. Дом творчества располагался среди соснового леса, недалеко от моря. Погода стояла отменная - легкий морозец, снежок.

Борис Матвеевич говорил мне по телефону, что больной стал дольше гулять, прибавил в весе, лучше спит, но со стороны психики - никаких изменений. Я уже стал терять веру в успех этой идеи. И вдруг...

Но лучше все по порядку.

Однажды я задержался на работе. В приемной послышались голоса. Секретарь с кем-то разговаривала. И через минуту Вероника Савельевна заглянула ко мне:

- Захар Петрович, к вам женщина на прием. Я, конечно, объяснила, что рабочий день уже кончился, попросила прийти завтра. Она говорит, что дело срочное. Издалека ехала...

- Конечно, приму.

Если уж Вероника Савельевна решилась просить об этом, глаз у нее верный и постоять за мое время она может, - значит, принять надо...

Посетительнице было лет пятьдесят. Смуглое лицо. Мне показалось сначала - грузинка, но, присмотревшись, я убедился: тип лица совершенно русский. Она потирала закоченевшие на морозе пальцы. Я удивился, как она отваживается расхаживать по улице в легком пальтишке, когда стоят такие холода.

- Садитесь, пожалуйста, - предложил я, продолжая разглядывать ее.

Устроилась она на стуле как-то несмело, нерешительно. И все еще растирала покрасневшие на морозе руки.

- Моя фамилия Тришкина.

- Я вас слушаю.

- Товарищ прокурор, может, я не совсем по адресу... В общем... Простите, если побеспокоила зря...

- Говорите, говорите. И успокойтесь.

- Фамилия моя Тришкина. Я специально приехала сюда из Чирчика. Это в Узбекистане... - Вот откуда ее смуглота: южное солнце. - Прямо с поезда. Вещи в камере хранения... И не удержалась, сразу разыскала прокуратуру...

- Ничего, - сказал я успокаивающе. А ее нужно было успокоить. Она терялась и от этого не находила нужных слов. То-то, смотрю, на вас легкое пальто.

- Да, у нас здесь холодно. Я уж забыла... Как узнала, сразу подхватилась...

"У нас"... Это меня заинтересовало.

- Вы здешняя? Зорянская?

- В этих краях я провела все детство. - Она зачем-то достала из кармана измятый конверт. Но не вынула из него письмо, а положила перед собой. Как подтверждение важности и крайней нужности приезда в Зорянск. - Написали мне, будто брата моего отыскали... Может, это неправда?

- Какого брата?

- Геннадия Александровича Комарова...

Я сразу и не сообразил, какое отношение может иметь Тришкина к Комарову, Белоцерковцу и всей этой истории. А когда до меня дошло, я сам заразился ее волнением.

- Выходит, вы Таисия Александровна?

- Да, сестра, сестра... Вы, значит, и меня знаете? Значит, Гена, Гена...

Губы у нее задрожали. Я вскочил, подал Тришкиной воды. Но успокоить ее мне удалось только с помощью Вероники Савельевны.

Когда Таисия Александровна смогла говорить, я попросил объяснять, как она попала именно в Зорянск, ко мне.

- Получила письмо из Лосиноглебска. Вот оно, - Тришкина показала на лежащий перед ней конверт. - Один папин знакомый, старик уже, случайно узнал, что в Зорянске разыскивают кого-нибудь из Комаровых. Я одна из Комаровых осталась... Будто бы Гена объявился... Поверите, товарищ прокурор, я почему-то всегда думала, что он умереть не мог. Хоть тюрьму и разбомбило, а сердце чуяло: брат живой... Не со зла он все сделал, не со зла... Брат так меня любил. Больше, чем... больше, чем...

Она снова разрыдалась. И я дал выплакаться ей вволю. Когда Тришкина пришла в себя, разговор пошел более ровно.

- Таисия Александровна, мы действительно разыскиваем родных Геннадия Александровича Комарова. Но я прошу выслушать меня спокойно. Жив он или нет, пока неизвестно.

Если больной действительно ее брат, я оставлял Тришкиной надежду. Если это Белоцерковец или кто другой, - подготавливал к разочарованию.

Женщина слушала меня очень внимательно. Она хотела верить в чудеса, в то, что брат жив. И в то же время готовила чувства и волю к известию о его смерти.

- Очень хорошо, что вы обратились к нам сами... Еще раз повторяю: мы не знаем, жив или нет Геннадий Александрович. Но вы поможете установить это...

В моем сейфе лежала фотография больного. Но я опасался: старик, изображенный на ней, изможденный, лысый, с провалившимся ртом, с внешностью, может быть, до неузнаваемости перекореженной временем и обстоятельствами жизни, ничего не подскажет ее памяти...

- Расскажите, что и почему произошло 15 июня сорок первого года на пляже в Лосиноглебске.

Таисия Александровна кивнула:

- Хорошо, только я не знаю, с чего начать. И что именно вас интересует?

- Я буду задавать вам вопросы... Скажите, сколько лет вы жили в Зорянске и когда переехали в Лосиноглебск?

- Здесь училась с первого по пятый класс. Потом папу пригласили в Лосиноглебск главным бухгалтером на завод. Мама не хотела срывать Гену из музыкальной школы. Учительница была очень хорошая, армянка...

Бог ты мой, как тесен мир! Геннадий Комаров учился у Асмик Вартановны. Я еще раз вспомнил ее - доброе, бескорыстное существо, ее участие во всех делах, в том числе и в этом. Не уйди она из жизни, мы бы, наверное, узнали о Комарове раньше...

- Гена был очень способным. Готовился поступать в консерваторию... Тришкина замолчала.

- Продолжайте. Что вам известно о Валерии Митенковой?

- О Лере... Да, о ней тоже нужно. - Тришкина вздохнула: каждое имя отзывалось в ней болью. - С Лерой мы были закадычные подружки... Когда наша семья переехала в Лосиноглебск, я с ней переписывалась, и она к нам приезжала... Как-то я летом гостила у них. В общем, связь не теряли. Лере нравился Гена. Они дружили...

- Как у них развивались отношения с Митенковой, когда вы переехали?

- Точно не знаю, Геннадий ничего не говорил мне. Старший брат. Потом, понимаете, я девчонка...

- Какая между вами разница в годах?

- Четыре года... Они с Валерией переписывались. Он приезжал на каникулы, и она бывала у нас... Не знаю, мне кажется, у них была настоящая любовь...

- Приезжал ли Геннадий домой на каникулы с другом?

При этом вопросе Тришкина вздрогнула. Провела рукой по лбу.

- Да, приезжал... - тихо ответила она.

- Как его имя, фамилия, помните?

- Павлик... Павел Белоцерковец.

- Они крепко дружили?

- Вероятно. Если Гена привез его к нам...

Мне показалось, что воспоминание о Белоцерковце ей особенно мучительно. Потом слово "привез"...

- Когда привез в первый раз?

- В сороковом году. В июле, шестого числа. Как сейчас помню...

Помнит точно дату. Я чувствовал, что мы подходим к главному.

- Долго гостил у вас Белоцерковец?

- Месяц. Валерия тоже приезжала на неделю. Ходили на пляж, в лес. Собирали грибы, ягоды... Молодые были, легкие на подъем...

- Таисия Александровна, вот вы сказали о дружбе Геннадия с Павлом: "вероятно"... Пожалуйста, прошу вас пооткровеннее и поточнее.

- Я действительно не знаю, как они могли дружить, уж больно разные. Геннадий вспыльчивый. Даже резкий. Не терпел, если рядом кто-то лучше. А Павел помягче был. Наверное, способнее Гены. Мне казалось, брат завидовал Белоцерковцу. Особенно когда Павел занял на конкурсе песен в консерватории третье место. Геннадий тоже посылал на конкурс свое произведение, но никакого места не занял... Когда Павлу подарили часы, Гена все упрашивал родителей, чтобы ему купили такие же... И все же Гена был чем-то привязан к Павлу...

- Говорите, завидовал?

- Он не признавал, что Павел способнее, но я видела, что в душе он понимал это. Вообще Геннадий хотел перейти с композиторского факультета на исполнительский. Кажется, из-за этого. С мамой советовался. Помню, Павел сказал: "Генка, признай меня первым композитором в консерватории, а я тебя за это провозглашу нашим лучшим пианистом". Брат разозлился. Не любил, когда Павел унижал его... - Тришкина вздохнула. - Но это зря, конечно. Шутка.

- Расскажите теперь о себе.

- Скажу обязательно. Что мне теперь? Надо за всех ответ держать, наверное. - Она приложила руки к груди. - Жизнь прожита. Брат очень любил меня, жалел и от всех защищал. И даже кукол мне делал сам... Я о родителях ничего плохого сказать не могу, но что правда, то правда: старшего они любили больше. Особенно мать. Надежда семьи! А Гена справедливый был. Он и любил меня за то, что ему самому больше ласки перепадало. Он всегда говорил: "Кто тебя обидит, Тася, - убью"...

- Чем вас обидел Павел?

- Не было обиды... Какая вина, если в любви всегда две стороны имеются? Сама я виновата, что не сдержалась. Все было бы по-другому: жили бы и Гена, и Павел... А с другой стороны, - война, многие погибли...

Минуты две мы сидели молча.

- Геннадий знал о вашей любви? - нарушил я молчание.

- Возможно, подозревал. Я лично скрывала. Павел тоже.

- Вы часто виделись с Белоцерковцем?

- После летних каникул сорокового года они приезжали с братом гостить на каждый праздник. Даже в День конституции... У нас вся компания собиралась. И Лера наезжала. А школьные зимние каникулы мы с ней провели у ребят в Ленинграде. Правда, больше мешали им: у них на носу была сессия... Потом ребята приехали на Первое мая. Последний праздник перед войной...

- И Митенкова была?

- Нет, Валерия не смогла. Не помню уже, по какой причине... Тогда-то у нас с Павлом и случилось... А 14 июня - день рождения Геннадия. Суббота была. Мы все собрались опять... Я уже знала, что беременна. Скрывала, конечно. Боялась очень и родителей, и брата. А Павлу сказать - не знаю как, и все. Тянула до самого последнего. Глупая была, молодая. Скажи я ему, наверное, все обернулось бы по-другому. По моей глупости все и вышло... Я заготовила Павлу записку, хотела сунуть перед самым отъездом, пятнадцатого числа. Думала, пусть прочтет без меня и решает сам. Гордость была... Чтобы не получилось, что навязываюсь... Записку я эту спрятала в книгу, когда мы пошли на пляж. А брат на нее нечаянно натолкнулся. Вот из-за этого все и случилось...

- Расскажите, пожалуйста, поподробнее, как вы пошли купаться, и о ссоре между ребятами.

- Хорошо, попробую... Тяжело вспоминать об этом. До сих пор иногда снится. Только ни с кем не делюсь...

- Я понимаю ваши чувства, Таисия Александровна. И прошу вас рассказать об этом ради установления истины.

- На пляж мы собирались с самого утра. От нашего дома это близко, минут десять ходу... Пошли мы на пляж часика в два. Хотели искупаться, потом вернуться к нам, перекусить, а вечером они уезжали. Брат с Павлом в Ленинград, а Лера Митенкова в Зорянск. Пришли, разделись. Лера захотела покататься на лодке. А в залог принимали деньги или паспорт. Денег на залог не хватило: ребята истратились на обратные билеты, а паспорта ни у кого не было. У Павла был студенческий билет, а Валерия вообще приехала без документов... Геннадий побежал домой за деньгами. Я-то, дурочка, совсем забыла про записку. Родители, оказывается, ушли в магазин. Геннадий стал искать мой паспорт и наткнулся на письмо, что я написала Павлу... Сидим мы, разговариваем, смеемся, в купальниках... Помню, Павел хотел закурить, а спички унес Гена. Какие-то люди сидели рядом, он пошел прикурить. Лера еще сказала, что в купальных трусах неудобно. Павел надел только рубашку. И так в ней оставался до прихода брата. Это я хорошо помню... Возвращается Геннадий, подходит сразу ко мне и спрашивает: "Скажи, все, о чем ты написала, - правда?" Я так и обмерла. Слова не могу вымолвить. Брат был такой человек, что врать нельзя. А сознаться - драка будет. Сижу ни жива ни мертва. Главное, у него в руках насос от велосипеда. Я и не соображу зачем... Он говорит: "Молчишь, значит, правда?" Тут Павел вмешался. "Что с тобой, - говорит, - какая муха тебя укусила?" Он ему: "Сдается мне, что ты последняя сволочь!" Я вижу, догадался Павел, что речь о нас. Но как себя вести? И срамить меня неудобно, но как-то поговорить надо... Стал он успокаивать брата. Давай, говорит, отойдем и спокойно поговорим. Что-то в этом роде. А Лерка сидит, только глазами моргает. Не знала ведь ничего... Павел оделся, они отошли в сторонку, за кусты. Геннадий сам не свой был. У меня душа разрывается, боюсь за обоих... Мы с Лерой оделись. Какой-то мужчина пошел унимать их. А Геннадий его обругал. Я-то знаю, каким он бывает... Побежали мы за милиционером. Пока бегали, пока нашли его, время прошло. Возвращаемся на место - никого. Даже спросить не у кого. Те, что сидели неподалеку, тоже исчезли. Мы прошлись по пляжу. Ребят нигде не было. Милиционер ушел. Что делать? Валерия все допытывалась о причине ссоры, я несла какую-то чепуху. Не знаю, поверила ли... А сердце болит за Павла и Гену, сил нет... Лера говорит: ты, мол, иди домой, может, они там, а я еще тут поищу и приду... Пошла я домой - нет их. Бросилась записку искать - тоже нету... Мать с отцом вернулись, спрашивают, где гости. Я уж и не помню, что отвечала... Потом возвратился Геннадий. Один. Мокрый. Ничего не сказал, заперся в своей комнате. Я стучала, потом мать. Он долго не открывал. Отец все выспрашивал: "Где Павлик и Лера? Перессорились вы все, что ли?" Я кое-как отговорилась. Боялась, как бы брат не рассказал о записке. Нет, он промолчал. Вечером, перед отъездом, вышел из дому, ни с кем даже не простился. Я хотела проводить, он как зашипит на меня... Так и расстались. В последний раз... Но я тихонько пошла за ним. Все хотела Павла повидать на вокзале. Билет у него был куплен еще со вчерашнего дня... Но Геннадий сел в поезд один. Я подумала, что Павел сел раньше. В вагон идти побоялась... А Валерия так и не появилась. Написала из Зорянска, что искала, искала ребят... Потом ей надо было на свой поезд... Больше никого из них я не видела. Не знаю, жива ли Валерия? После войны написала ей два письма, но ответа так и не получила... Можно водички? - вдруг спросила Тришкина. Когда она пила воду судорожными глотками, я понял, что сейчас речь пойдет о самых страшных днях ее жизни, о тех, которые перевернули все. - Через несколько дней к нам пришел человек из милиции. Меня дома не было. Потом мама сказала, что пропал Павел... Я сразу все поняла. Брат своих слов никогда не бросал на ветер... Про насос почему-то подумала. Вспомнила, как он лупил мальчишек этим насосом, как говорил, что убьет любого, кто обидит меня... А как я боялась, что родители узнают о моей беременности! Ни днем, ни ночью покоя не знала. Даже удивляюсь, как я на себя руки не наложила! А когда в следующий раз к нам пришел милиционер, я увидела его, и мне стало плохо... Мама вдруг как закричит: "Тая, доченька, что с тобой?" Это я помню... А потом меня везли в больницу. В общем, отходили врачи... Когда я узнала, что Геннадий погиб при бомбежке в тюрьме, проклинала бога, зачем он оставил меня в живых... А, что и вспоминать...

Тришкина замолчала. Я не задавал никаких вопросов. На моих глазах человек заново пережил трагический перелом в своей жизни.

Таисия Александровна горько усмехнулась:

- Говорят, быльем поросло... Нет, товарищ прокурор, все в нас. Только не думаешь об этом. Жизнь требует своего... Одно могу сказать: я была бы преступницей, наверное, если бы не дала Павлику жизнь...

- Простите, я вас не понял. Какому Павлику?

- Ах да, вы же не знаете... Сыну. - Она грустно улыбнулась. - Отец его Павел. Павел Павлович Белоцерковец.

- Расскажите еще о себе, - попросил я.

- Что вы, не интересно, наверное.

- Почему же, очень интересно.

- Поздно ведь...

Я посмотрел на часы. Начало двенадцатого. Время пролетело совершенно незаметно.

- Где вы остановились, Таисия Александровна?

Она пожала плечами:

- Нигде... Да вы не беспокойтесь, я поищу кого-нибудь из старых знакомых. В крайнем случае - перебьюсь на вокзале.

- Нет, так я вас отпустить не могу.

Тришкина протестовала, но я настоял на своем. Позвонил в гостиницу. Там сказали, что, возможно, освободится один номер. Это выяснится скоро, и мне сообщат.

- У нас есть немного времени, - сказал я Тришкиной. - Все равно ждать... Как вы попали в Чирчик?

- О, это целая история. Как в жизни бывает: не хотелось мне жить, а судьба решила иначе... Другие дрались, цеплялись за нее, а погибли... Папу эвакуировали с заводом. Мать уехала с ним, а я потерялась. Бомбили Лосиноглебск страшно. Несколько раз в день... Мы с мамой бежали на вокзал вместе. Вдруг тревога. Она тянет в бомбоубежище, а я как полоумная бросилась бежать, сама не знаю куда... Опомнилась, когда отбомбили. Искала мать, не нашла. Побежала на вокзал, и перед самым моим носом ушел состав... Вернулась я домой, а дома нет. Яма в земле. Что делать? Люди идут куда-то, я с ними. Сегодня одни, завтра другие... В окружение я не попала... Вот, не поверите, думала: пусть лучше убьют - такая усталость, безразличие... Знаете, когда я в себя пришла? Когда Павлика по-настоящему под сердцем почувствовала. Сама голодная, оборванная, а думаю: ребеночек-то мой, грех его убивать, не родив. Горелой пшеницей питалась: наши отходили, жгли, чтобы немцам не досталась... Добралась до Ташкента. А там эвакуированных больше, чем местных... Я вот с таким животом, работать не могу... Что говорить, страшно вспомнить... Людям мы обязаны своим горем, людям же и жизнью, и счастьем... Нашелся такой человек. Махбуба Ниязова. Павлик называл ее Махбуба-биби. По-русски бабушка Махбуба. Приютила у себя, а когда сын родился, помогла устроиться в госпитале посудомойкой. Специальности ведь никакой, да еще с ребенком на руках... В госпитале я и познакомилась с мужем. Его комиссовали. Хороший человек был. Павлика усыновил... Что дальше? После войны окончила сельскохозяйственный техникум. Перебралась в Чирчик. Пыталась разыскать маму, не смогла, видимо, нет ее в живых... Муж мой, Тришкин, умер в пятьдесят шестом. Тихий, добрый такой. Без почки и селезенки жил человек... Вот, собственно, и все.

- А Павлик?

- Павлик на Дальнем Востоке служит. В танковых частях. Уже капитан, внучка родилась летом... - Тришкина улыбнулась.

Это была ее первая радостная улыбка.

Позвонили из гостиницы. Нашелся номер. Гостиница буквально в двух шагах от прокуратуры, и я проводил Таисию Александровну до самого подъезда...

...У следователя Жарова Тришкина держалась спокойней. Самое тяжелое первое свидание с прошлым - она пережила при нашем ночном разговоре. Потом это становится более или менее привычным.

Тришкина передала Жарову последнее письмо от Митенковой. Оно чудом сохранилось. Таисия Александровна пронесла его в узелке вместе с документами по дороге беженцев - от Лосиноглебска до Ташкента. Последняя весточка из мира юности...

"Тася, здравствуй, подружка! Не зашла я к вам перед отъездом, потому что искала Гену и Павлика не только на пляже, но и в сквере имени Кирова, и на пустыре возле консервного завода, где мы, помнишь, собирали ромашки. Честно говоря, времени до отхода поезда еще оставалось много, но к вам не хотелось. Мне показалось, что ребята поругались очень серьезно, и видеть все это я не могла. Напиши мне, что они не поделили? Впрочем, сейчас это, наверное, не существенно... Нас бомбили два раза. Попали в железнодорожный клуб. Говорят, метили в станцию. Лешка наш ушел на второй день, папу не хотели брать по состоянию здоровья, но он добился своего и тоже ушел. Очень волнуюсь за маму. И надо же было уехать ей в гости! Из газет узнала, что Полоцк взяли немцы. Страшно за нее. Многие тут эвакуируются. Я решила дождаться маму. И дом не на кого оставить. Барабулины уехали. Помнишь Верку Барабулину, они сидели с Полей Штейман на четвертой парте? Так их дом сразу заняли какие-то незнакомые люди. С нашей улицы ходили в райсовет жаловаться, но ничего не добились. Что я тебе все о нас пишу? У вас, наверное, еще страшнее, вы к немцам ближе. Очень беспокоюсь за Павла и Гену. Как они? Сообщи обязательно. Пишу и не знаю, получишь ли мое письмо. Твоя Лера".

Таисия Александровна получила письмо, когда вышла из больницы. Она ответила подруге, что Геннадий погиб. Ни об аресте, ни об исчезновении Белоцерковца не писала...

Личность Домового по фотографии Тришкина не опознала. По ее словам, у Геннадия были густые темно-русые волосы, серые глаза, крупный, как у нее самой, рот. Павел Белоцерковец был чуть светлее, глаза неопределенного цвета - не то светло-зеленые, а под синюю рубашку отдавали чуть заметной голубизной. Роста они были почти одинакового, среднего. Павел казался стройнее. Ни у того, ни у другого татуировок или других примет она не помнит.

Человек, прятавшийся у Митенковой, мог иметь в молодости темно-русые волосы, светло-серые или светло-зеленые глаза, быть стройным или нет. Теперь это был согбенный старец, совершенно облысевший, с глазами светлыми, цвет которых не определишь, которые постоянно слезились. Рост - действительно средний.

Возникла мысль свести Таисию Александровну с Домовым. Может быть, по каким-то едва уловимым жестам, черточкам она сможет определить, кто же это Геннадий или Павел? Фотография - одно, а живой человек есть живой человек.

А когда к концу следующей недели Межерицкий и Жаров решили ехать в дом творчества вместе с Тришкиной, ее в гостинице не оказалось. Уехала два дня назад. По словам женщины, с которой Тришкина жила в одном номере, она отправилась куда-то к брату.

Межерицкий был удручен.

- Я не хочу сейчас говорить о том, кто виноват в утечке информации... Мне кажется, главное теперь - смягчить удар, - уверял он меня по телефону.

- Я тоже так думаю, - согласился я.

- Если уж она с ним встретится, хорошо бы организовать так, чтобы не было особого урона ни той, ни другой стороне... Между прочим, я уже заказал междугородный разговор. Жду с минуты на минуту...

...Через четверть часа я снова услышал в трубке голос Бориса Матвеевича:

- Ничего определенного сказать не могу. Вчера Тришкина пыталась увидеться с больным, но ей не разрешили... Она искала его в парке сама... Что будем делать?

- По-моему, надо подождать хотя бы до завтра...

На следующий день с утра все было спокойно. Мы вздохнули с некоторым облегчением. И напрасно. Около полудня позвонил Межерицкий:

- Дело плохо, Захар. Наш больной сбежал...

- Как?! - вырвалось у меня.

- Очень просто. Мне только что сообщили, что к завтраку он не вышел. В его комнате не обнаружен ни он, ни его вещи. Впрочем, какие вещи - маленький чемодан, помнишь, с которым я обычно езжу на рыбалку... Зубная щетка, паста, моя старая электробритва, новые домашние туфли, что значатся на балансе больницы... А позвонили так поздно, потому что связи не было.

- Как ты думаешь, куда он мог податься?

- Не знаю. Слишком тщательное подготовление...

- Не замешана ли сестрица... то есть Тришкина?

- В каком-то смысле, по-моему, да.

- Он может быть буйным, агрессивным?

- Исключено.

- А что-нибудь сделать с собой?

- Вполне возможно.

- Вот дьявол, проворонили!

- Теперь, наверное, дело за вами.

- Да, я тут же звоню Жарову... А Домовой ужинал вчера?

- Ужинал. Но это ничего не значит. Ужин у них рано.

- Значит, он мог уйти еще вчера...

...Константин Сергеевич позвонил мне прежде, чем я набрал его номер. Он сообщил мне то же, что и Межерицкий. Сведения были получены от "композитора", который вел наблюдение за Домовым.

Надо же было случиться, что именно сегодня утром он впервые покинул на несколько часов подопечного из-за сильной зубной боли. В доме творчества стоматологического кабинета не было... Разумеется, потом вся местная милиция была поднята на ноги. Но поздно.

В два часа я выехал с проверкой по общему надзору на объединенную автобазу. Дело не терпело отлагательств: мы уже получили несколько тревожных сигналов о нарушении правил по технике безопасности со стороны руководства базы.

В три часа меня разыскала по телефону Вероника Савельевна. Обычно невозмутимая, на этот раз она взволнованно спросила:

- Захар Петрович, вы не можете срочно приехать в прокуратуру?

- Что, звонил Жаров?

- Нет. Но вас хочет видеть странный посетитель. Старичок... Говорит, что он убил двух людей...

- Он в своем уме?

- По-моему, да...

- Хорошо, еду. На всякий случай не спускайте с него глаз.

- Разумеется...

...Когда я вошел в приемную, со стула поднялся... Комаров-Белоцерковец, как он был записан в путевке в дом творчества. Тут же, в уголке, стоял чемоданчик Межерицкого, на вешалке - пальто и ондатровая шапка, тоже Бориса Матвеевича.

Это было как сон.

- Проходите, - волнуясь, предложил я и открыл дверь в свой кабинет.

Я разделся, все еще не веря своим глазам, сел за стол.

- Присаживайтесь, - предложил я ему.

Он устало опустился на стул.

Я сразу подумал, что надо сообщить в милицию и Межерицкому. Я вызвал Веронику Савельевну и отдал ей записку: "Сообщите Жарову и Межерицкому, что Домовой у меня".

А он болезненно потер виски, провел рукой по лысому черепу, словно ему было трудно подыскивать слова, однако четко, хоть и шепеляво, сказал:

- Гражданин прокурор, я хочу сделать официальное заявление. Я, Белоцерковец Павел Павлович, совершил убийство своего друга Геннадия Комарова 15 июня 1941 года в городе Лосиноглебске... Я также виновен в доведении до самоубийства своей гражданской жены Митенковой Валерии Кирилловны. Дату ее смерти не знаю. Вы не поверите, но я действительно не знал, какое тогда было число... Но это не все мои преступления. Я также виновен в совращении несовершеннолетней Комаровой Таисии Александровны. Первого мая 1941 года... Простите, почему вы не записываете?

- Погодите, Павел Павлович... Как вы сюда добрались?

- Самолетом. Я прилетел еще утром. Но долго искал вас... Знаете, город незнакомый, хотя я и прожил здесь безвыездно больше половины своей жизни... Вы не удивлены?

- Нет. Продолжайте, пожалуйста.

Он совсем старчески, наверное, привычным для него жестом вытер мокрые глаза.

- Вы бы знали, как жутко жить только ночью... Не разговаривать ни с кем... Ведь Лерочка была почти глухая и боялась соседей... - Последние слова он произнес шепотом и показал пальцем на боковую стенку. У меня возникло подозрение, что Белоцерковец все еще не в своем уме. Но он печально усмехнулся: - Мне трудно передать все, что я хочу сказать... Я композитор. Почти всю жизнь там, - он снова показал пальцем куда-то, - писал музыку. Она звучала только здесь. - Павел Павлович приложил морщинистую руку к темени. Потом я понял, что и музыка уходит от меня. Потому что ушла надежда... Я пытался писать светло, легко, чтобы заглушить свое преступление, свою трусость, свое ничтожество... Но она не заглушала. Музыка ушла, и я остался один на один с двумя дорогими и страшными для меня людьми - с Геной и Тасей... Вы не подумайте, что я сумасшедший. Что-то со мной случилось недавно, когда Лерочка покончила с собой, а потом, в доме творчества, я увидел женщину, которая мне очень напомнила Тасю... Я гулял в парке, она подошла ко мне и долго смотрела. И заплакала. Это было удивительно. Плачет незнакомая женщина, и вы не знаете, чем ей помочь. Не помню, что я говорил ей. Но я говорил о себе. У меня возникло непреодолимое желание уехать оттуда... Женщина исчезла неожиданно, а в руках моих откуда-то появились деньги... Мысль о том, что я должен ехать сюда, именно к вам, оформилась после, когда я остался в своей комнате. Совсем один... Вот почему я здесь. Надо было прийти сюда давным-давно...

Он сидел передо мной жалкий, больной, погубивший себя, своего друга, разбивший жизнь двум женщинам. И оставивший сиротой сына...

- Я понимаю, - тихо прошамкал Белоцерковец беззубым ртом, - мой приход не может считаться явкой с повинной... Вы меня нашли сами...

- Вас обнаружили у Митенковой случайно, - сказал я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В нем было смятение, недоверие, растерянность...

Все стало на свои места на следующий день, когда Белоцерковец подробно поведал свою историю в присутствии следователя и врача. Его рассказ был записан на магнитофонную ленту, что дает возможность воспроизвести его дословно.

- "...Когда Комаров вернулся на пляж, я не мог даже предположить, что он узнал о том, что произошло между мной и Тасей 1 мая 1941 года. Я это понял, как только Геннадий обратился к своей сестре с вопросом: "Правда ли то, что написано в записке?" Никакой записки я от Таисии Комаровой не получал. Я пытался избежать скандала, хотел объясниться с Комаровым, в конце концов пообещал жениться на Тасе. Мы отошли в сторонку за кусты, к самой реке. Вы бы видели его лицо! В руке он сжимал велосипедный насос, зачем-то прихваченный из дома... Комаров спросил:

- У вас действительно было с Тасей? Говори честно, сволочь, все равно узнаю - убью. - И схватил меня за рубашку. Она треснула.

Я сказал "да". Пытался успокоить его, стал уверять, что женюсь на его сестре. Он сказал:

- Ей же нет еще восемнадцати! Что ты, гад, думал? Мне после всего этого противно, что я вместе с тобой ел один хлеб, что моя мать тебя, подлец, встречала и кормила, как родного...

Я почувствовал несправедливость в его словах. Чтобы не оставаться в долгу, я снял с руки часы и сунул ему в карман. Он крикнул: "Откупиться хочешь, гад!" - И ударил меня кулаком в лицо. Помню, у меня из носа потекла кровь. Он ударил меня еще несколько раз и при этом приговаривал: "Это тебе за Таську, это за Лерку..." Потом на мою голову обрушился сильный удар. Я совершенно инстинктивно ответил Комарову и, видимо, попал в висок. Помню, он покачнулся и упал в воду. Я бросился бежать. Боялся, что он догонит и снова будет бить... Не знаю, сколько я бежал. Стал задыхаться. Оглянулся Геннадий меня не преследовал. Я умылся, напился. Снял рубашку, вернее то, что от нее осталось, забросил, кажется, в кусты. Так и остался в одной майке... Куда идти, что делать, не знаю, нос распух, губа разбита, на голове шишка. В таком виде показываться на людях стыдно. Так я и просидел до самого вечера. Разные мысли приходили мне в голову. К Комаровым идти - значит, во всем признаться. Тогда Генка прибьет окончательно. Если не прибьет, то уж в милицию донесет обязательно. Меня посадили бы, ведь Тася была несовершеннолетняя... Положение отчаянное. Стемнело. Часов у меня не было, я их сунул Комарову в карман. У меня лишь билет на поезд. Ладно, думаю, проверю, как у Комаровых. Может, решусь зайти, если все тихо. Закоулками пробрался на их улицу. В доме горел свет. Смотрю, к их калитке приближается милиционер. Выходит, сообщили в милицию. Я, хоронясь, двинулся к вокзалу. До отхода поезда оставалось еще минут двадцать. Я решил перед самым отходом вскочить в последний вагон. А пока спрятался между двумя киосками и стал всматриваться, когда сядет Комаров. Вдруг слышу, кто-то неподалеку переговаривается. Оказывается, рядом, возле того же киоска, сидели несколько ребят. Курят, ругаются матом. "Шпана", - подумал я... А что мне? Я сам походил на уголовника с разбитой физиономией. Стал невольно прислушиваться. Один из них говорит: "Шнырь, о чем это ты трепался с легавым?" Тот отвечает: "Закрой поддувало, фраер". И называет какую-то украинскую фамилию - не то Торба, не то Труба. "Торба, - говорит, - знакомый мужик. Он-то и рассказал, что утопленник на пляже не сам упал в воду. Ему кто-то здорово врезал"... О чем они дальше переговаривались, помню смутно. Одно мне стало ясно: Геннадий утонул. По моей вине. Вот почему возле их дома я встретил милиционера... Последние мои сомнения исчезли, когда я увидел Тасю. Она пряталась за столбом, кого-то высматривала среди пассажиров. В руке у нее был платочек, который она непрестанно подносила к глазам. Я подумал: Тася пришла тайком, чтобы рассказать мне о случившемся. Но я уже все знал. И подойти к ней ни за что бы не решился. Потому что ничего не мог сказать в свое оправдание...

Переночевал я где-то в овраге, на окраине города. Говорят, утро вечера мудренее. Неправда. Это было страшное утро. Я не знал, что делать. В голове билась одна и та же мысль: "Посадят, посадят, посадят"... Когда я увидел человека - это была женщина - я бросился бежать от испуга. Добежал до леса... В кармане у меня был железнодорожный билет, я разорвал его на мелкие кусочки. Хотелось курить. В пачке оставалось несколько папирос, но не было спичек. Я побрел куда глаза глядят. Без цели, без определенного направления. Потом пришли голод и жажда. Набрел на родник. Потом вышел на опушку, увидел деревеньку в несколько домов. Но подойти близко не решился... К вечеру есть захотелось с такой силой, что за черствую корку я отдал бы полжизни... Мне удалось найти несколько сыроежек. Я буквально проглотил их...

Так шел я несколько дней, сторонясь людского жилья, питаясь грибами, ночуя в прошлогодних листьях. Если с водой как-то обходился, то с пищей было очень плохо. Помню, нарвался на какую-то кислую травку, рвал ее руками, зубами, запихивал в рот. А через полчаса валялся на земле от жгучей, нестерпимой боли в желудке...

И тогда я дошел до того, что стал воровать. Прокрался в деревню днем, когда редко кто оставался дома: работали. Мне удалось стащить кусок сала и ломоть хлеба. Это был царский пир. Потом я научился узнавать, где посеяна картошка. И по ночам выкапывал ее. В одной из деревень я украл спички, и пек картошку в костре. Чем я только не промышлял на огородах: лук, морковка, совсем еще незрелый горох, свекольная ботва...

Как-то среди ночи слышу страшный гул. Вдалеке заухали взрывы. Я вылез из-под листьев, в которые зарылся с вечера, и не понимал, что происходит. Это был ад! Мне показалось, что я схожу с ума...

В Зорянск я попал случайно. Вышел к железной дороге. Прошел поезд с табличками на вагонах Ленинград-Зорянск. Я вспомнил о Лере Митенковой. Адрес ее знал наизусть.

У нас с ней были сложные взаимоотношения. Встретились мы за год до того, когда я приехал первый раз в гости к Комаровым. Она мне понравилась. Я ей, кажется, тоже. Во всяком случае, стали переписываться. Хотя я догадывался, что у них было что-то с Геннадием, но мне показалось, что это детская дружба. И она проходила. Лера написала мне как-то очень нежное письмо. А когда они приехали с Тасей в Ленинград, то призналась, что любит меня. Она просила не говорить об этом Геннадию. Мне было жалко ее, хотя я разрывался тогда между Лерой и Тасей. Я знал, что в Лосиноглебск Митенкова приезжала из-за меня. Я хотел признаться Лере, что люблю все-таки Тасю, а не ее, но так и не решился...

Лерин дом я нашел ночью. Почему решился постучать к ней? Поймите мое состояние: я был полоумным от голода, от одиночества, от страхов, которые преследовали меня неотступно. И я хотел узнать, наконец, что происходит на белом свете. Я догадывался, что это могла быть война. Но видел в небе только самолеты с фашистской свастикой.

Лера узнала меня с трудом. А узнав, обрадовалась. Оказывается, она ничего не знала о трагедии на пляже. Я колебался: сказать ей всю правду или нет... Но прежде я узнал, что она одна-одинешенька, отец и брат ушли на фронт, а мать в Полоцке, занятом немцами... Лера была в отчаянии: она боялась эвакуироваться, боялась и остаться. Ждала мать...

Мы были два растерянных, испуганных человека. Она любила меня. И у меня к ней сохранилось все-таки какое-то чувство. Теперь оно переросло в любовь. Наверное, от необходимости держаться вместе. Я рассказал ей про Геннадия. Про Тасю и ее беременность - не решился. По моей просьбе она написала в Лосиноглебск письмо. Для разведки. Ищут ли меня... Ответа мы не получили. Вскоре пришли немцы...

Первое время я жил в подвале. Но там было сыро и холодно. Потом приспособили под мое убежище старый сундук. Днем я спал, а ночью бодрствовал. Лере удалось достать нотную бумагу, и я стал писать музыку, чтобы хоть чем-то заняться. Я по памяти записал свои прежние произведения. Сочинял и новые. Иногда ночью украдкой выходил во двор и смотрел на звезды. Боже мой, как мне был дорог каждый миг, проведенный под открытым небом! Но я вскоре перестал выходить. Лера приносила домой немецкие приказы. Если бы меня обнаружили, посчитали бы за партизана и расстреляли бы. Благо еще, что немцы не трогали Вербный поселок. Обысков не было. Мы кое-как перебивались с продуктами. Спасал Лерин огородик. Хоть Лера и работала на хлебозаводе, того, что ей удавалось получать или уносить тайком, едва хватало бы одному человеку, чтобы не умереть с голоду...

И вот пришли наши. Я не знал, радоваться мне или нет. Перед своими я оставался тем же уголовником. К этому прибавилась еще одна вина: дезертир. Я окончательно понял, что не могу объявиться людям, когда Лера рассказала, что на главной площади города по приговору суда публично казнили предателей, служивших при немцах полицаями и погубивших немало советских людей... Хоть я и не был предателем, но имел тяжкую вину перед нашим законом...

Потянулись годы. К нашим мучениям прибавилось еще одно. Мы постепенно теряли возможность общаться. Чтобы не иметь ребенка, Лера пила всякие лекарства - хину, акрихин и еще что-то. От этого, а возможно, по другой причине она постепенно глохла. Если раньше мы как-то переговаривались шепотом, то теперь и такая возможность пропала. Это был страшный удар. У меня разрушались зубы, любая болезнь протекала мучительно и долго, так как я не имел права обратиться к врачу. Я терял зрение, но что это все по сравнению с безмолвием, воцарившимся в доме!

Я хотел слышать свою музыку и не мог. Я хотел видеть небо и боялся выйти на улицу. Я хотел иметь детей, хоть одного ребеночка, и не должен был иметь их... Да мало ли чего я хотел!

Потом появилось отчаяние! Я стал умолять Леру - писал на бумаге, чтобы она разрешила мне пойти и открыться. Потому что я чувствовал: от меня уходит последняя надежда. А без нее уйдет и жизнь.

Лера просила не делать этого, говорила, что боится за меня. И, видимо, за себя тоже. Она осталась бы совсем одинока. Без времени состарившаяся, глухая, положившая на меня всю свою жизнь. Она так и написала: "Если ты это сделаешь, я наложу на себя руки"... И я окончательно смирился. Уже не думал ни о чем, перестал писать музыку. Даже не вспоминал о Геннадии и Тасе... Я доживал отпущенное мне время есть, дышать, спать... Мое бытие превратилось в зыбкую однообразную дремоту без света, без звуков, без каких-либо желаний...

И вдруг неожиданно я услышал голоса людей. В дом пришло несколько человек. Сначала я не понял, в чем дело. Потом догадался: пришли, наконец, за мной... Я лежал в сундуке ни жив, ни мертв. И когда я услышал слова: "Митенкова скончалась", из всех пор моего сознания поднялся годами накопленный страх. Его вспышка и погасила мой разум..."

ВСТАТЬ! СУД ИДЕТ!

В четверг, возвращаясь с работы домой, я встретил Николая Максимовича Чернышева, председателя народного суда. Стоял сентябрь, были чудесные солнечные дни. Правда, они становились все короче и короче, и сейчас, хотя и было всего восемь часов вечера, почти во всех окнах уже горели огни.

- Здравствуйте, Николай Максимович, - обратился я к судье, который шел, никого не замечая вокруг.

- Здравствуйте, здравствуйте, - как бы оправдываясь за свою невнимательность, ответил Николай Максимович.

- Вы в кино? Сегодня новый фильм...

- Нет, нет. Я после судебного заседания и немного устал. Вот завтра, пожалуй, можно.

Но тут же Николай Максимович вспомнил, что завтра пятница.

У Николая Максимовича не было родственников. Жена и восьмилетняя дочка Наташа погибли во время войны. Жил один. Он всегда с нетерпением ждал субботы, чтобы поехать за город, на дачу к своему фронтовому другу. К нему там относились, как к родному.

В пятницу Николай Максимович кончал работу ровно в восемнадцать часов и сразу же отправлялся на вокзал. И, видимо, поэтому он обычно не назначал на этот день слушания сложных дел.

- Завтра мы встречаемся, - сказал он, имея в виду дело Козлова, которое должно было рассматриваться с участием прокурора.

...Николай Максимович пришел на работу без пятнадцати девять и застал уже на месте адвоката Вильнянского и меня.

Через несколько минут пришли народные заседатели: воспитательница детского сада Валентина Эдуардовна Ромова и мастер мебельной фабрики Иван Иванович Шевелев.

- Ну, что же, - сказал Николай Максимович, взглянув на часы, - скоро девять, все в сборе, можно начинать заседание...

- Встать! Суд идет!

Судьи заняли места.

Николай Максимович окинул взглядом зал. Там сидели человек двадцать: родственники и знакомые подсудимого, несколько пенсионеров, регулярно посещавших почти все судебные заседания.

Чернышев знал, что на это заседание вызваны потерпевшая и два свидетеля, и поэтому удивился, когда секретарь доложила, что явились потерпевшая и один свидетель, но тут же вспомнил, что на повестке, посланной второму свидетелю, значилось: "Кошелев уехал в командировку, вернется 15 октября".

После выполнения ряда процессуальных действий судья начал читать обвинительное заключение:

- "...Козлов Петр Григорьевич в 1972 году за мошенничество был осужден к трем годам лишения свободы. Освободившись из заключения в январе 1975 года, возвратился в город Зорянск, где проживают его родители. Козлов не захотел заниматься общественно полезным трудом. Нигде не работая, он начал систематически пьянствовать.

27 августа 1977 года в ноль часов тридцать минут Козлов П.Г. в нетрезвом состоянии зашел в автобус No 1. На предложение кондуктора Харчевой Л.И. взять билет ответил грубостью, начал выражаться нецензурными словами. Тогда Харчева сказала Козлову П.Г., что, если он не возьмет билет, она будет вынуждена остановить автобус. После этих слов кондуктора Козлов начал избивать ее..."

Я посмотрел в зал. Большинство людей, по-моему, относилось к Козлову осуждающе. Репортер районной газеты со скучающим видом поглядывал по сторонам, а потом что-то шепотом сказал своему соседу, и по движению его губ я понял: "Мелкое дельце".

Судья перевел взгляд на подсудимого.

Козлов не сидел с низко опущенной головой, у него не было виноватого вида. Наоборот, он молодцевато расправил плечи и с независимым видом поглядывал на окружающих.

- "...Виновность Козлова, - продолжал читать Чернышев, - полностью подтверждается показаниями потерпевшей и свидетелей. Так, потерпевшая Харчева показала: "27 августа 1977 года, когда мы ехали последним рейсом, на остановке "Гастроном" вошел гражданин высокого роста, как я позднее узнала, по фамилии Козлов. Зашел и сел. Я предложила ему приобрести билет, а если у него есть проездной, предъявить его. Тогда он стал ругаться. Я сказала, что буду вынуждена остановить автобус. После этого Козлов бросился на меня и начал избивать. Вначале ударил ногой в живот, а потом руками по лицу. Из носа пошла кровь. Я закричала. В это время как раз на остановке "Семеновская" вошел пассажир, как потом я узнала, по фамилии Кошелев и спросил: "За что бьете?" В ответ Козлов заругался и толкнул Кошелева. В этот момент подоспел водитель автобуса Грошин, и они, то есть Грошин и Кошелев, схватили Козлова и вывели из автобуса. Он продолжал ругаться..."

В зале зашумели, послышались слова: "Хулиган! Управы на них нет!.. Только репортер продолжал сохранять невозмутимый вид, да женщина в первом ряду недовольно посмотрела на возмущавшихся.

"Наверное, родственница Козлова, - подумал я. - А может быть, мать".

У народного заседателя Шевелева заходили под кожей желваки. Он нервничал. А Валентина Эдуардовна не проявляла никаких эмоций.

- "...Свидетель Грошин на предварительном следствии заявил, - продолжал читать обвинительное заключение судья, - что поднявшийся в автобусе крик, а затем и плач Харчевой привлекли его внимание. Он остановил автобус, и когда вошел через заднюю дверь, то увидел, как Козлов толкнул Кошелева..."

- Подсудимый Козлов, признаете себя виновным? - спросил судья.

Козлов бросил в притихший зал решительное и короткое:

- Нет!

Женщина с пухлым лицом, сидящая в первом ряду, не удержалась и выкрикнула:

- Правильно, Петенька, правильно...

На лицах других присутствующих в зале суда отразилось полное недоумение.

"Зачем он это делает?" - подумал я, услышав заявление подсудимого, который на предварительном следствии полностью признал предъявленное ему обвинение.

- Каково мнение сторон о порядке допроса? - спросил судья.

Я предложил заслушать вначале показания потерпевшей, затем свидетеля, после чего допросить подсудимого.

- Я тоже так считаю, - заявил Вильнянский.

Не возражала и потерпевшая Харчева. Это была совсем еще молоденькая девушка, с курносым носиком и живыми серыми глазами.

Посовещавшись на месте, суд согласился с предложенным порядком и решил приступить к судебному следствию.

Как и положено по закону, Николай Максимович, прежде чем допрашивать потерпевшую, разъяснил ей, что она должна говорить суду правду и только правду, а за отказ от дачи показания и за дачу заведомо ложных показаний она может быть привлечена к уголовной ответственности по статьям 181 и 182 Уголовного кодекса РСФСР.

После этого Харчева подошла к столу секретаря судебного заседания, расписалась в том, что предупреждена, и встала перед судом в ожидании вопросов.

- Что вы можете сказать по данному делу? - обратился судья к потерпевшей.

Я заметил, как она волнуется. И ее волнение понятно: выступать пред судом, перед целым залом... Не каждый сохранит спокойствие.

- Наш автобус ехал последним рейсом, - тоненьким голоском как-то жалобно начала Харчева. - Когда Козлов вошел, я предложила взять билет. Он встал и хотел заплатить за проезд, но автобус в это время тряхнуло, и он случайно задел меня по лицу...

В зале стали удивленно переглядываться, а затем переговариваться. Женщина из первого ряда утвердительно замотала головой, как будто присутствовала при этом, и даже репортер оживился и вытащил из кармана помятый блокнот.

- Козлов не хулиганил, не ругался, - продолжала она, - а задел меня по лицу совсем случайно. Понимаете, нос у меня слабый: чуть что - сразу кровь. И от жары так бывает.

Шум в зале нарастал. Судья призвал присутствующих в зале к порядку:

- Тише, товарищи, тише! Потерпевшая Харчева, продолжайте.

- Так вот я и говорю: кровь пошла у меня из носу. А вошедший на остановке пассажир Кошелев увидел кровь и подумал, что Козлов меня ударил, стал обвинять Козлова в хулиганстве, хотя тот совсем ни при чем. И я лично к нему никаких претензий не имею...

- За что Козлов толкнул Кошелева? - спросил судья.

- Не знаю, я не видела.

- Но ведь вы на предварительном следствии, - начал я, - давали другие показания. Чем вы объясните это противоречие?

Харчева неопределенно пожала плечами.

- Я не знаю... Может быть, следователь неправильно записал. Да, я еще хочу сказать: в тот день у меня, кажется, была температура...

- Вы говорите, что Козлов не отказывался платить за проезд? - спросил потерпевшую адвокат Вильнянский.

- Нет, не отказывался.

- Хорошо, - кивнул адвокат, делая на листочке какие-то пометки.

- Почему же вы, - обратился я вновь к потерпевшей, - на предварительном следствии не заявили, что все это недоразумение, что Козлов ни в чем не виноват?

- Не знаю, - неуверенно ответила она. - Как-то так получилось...

- Видимо, допрос свидетеля Грошина внесет ясность в дело, - решил Николай Максимович и предложил Харчевой сесть на свое место.

- Пригласите свидетеля Грошина, - попросил судья.

Открылась дверь. Вместо Грошина вошла полная женщина с огромной хозяйственной сумкой, из которой торчал кочан капусты.

В зале возникло оживление. На минуту все забыли о судебном заседании, о свидетелях.

Но уже скоро судье удалось восстановить тишину. Полная женщина с хозяйственной сумкой потеснила кого-то в первом ряду и села прямо против Николая Максимовича. У нее действительно был очень смешной вид, и сам Чернышев с трудом удерживался от улыбки.

- Пригласите свидетеля Грошина, - еще раз повторил он.

- Я здесь.

Оказывается, никто не заметил, как во время суматохи в зал вошел свидетель. Теперь все с интересом разглядывали его. Это был высокий, интересный парень, с несколько самодовольным видом, одетый в модные джинсы и спортивную куртку.

- Я Грошин. Спрашивайте. Лишнего времени нет, на работу надо. План...

Чернышев пристально посмотрел на Грошина, и тот под его взглядом замолк.

- Что вы можете нам сообщить по этому делу? - обратился судья к Грошину после того, как ему был разъяснен гражданский долг и обязанность правдиво рассказать все известные обстоятельства, относящиеся к данному случаю, и сделано предупреждение об ответственности за отказ от дачи показаний и за дачу заведомо ложных показаний.

- Знаете, товарищи, - заговорил Грошин, - я, может быть, и резко, по-рабочему скажу, но все это дело, из-за которого меня сюда пригласили, яйца выеденного не стоит...

- Ваши умозаключения можете оставить при себе, - строго заметил судья. - Говорите по существу.

- А я и говорю по существу, что дела-то и нет...

Грошину, видно, понравился собственный каламбур, и он засмеялся, поглядывая в зал, словно ожидая оттуда поддержки.

- Козлов спокойно вошел в автобус, взял билет, а когда хотел сесть, вагон тряхнуло, и он случайно задел Харчеву по лицу. А у нее, товарищи, нос очень слабый: чуть что - кровь так и хлещет...

- А зачем же вы тогда остановили автобус? - спросил судья.

- Во-первых, это была остановка, а во-вторых, я услышал шум: это Кошелев с бранью набросился на Козлова.

- А на предварительном следствии вы давали такие же показания? спросил я.

- Конечно.

- Прошу зачитать его показания, - обратился я к суду.

Зал молчал, понимая, что наступил важный момент, что от правильности показаний Грошина зависит многое.

Судья стал читать:

- "...Я услышал крики в автобусе, брань, затем плач Харчевой. Войдя в автобус через заднюю дверь, я видел, как Козлов толкнул Кошелева. У Харчевой из носа текла кровь. "Вот этот меня ударил", - сказала она, показывая на Козлова. Вместе с пассажиром Кошелевым мы уняли разбушевавшегося хулигана".

- Что вы на это скажете? - спросил я.

- Подписал не читая, - не задумываясь ответил Грошин.

Народный заседатель Шевелев как-то растерянно посмотрел на судью.

- Есть еще показания другого свидетеля, - спокойно заметил судья. Кошелева Вадима Лазаревича. Он, правда, отсутствует на сегодняшнем заседании, поскольку находится в командировке.

- Прошу огласить его показания, данные на предварительном следствии, вновь обратился я к суду с ходатайством.

Адвокат не возражал.

- Так как свидетель Кошелев сейчас отсутствует, - начал говорить судья, но в это время женщина с хозяйственной сумкой, наделавшая столько переполоха во время заседания, как школьница, подняла руку, а потом встала и заявила:

- Товарищ прокурор, товарищи судьи, а мой брат как раз сегодня приехал...

В зале опять засмеялись.

- Простите, но при чем тут ваш брат? - спросил судья.

- Речь идет о свидетеле Кошелеве, - вмешался народный заседатель Шевелев.

- А я о ком говорю? Вадим Кошелев и есть мой брат. Он сегодня рано утром приехал...

Суд, посовещавшись на месте, решил прервать судебное заседание и вызвать свидетеля Кошелева.

Через час судебное заседание возобновилось. В зале переговаривались, но, когда вошли и сели на свои места судья и заседатели, все стихли и воцарилась тишина.

- Свидетель Кошелев, - сказал Николай Максимович, - вы должны говорить суду только правду...

- Постараюсь, - сказал, расписываясь, Кошелев. - Врать не в моих привычках.

- Расскажите, что произошло в автобусе. Постарайтесь вспомнить все. Это очень важно.

- Хорошо. Это было двадцать седьмого августа, - начал свой рассказ Кошелев. - Да, двадцать седьмого. В тот день после работы у нас было профсоюзное собрание. Длилось оно очень долго, было много вопросов, споров. А потом еще концерт. Одним словом, освободился я поздно вечером, было около двенадцати ночи. Когда подошел автобус, я услышал крик, а потом увидел, как вот этот мужчина, - Кошелев показал на подсудимого, - избивает кондуктора. Я хотел остановить хулигана, он толкнул меня...

- Это неправда! - бросил с места Грошин.

- Что - неправда? - удивленно спросил Кошелев.

- Да как же вам не стыдно, уважаемый товарищ, - продолжал Грошин. Зачем вы возводите поклеп на честного человека? Ведь все было не так, как вы говорите. Ну, скажите, зачем вам потребовалось привлекать к суду ни в чем не повинного человека?

- Свидетель Грошин, будете говорить, когда вас спросят, - строго оборвал судья.

- А я уже все сказал.

Кошелев помолчал несколько минут, удивленно глядя то на Козлова, то на Грошина, то на притихший зал.

- Тут явно какое-то недоразумение, - наконец сказал он. - Конечно же, здесь недоразумение... А может, я что-нибудь не так?..

В зале тишина. Всем понятно: кто-то из свидетелей врет. Но кто? От этого зависит очень многое и в первую очередь - приговор суда, который в соответствии с законом основывается на тех доказательствах, которые были рассмотрены в судебном заседании.

- Видимо, вы, товарищ Грошин, - говорит Кошелев, - не все видели или забыли, как все произошло.

- Прекрасно видел и помню. Да и Харчева может подтвердить мои слова... Правду я говорю, Люба?

Девушка, не поднимая глаз на людей, утвердительно кивнула головой.

- Свидетель Грошин, встаньте, - сказал судья. - Вы слышали показания Кошелев а?

- Да. И утверждаю, что это неправда.

Кошелев, несколько растерянный, стоит молча.

- Хорош гусь, - зло бросила из первого ряда женщина в косынке, по-монашески надвинутой на лоб.

- Я настаиваю на своих показаниях, - вновь заговорил Кошелев. - И, если можно, прошу допросить при мне кондуктора Харчеву... Понимаете, Грошин в лучшем случае что-то путает, а в худшем... Я даже на знаю что сказать...

Кошелев пристально посмотрел на Харчеву. Она, видимо, почувствовав его взгляд, старалась не поднимать глаз, чтобы не встретиться взглядом. Затем плечи Харчевой начали подергиваться: она заплакала.

- Довели человека до слез! - не унимался Грошин.

Харчева подняла голову и посмотрела на всех заплаканными, покрасневшими глазами.

- Это не он довел меня до слез, - глотая слезы, сказала она, кивая на Кошелева. - А... ты, Владимир, ты...

Грошин предостерегающе поднял палец к губам: дескать, молчи.

- Нет, я молчать не буду, достаточно с меня вранья и позора... Все из-за тебя...

Члены суда с вниманием слушали ее, репортер что-то быстро записывал в блокнот.

- Я сказала неправду, - продолжала Харчева, вытирая платком глаза. - Но я не могу больше... Я должна, я обязана рассказать все, как было, потому что из-за меня честного человека, Кошелева, стали подозревать... А ведь то, что рассказал вам Кошелев, - чистая правда. Козлов действительно отказался платить за проезд, ругался, а когда я сказала, что остановлю автобус, он начал бить меня ногой и кулаками...

- А почему же здесь, на суде, вы, Харчева, старались защитить Козлова? - спросила народная заседательница Ромова. - Почему пытались выгородить его?

- Я не собиралась защищать Козлова. Я сама прекрасно понимаю, что он хулиган...

Грошин опять предостерегающе поднес палец к губам.

- Нет, не буду я молчать... Понимаете, как произошло? Позавчера, часов в 9 вечера, ко мне пришли Грошин и мать Козлова Евдокия Семеновна. Вон она сидит в первом ряду... - Харчева указала на женщину в косынке и вдруг замолчала.

- Продолжайте, продолжайте, мы слушаем, - сказал судья.

- Так вот, пришли они ко мне. Мать Козлова в слезах. С Грошиным она, видимо, еще раньше переговорила Вот Владимир, то есть Грошин, и стал выступать: понимаешь, говорит, конечно, Козлов перед тобой очень виноват, и уж как только освободят его, он придет и прямо на коленях будет извиняться. Ну, а сейчас мы должны ему помочь, выручить парня из беды. Сама, мол, знаешь, сейчас за хулиганство строго. Посадят. А он у матери единственный сын, а старуха - человек больной, сердце у нее плохое и еще двадцать четыре удовольствия... Мать Козлова, Евдокия Семеновна, в это время прямо слезами исходила. Посмотрела я на нее и жалко стало. А Грошин еще больше меня разжалобил, невеста, говорит, у него есть, хорошая девушка. Они в следующее воскресенье хотели в загс идти, да видишь, как оно нескладно получилось...

Мать Козлова мне уже чуть руки не целует. Я подумала, подумала да и говорю: ладно, я скажу на суде, что он это нечаянно сделал. Но ведь есть еще один свидетель. Он тоже уже согласился простить? Оказалось, что мать Козлова с Грошиным уже ходили к нему домой, и им сказали, что он в командировке и приедет не скоро... Вот и все, товарищи судьи. Мне стыдно, стыдно смотреть в глаза и Кошелеву, и вам, и всем...

Харчева вновь расплакалась.

Когда судебное следствие закончилось, судья предоставил мне слово для произнесения обвинительной речи. Текст этой речи не сохранился, а воспроизводить ее заново, спустя много лет, - дело сложное. Но хорошо помню, что, выступая по делу Козлова, я начал с оценки общественной опасности, которую представляет собой хулиганство, а затем перешел к анализу доказательств. Виновность подсудимого теперь не вызывала у меня никаких сомнений. Да, сидящий на скамье подсудимых Козлов - злостный хулиган, который должен быть лишен свободы. Ну, а как быть со свидетелями, теми, кто презрев свой гражданский долг и обязанность перед законом, лгали суду, пытались выгородить преступника?

Отвечая на этот поставленный в обвинительной речи вопрос, я попросил суд возбудить в отношении их уголовное дело.

После этих слов присутствующие в зале суда, словно по команде, повернулись в сторону Грошина и Харчевой. Лица их были растерянными: такого исхода они никак не ожидали.

У Козлова оставалась последняя надежда - адвокат. Он посмотрел на него умоляющими глазами. Виктор Васильевич Вильнянский был квалифицированным, опытным защитником. И говорил прекрасно. Но несмотря на все его старания, облегчить участь подсудимого было трудно. Адвокат просил суд о снисхождении.

А когда суд предоставил Козлову последнее слово, он только и сказал:

- Прошу не лишать меня свободы.

Суд удалился на совещание для вынесения приговора.

Часа через полтора мы стоя слушали приговор суда.

- ...Руководствуясь статьями 301 и 303 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР, - громко и внятно читал судья, - суд приговорил Козлова Петра Григорьевича по статье 206 части второй Уголовного кодекса РСФСР к трем годам лишения свободы.

Когда судья кончил чтение приговора, зал сразу оживился, кто-то спорил, что-то доказывал. Репортер захлопнул свой блокнот. Грошин застегнул "молнию" на своей спортивной куртке, махнул рукой и направился к выходу. Но судьи продолжали стоять. И когда Грошин был уже в дверях, он услышал, как в зале наступила тишина и судья стал читать новый документ. Он решил уйти, не слушать, здесь его больше ничего не интересовало, но вдруг громко произнесенная его фамилия заставила остановиться и выслушать последние слова судьи:

- За дачу ложных показаний суд определил возбудить против Грошина Владимира Терентьевича и Харчевой Любови Ивановны уголовное дело по статье 181 Уголовного кодекса РСФСР...

Грошин так и окаменел в дверях. Только теперь он понял: суд согласился с мнением прокурора и вынес определение о возбуждении уголовного дела.

Предварительное следствие по делу Грошина и Харчевой длилось недолго.

На этот раз Грошин не пытался отрицать свою вину и выложил сразу всю правду на первом же допросе. Он рассказал, как Евдокия Семеновна Козлова, узнав, где живет Грошин, пришла к нему незадолго до суда. Она пригласила его к себе домой. Сначала Козлова говорила, что просто хочет узнать все подробности, чтобы передать их адвокату, которому это поможет при защите сына. Когда Грошин пришел к ней домой, то увидел богато накрытый стол.

В гостях у Козловой он крепко выпил. После этого она и стала выкладывать ему свой план.

- Ты, сынок, не бойся. Все будет шито-крыто...

- А я и не боюсь, - выпятив грудь, заговорил подвыпивший Грошин. - Чего мне бояться? Это твоему сыну, Петьке, бояться надо. Как пить дать угодит за решетку.

- А может, и не угодит, - не унималась Козлова. - За этим я тебя и позвала. Выручи, Володенька, век буду за тебя бога молить!

- Я, тетка, атеист. В бога не верю. Ты говори, чего тебе надо, а там посмотрим...

- Да все очень просто, - прошептала Козлова. - Ты на суде скажи, что все было не так. Что не бил Петя никого по лицу, не хулиганил, мол, не сквернословил... Понимаешь?

- Ну, допустим, я это скажу. Но ведь, кроме меня, еще два свидетеля будут - Любка Харчева и этот, как его, Кошелев... С Любкой я как-нибудь договорюсь, а вот с Кошелевым...

- А к Кошелеву мы вместе сходим. Не захочет же он, чтобы молодой парень из-за всякой ерунды срок отбывал...

- А кто его знает? Он на вид человек-то вроде серьезный... Но попробовать, конечно, можно. Попытка не пытка, сама знаешь.

- Ну, вот и договорились... Спасибо тебе, сынок. Век не забуду...

- Это ты, тетка, брось. Мне ни к чему, чтоб меня век помнили. Я не Пушкин... Я материалист, понимаешь? А что значит материалист? Это значит, что интересуюсь благами материальными. Поняла?

Евдокия Семеновна оказалась догадливой. Скоро на столе перед Грошиным лежали джинсы, купленные для сына. Те самые джинсы, в которых Грошин и пожаловал на суд.

- Ну, а как Петьку моего освободят, - говорила она, - так мы тебе еще подбросим, не сомневайся. Деньги у сына есть...

- Я, тетка, воробей стреляный. Так и запомни: на мякине провести Владимира Терентьевича Грошина невозможно. И заруби себе это на носу!

- Да что ты?! Мы же с тобой теперь, как это говорится, союзники. И у нас друг к другу должно быть полное доверие...

- Вот то-то, - назидательно сказал Грошин.

- Я так думаю, - говорила Козлова, - что эту девчонку, кондукторшу... как ее, бишь, кличут?

- Харчева, - подсказал Грошин.

- Вот-вот, Харчева. Так ее тоже того, подмазать нужно. Какой ей подарочек, а?

- Э, нет, тетка. С Любкой твой номер не пройдет. Она не я. Что она в жизни понимает? Ничего. Материальные блага ценит? Отвечу: нет, не ценит. Душу такого человека, как ты, поймет? Нет, не поймет. К ней другой подход нужен... Чу, кто такая Харчева? Принципиальная! Но ведь она кто? Баба! А как бабу пронять небось сама знаешь? Жалостью. Но прежде мы с тобой к Кошелеву сходим, ты там поплачься как следует... Ну, а если он и не согласится, черт с ним. Ведь нас будет двое - я и Любка, а он один. Конечно же, поверят нам...

Назавтра утром Козлова и Грошин отправились к Кошелеву. Но там им сказали, что Вадим Лазаревич уехал в командировку и будет через месяц, никак не раньше.

- Ты, тетка, прямо в рубашке родилась, - сказал ей тогда Грошин. Теперь нам только осталось Любку уломать, но, по-моему, это дело простое...

И вечером того же дня они пожаловали к Харчевой "в гости". Сначала Люба наотрез отказывалась врать на суде, но затем доводы Грошина, а в особенности мольбы и слезы Козловой подействовали на нее...

Дело по обвинению Грошина и Харчевой слушалось выездной сессией народного суда в клубе автобусного парка.

В этом клубе часто устраивались выставки картин самодеятельных художников. На сцене их товарищи по работе выступали в ролях Павки Корчагина, Городничего, Гамлета и Любови Яровой. В актовом зале клуба не раз звучали стихи, написанные своими поэтами...

Но в тот день здесь заседал народный суд. И все люди, сидящие в зале, явились сюда не из любопытства, не жажда каких-то развлечений привлекла их. Они пришли потому, что на скамье подсудимых оказались люди, которых они хорошо знают, чьи судьбы им не безразличны.

За столом рядом со мной сидел лучший водитель парка Михаил Кириллович Кильдеев. Он - общественный обвинитель. Ему доверили товарищи по работе выступить от их имени.

Идет судебное следствие. Дают показания подсудимые, свидетели. Участники процесса задают вопросы. Присутствующие с нетерпением ожидают выступления Михаила Кильдеева. Наконец, судья говорит:

- Слово предоставляется общественному обвинителю.

- Товарищи, - начал свою речь Кильдеев, - многие из вас давно знают Грошина, вернее, работают с ним. Ведь Грошин трудится в нашем парке с 1970 года.

Многие из вас, наверное, помнят, как около года назад выяснилось, что Грошин покупает так называемый "левый" бензин, чтобы о нем говорили, как об одном из лучших производственников, экономящих горючее. И он со спокойной совестью несколько раз даже премии получал за это.

Отвратительный поступок Грошина вызвал тогда у нас у всех справедливое негодование, и мы даже хотели просить администрацию парка уволить Грошина, потому что он позорит нас, потому что он позорит высокое звание советского человека. Но он тогда сумел убедить нас в том, что глубоко осознал свою вину, что больше никогда так не поступит. Что-что, а клятвы он давать умеет...

Грошин и сегодня ведет себя неискренно. Вы помните, как свою ложь в суде он пытался объяснить состраданием к матери хулигана Козлова, любовью ко всем матерям. Так ли это?

Кое-кто из здесь присутствующих знает, что у Грошина есть старушка мать, которая живет в другом городе, что Грошин у нее единственный сын, что получает она небольшую пенсию, а он никогда не помогал ей и даже не писал писем. И семидесятилетняя больная мать хотела через суд взыскать с Грошина алименты. Узнав об этом, он уговорил ее отозвать исковое заявление.

Я сейчас так подробно рассказываю о Грошине потому, что некоторые наши работники на собрании даже выступали с предложением взять его на поруки. А преступление Грошина - это не случайный проступок, это следствие всей его непутевой, нечестной жизни. Он пришел к выводу, что все ему сходит безнаказанно, что он всегда сумеет вывернуться из любого положения. Наверное, он надеялся, что и сегодня коллектив выступит на его защиту, попросит отдать его на поруки. Но Грошин ошибся. Мнение подавляющего большинства членов нашего коллектива таково: Грошин должен понести строгое наказание...

А теперь я перейду к поступку Харчевой. На первый взгляд может показаться, что ее вина ничуть не меньше вины Грошина. Но, товарищи, разве Люба Харчева делала это из каких-то корыстных побуждений? Конечно, нет! И в этом никто не сомневается. Мы знаем Любу как действительно чуткого, отзывчивого человека. Именно на этой отзывчивости и сыграл Грошин. Как говорится, сыграл на слабой струнке. Доброта и отзывчивость - это чудесные качества. Но когда эти качества толкают человека к защите хулигана - это уже зло. Никакой пощады не должно быть у нас к хулиганам! Бороться против них наш долг! Харчева поступила неправильно, поступила нечестно и, значит, должна понести наказание. Но мы не можем забывать, что разные мотивы толкнули ее и Грошина на преступление. И мы по-разному должны к ним отнестись.

Харчевой наш коллектив верит. В прошлом она ничем не запятнала свою совесть. О ней всегда можно было услышать только добрые слова.

Нельзя не принять во внимание и то, что Люба нашла в себе достаточно сил, смелости, чтобы во время судебного заседания по делу Козлова исправить свою ошибку, во всем признаться, хотя и понимала, чем ей это грозит. Харчева помогла разоблачить Грошина, и это тоже немаловажно.

Наш коллектив поручил мне обратиться к суду с просьбой не лишать свободы Любовь Харчеву и передать ее нашему коллективу для перевоспитания. Мы понимаем ее вину и не стремимся ее преуменьшить. Но мы уверены, что сможем воспитать из Любы Харчевой настоящего человека, достойного уважения, и убеждены, что она оправдает наше доверие...

Не скрою, речь Михаила Кильдеева мне понравилась. И, выступая вслед за ним, я как прокурор поддержал основное положение и выводы общественного обвинения, которые, судя по реакции зала, разделялись если не всеми, то абсолютным большинством присутствующих.

Выступили адвокаты. Первым говорил тот, что защищал Грошина. Его предложение применить к Грошину условное осуждение было встречено гулом неодобрения.

Суд удалился на совещание, и сразу в зале стало шумно. О Грошине как будто забыли, но зато имя Харчевой не сходило с языка.

- Жалко дивчину, - сказала пожилая женщина в скромном сером платье. И, главное, видно, что уж очень переживает она, что слезы у нее от самого сердца идут.

- Верно, жаль, - подхватил рядом сидевший мужчина. - Вся жизнь у нее впереди, но этот день она надолго запомнит.

Всех присутствующих очень волновал вопрос: отдадут ли Харчеву на поруки. И не было среди присутствующих ни одного человека, который бы не хотел этого.

И вот, наконец, чтение приговора. Весь зал стоит, напряженно затаив дыхание, а судья ровным голосом медленно читает:

- ...Признать вину Грошина и Харчевой доказанной... Приговорить Харчеву Любовь Ивановну по статье 181 Уголовного кодекса РСФСР к одному году лишения свободы, но, принимая во внимание ее чистосердечное признание и ходатайство коллектива автобусного парка, считать меру наказания условной с испытательным сроком два года и передать Харчеву Л.И. коллективу автобусного парка для перевоспитания и исправления...

В зале невольно пронесся вздох облегчения. Судья на мгновение поднял голову и чуть заметно улыбнулся уголком губ.

- Грошина Владимира Терентьевича, - продолжал чтение приговора Чернышев, - по статье 181 части второй Уголовного кодекса РСФСР приговорить к трем годам лишения свободы в исправительно-трудовой колонии...

Грошин внимательно вслушивается, стараясь не пропустить ни единого слова. Но вот оглашение приговора окончено, а он как будто еще ждет чего-то. Вдруг скажут, что "условно", что его тоже "передать коллективу для перевоспитания", вдруг произойдет чудо. Но зал постепенно начинает пустеть. Судьи удаляются. И Грошин понимает, что чуда не произойдет.

Два милиционера становятся по бокам. Грошина взяли под стражу.

СЛУЧАЙ В ГОРАХ

Вернулся из отпуска я отдохнувший, просмоленный ветром Балтийского моря. И несколько размагниченный. Но сразу пришлось с головой окунуться в работу: в прокуратуре скопилось много дел.

Не успел я еще войти в привычное русло, раздался звонок из области. Помощник прокурора области, курирующий наш район, сказал:

- Захар Петрович, хорошо бы вам самому как районному прокурору поддержать в суде обвинение по делу Емельяновой.

- У нас такого в производстве нет, - ответил я, отлично зная, какие велись у нас дела.

- Позвоните в суд. Оно направлено в Зорянский народный суд по указанию заместителя Председателя Верховного Суда РСФСР.

- А что такое?

- Емельянова проживает у вас. И другие лица тоже. Учитывая это, и направили дело к вам...

- Что же, если вы считаете, что обвинителем непременно должен быть я, не возражаю...

В тот же день позвонили и с телевидения. Ведущий областного тележурнала "Закон есть закон" интересовался, когда будет слушаться дело Емельяновой. Я посоветовал позвонить по этому вопросу Чернышеву - председателю Зорянского районного народного суда.

Меня заинтересовало такое внимание к делу Емельяновой со стороны руководства и телевидения.

Связался с председателем нарсуда по телефону. Чернышев подтвердил, что такое дело получено. Мы договорились, что изучать его я засяду в суде буквально с завтрашнего дня...

Предварительное следствие провел старший следователь прокуратуры автономной республики, где произошло это событие. Обвиняемой по нему проходила Емельянова Ирина Сергеевна, диспетчер железнодорожной станции Зорянск-Пассажирская, двадцати четырех лет, ранее не судимая.

Итак, с чего все началось?

Туристы местного клуба решили летом совершить поход по Кавказу.

Я представил себе молодых, крепких девушек и парней, которых манило к себе южное солнце, сверкающие снежные вершины, вечера у костра.

С каким, наверное, нетерпением ждали они день, когда, сойдя с поезда наконец, отправятся в горы. Судя по всему, подготовка прошла у них гладко. Маршрутно-квалификационная комиссия утвердила маршрут похода, ребята намеревались пройти от Нальчика через Сванетию до Черноморского побережья Грузии.

В путь вышли две группы в составе десяти человек. Одну возглавил старший инструктор по туризму Леонид Леонидович Пуркач, опытный наставник. Емельянова была руководителем второй группы, состоящей из четырех человек Олега Макарова, Гали Барченко, Люды Пясецкой и Альберта Балабанова.

Первые дни все было хорошо. 20 июня туристам предстояло преодолеть перевал Шикша. Первым провел свою четверку Пуркач. За ними двигалась группа Емельяновой. Но она отклонилась от пути, которым прошел первый отряд.

Когда основной перевал остался позади, группе Емельяновой предстояло спуститься по узкому и крутому желобу, выходившему на край пропасти.

Участники группы шли в связках (единственное место на маршруте, где требовалось соединение предохранительной веревкой).

Первым двигался Балабанов. За ним - Пясецкая. Вторая связка - Галя Барченко и Олег Макаров. Сама Емельянова в связке не была.

Из показаний Пясецкой:

"...Когда мы стали приближаться к желобу, то идущая за мной Галя Барченко крикнула: "Справа "живой" камень! Осторожно!" Этот приказ был передан Емельяновой Ириной Сергеевной. Я действительно увидела справа камень. Первым вошел в желоб Алик Балабанов и обошел камень не касаясь. Он прошел желоб, завернул на площадку и дал сигнал двигаться. Я также прошла желоб благополучно. Потом должна была идти Галя Барченко. Сзади ее страховал Олег. Как все произошло, не знаю. Но вдруг я услышала шум: мимо нас пролетели Галя и Олег. Они исчезли за краем пропасти.

...Мы выпустили из ракетницы три красные ракеты - сигнал бедствия. Дно пропасти, на котором лежали Макаров и Барченко, было метрах в семидесяти. Алик Балабанов рвался спуститься вниз. Ирина Сергеевна останавливала его - в этом месте спускаться было нельзя. Балабанов не послушался и полез вниз. Он поскользнулся, покатился по склону. К счастью, метров через десять задержался на каменной плите.

Когда Алика вытащили, у него был открытый перелом ноги. Его спустили в долину, а оттуда доставили на вертолете в Нальчик, затем отправили на самолете в Москву, к знаменитому ортопеду...

После гибели Барченко и Макарова отряд прервал свой поход. Мы вернулись в Зорянск".

Как и почему произошло несчастье, выяснилось со слов Емельяновой:

"...Перед тем как группе пройти желоб, я осмотрела его сама. У входа его, справа, находился "живой" камень, то есть лежащий неустойчиво и которого ни в коем случае нельзя касаться. Он может легко сорваться. Олег Макаров шел в связке последним. Я передала команду: "Осторожно! Справа "живой" камень. Не трогать!" Олег передал приказ Гале. Галя - остальным двоим. Прошел желоб Балабанов, затем Пясецкая. Пошла Галя. Олег должен был дождаться, когда она пройдет желоб и закрепится на площадке. Но он пошел раньше. Барченко еще не вышла из желоба. Это было грубым нарушением. Второе нарушение, приведшее к роковым последствиям, - Макаров тронул еле державшуюся глыбу. Она зашаталась и пошла вниз. Олег пытался удержать камень, но не смог. Камень увлек за собой Макарова, сбил Галю, которая не успела выскочить из желоба..."

Двенадцатый и тринадцатый листы дела - два постановления следователя: одно об избрании Емельяновой меры пресечения - ее взяли под стражу, и второе - предъявление ей обвинения в убийстве Макарова и Барченко на почве ревности.

Что же послужило основанием для такого вывода?

В четверке, которую вел через перевал начальник отряда Пуркач, находилась Рузаева - близкая подруга погибшей. При допросе она рассказала: "...В Зорянский клуб туристов Олег Макаров пришел по совету Емельяновой в прошлом году. Олег был высокий, интересный парень. Увлекался лыжами. Когда члены клуба туристов занимались подготовкой к летнему походу по Кавказу, то совершили несколько тренировочных переходов. Ирина Сергеевна старалась быть рядом с Макаровым. Потом он несколько раз провожал ее из клуба домой. Отправиться в поход уговаривала Олега тоже Емельянова.

Макаров попросил Емельянову включить в состав отряда еще одного человека - Барченко. Ирина Сергеевна сначала согласилась, а потом почему-то была против.

Из всех участников только Макаров и Барченко не имели достаточного опыта горных походов. Но на общем собрании все проголосовали за то, чтобы включить их в отряд.

...Галю я знаю давно, мы вместе учились в школе. Мне также известно, что уже два года она встречалась с Олегом, ходили в кино, на танцы, бывали вместе на институтских вечерах... За день до перевала Галя сказала мне, что она боится идти с Емельяновой. Я предложила ей поговорить с Леонидом Леонидовичем, чтобы поменяться местом с кем-нибудь из нашей четверки. Тогда она сказала: "А как же Олег? Мы договорились быть вместе". И Олег тоже был недоволен Ириной Сергеевной. Я как-то спросила, почему. Он ответил, что она все время цепляется к нему...

Когда мы увидели красные ракеты, то я сразу подумала, что несчастье произошло именно с Галей. Но оказалось, что погиб еще и Олег".

Лист дела No 37. Протокол допроса обвиняемой Емельяновой.

"...Вопрос: Когда вы познакомились с Макаровым?

Ответ: Полгода назад.

Вопрос: При каких обстоятельствах?

Ответ: На лыжной базе. Отдыхали в выходной день.

Вопрос: Какие у вас сложились отношения?

Ответ: Никаких отношений не было.

Вопрос: Вы не встречались?

Ответ: В каком смысле?

Вопрос: Может быть, ходили в кино или еще куда-нибудь?

Ответ: Нет, не ходили. Я вообще его потом долго не видела.

Вопрос: В городской клуб туристов он записался по нашей инициативе?

Ответ: По моей.

Вопрос: Вы утверждаете, что не встречались с Макаровым. Как же увязать с этим ваши последние слова?

Ответ: Я не встречалась с Макаровым, как встречаются, когда у людей взаимная привязанность. Мы случайно встретились на улице. Разговорились, вспомнили лыжную базу. Я сказала, что он хорошо ходит на лыжах. Посоветовала попробовать себя в горнолыжном спорте или в горном туризме. Он заинтересовался... Вот так и пришел в клуб.

Вопрос: Вы знали, какие взаимоотношения у Макарова и Барченко, когда он предложил включить ее в поход на Кавказ?

Ответ: Я вообще не знала, что это Галя. Макаров сказал - друг. Я подумала, что это парень. По фамилии не поймешь. Узнала позже, когда он привел Барченко на собрание отряда.

Вопрос: На собрании тоже не возражали?

Ответ: У Барченко не было достаточного опыта горных походов. Я сказала всем об этом открыто.

Вопрос: Значит, когда вы думали, что Барченко - парень, вы не возражали, а когда узнали, что это девушка, выступили против?

Ответ: Я не возражала. Но, узнав, что у Гали невелик опыт горных походов, сказала, что маршрутно-квалификационная комиссия может не утвердить такой состав.

Вопрос. Теперь я хочу у вас спросить, почему вы уклонились от маршрута и пошли со своей группой не там, где Пуркач, а через желоб с "живым" камнем?

Ответ: Первым вышел Леонид Леонидович. Мы немного задержались. И когда вышли на этот участок, он был уже не безопасен. Камнепад. Тогда я стала искать другой путь. Мне показалось, что маршрут через желоб не опасный. Если бы не камень...

Вопрос: Но ведь камень, как вы называете, "живой" все-таки был? Это уже угроза для прохождения.

Ответ: Нет, камень был неопасен. Надо было всего лишь всем строго соблюдать мой приказ - не трогать его, и ничего не случилось бы..."

Сороковой лист дела - номер областной молодежной газеты за 2 июля. Красным карандашом жирно обведен подвал на третьей странице. Заголовок: "Трагедия в горах..."

"...Я только что вернулся из Зорянска, - писал корреспондент. - Мне хотелось узнать, увидеть, поговорить с теми, кто близко знал Емельянову, Галю Барченко и Олега Макарова. Я собирал только факты. Привожу некоторые высказывания.

Школьный учитель:

- Олег был дисциплинированным, выдержанным мальчиком. Участвовал в кружках, активно помогал педагогам в поддержании дисциплины, общественник. Окончил школу с серебряной медалью. Мы, его наставники, возлагали на него большие надежды. Гибель Макарова буквально потрясла всю школу...

Доцент института, в котором учился Олег на пятом курсе:

- О Макарове могу сказать самое хорошее. Из него вышел бы отличный специалист. Зная трудолюбие, собранность и крайнюю щепетильность Олега к выполнению своих общественных обязанностей (он был членом студкома), а также прилежность, я бы сказал, рвение, с каким он относился к учебе, дисциплине в освоении знаний, мне просто не верится, что с ним могла произойти нелепая случайность. Не забудьте, Макаров - спортсмен...

Тренер по лыжам, мастер спорта:

- Олег Макаров - отличный спортсмен, которого можно ставить в пример в смысле дисциплины, режима и волевых качеств...

Постоянный спутник Макарова в походах на байдарках:

- Олег никогда не шел на риск ради самого риска. Это качество особенно проявлялось, когда мы ходили по рекам в Карпатах. В случайность не верю...

Заместитель начальника цеха:

- Работаю с отцом Олега, орденоносцем, депутатом Верховного Совета республики, двадцать лет. Трудовая, спаянная семья. Знаю Олежку с детского возраста. Знаю также и Галю Барченко. Радовался их чистой, светлой дружбе. По-моему, Олег сделал бы даже невозможное, чтобы предотвратить случившуюся трагедию".

А вот как журналист характеризует Емельянову. Разумеется, не своими словами - приводит высказывание председателя городского совета по туризму:

"Ирина Сергеевна с 18 лет занимается туризмом. У нее первый спортивный разряд. Руководителем группы была не раз Можно сказать, что всегда пользовалась авторитетом и уважением туристов, была строга и требовательна при выполнении инструкций и правил безопасности, что очень важно для предотвращения травматизма и несчастных случаев в горах. Весь отряд был неплохо подготовлен. Скажу откровенно: у нас ни в коем случае не возникала мысль, что в отряде может произойти какое-нибудь происшествие. Инструктор с такой квалификацией, как Емельянова, не допустила бы подобное..."

Дальше автор приводит высказывания двух участников похода, вернувшихся в Зорянск.

"...Емельянова с первых же дней невзлюбила Галю Барченко. Придиралась к ней сверх меры. Были у Ирины Сергеевны стычки и с Олегом Макаровым..."

"По-моему, Емельянова просто-напросто ревновала Олега.

Зачем он согласился идти под ее руководством в горы да еще уговорил отправиться в поход Галину - не знаю. Добром это не могло кончиться..."

Вот к какому выводу подводит корреспондент читателя:

"Там, в горах, где на каждом шагу туриста подстерегает смертельная опасность, только взаимная дружба и товарищество служат порукой безопасности каждого. Любая искра недоброжелательности может вспыхнуть в пламя ненависти. От ненависти до преступления - один шаг...

Почему я говорю о преступлении? Слишком очевидно, что гибель двух молодых людей не могла произойти случайно, в силу приведенных выше объективных обстоятельств. Олег Макаров был настолько дисциплинированный человек, что не мог ослушаться приказа руководителя. Емельянова - достаточно опытный турист и альпинист, чтобы заведомо поставить свою четверку под угрозу. Да и место, где произошла трагедия, по общему признанию, не столь опасно. Если бы не "живой" камень...

Но "живой" камень сдвинулся с места. Почему он сдвинулся? Вот на этот вопрос должна дать ответ Емельянова".

Статья была написана остро. Но как ни благороден был порыв автора, я подивился его категоричности: ведь когда писалась статья, следствие только разворачивалось!

Читаю показания Люды Пясецкой:

"...Вопрос: Вы видели, как Олег Макаров вошел в желоб?

Ответ: Нет. Этот момент я пропустила. Мне казалось, все будет нормально. Мы с Аликом Балабановым прошли желоб очень легко...

Вопрос: Вы когда-нибудь слышали от Емельяновой угрозы в адрес Барченко или Макарова?

Ответ: В каком смысле?

Вопрос: Угрожала ли чем-нибудь Емельянова Макарову и Барченко?

Ответ: Нет, угроз не было. Единственный раз она в резкой форме приказала Олегу помазать рот губной помадой. Он сначала не хотел...

Вопрос: Для чего надо было ему мазаться губной помадой?

Ответ: А как же! В горах это обязательно. И женщинам, и мужчинам. Чтобы губы не растрескались...

Вопрос: Больше у Емельяновой с Макаровым не было стычек?

Ответ: Я во всяком случае не замечала.

Вопрос: А с Галей Барченко?

Ответ: Да, было один раз, припоминаю. Ирина Сергеевна предупредила всех, что снег брать в рот нельзя. Галя не послушалась. Не придала значения, наверное. Она ведь в первый раз... И к вечеру у нее так распухла губа, что мы кормили ее из ложечки. На биваке Ирина Сергеевна сказала Гале: "Если это еще раз повторится, сниму с маршрута".

Из протокола допроса И.Лебедева (он был в четверке, которую вел Пуркач):

"...За два дня до перехода перевала Шикша я нечаянно услышал разговор Емельяновой и Макарова. Они стояли возле моей палатки, думая, наверное, что в ней никого нет. Олег сказал: "Ирина, перестань цепляться к Гале. Все тебе не так да не этак. Мне надоело". Ирина Сергеевна ответила: "Если бы я знала, что ты затащишь ее в отряд, то не пошла бы в поход совсем. Меня звали на Памир... Я к ней не цепляюсь. Она ничего не хочет понимать. Здесь не городской парк. Горы не для сопливых и глупых девчонок". Макаров ответил ей резко: "И не для старых дев". Емельянова после некоторой паузы произнесла: "Ты еще пожалеешь о своих словах". Мне показалось, что она заплакала...

Вопрос: Вы хорошо знали Макарова?

Ответ: Познакомились в клубе.

Вопрос: Какие взаимоотношения у Емельяновой и Макарова?

Ответ: Мне кажется, они нравились друг другу.

Вопрос: Из чего вы заключили это?

Ответ: Как-то он провожал ее домой. Я живу недалеко от Ирины Сергеевны. Мы шли вместе. Потом я попрощался и зашел в свой двор. Мне показалось, что они целовались, оставшись одни..."

Классический треугольник. Две девушки и парень. Но Галя моложе Емельяновой. Да и Олег тоже моложе Ирины Сергеевны почти на три года. Вот тебе и примерный малый! Впрочем, может быть, это было лишь вспыхнувшее и быстро угасшее чувство.

Не понятно только, зачем Макаров потащился в этот поход с любимой девушкой? Неужели он не понимал, что создаст довольно сложную ситуацию?

Следователь попытался разобраться в ней.

Снова протокол допроса обвиняемой:

"...Вопрос: У вас с Макаровым были близкие отношения?

Ответ: Нет.

Вопрос: Он когда-нибудь провожал вас домой?

Ответ: Один раз. Мы шли втроем - я, Олег и Ваня Лебедев.

Вопрос: Как вы расстались в тот вечер с Макаровым?

Ответ: Он довел меня до калитки, попрощался и ушел.

Вопрос: Может быть, поцеловал?

Ответ: Да.

Вопрос: А потом что?

Ответ: Ушел.

Вопрос: Вы встречались еще вне клуба?

Ответ: Больше не встречались. Появилась Галя...

Вопрос: Макаров вам нравился?

Ответ: Да.

Вопрос: В походе Макаров не проявлял к вам такого внимания, как в тот вечер, когда провожал домой?

Ответ: Нет. Он все время был с Барченко..."

Я попытался проследить ход размышлений следователя.

Емельянова влюбилась в интересного молодого парня. Вовлекла его в клуб туристов, уговорила идти в поход... Но в последний момент в группу включается Галя. Поначалу инструктор не знает, что за этой фамилией скрывается любимая девушка Олега. И кандидатура нового участника маршрута не вызывает со стороны Емельяновой никаких возражений. Но потом, узнав, в чем дело, она хочет помешать отправиться Гале в поход. Но та все-таки отправляется на Кавказ. Емельянова всячески третирует ее. Дальше - известно. Надежды инструктора терпят крах. Более того, Макаров оскорбляет ее. Барченко чувствует недоброе в поведении инструктора группы и делится своими опасениями с подругой, Рузаевой.

Развязка наступает при переходе перевала Шикша. Ослепленная ревностью, Емельянова заводит вверенную ей группу из четырех участников похода в опасное место и, пользуясь ситуацией, губит влюбленных. Соперница погибла, но и Олег тоже. По принципу: пусть лучше он не достанется никому...

А где показания Альберта Балабанова, который самоотверженно ринулся спасать товарищей и едва не погиб сам? Кстати, Емельянова останавливала его... Тоже коварство?

Но допроса Балабанова в деле пока не было.

Дальше я ознакомился с показаниями руководителя отряда Пуркача.

"...Вопрос: Леонид Леонидович, имела ли Емельянова Право изменить маршрут, по которому вы провели первую группу?

Ответ: Вообще-то имела.

Вопрос: Это допускается инструкцией?

Ответ: Допускается.

Вопрос: В каких случаях?

Ответ: Когда руководитель группы находит более удобный путь, если маршрут по каким-то причинам становится труднопроходимым.

Вопрос: Вы сами исследовали то место, где произошло несчастье?

Ответ: Конечно.

Вопрос: До того, как там прошла группа Емельяновой, или после?

Ответ: После. Я прибыл туда вместе с работниками КСС контрольно-спасательной службы. И мое мнение: участок, который выбрала Ирина Сергеевна, не представляет опасности. Не тронь Макаров "живой" камень, все было бы благополучно.

Вопрос: А маршрут, по которому шли вы, действительно стал труднопроходимым?

Ответ: Да. После камнепада. Маршрут Емельяновой был лучше.

Вопрос: Камнепад мог образоваться в результате прохождения вашей группы или позже?

Ответ: Когда угодно. Он может произойти в любой день. И сам по себе. Обычно это происходит утром или вечером. Утром, когда тает цементирующий камни лед, вечером, когда камни охлаждаются и растрескиваются.

Вопрос: Вы как руководитель всего отряда замечали, что отношения между Емельяновой, Барченко и Макаровым нездоровые?

Ответ: Отношения, по-моему, были совершенно нормальными.

Вопрос: Может быть, Емельянова излишне придиралась к Барченко и Макарову?

Ответ: Ничего подобного. Емельянова со всеми одинаково строга, это верно, но такая строгость оправдана. В походе, в горах, важно соблюдать все правила безопасности Мне даже показалось, что Ирина Сергеевна вела себя по отношению к Барченко не так требовательно, как следовало бы. А что касается Емельяновой и Макарова, - они были хорошими друзьями..."

Я прежде никогда не встречался с делами, связанными ни с горным туризмом, ни с альпинизмом. И поэтому техника этого спорта мне незнакома. Но когда я прочитал показания Пуркача, у меня возникло двойственное чувство.

Свидетели Рузаева и Лебедев, а также автор статьи молодежной газеты приводили факты, указывающие на то, что действия Емельяновой могли быть преступными. Руководитель же отряда утверждал обратное.

Но если маршрут действительно не представлял опасности, группа была подготовлена хорошо, Емельянова инструктор опытный, а Олег Макаров, по отзывам знавших его людей, был человеком дисциплинированным, с высоким чувством ответственности, то как же могло случиться трагическое?

По словам Емельяновой, Олег Макаров тронул камень, заведомо зная, к чему это может привести. Так мог поступить только самоубийца.

Впрочем, почему автор статьи обязательно прав? Люди, потрясенные гибелью молодого человека, хотели, конечно же, рассказать корреспонденту прежде всего о хороших, светлых сторонах его характера. Но уж так ли был дисциплинирован Макаров? Может быть, он попытался изобразить перед Галей этакого героя? (Стеснялся же он употреблять губную помаду, пока Емельянова не настояла на этом!)

И еще. Корреспондент молодежной газеты - не следователь. С фактами он может обращаться вольно. Уж слишком много эмоций. Тут до ошибки недалеко. Впрочем, бывает, и следователи ошибаются...

Опять же - Пуркач. Может быть, он просто не заметил, что творится в отряде?

Я вернулся к первой странице протокола его допроса, где имелись данные о нем, и не поверил своим глазам: Леониду Леонидовичу шел шестьдесят шестой год!

А ведь он должен не только совершать трудные, почти непостижимые в такие годы путешествия, но еще вести за собой, помогать людям, молодым и здоровым.

Я попытался представить себе Пуркача и не смог. Завораживал его возраст.

Но каков бы он ни был, его словам я поверил. Когда за плечами столько прожитых лет, любая ложь или полуправда вряд ли возможна, если речь идет о решении судеб. Потом он наверняка в совершенстве знает все тонкости горных походов.

И снова показания участника похода Лебедева (листы дела 53-54).

"...Вопрос: Вы как сосед Емельяновой, что можете сказать о ней?

Ответ: Странная она какая-то. Только и знает - работа, работа, а летом - горы. Живут вдвоем с матерью. Отец от них ушел. Я никогда не видел ее с парнем. Только вот с Олегом Макаровым. Кто-то пошутил в отряде: "Ей бы на базу Украинской академии..."

Вопрос: Что это значит?

Ответ: В Приэльбрусье есть база Академии наук Украины. Там врачи всякие эксперименты проводят. Лечат астму, подымают шизофреников в горы... Эта шутка у нас означает, что человек того, не в своем уме...

Вопрос: В чем же, по вашему мнению, выражалась ненормальность Емельяновой?

Ответ: В отношении Емельяновой это действительно только шутка. По-моему, она нормальная. Но скрытная и молчаливая. А ведь совсем еще молодая..."

Лебедев слегка приоткрыл завесу. Выходит, Емельянова не была обласкана судьбой. Во всяком случае не избалована вниманием мужского пола. Из-за чего? Внешность, какой-нибудь физический недостаток? Приходилось лишь гадать. Чем она привлекла Макарова? Ведь он явно одно время выказывал Ирине Сергеевне свое расположение. Может быть, у нее добрая, отзывчивая душа... Какую же травму нанес ей Олег, приведя в клуб Галю Барченко. Потом его слова насчет "старой девы"...

Как расценить поведение Макарова? Мелочный, дешевый садизм? Не допекла ли Емельянова своей любовью? Он промелькнул в ее жизни яркой звездой, поманил и снова ушел к другой, глубоко задев душу замкнутой, молчаливой, еще совсем молодой женщины. Главное, он был на ее глазах. Вернее они были на ее глазах - Макаров и Барченко. Если Емельянова любила его, представляю, какая это была для нее пытка. Есть отчего разыграться ревности...

Листы дела 69, 70, 71. Заключение экспертов из республиканского совета по туризму и экскурсиям.

"...Проверив участок маршрута, по которому Емельянова повела свою группу, мы пришли к выводу, что при соблюдении соответствующих правил безопасности и инструкций по прохождению подобных мест не было явной опасности для участников похода той категории трудности, какую имели право преодолевать туристы отряда под руководством Пуркача Л.Л. Нахождение при входе в желоб "живого" камня создавало наличие реальной угрозы. Судя по тем действиям, которые предприняла Емельянова, как-то: заранее обследовала маршрут, предупредила способ прохождения данного конкретного участка и т.п., она сделала то, что должен делать каждый руководитель группы.

Однако эксперты считают своим долгом высказать следующее.

По нашему мнению, Емельяновой следовало воздержаться от этого маршрута, так как преодоление в такое время дня естественных русел движения камней, какими являются желоба и кулуары, чревато серьезной опасностью. Об этом говорится во многих постановлениях и руководствах по горному туризму (см. Методические рекомендации Центрального совета по туризму и экскурсиям ВЦСПС "Опасности в горах". Москва, изд-во "Турист", 1974, с. 27-28; Гранильщиков Ю., Вейцман С., Шимановский В. Горный туризм. Москва, изд-во "Физкультура и спорт", 1966, с. 20 и др.). А Емельянова подошла к тому месту около 10 часов, когда угроза камнепада достигла опасного предела. Желоб, по которому спускалась связка туристов, можно было, разумеется, преодолеть с наименьшей опасностью рано утром, когда еще не начал таять лед, цементирующий камни, или под вечер.

Далее эксперты хотели бы отметить, что нахождение Емельяновой вне связки могло породить у участников группы мысль о полной безопасности пути при наличии "живого" камня у входа в желоб. Это могло ослабить бдительность шедшего последним Макарова, который пренебрег приказом не прикасаться к каменной глыбе.

В.X.Холаев, мастер спорта СССР по туризму, А.3.Батанист, мастер спорта СССР по альпинизму".

Выводы экспертов были подчеркнуты красным карандашом. Их замечание по поводу того, что Емельянова находилась вне связки, я целиком перенес в свои записи.

Не явилось ли это роковой ошибкой?

...Наконец, в деле появились показания Альберта Балабанова. Они были получены по отдельному требованию в Москве, в институте Склифосовского, где Балабанов находился на излечении. "...Мы с Людой Пясецкой закрепились на площадке, и по желобу стала двигаться Галя Барченко. Когда ей осталось до нас метра четыре, в желоб вошел Олег Макаров, хотя он не имел права делать это, потому что Галя еще находилась в выемке. Стоящая сзади Емельянова крикнула не то "стой!", не то "камень!". Однако Макаров уже задел глыбу. "Живой" камень, по-видимому, сразу сдвинулся с места, и Макаров, чтобы остановить падение, повалился на него, обхватив руками. Вместе с камнем он пронесся по желобу, сбил Галю и свалился в пропасть".

"Вопрос: В тот момент, когда Макаров вошел в желоб, на каком расстоянии от него находилась Емельянова?

Ответ: Метрах в трех.

Вопрос: Макаров знал порядок прохождения желоба?

Ответ: Да. Более того, Ирина Сергеевна только что еще раз напомнила нам, как надо спускаться.

Вопрос: Значит, вы утверждаете, что Макаров сам зашел в желоб?

Ответ: Да, он сделал это сам.

Вопрос: Может, он оступился, поскользнулся?

Ответ: Нет, я этого сказать не могу. Он шагнул. Наверное, нечаянно задел камень и, почувствовав, что тот тронулся, хотел прижать его к земле своим телом..."

Итак, Емельянова находилась от Макарова на таком расстоянии, что не могла толкнуть Олега. Камень был сдвинут с места самим погибшим. Теперь все ясно. Но оставалось непонятным, почему все-таки Олег допустил роковую ошибку.

После показаний Балабанова следователь снова допросил обвиняемую.

"...Вопрос: Обвиняемая Емельянова, вот вы ознакомились с мнением экспертов. Вы согласны с заключением?

Ответ: Если бы Олег не тронул камень, все были бы живы.

Вопрос: Но ведь вы нарушили инструкцию. Причем, как пишут эксперты, дважды. Во-первых, стали проходить желоб в 10 часов утра, когда это опасно. Во-вторых, не встали в связку. Вот вы, столкнувшись с таким фактом, как бы расценивали действия руководителя группы?

Ответ: Не знаю.

Вопрос: Значит, вы все-таки сомневаетесь в правильности ваших поступков?

Ответ: Я не могу подходить к своему поведению объективно после того, что случилось. Я мучаюсь. Разве можно забыть, как на моих глазах погибли Олег и Галя, а я ничего не сумела сделать для их спасения?

Вопрос: Вы считаете себя виновной в этом?

Ответ: Морально - да.

Вопрос: Объясните, пожалуйста, как вы понимаете это.

Ответ: Не знаю, как передать словами. Ведь Макарова в поход идти сагитировала я. Ну а он - Барченко. Не будь этого, то есть не вступи Макаров в клуб туристов, он был бы жив. И Галя тоже.

Вопрос: Это общий разговор. Речь идет о вашей роли в этом трагическом случае. Вы, нарушая инструкцию, ведете группу к тому самому месту, где произошло несчастье. В связке ставите последними Барченко и Макарова. Сами остаетесь вне связки. Олег и Галя гибнут. Все факты против вас. Что вы на это скажете?

Ответ: У меня не было никакого умысла послать их на смерть. Я вам клянусь, не было.

Вопрос: Так что же было?

Ответ: Может, я сделала что-то не так как инструктор, упустила что-то, не досмотрела.

Вопрос: Вы хотите сказать, что проявили халатность?

Ответ: Допускаю.

Вопрос: Допускаете или действительно проявили?

Ответ: Да, проявила халатность..."

Я призадумался. Признание Емельяновой можно было толковать по-разному. Первое. Она взяла меньшую вину. Умышленное убийство или халатность различие огромное. Второе. Емельянову убедили выводы экспертов. Третье. Она устала. Ей хочется, чтобы поскорее кончилось следствие, допросы, неизвестность...

Следователь, не установив связи между происшествием на перевале Шикша и теми отношениями, которые сложились у Емельяновой с Макаровым и Барченко, вынес постановление об изменении меры пресечения подследственной. Емельянова была освобождена из-под стражи. Ей предъявлялось обвинение в преступной небрежности: статья 172 Уголовного кодекса РСФСР.

Я мысленно одобрил действия следователя. Ему хватило профессионального чутья не увлечься версией убийства. Тоже своеобразный "живой" камень, который едва не натворил в расследовании черт те чего.

Конечно, какие-то сложности во взаимоотношениях инструктора и двух погибших были. Но не они явились мотивами поведения Емельяновой, повлекшими гибель двух молодых людей.

Закрывая последнюю страницу дела, я чувствовал какую-то незавершенность следствия. В общей картине не хватало штрихов, деталей. Смущали меня некоторые противоречия, которые я не мог объяснить. Может, они не столь существенны, но хотелось бы их понять. Я имею в виду прежде всего оценку характера Макарова. Ведь "живой" камень был сдвинут с места им, несмотря на предупреждение инструктора.

Конечно, было бы проще, если бы расследование производилось у нас. А как быть в этом случае? Конечно, отыскивать ошибки у других легко...

В конце концов Емельянова свою вину признала. А детали, пробелы надо постараться восстановить в ходе судебного разбирательства.

...Интерес к процессу над Емельяновой был велик. Ожидалось, что соберется много желающих присутствовать на нем. Судебное заседание было решено провести в одной из самых больших аудиторий города - во Дворце культуры имени Орджоникидзе.

Защищал Емельянову приезжий адвокат Лисиков. Это был серьезный оппонент. Правда, в процессах мы с ним не встречались, но его имя я встречал часто в юридической литературе.

Перед самым выходом судей в зале появилась Емельянова. По рядам прошел шумок. Некоторые даже встали с мест, чтобы поглядеть на нее.

Адвокат, заметив свою подзащитную, спустился по ступеням со сцены в зал. Он что-то сказал ей. Емельянова кивнула головой. Адвокат снова занял свое место.

Скамьи подсудимых как таковой, разумеется, не было. Емельянову посадили в первый ряд партера. Так она и сидела - одна в целом ряду пустых кресел.

Я украдкой разглядывал ее: рост - чуть ниже среднего, хорошо сложена. Миловидное лицо. Густые темные волосы подстрижены коротко. В легком костюмчике из материала с блестящей ниткой, она чем-то напоминала испуганную птицу.

"Встать! Суд идет!"

За судейский стол прошли Чернышев вместе с двумя народными заседателями. Один из них - пожилой рабочий, другой - молодой врач. Началась процедура ознакомления с составом суда. Емельянова, прежде чем отвечать, бросила испуганный взгляд на адвоката. Тот продолжал писать. Отводов не последовало.

После оглашения обвинительного заключения Чернышев обратился к подсудимой с вопросом, признает ли та себя виновной.

- Да, - ответила Емельянова, - я признаю себя виновной морально.

Председательствующий повторил:

- Признаете ли вы себя виновной по существу предъявленного вам обвинения?

Подсудимая снова испуганно посмотрела на Лисикова, но, увидев лишь его плешь, неуверенно произнесла:

- Признаю...

По залу пробежал ропот.

Емельянова рассказала, как все произошло. Не было ничего нового. Председательствующий задал несколько уточняющих вопросов. Затем право допрашивать обвиняемую получил я.

- Скажите, - обратился я к подсудимой, - во время похода, до случая с "живым" камнем, Макаров проявлял недисциплинированность, ослушание? Может быть, не выполнял ваши указания?

Емельянова, некоторое время подумав, ответила:

- Нет. Олег Макаров старался делать то, что было положено. Если говорить по мелочам, возможно, кое-что было. Но если речь шла о важном, о соблюдении правил безопасности, - нет.

- Что вы считаете мелочами?

- Бывало, говоришь ему: "Олег, иди спать, все уже легли. Завтра рано вставать". А он смеется: "Ничего. Выдержу..." - Емельянова тяжело вздохнула.

- Скажите, у вас не возникало ссор во время похода?

- У нас были хорошие отношения, - ответила Емельянова поспешно.

- А с Галей Барченко?

- Барченко, наверное, на меня обижалась. Она не всегда понимала, что каждая мелочь в горах может грозить серьезными последствиями. А у меня опыт. Но она быстро убедилась, что лучше слушаться...

- Скажите, чем мотивировал Макаров свое желание отправиться в горы?

- Он говорил, что хочет испытать себя на высоте.

- В горах он был впервые?

- В таких горах - да. Бывал в Карпатах. Но это ведь не то...

- Почему 20 июня, намереваясь одолеть перевал Шикша, вы подошли к желобу к 10 часам, тогда как четверка Пуркача была уже далеко?

- Мы задержались на биваке из-за Барченко. Снаряжение у нее было не в порядке.

- До перевала Шикша у вас были трудные участки маршрута?

- Были.

- Вы находились вне связки?

- Я всегда шла одна, вне связки.

Я повернулся к судьям:

- У меня больше нет вопросов к подсудимой.

Наступил черед Лисикова:

- Олег Макаров был проинформирован, как надлежит проходить желоб с "живым" камнем?

- Был.

- Вы доверяли Макарову, надеялись на него?

- Да, конечно...

- У меня пока все, - сказал Лисиков.

Обычно догадываешься, для чего адвокат задает тот или иной вопрос. Яснее становится линия, какую он будет вести. В данном случае я не совсем уловил, куда гнул мой оппонент. Впрочем, делать прогнозы было еще рано. Предстоял допрос свидетелей.

Первой вызвали Людмилу Пясецкую.

В зал вошла высокая, светловолосая девушка с удлиненным лицом, крепкими руками. Пясецкая почти слово в слово повторила свои показания, данные на предварительном следствии.

- Вы доверяли Емельяновой как инструктору? - спросил у девушки председательствующий.

- Конечно, доверяла.

- А другие участники группы?

- По-моему, тоже.

- Вот вы обычно шли в связке без Емельяновой. Чувствовали ли вы нерешительность, неуверенность, что руководитель ваш идет отдельно?

- Ничего такого не было. Наоборот. Ирина Сергеевна старалась быть всегда в таком месте, откуда легко нас в любой момент подстраховать.

Судья о чем-то поговорил с заседателями. Тот, что постарше, задал вопрос свидетельнице:

- Вы вошли в желоб второй. Скажите, где находился этот, как вы называете, "живой" камень?

- У входа в желоб, с правой стороны.

- Его легко можно было коснуться?

- Простите, я не понимаю ваш вопрос...

- Поясню. Чтобы войти в желоб, может быть, надо было обойти этот камень, или он находился в стороне?

- Как вам точнее рассказать... Вот перед нами выемка в горе. Она спускается вниз. Слева - небольшой откос, справа - "живой" камень. Надо было чуть-чуть податься влево, обойти немного камень, а потом уже спускаться по желобу. Это совсем не трудно.

Адвокат ограничился только одним вопросом:

- Когда Олег Макаров и Галя Барченко сорвались в пропасть и вы вместе с Балабановым и Емельяновой остались на площадке втроем, был ли поблизости безопасный путь вниз?

- Нет, не было. Спускаться оттуда на дно ущелья - безрассудство. Спасательная команда сделала крюк в несколько километров, чтобы добраться до погибших...

Вызвали Балабанова. Весь зал обернулся к входным дверям. По проходу на костылях прошел Балабанов, поддерживаемый двумя друзьями.

Альберт Балабанов был крепыш, с широкими плечами, крупным, несколько угрюмым лицом. Давал он показания, опираясь на костыли и выдвинув немного вперед больную ногу в гипсе. От стула отказался.

- В каких отношениях с погибшими вы находились? - спросил судья.

- В походе мы очень подружились с Олегом. Он был отличным парнем...

Из зала донесся всхлип. Это не выдержал кто-то из родственников Макарова. Они сидели во втором ряду. Отец, мать, сестра. Говорят, что мать Гали Барченко до сих пор лежит в больнице после сердечного приступа.

Альберт Балабанов, услышав рыдания, сделал паузу. Потом продолжал:

- Он был добрым, веселым. Может быть, излишне серьезно относился к походу, инструкциям. С маршрута не свернет ни на сантиметр. Я как-то сказал ему: "Ты что, отдыхать в горы забрался или зарабатывать спортивный разряд?" Он ответил: "Горы, высота - это серьезно!" Я ему в шутку: "Трусишь, что ли?" А он смеется: "Я не трус, а боюсь..." Да, трусом он не был. Рассказывал, через какие пороги ходил на байдарке, мне прямо страшно стало...

Балабанов рассказывал о Макарове с теплотой и любовью. Мне показалось, что к Барченко он относился с меньшей симпатией. Натянутые отношения Олега с Емельяновой отрицал (этим поинтересовался я). Об инструкторе (вопрос адвоката) сказал:

- Если бы мне надо было преодолеть самое опасное место в горах, в инструкторы я бы выбрал Ирину Сергеевну. И мне стыдно своего поведения, когда я попытался, ослушавшись ее, спуститься в пропасть... Это было безумием. Еще мне хочется, чтобы суд понял, что я действовал вопреки ее приказу... Я был сам не свой.

Балабанов был, что называется, свидетелем защиты. Он пытался во что бы то ни стало выгородить Емельянову. И видно было, что парень говорил искренне. Наверное, его мучила совесть: его поведение там, в горах, сразу после гибели Макарова и Барченко, бросало тень на авторитет и власть руководителя группы.

Неожиданно повела себя Рузаева. Она вдруг стала уверять, что следователь не так ее понял. Якобы Галя Барченко говорила ей, что не боится идти с Емельяновой, а опасается Ирину Сергеевну как соперницу. Выяснилось также, почему Емельянова "цеплялась" к Макарову.

Олег, чтобы позабавить всех, как-то утром на биваке устроил "торжественную" линейку, поднял на шест тренировочные брюки Пуркача. Ирину Сергеевну эта выходка возмутила... Рузаева произвела на меня не очень приятное впечатление. То ли она не хотела никого обидеть, то ли запуталась, но ее ответы были какие-то неубедительные...

Пуркач, крепкого телосложения, высокий, с буденновскими усами, густой шевелюрой, которую почти не тронула седина, вышел к микрофону в темных очках.

Об истории с брюками он отозвался с улыбкой. Она его не обидела, не задела. Он даже удивлялся, почему Емельянова так болезненно реагировала на безобидную, по его мнению, шутку. Он считал, что после переходов, требующих от всех участников отряда много сил и напряжения, самая хорошая разрядка веселый, непринужденный отдых.

На вопрос Лисикова, знал ли он о маршруте через желоб, Пуркач ответил:

- Первоначально мы выбрали другой путь. Я провел по нему свою четверку. О маршруте через желоб я не знал. Его отыскала сама Емельянова, потому что там, где мы прошли, дорогу преградил камнепад.

И тут разговор зашел о том, какое имело значение время дня для перехода через желоб.

Леонид Леонидович Пуркач утверждал:

- Я считаю, что тот самый желоб можно проходить в любое время дня и года. Местность не опасная для камнепада. Наличие одного камня еще ничего не означает.

У меня возникло ощущение, что мы топчемся на одном месте. Получалась странная картина: Емельянова как будто бы сделала все, чтобы проход через желоб прошел без осложнений. Макаров не мог ослушаться руководителя группы. А несчастье произошло. Кто же виноват?

Не за что было уцепиться. Макаров - крепкий, здоровый молодой человек, в своем уме, трезвый.

Что же произошло на самом деле? Наверное, все-таки эта видимая легкость и погубила его. Как бывает в жизни: опасность настораживает, заставляет собраться, напрячь внимание. А простое, нетрудное может усыпить бдительность. Я не находил другого объяснения случившемуся.

Некоторую дисгармонию внес свидетель Лебедев. Появился любопытный штрих в поведении Макарова.

- Я ничего не хочу сказать плохого об Олеге, но мне кажется, он был не очень смелым парнем.

Такое признание произвело неблагоприятный эффект: по залу прокатился возмущенный гул.

- Какими фактами вы можете подтвердить ваше заявление? - спросил Чернышев.

- У нас с ним была палатка на двоих. И когда мы ее ставили, он всегда старался, чтобы она находилась среди других, а не с краю.

Эти слова прозвучали малоубедительно. Больше доводов у Лебедева не было. Но адвокат вернулся к этому вопросу.

- Вернее, Олег был осторожным, - пришел к окончательному выводу свидетель.

Мне показалось, Лебедев что-то не договаривает. Настроение в зале действовало на него. О подслушанном разговоре между Макаровым и Емельяновой свидетель говорил неохотно. Он чувствовал за своей спиной присутствие Ирины Сергеевны. Вообще получалось некрасиво - влез в чужую тайну.

Сама Емельянова отнеслась к этому на удивление спокойно. Она признала, что этот разговор имел место. Олег погорячился. Буквально через полчаса он извинился перед Емельяновой. И эта размолвка не омрачала их дружеских отношений.

По словам Емельяновой, Макаров уважал ее как руководителя группы, завидовал, что она легко и уверенно чувствует себя в горах. Он мечтал научиться лазить по ним, как "снежный барс" (выражение самого Олега), но сомневался, что это когда-нибудь осуществится. На вопрос Емельяновой, почему, Макаров якобы ответил: "Я сугубо равнинный человек"...

После опроса свидетелей был сделан перерыв. Как ни жарко было на улице, но после душного зала было приятно выйти на свежий воздух.

Через два часа судебное заседание было продолжено. В зале не осталось и четверти людей: обыватель разочаровался в процессе.

Снова и снова говорили свидетели, опять была тщательно допрошена Емельянова.

К концу дня стало ясно, что прения сторон сегодня не состоятся. Так оно и вышло. Назавтра мне предстояло выступать с обвинительной речью сразу после продолжения судебного заседания. Я просидел над своим выступлением целый вечер.

На второй день процесса в зале было очень мало народа. Одна группа расположилась возле родителей погибших, другая - сзади Емельяновой.

Чернышев объявил судебное заседание продолженным и предоставил мне слово. Начались прения сторон.

Я говорил о том, что подсудимая Емельянова была не просто вожаком группы, старшим и опытным товарищем. Она являлась должностным лицом, облеченным правами и обязанностями, взявшим на себя ответственность перед обществом за здоровье и жизнь вверенных ей четырех человек.

На предварительном следствии и в судебном заседании достаточно убедительно была доказана вина подсудимой в трагедии на перевале Шикша. Она сама признает свою виновность. Ее действия, повлекшие гибель Макарова и Барченко, квалифицированы по статье 172 Уголовного кодекса РСФСР.

Учитывая личность подсудимой, характер совершенного ею преступления, я просил суд определить Емельяновой меру наказания - один год исправительных работ.

Я сел. Теперь была очередь Лисикова.

- Товарищи судьи! - сказал он уверенно. - Ваша задача трудная. Вы пытаетесь постигнуть истину, а на пути много препятствий. Случается, что путь к истине вам преграждает сам подсудимый. Оглушенный несчастьем, подавленный и растерявшийся, он берет на себя вину, хотя ее и нет. Это бывает редко, но именно так, товарищи судьи, случилось по данному делу. Я беру на себя ответственность утверждать это, потому что в невиновности Емельяновой меня убедили материалы дела и то, что было выяснено в ходе судебного разбирательства.

Здесь присутствуют родители Макарова и родственники Барченко. Никто не смеет забывать об огромном горе, которое обрушилось на них. Они, помимо вас, товарищи судьи, вершат свой суд, и их приговор не может быть безразличен для Емельяновой. И пусть мне будет позволено защищать ее не только перед вами, защищать не только от юридического, но и от морального обвинения, не менее, а, может быть, более тяжкого.

Не забывая ни на секунду, что я защищаю Емельянову, я все-таки должен сказать товарищу прокурору: "Если вы считаете доказанным, что на совести Емельяновой две молодые жизни, почему вы не сказали ей это со всей резкостью и прямотой? Если Галя Барченко и Олег Макаров погибли из-за нее, пусть бы она услышала от вас, товарищ прокурор, горькую правду: "Емельянова, вы разрядник по горному туризму, вы - инструктор и наставник новичков, вы взяли на себя ответственность с заботой и предусмотрительностью оберегать от опасности молодых людей, оставленных на ваше попечение. Вы повели Галю и Олега, не подозревавших об опасности, к пропасти, самой натуральной, ощетинившейся острыми камнями, бросили их в ту минуту, когда нужны им были, как никогда. Вы не сберегли их, более того, вы обрекли их на смерть своим равнодушием и безразличием к их судьбе".

Если государственный обвинитель считает вину Емельяновой доказанной, он имел право сказать ей эти гневные беспощадные слова. Но он этого не сделал. Это можно объяснить только тем, что обвинение считало необходимым доказать, будто Емельянова нарушила инструкцию, якобы неправильно руководствовалась установленными правилами безопасности прохождения перевалов в горах. Почему она это сделала - не меняет в конечном счете вывода о ее виновности. Но мы не вправе говорить только о том, соблюдена инструкция или нет. Допустим, соблюдена до последнего параграфа. Но ведь моральное обвинение остается. Остается обвинение в том, что Емельянова не проявила должной заботы и предупредительности, которые могли спасти Галю и Олега. Значит, она виновата. Там, в горах, где погибли две молодые жизни, искорка непредупредительности вырастает в огонь равнодушия и оборачивается грозным обвинением, тянущим ко дну виновного. Поэтому своей основной задачей я считаю защиту Емельяновой от обвинения в позорном равнодушии и безразличии к жизни тех, кто ей доверился. От формально юридических обвинений защищать Емельянову не так трудно. В обвинительном заключении и в речи товарища прокурора дается одинаковый ответ на вопрос: почему не соблюдалась величайшая осторожность там, где это было необходимостью, при прохождении узкого желоба с лежащим у входа "живым" камнем, готовым от любого прикосновения сорваться вниз? Своим поведением, с которого брали пример, Емельянова, идя вне связки, якобы создавала чреватое опасностями впечатление, что путь легок и безопасен. И его можно пройти спокойно. Это-то, мол, и привело Макарова к роковому шагу.

Но нельзя из факта, что Емельянова шла вне связки, делать вывод о ее виновности. Ни в одной инструкции не сказано, что она обязана была идти в связке. Об этом бесспорно говорит и положение экспертизы, проведенной авторитетными специалистами. Емельяновой предъявлено обвинение по статье 172 УК РСФСР, что она нарушила служебную обязанность, идя вне связки. Но ведь никто не возлагал на нее обязанность идти непременно в связке. Как можно нарушить норму, которой не существует?

Эксперты отнюдь не утверждают, что своим поведением Емельянова создала впечатление о безопасности пути. Они высказывают общую, теоретическую мысль. Вот как она сформулирована: "Нахождение Емельяновой вне связки МОГЛО породить у участников группы мысль о полной безопасности пути..." В речи товарища прокурора это отправное положение видоизменяется: "Поведение Емельяновой, то есть нахождение вне связки, породило представление у участников группы о полной безопасности пути..."

Возможность еще не означает неизбежность. В каждом каштане заложено каштановое дерево. Но не каждый каштан - это уже дерево...

Пока адвокат развивал эту мысль, я нашел в своих заметках выписку из заключения экспертов. И обнаружил, что Лисиков был прав. Это серьезный упрек в мой адрес. Промах непростительный.

- Спор о том, что нахождение Емельяновой вне связки создавало ошибочное представление у членов группы о легкости пути, помогают решить сами участники похода, - продолжал адвокат. - Все они были допрошены в суде. Вот что говорит Пясецкая о том, что Емельянова обычно шла одна: "Ирина Сергеевна старалась быть всегда в таком месте, откуда все видно и легко в любой момент нас подстраховать". Балабанов: "Если бы мне надо было преодолеть самое опасное место в горах, в руководители я выбрал бы Ирину Сергеевну". Как видим, поведение Емельяновой, наоборот, говорит о том, что она прежде всего думала о своих подопечных, как руководитель была повышенно требовательна к себе.

Позвольте перейти ко второму пункту обвинения, предъявленного Емельяновой. Ей ставится в вину, что она самовольно уклонилась от маршрута, которым шел Пуркач, и выбрала другой, приведший к несчастью.

Между тем, в своем заключении эксперты признали, что Емельянова имела право отклониться от маршрута. Пуркач показал, что он не давал указаний обязательно следовать за ним. Емельянова Могла изменить путь прохождения через перевал Шикша, если маршрут Пуркача оказался бы труднопроходимым, или она отыскала бы другой, более безопасный. Таким образом, формально действия Емельяновой выглядят безупречно с точки зрения инструкции. Более того, она обязана была изменить маршрут, так как следовать за Пуркачом не могла: дорогу преградил камнепад.

Но, ставя перед собой задачу защитить моральный облик Емельяновой, я попытаюсь доказать, что выбор нового пути был сделан именно с целью обеспечения безопасности молодых туристов. Таким образом, и второй пункт обвинения, предъявленного Емельяновой, не может считаться доказанным...

Слушая адвоката, я все больше и больше убеждался в серьезной аргументированности позиции защиты. Пробелы предварительного следствия давали о себе знать.

- Остается решить вопрос, - продолжал адвокат, - почему же Макаров двинулся с места раньше времени, хотя не имел права этого делать, пока в желобе находилась Барченко? Почему он коснулся "живого" камня?

Об этом лучше всех мог бы рассказать Олег Макаров. Но, к несчастью, он этого сделать уже не может... Нам ничего не остается, как ограничиться предположением.

Правда не оскорбит памяти этого юноши. Но, видимо, это произошло потому, что играла в нем силушка молодецкая, удаль. Он видит, что легко прошли желоб Балабанов, Пясецкая... Делает вывод, что путь безопасен. Чего ждать, как ему кажется, из-за пустых формальностей? Вот Олег и делает шаг в желоб. Но когда он видит, что создалась угроза любимой девушке, Олег героически бросается на камень. Но поздно.

Олег Макаров нарушил хорошо известные ему элементарные правила. Я думаю, что трагедия послужит предостережением для всех: правила и инструкции не выдуманы досужими умами в кабинетах, они проверены практикой...

Как ни убедительно говорил Лисиков, меня не оставляли сомнения по поводу поведения Макарова. При чем тут "силушка молодецкая"? Это не в характере Олега. Здесь Валентин Васильевич явно игнорировал материалы дела и показания свидетелей.

Если в оценке действий Емельяновой с ним можно было бы в основном согласиться, то с Макаровым Лисиков не разобрался.

Адвокат закончил свою речь словами:

- Для Емельяновой страшно не только и не столько наказание. Это она доказала, взяв на себя несуществующую вину, тяжесть которой осознает только она сама. Страшнее, если вы, товарищи судьи, вынесете ей обвинительный приговор и тем самым отнимете у нее право думать: "На моей совести нет человеческих жизней..."

Сначала Емельяновой было предъявлено обвинение в убийстве. Но у следователя хватило объективности и принципиальности отказаться от этого страшного обвинения. Теперь же мою подзащитную обвиняют в преступной халатности, которая не доказана ни материалами предварительного следствия, ни в ходе судебного заседания. Мне кажется, товарищи судьи, что и на сей раз должна восторжествовать справедливость. Она восторжествует, если вы оправдаете Емельянову!

Лисиков сел и посмотрел в зал с чувством исполненного долга.

Передо мной встал вопрос: как быть, как реагировать на речь адвоката? Закон предоставляет государственному обвинителю право выступить с репликой по поводу сказанного защитником. Я решил воспользоваться этим правом. Нет, не для того, чтобы возразить доводам адвоката. Они были убедительны и обоснованы. Но я не мог согласиться с выводами адвоката о том, что суд должен вынести оправдательный приговор. Конечно, суд может и должен вынести такой приговор, если будут исчерпаны все возможности собирания дополнительных доказательств для установления истины. Но можно ли сказать, что по данному делу эти возможности исчерпаны? Нет. Признав наличие неустраненных противоречий и пробелов следствия, на которые совершенно справедливо указал адвокат в своей речи, я обратился к суду с просьбой направить дело для производства дополнительного расследования.

Адвокат от реплики отказался.

Выслушав последнее слово подсудимой, суд удалился на совещание. Емельянову обступили друзья и вывели в фойе. Родственники и знакомые Макарова и Барченко остались в зале ждать решения суда.

Судьи совещались недолго. И постановили: направить дело Емельяновой на дополнительное расследование.

...Дней через десять мне позвонили из прокуратуры республики. Прокурор следственного управления Прокуратуры РСФСР сказал:

- Товарищ Измайлов, видимо, вам самим придется разбираться с делом Емельяновой... Как говорится, по вашей же инициативе...

- Не отказываюсь. Честно говоря, думал даже позвонить вам и попросить, чтобы доследование поручили нам.

- А кому предполагаете поручить доследование? Опытный следователь у вас есть?

- Найдем.

- Добро...

Через три дня я получил дело Емельяновой с указанием заместителя прокурора республики поручить дополнительное расследование прокуратуре Зорянского района. Я передал его старшему следователю Инге Казимировне Гранской.

И Гранская не подвела. Что же выяснилось в результате расследования, проведенного ею?

Заключение повторной экспертизы, проведенной специалистами из Центрального совета по туризму и экскурсиям ВЦСПС: "Маршрут, по которому повела свою группу Емельянова, не является опасным для состава группы данной туристской квалификации. Местность не несет на себе признаков угрозы камнепада ни в летнюю, ни в зимнюю пору. На склоне не замечено характерных камнепадных признаков, как-то: слоистости или трещиноватости. Обследование стенок желоба, на которых не обнаружено свежих полос от падавших камней, свидетельствует о том, что он был проложен давно и теперь не опасен для прохождения. Камень, находившийся при входе в него и явившийся причиной гибели туристов, видимо, пролежал на своем месте много лет.

Нахождение Емельяновой вне связки, а также все ее действия как инструктора, предпринятые при прохождении вышеуказанного желоба, не являлись отклонением от инструкции и правил безопасности и не могли создать у молодых туристов впечатление о легкости и безопасности маршрута.

Мастер спорта СССР по альпинизму Е.Арцеулов, мастер спорта СССР по альпинизму В.Загоруйко, мастер спорта СССР по туризму Ю.Файнштейн, мастер спорта СССР по туризму Г.Пикунова".

Весьма существенными оказались и показания Р.А.Макаровой, матери Олега:

"...Когда Олегу было тринадцать лет, он упал с высокого дерева. Видимо, это сильно подействовало на моего сына, так как мы стали замечать, что Олег боится высоты. На следующий год я повезла его в гости к сестре, в Москву. Она живет на шестнадцатом этаже. Когда мы находились в квартире сестры, у Олега было подавленное состояние. Он старался все время быть подальше от окна, а на балкон и вовсе не выходил. Стоило нам переехать на дачу, как к сыну вернулось хорошее настроение. И уже повзрослев, бывая в Москве, он никогда не останавливался у своей тети. Я упорно добивалась у него, почему он так поступает, так как это сильно обижает мою сестру. Сын признался, что неважно себя чувствует, когда находится на такой высоте... Когда Олег решил отправиться в поход по Кавказу, я подумала о его странностях, но решила, что с возрастом это прошло..."

Показания инженера Ухтомского:

"...Последние несколько лет мы с Макаровым участвовали в походах на байдарках. Когда Олег сказал мне в январе, что этим летом решил участвовать в походе по Кавказским горам, это меня удивило. Я знал, что Макаров совершенно не выносит высоты. В прошлом году мы были в Карпатах. Пробовали свои силы на горных реках. Насколько Олег был бесстрашен и смел на самых опасных порогах, настолько терял самообладание даже на небольшой высоте. Узнав о его намерении идти в поход по Кавказу, я напомнил Олегу о Карпатах. Он сказал: "Клин вышибают клином. Надо же когда-нибудь избавиться от этого..."

Заключение судебно-медицинской экспертизы:

"...Боязнь высоты, или так называемая аэрофобия, замечается у довольно многих людей. Но иногда она может быть ярко выражена и проявляться в виде болезненного состояния. Страдающие аэрофобией не могут находиться на высоте. При этом они чувствуют угнетенность, безотчетный страх, теряют над собой контроль...

Не исключено, что, очутившись перед пропастью, Макаров мог потерять самообладание и плохо контролировать свои поступки.

Доктор медицинских наук профессор Т.Еремашвили, кандидат медицинских наук доцент М.Розова".

Мы со следователем сопоставили вновь установленные факты с теми, что были известны раньше. Как Макаров был угрюм и напряжен при переходах в горах, как боялся ставить свою палатку на отшибе, рядом с обрывом или краем скалы и, наконец, как он вошел в злосчастный желоб, сразу натолкнувшись на камень... Он был волевым, мужественным парнем, но болезнь преодолеть не мог...

- Надо же, - сказала Гранская, - медицинская комиссия, обследовавшая Макарова перед походом, признала его здоровым по всем статьям.

- Да, - подтвердил я, - случай редкий...

- Что значит редкий? Вы хотите сказать, непредвиденный. Но на то она и комиссия, чтобы все предвидеть.

- Врач может выяснить и без вас болезнь, например, сердца - по давлению, кардиограмме, болезнь почек, желудка - по различным анализам. Но если вы скрываете болезнь психики, то обнаружить ее трудно...

- Тоже верно, - согласилась Инга Казимировна. Она вздохнула. - Ну, а как дальше с делом Емельяновой?

- Прекратим за отсутствием состава преступления. И еще у меня к вам просьба: подготовьте, пожалуйста, материал для газеты. Мы с вами знаем, что Емельянова невиновна. Об этом должны узнать все.

ДЕНЬГИ

Стоял июль. Жаркий, застывший в знойном оцепенении. Редкие перистые облака призрачно появлялись на небе и таяли под солнцем. В прокуратуре ходил по комнатам горячий сквозняк.

Позвонили из милиции и сообщили: какая-то старуха из Восточного поселка заявила, что квартирант занимается изготовлением фальшивых денег.

Прямо фантастика! У нас, в Зорянске, - фальшивомонетчик! Да еще в Восточном поселке! Где бродят по пыльным улочкам осоловелые куры, млеют на солнце среди огородов и садов старые, покосившиеся избы, помнившие все беды России, начиная с японской войны...

Ко мне зашла Гранская.

- Дело о хищении в магазине я закончила, - сказала она, усаживаясь напротив. - Завтра-послезавтра представлю обвинительное заключение.

- Так завтра или послезавтра?

- Послезавтра. Чтобы быть точной.

- Хорошо. Что у вас еще?

- Квартирная кража и пожар в совхозе "Коммунар".

Я помолчал. Гранская тоже. Видимо, ей хотелось поговорить о личных делах.

- Мне кажется, Захар Петрович, вы на меня в большой обиде? - Гранская закурила сигарету.

Проработав пятнадцать лет следователем, она вдруг неожиданно для всех, кто ее знал, решила уйти из прокуратуры. Жаль было терять такого опытного работника.

- Нет. Просто не совсем понимаю мотивы. Мне казалось, вы увлечены своим делом. А не будет скучно? После такой работы - и начальник отдела кадров на заводе: бумажки, анкеты...

- Кстати, не только бумажки. Но и люди. Это больше подходит для женщины. Тем более - в моих летах.

- Насчет лет - рановато заговорили. - Я невольно улыбнулся. - Ей ни за что не дашь сорок.

- И правильно, - в тон ответила она. - С женщинами о летах говорить не принято.

- Оклад у вас будет выше, я понимаю...

- Выше. - Инга Казимировна нахмурилась, смяла сигарету в пепельнице. Но это, как вы знаете, не основное. Хотя тоже имеет значение. Почему-то мы ужасно стесняемся говорить о деньгах. Но они существуют и играют в жизни человека немаловажную роль.

- Деньги, деньги... По-моему, они производное, а не главное в жизни. Не принимайте на свой счет. Я говорю вообще... Когда вы думаете уходить?

- Когда закончу дела.

- А вас будут ждать?

- Да. Человек уходит на пенсию. Месяц раньше, месяц позже - не так важно...

Снова раздался звонок из милиции. Начальник РОВДа майор Никулин.

- При обыске изъят чемоданчик с деньгами.

Я чуть не подскочил от удивления. А когда справился о сумме, то ответ ошарашил меня еще больше.

- Сорок девять тысяч девятьсот рублей.

- С ума сойти можно! - не сдержался я.

- Что? - переспросил майор.

- Без сотни пятьдесят тысяч?

- Копейка в копейку, товарищ прокурор...

Да, сумма чудовищная для нашего городка...

...У майора в кабинете царила та летняя зыбкая прохлада, которую держат толстые кирпичные стены.

На тяжелом двухтумбовом столе с белым мраморным пресс-папье - раскрытый чемоданчик. Обшарпанный по углам, с неровными царапинами. Радужные переливы ассигнаций крупного достоинства, сложенных не очень бережно, как ссыпанные из колоды карты.

Старуха в платочке сидела возле стола начальника, стараясь выпрямить свою согбенную спину. Так часто сидят люди в присутственных местах.

Допрос вел майор. Записывал младший лейтенант милиции.

- Давай, мамаша, говори. - И пояснил мне, кивнув на старуху. - Товарищ Шатрова, домовладелица.

Она поднесла к голове костлявую коричневую руку, заправила волосы под платок. Я заметил - платье опрятное, глаженое, как и платочек.

Голос у старухи высокий. Губы собраны в складки.

- Стою я, значит, вчера за корытом, - продолжала она свой рассказ. Сына Евгения обстирать же надо. Все на моих плечах. Часов пять было. Миша пришел...

- Луговой? - уточнил майор.

- Ага, - кивнула старушка. - Квартирант наш. И говорит мне: баба Тоня, Женька напился. Где, спрашиваю? В буфете, у водокачки. А сама не пойму, с каких это шишей Женька выпивку купил? С утра клянчил целковый, но я не дала. У дружков его не бывает денег. Пьяницы...

- Хорошо, - кивнул Никулин. - Луговой, ваш квартирант, сообщил, что сын пьяный...

- Ага. Побегла я до буфета. Знаете, Розка там торгует. Женька уже хорош. Я ему: бессовестный, прости господи, как тебе не стыдно сшибать копейки да пропивать? А он веселый такой. Ерунда, говорит, на свои пью. Вокруг дружки гогочут, винищем да табачищем прет, страсть. Твой, говорят, Женька - миллионер! Сотнями расплачивается...

- Сотнями, говорите? - переспросил Никулин.

- Ага. Думаю, шутят. Откуда у Евгения такие деньги? А Розка-буфетчица подмигивает: действительно, мол, сотенной... Доволокла я Евгения домой. Свалился как мертвый. Пусть, думаю, поспит, а утречком я его поспрашаю... А у самой нейдет из головы насчет сотенной. Не связался ли он с какой шпаной...

- Вы его друзей хорошо знаете?

- Ага. Только какие они друзья? Просто пьют вместе... Значит, сходила я нонче утром на рынок, редиски продала, лучку зеленого. Кормиться же надо. Прихожу, постель Евгения прибрана. Слышу, в комнате Миши разговаривают. Стаканами звенят. Подумала, что гости, потому как с Женькой я квартиранту пить строго-настрого запретила. И Михаил уговора того нашего держался. Прислушалась я. Батюшки, с моим пьет! Впервой это случилось, товарищ начальник. Хотела я зайти, да слышу, о каких-то деньгах говорят. Квартирант втолковывает Женьке, что, мол, деньги он сам делает. И Евгения в напарники зовет. Я так и обмерла. А в голову стукнуло: вона откуда у моего Женьки вчера сотенная была...

- Расскажите, пожалуйста, подробнее и точнее, что говорил Луговой?

Шатрова приложила пальцы к губам, задумалась.

- Простите, товарищ начальник, меня, старую, не все разобрала. Но то, что деньги не настоящие, помню... Ну, я тут же до вас подалась. Чего греха таить, пристрастился Евгений к водке, но дойти до уголовщины - никак нельзя допустить...

- Луговой давно снимает у вас комнату?

- Да с месяц.

- Вы знали его до этого?

- Совсем не знала. Нездешний он.

- Паспорт проверяли?

- Без этого нельзя... Посмотрела.

- А прописку?

Старушка растерянно посмотрела на майора.

- Простите, товарищ начальник, забыла, старая, эту самую прописку посмотреть...

- Нехорошо, конечно... Не говорил ли он вам, зачем в Зорянск приехал?

- Да я и не интересовалась. Неудобно. Миша - человек культурный, вежливый. Главное - непьющий...

- Вам его кто-нибудь рекомендовал? - спросил Никулин.

- Нет. Ходил, говорит, по поселку, спрашивал, у кого комнату можно снять. Указали на меня.

...После старухи в кабинет попросили сына. Зашел парень лет тридцати. С помятой, опухшей физиономией. Выцветшие до белизны хлопчатобумажные брюки не доходили до щиколоток. Но были чисты и отглажены. Как и дешевая ситцевая рубашка. На босых ногах - сандалии с одним оторванным ремешком переплета. По комнате разлился запах тройного одеколона.

Садился на стул он осторожно. Сев, подозрительно покачнулся.

- Я сам показал, товарищ начальник, где чемоданчик. Как только Мишка Луговой сказал мне, что деньги фальшивые, я потихоньку его в голубятню спрятал. Чтоб Мишка не сбег от милиции...

- А почему сразу не заявили? - строго спросил майор.

Шатров покрутил в воздухе рукой:

- Это самое, проверить надо было. Мишка мне мозги крутил, что он тут из-за девки. Так я и поверил... Проверить его надо было... Я сразу показал, где чемоданчик. Спросите у товарища старшего лейтенанта... Как только Мишка сказал, я спрятал. На голубятню. Никто бы не нашел...

- Ты вчера в буфете расплачивался сотней? - остановил сумбурный поток слов Шатрова начальник милиции.

Шатров показал два пальца.

- Двумя? - уточнил Никулин.

- Две бутылки взяли. С-с... - Он мотнул головой. - С-с-столового...

- Ты же говоришь, что деньги фальшивые?

Шатров, расплывшись в глупой улыбке, кивнул.

- Мишка сказал - фальшивые. Вот я и решил проверить. Розка отпустила вина... Подлец Мишка, подлец настоящий. Но я его прижучил. Денежки припрятал...

И тут я окончательно убедился, что Шатров пьян.

- Одну минуточку, - не вытерпел я. - Выйдите, Шатров.

Тот мотнул головой, ни слова не говоря, поднялся и осторожно, боясь пошатнуться, вышел.

- Он же еле на ногах держится! - сказал я майору, когда за парнем закрылась дверь.

- Вижу, - досадливо поморщился Никулин. И через секретаря вызвал сержанта милиции. - Что вы, порядок не знаете?

Сержант вытянулся в струнку.

- Вам известно, что с пьяных показаний не берут?

- Товарищ майор, - оправдывался сержант, - он уже пришел в себя, когда мы кончили обыск... Может, выпил незаметно...

- Когда вы его везли, видели, что он лыка не вяжет? - гремел майор.

- Никак нет, - все больше краснел сержант. - Правда, я еще обратил внимание, что от него тройным одеколоном несет. Может, употребил? Там, в комнате Лугового, был флакон...

- Не знаю, сержант, - хмуро сказал майор. - Не знаю, одеколон ли, керосин ли, но свидетель пьяный. Делаю вам замечание. Можете идти.

Сержант вышел.

- Лугового взяли? - спросил я.

- Нет, - ответил Никулин. - Приехали, его не было...

- А где нашли деньги?

- На чердаке, в голубятне. Место действительно указал Шатров. Пьяный, а указал.

- Кто производил обыск?

- Старший лейтенант Коршунов.

- А, Юрий Александрович.

- Он. Пытаемся найти этого самого квартиранта. На обыск поехали сразу же, как только пришла Шатрова. Сын ее спал. На столе еще закуски были, недопитая водка. А Луговой исчез.

Никулин достал сотенный билет из чемоданчика. Повертел его, покачал головой.

- Не поймешь, настоящая или фальшивая.

Я тоже невольно взял одну из купюр. Посмотрел на свет. Водяные знаки, разные линии, звездочки...

В чемоданчике были только сотни и пятидесятки.

- Держите меня в курсе, Борис Борисович, - попросил я, поднимаясь.

- Конечно, Захар Петрович, - откликнулся Никулин.

Следующий день опять начался жарко. Той сухой жарой, которая не предвещает ни дождя, ни грозы.

С утра позвонила какая-то возмущенная гражданка и пожаловалась, что у нее не приняли в кассе гастронома двадцатипятирублевую бумажку. Я был крайне удивлен, почему она звонит мне, и посоветовал обратиться в дирекцию магазина.

Не успел я положить трубку, как ко мне приехал майор Никулин.

- Луговой так и не объявился, - доложил он. - Хотя за домом мы ведем наблюдение, но, по-моему, он не появится. Наверное, заподозрил что-то неладное и смылся.

- Если не он, может, кто-либо другой появится...

- Шатрова уверяет, что к нему никто ни разу не приходил.

- Какие данные вы имеете о Луговом? - спросил я.

- Пока только фамилию, имя и отчество. Да еще словесный портрет. Приметный парень. Говорят, высокий, интересный. Черные волосы, голубые глаза. И еще яркая примета - в чубе белая, как бы седая, пигментированная прядь...

- А как с деньгами?

- Послали на экспертизу несколько купюр. Ребята из научно-технического отдела работают над чемоданчиком.

- Отпечатки пальцев есть?

Никулин развел руками:

- Такая история, Захар Петрович. Бабку не успели предупредить, так она всю посуду вымыла, что оставалась на столе после выпивки Лугового с Евгением Шатровым...

- А насчет той сотенной, которую Шатров оставил в буфете? - задал я вопрос.

- Разговаривал и с буфетчицей, - ответил майор. - Деньги сданы инкассатору. Найти след сторублевки не удалось. Настоящая она или фальшивая, не известно...

Никулин скоро ушел. И тут же у меня появился расстроенный Дементьев, заведующий отделом торговли райисполкома.

- Добрый день, Захар Петрович. - Он долго тряс мне руку. Потом, утерев пот со лба, опустился на стул. - А вернее, недобрый...

- Что такое?

- Это какая-то эпидемия! Забастовка! - Завотделом налил из графина воды, жадно выпил. - Никакими делами не могу заниматься. Оборвали телефон...

- Постойте, погодите, объясните толком, - попытался успокоить я его.

- Покупатели жалуются, директора магазинов в панике, торговля стоит, план горит...

- Что, товара нет?

- Есть. Но, понимаете, в городе только и разговоров, что у нас объявилась шайка, которая ходит по магазинам и сбывает фальшивые деньги. Кассиры подняли форменный бунт. И что главное - якобы у этих членов банды только крупные купюры... Надо что-то делать, Захар Петрович. Какие-то меры ведь можно принять, чтобы навести в городе порядок?

Теперь я понял, почему утром мне звонила покупательница.

- Неужели и вы верите этим сплетням? Какая банда?

Дементьев недоверчиво посмотрел на меня.

- Я понимаю, что это могут быть сплетни, но что прикажете делать? беспомощно развел он руками.

- Соберите руководителей торговых предприятий и скажите им то, что вы услышали от меня.

- Значит, можно ссылаться на вас?

- Да.

Дементьев несколько успокоился.

- В общем, правильная мысль, - сказал он. - Я так и сделаю. Сейчас же проведу совещание.

На прощание он также долго тряс мне руку.

Все это мне не нравилось. Сонную заводь обывателей будоражила волна слухов. И то, что история произошла именно в Восточном поселке, бывшей деревеньке, придавало сплетням особый колорит. Поселок примыкал к железной дороге, дальше шел лес. Людская молва поселила в нем шайку преступников, которая по ночам печатает деньги.

Деньги, деньги, деньги... Они были у всех на устах.

И только на четвертый день пришел результат экспертизы. "Все представленные образцы являются подлинными билетами Государственного Банка СССР, отпечатанными на фабрике Гознака", - гласил вывод.

Об этом сообщил мне майор Никулин, когда я приехал в милицию.

- Сказать по правде, я почему-то так и думал, - вырвалось у меня невольно.

- Как говаривал в армии наш старшина - такой компот получается, усмехнулся Никулин, вынимая из сейфа чемоданчик и кладя на груду ассигнаций пачку денег, исследованную экспертизой. И добавил: - Настоящие.

- Поразительная вещь - человеческая молва...

- Я вам как раз хотел рассказать, Захар Петрович, - отозвался майор. Звонит сегодня утром продавщица из "Зорянских сувениров". Сообщает, что объявился подозрительный гражданин с полными карманами денег. Приехал на автомобиле. Скорее всего - главарь шайки. Называет номер автомашины. Сигнал есть сигнал. Остановили машину для проверки водительских прав. И что же вы думаете? Какой-то крупный московский профессор. Путешествует с семьей. Любит собирать произведения народных умельцев...

- Вот так так! - не удержался я от смеха.

- Забавный старикан. Все знает. И что у нас в Чернобылье кружева вяжут, а в Тарасовке по дереву режут. И что до революции в Петербурге наша зорянская овчина у ямщиков огромным успехом пользовалась... Вот вам и главарь шайки.

- В Сашино и сейчас отличные полушубки делают, - добавил я.

- У студентов за дубленки идут.

- Все это хорошо. Однако же действительно компот получается. Деньги-то настоящие. Откуда взялся разговор о фальшивых?

- Шатрова не могла выдумать, - сказал Никулин. - По-моему, честная старуха. Доброе о ней говорят.

- И еще. Луговой ведь пропал, - подчеркнул я. - Жив он или нет, никто не знает. Кто он? Откуда у него оказалось столько денег?

- И с Евгением Шатровым неясно, - поддакнул майор. - Путается он.

В комнату заглянул Коршунов.

- Разрешите, товарищ майор?

- Заходи.

Старший инспектор угрозыска - один из старейших работников милиции в районе. С виду он был несколько апатичный, но я знал цену этой беспристрастности. Работник он был просто отличный.

- Ну что? - внимательно посмотрел на него Никулин.

Если уж Коршунов решился на доклад, когда начальник был занят с прокурором, новости должны были быть важными.

- Нашли мы Лугового, - спокойно сказал старший лейтенант.

- Где? Как? - не удержался майор.

- Не тот, товарищ майор.

- Что значит не тот?

- Разрешите по порядку?

- Докладывай.

- Вышли мы на знакомую квартиранта Шатровых через одного пацана, который носил ей цветы от Лугового. Максимова Галина Ивановна...

- Не о ней ли говорил Шатрову Луговой?

- О ней, - кивнул Коршунов. - Приехали к ней сегодня. Молодая дамочка. Симпатичная. Комната обставлена богато. Живет одна. Очень встревожилась...

- Вашим посещением?

- Нет. Что жених пропал. Четвертый день ни слуху ни духу.

- Со дня обыска, значит...

- Точно. Говорит, как он мог уехать, ничего не сказав?

- Что из себя представляет Максимова? - обратился я к Коршунову.

- Лучший наш дамский мастер, - покрутил он рукой вокруг головы. - У нее бывают самые модницы. Обслуживает невест в Доме бракосочетаний. Справлялись в парикмахерской - хорошо зарабатывает.

- В каких она отношениях с Луговым? - спросил майор.

- С ее стороны, насколько я понял, серьезные виды. Как узнала, что он пропал, так разволновалась, еле-еле от слез удержалась. Мне кажется, верит она ему...

- А Луговой?

Коршунов пожал плечами:

- Иди пойми. Цветы, однако, дарил. И сам лично, и с посыльными отсылал. Не просто так, наверное.

- Не просто действительно... Не может быть так, что они связаны одним делом? Любовь любовью, а делишки - делишками.

- Все может быть, конечно. Но я особенно и не старался выяснять это. Не все сразу. Да и очень расстроилась она.

- Где и как они познакомились? - спросил я.

- В наших "Сочах". В Светлоборске то есть, в доме отдыха. Месяца полтора назад. Вместе после этого сюда приехали. Значит, он сразу здесь и снял комнату у Шатровых. Откуда он сам, Максимова точно не знает. Он говорил, что из Ленинграда... Я ездил в Светлоборск. Там подтвердили, что Луговой Михаил Семенович действительно отдыхал там. Живет в Житном, работает на льнокомбинате. Я, конечно, в Житный. Хорошо, рукой подать... Ну, короче, видел я этого Лугового, техника с льнокомбината. Небольшого роста. Полный. На артиста Леонова смахивает... Вот так, товарищ майор.

- При чем здесь Леонов? - оторопел Никулин.

- Квартирант-то Шатровых высокий, брюнет. Шевелюра с седой прядью. А этот - с лысиной...

- Чертовщина какая-то, - пожал плечами Никулин.

- Главное, в Житнинском отделе милиции нам сообщили, что Луговой месяц назад подавал заявление о пропаже паспорта. Потерял в доме отдыха...

- Ну и что? - спросил майор.

- Выдали новый. А то, что Луговой не покидал Житный за последний месяц, - доказанный факт.

- Та-ак, - протянул майор. - Понятно. Этот брюнет, жених Максимовой, жил по паспорту Лугового! Настоящий Луговой помнит такого?

- Говорит, встречал. Парень заметный.

- А Максимову? - спросил я.

- Ее не знает.

Сообщение Коршунова давало неожиданный оборот делу. Молчал Никулин. Молчал и я. Слишком много было вопросов. А что мог сказать Коршунов? Он тоже, наверное, растерялся.

- Что будем делать? - нарушил молчание Никулин.

- Искать, - ответил Коршунов.

А я вспомнил свое первое дело, где преступник также хотел воспользоваться документами другого лица. Время идет, а методы остаются...

Одна волна накрывает другую. Сгорел склад тарной фабрики. Умы горожан переключились на это событие. История с фальшивыми деньгами потихоньку поросла быльем.

Жара стала более невыносимой. Еще и потому, что от нее устали. И по-прежнему ни капли не упало с неба. Тоже тема для пересудов.

Я решил поручить расследование дела о деньгах Инге Казимировне Гранской.

Но возьмется ли она или откажется, сославшись на предстоящее увольнение?

Пришлось пойти на дипломатическую хитрость. Вернувшись из милиции, я, не заходя к себе, заглянул в ее кабинет.

- Как идут дела, Инга Казимировна?

- Расследование дела о подростках затянется, Захар Петрович.

- Готовите меня к тому, чтобы я продлил срок?

- Совершенно верно. Я чувствовала, что за ребятами стоит взрослый. Кончик ниточки показался...

- Сколько вам надо еще времени?

- Во всяком случае не меньше полмесяца. Боятся мальчишки. Придется крепко поработать. Кто-то держит их в страхе. И все время о себе напоминает.

- Договорились. Таким образом, ваш переход на другую работу отодвигается...

Гранская посмотрела на меня долгим взглядом.

- У вас, вижу, ко мне какая-то просьба?

- Есть, Инга Казимировна. Ваше право, конечно, отказаться... Но вы все-таки подумайте.

Дипломата, в общем, из меня не получилось. Пришлось сразу открывать карты.

Не знаю, с какими чувствами, но дело Гранская приняла.

На следующий же день мы поехали в Восточный.

Дом Шатровых выделялся просторной голубятней, пристроенной на крыше. Полуденная жара загнала всех в дома. Не слышно было даже детских голосов. Шатрова возилась в саду. Увидев нас, старушка поспешила навстречу, вытирая руки о передник.

- Можно? - спросил я.

- Почему же нельзя? Милости просим. Здрасьте, товарищ прокурор.

- Здравствуйте. А это следователь Инга Казимировна, - представил я Гранскую.

- Проходите в дом, - пригласила Шатрова, пропуская нас вперед. Располагайтесь. - Она обтерла передником сиденья стульев. - Я мигом.

Мы с Гранской оглядели чисто прибранную комнату. Из красного угла смотрел святой с потемневшим от времени ликом.

Из-за чуть приоткрытой двери слышалось звяканье умывальника, плеск воды.

- Извините, товарищи. - Шатрова возвратилась и уселась на стул. Она была уже без передника.

Вести разговор я предоставил следователю.

- Вы в доме одна?

- Одна, одна. Евгений на работе.

- Я не пойму, он вам сын, внук?

- Да вроде бы как за сына. - Старушка разгладила несуществующие складки на простенькой скатерти.

- Приемный?

- Ага. Приемыш. А сказать по-честному, совсем родной.

- Вы, пожалуйста, объясните, Антонина Акимовна.

- Крестницы моей сынок. Появился без отца. Мать, когда Жене пошел пятый годик, померла. Нас с мужем бог детишками обделил. Вот мы и взяли его из деревни.

- Давно вы без мужа?

- Шестнадцать лет уж.

- Выходит, в основном одна его воспитывали?

- Ага.

- А что это он скачет с одной работы на другую? По месяцу не работает...

Шатрова вздохнула.

- Все из-за водки-злодейки. Много через нее терплю. До армии не пил. И такой пригожий был, справный паренек. Вернулся. Женили. Все чин по чину. И специальность в армии хорошую освоил - каменщик. Он в строительном батальоне служил... А тут связался с шабашниками. Подряжались строить частникам. И пошло. Я говорила Евгению, зачем он себя утруждает? Зарабатывал на стройке хорошо. Боялась я левых денег. Они ведь карман жгут. Считаются как бы лишними. И большинство их на пропой определяют. Старшие мужики похитрей его али поумнее, не шибко гуляли. Евгений же телок еще. Удержу не знал. Стал на работе прикладываться. Потом в семье разлад. Жена ушла и дочку забрала. Вот и докатился. Ни на одном месте долго удержаться не может... И-э-эх, горе-горькое...

- Выходит, вы и теперь его на свои деньги содержите?

- Да что деньги? Денег не жалко. Женьку жалко, родной ведь.

- Ему пора бы уж вам помогать, - покачала головой Гранская.

- Когда трезвый - золотой мужик. Сам сарай поставил, крышу перекрыл. С голубями любит возиться...

Раздался стук в дверь. Хозяйка открыла. На пороге стояли парень и девушка.

- Извините, вы Антонина Акимовна? - спросила девушка.

- Я буду.

- Здравствуйте. Нас прислала Полина Матвеевна. Вы, говорят, комнату можете сдать? Нас только двое - я и муж...

Шатрова растерянно оглянулась на нас.

- Милая, можете зайти попозже?

Молодая пара нерешительно переглянулась.

- А что, у вас уже есть предложения? Мы будем платить, сколько скажете. Полина Матвеевна...

Старушка хлопотливо топталась на месте.

- Действительно, зайдите через час, - вежливо сказал я. - Просто Антонина Акимовна сейчас занята.

- Хорошо, хорошо, - быстро согласилась девушка. - Только, пожалуйста, имейте нас в виду... Извините.

Проводив квартиросъемщиков, Шатрова с виноватым видом возвратилась к столу.

- Вот некстати пришли, - сокрушалась она.

- Ничего, дело житейское, - сказал я.

- Приходится комнатку сдавать, - оправдывалась старушка. - Пенсия у меня небольшая. Ну, с огородика, сада чего продам... Все-таки две души...

- Понятно, - кивнула Инга Казимировна. - Скажите, Антонина Акимовна, как обычно проводил время ваш прежний квартирант? Чем занимался?

- Миша-то? Бог его знает. На работу как будто не ходил. Встанет, бывало, побреется, брюки нагладит и пошел. Куда - не сказывал, а я и не интересовалась. Дома все газеты читал, журналы...

- Какие у него были отношения с Евгением?

- Да никаких, Михаил не выпивал. Во всяком случае тут. Я еще подивилась в тот день, что он с моим выпивает. А вообще они даже редко разговаривали. Едва словом перекинутся. Миша-то, сразу видать, парень образованный. А Евгений восьмилетку с трудом вытянул. Не товарищи они друг другу.

- Раньше, до разговора утром, у них не заходила речь о деньгах?

- Помню, однажды Евгений попросил у него трояк взаймы. Миша ему ответил: "Давай не будем ссориться. Баба Тоня запретила мне давать тебе на выпивку".

- И все?

- Ага.

- И вдруг он предлагает Евгению делать вместе фальшивые деньги?

- Ох и перепугалась же я! Пусть что угодно, только бы с преступниками не связался. От пьянства можно вылечить, или сам перебесится. А от такого... Я с малолетства воспитывала его в честности, в правде.

...Когда мы с Гранской выходили из калитки Шатровых, то увидели на другой стороне улицы молодую пару, что искала комнату. Не дожидаясь, пока мы сядем в машину, они быстро прошли во двор Шатровых.

- Нелегко ей даются деньги, - сказала Гранская.

- Добрая душа, - подтвердил я. - Легко любить пригожих да удачливых... Главное, ведь Евгений чужой ей, а как она печется о нем.

Инга Казимировна кивнула. Мы долго ехали молча. Что она думает о деле, я пока не спрашивал.

- Захар Петрович, - вдруг сказала Гранская, - поедем через микрорайон. Я хочу зайти к Максимовой домой. Мне сказали, что у нее сегодня отгул.

- Пожалуйста.

Мы подбросили следователя, и я поехал в прокуратуру.

Гранская вернулась от Максимовой к концу рабочего дня.

- Ну, что новенького? - поинтересовался я.

- Оказывается, мы с ней хорошо знакомы, - сказала Инга Казимировна, кладя на стол бритвенный прибор в красивом прозрачном футляре.

Я с удивлением посмотрел на футляр, но ничего не сказал. Объяснит сама. А Гранская продолжала:

- У Галины золотые руки. Жаль, редко выбираюсь к ней. Между прочим, попасть к ней не очень-то легко...

Я вспомнил, что Максимова - парикмахер.

- Значит, разговор был задушевный?

- Очень. Бедная девушка. Не везет ей с мужчинами.

- Влюблена?

- Еще как. Готова за Лугового...

- Лже-Лугового, - поправил я.

- Готова за ним хоть сейчас на край света. И надо же было именно ей...

- А что?

- Была уже замужем. Целый год. Все было в точности так же. И заверения, и обещания. А как-то пришла с работы, а на столе записка... Вот и все... Лже-Луговой обещал жениться на ней. Может, и хорошо, что все кончилось так быстро.

- Чем же он так ее заворожил? - полюбопытствовал я.

- Развитой, говорит, интеллигентный...

- Может, деньги привлекли?

- Нет. Своего бывшего мужа она содержала сама. Покупала самую дорогую обувь, костюмы, рубашки...

- А у Лже-Лугового были деньги?

- Она об этом не задумывалась. Говорит, не очень ее баловал.

- А что это? - все же не удержался я и показал на футляр с бритвенным прибором.

- Эта бритва осталась у Максимовой от мужа. А Михаил оставался у нее...

- Лже-Михаил, - опять поправил я.

- Пусть так. Он очень следил за собой. По утрам обязательно брился. Я подумала, чем черт не шутит...

- Да, действительно вдруг остались отпечатки.

- Ну вот, собственно, и все... Да, может быть, нам лучше сдать деньги в банк? Все-таки сумма...

- Смотрите сами.

- Возьмем квитанцию. Если выяснится, кому они принадлежат, или объявится хозяин, получит назад. Деньги ведь все одинаковые.

- Конечно, пусть крутятся в обороте государства. Я не возражаю.

- Завтра допрашиваю Шатрова. Хотите присутствовать?

- Когда?

- С утра.

- К сожалению, не могу. Кстати, запишите допрос на магнитофон. Никулин говорит, путается парень.

...На следующий день с утра я ездил по делам общего надзора в колхоз и, возвратившись, застал Гранскую за странным занятием.

В ее кабинете на обоих столах были разложены деньги. За одним столом сидела Гранская, за другим - Вероника Савельевна, мой секретарь. Обе женщины тщательно осматривали каждую купюру.

- Вот одна, - сказала Вероника Савельевна, показывая пятидесятирублевку. - ОМ 3906141.

- Отложите ее, - сказала Инга Казимировна.

Я не стал ничего спрашивать и молча наблюдал за их действиями.

- Все, - сказала Гранская. - У меня нет. Значит, у вас.

Она подошла к Веронике Савельевне и стала следить, как та перекладывает купюры из одной кучки в другую.

- Есть! - секретарша протянула следователю ассигнацию.

Гранская повертела ее в руках. Взяла ранее отложенную. Сравнила.

- Да, действительно, номер одинаковый...

- Объясните, пожалуйста, в чем дело? - заинтересовался я.

- Вот, смотрите. - Гранская протянула мне две пятидесятирублевки. - На них одинаковые номера.

- И как вы обнаружили это? - удивился я.

- Я дала Веронике Савельевне перепечатать список номеров ассигнаций, который нам представили из милиции вместе с вещественными доказательствами. Я сегодня собиралась сдать деньги в банк.

- Наверное, копирка у них была старая. Намучилась я. Каждую буковку и цифру разбирала. И мне показалось, что один раз этот номер я уже печатала. Посмотрела, действительно уже встречался, - пояснила секретарь.

- Мы сначала решили, что их машинистка ошиблась. Нет. Два одинаковых билета, - сказала Гранская.

- Все-таки есть поддельная ассигнация! - вырвалось у меня.

- Да. Дым не без огня. Значит, нужна новая экспертиза. Пошлем на проверку все деньги, а не выборочно, - подытожила Гранская, складывая ассигнации в чемодан. - Вероника Савельевна у нас сегодня герой дня.

Секретарша засмущалась и вышла.

- Все-таки что за разговор был у лже-Лугового с Шатровым?

- Хотите послушать показания Шатрова?

- Давайте.

Инга Казимировна достала из сейфа кассету, заправила в магнитофон. Я устроился поудобнее. Лента закрутилась.

... - С чего у вас с Луговым возник разговор о деньгах? - раздался голос следователя.

- Точно не помню, - чуть помедлив, ответил Шатров.

- А все же?

- Попросил я у него пару раз взаймы. Он отказал. Мать ему запретила давать мне.

- Почему?

- Ну, чтобы я меньше пил.

- Вы знали, что у него имеется много денег?

Шатров долго молчал.

- Знали или нет?

- Откуда? Нет, не знал.

- Луговой не говорил вам, где работает, чем занимается, откуда сам?

- Говорил, родители в Ленинграде. А чем занимается, не знаю.

- Целый месяц у вас жил человек, почти вашего возраста, и у вас не возникло разговора об этом?

- Я спрашивал, кто он по специальности. Смеется. И жнец, говорит, и швец, и на дуде игрец... А чего мне лезть к нему в душу?

- В какой форме Луговой предложил вам заниматься изготовлением фальшивых денег?

- Не пил он. А тут вдруг утром зазывает меня к себе и спрашивает: выпить хочешь? Я как раз гудел...

- Что?

- Ну, запил... С похмелья был. Сели мы, он вынимает бутылку, колбасу. Я сбегал, нарвал редиски, луку. Выпили. Он мне говорит, мол, если хочешь иметь деньги, давай ко мне в артель. Я спросил, что за артель. Он говорит: деньги делать. Я их так, говорит, делаю, что в банке от настоящих не отличат... Я думал, шутит он, смеется надо мной. Открывает он чемодан, а там полно сотенных и пятидесяток... Хоть я уже и того был, а сам думаю: надо держать ухо востро. Мишка мало пьет, все мне подливает...

- Когда произошел этот разговор?

Шатров помедлил с ответом. Потом сказал:

- Ну, раньше. За день.

- Раньше чего?

- За день раньше, как Мишка сбежал.

- Почему вы думаете, что он сбежал?

- Ну, пропал. Нету же его...

- Хорошо. Значит, вы говорите, что Луговой предложил вам делать деньги накануне своего исчезновения. Так?

- Да. Я ответил, что подумать надо. Он говорит: правильно, мол, подумай... А я это нарочно сказал, чтобы он не того...

- В каком смысле "не того"?

- А кто его знает, что он мог мне сделать, если бы я сразу отказался...

- Понятно. Дальше.

- Оделся он. Ушел. Я был, конечно, на взводе. Думаю, надо в милицию идти. Но ведь не поверят, потому как выпивши я. А делать что-то надо. Взял я из его комнаты чемоданчик, отнес в голубятню. Правда, взял одну сотенную, чтобы проверить, фальшивая или нет. Здорово на настоящую похожа. Ну, и не удержался я... Не помню даже, как меня мать домой притащила.

- Значит, что было в этот день, вы больше ничего не помните?

- Отключился... А назавтра утром Мишка будит меня. Спрашивает, где деньги. Я сказал, что знать ничего не знаю. Он говорит: ладно, опохмелись, потолкуем. И опять про деньги спрашивает. Дураком обозвал, сказал, что мы можем вместе с ним столько денег сделать - завались. Я тяну резину, а сам думаю, как бы улизнуть, сообщить куда следует. Мать опередила меня... Но я в тот же день заявил бы...

Гранская задумчиво выключила магнитофон.

- Вас что-то смущает? - спросил я.

Она ответила не сразу.

- Понимаете, в чем дело... По словам Евгения Шатрова, квартирант поил его дважды. За день до обыска и в день обыска. А старушка, его мать, показала, что она помнит только одну их совместную выпивку - в день обыска.

- Ну и?..

Инга Казимировна пожала плечами.

- Будем работать. Орешек крепкий.

В том, что орешек действительно крепкий, убедиться пришлось довольно скоро.

Через несколько дней после этого разговора были получены результаты двух экспертиз - повторной ассигнаций и дактилоскопической. Гранская и Коршунов пришли ко мне.

В первом пакете, который протянула мне следователь, была вложена дактилокарта с тремя фотографиями. Две в профиль и одна анфас. Фотографии изображали молодое мужское лицо. С крупным чувственным ртом, умными глазами. В волосах заметно выделялась белая прядь.

- Гребцов Олег Михайлович, - сказала Гранская. - Тридцать два года. Отбывал наказание в колонии за хищение государственной собственности. Три с половиной месяца тому назад отбыл срок и освобожден.

- Вот что значит бриться чужой бритвой, - сказал Коршунов. И я не понял, шутит он или нет. А старший лейтенант продолжал: - Объявили всесоюзный розыск. Родные его живут не в Ленинграде, а в Липецке.

- Крупное хищение? - поинтересовался я.

- Я запросила дело, - ответила Гранская.

- Помимо Максимовой, других связей в городе не обнаружили?

- Пока нет, - сказал Коршунов. - Но работу в этом направлении продолжаем.

- Хорошо.

- Теперь второе, Захар Петрович. - Гранская достала другой пакет. Результаты исследования денег. Из двух билетов достоинством в пятьдесят рублей с одинаковым номером один оказался поддельным.

- Фальшивым? - уточнил я.

- В том-то и дело, что нет. Обе ассигнации настоящие. Только на одной из купюр цифры подрисованы.

Она достала две фотографии. На них крупно увеличено "ОМ 3906141". На одной цифры 9 и 4 обведены кружком.

- Таким образом, - продолжала Гранская, - цифры 9 и 4 на одной ассигнации подрисованы. Другая купюра без всяких дефектов.

- Значит, деньги не фальшивые? - удивился я. - Только в одной ассигнации подогнаны цифры, чтобы номер совпал с другой. Правильно я понял?

- Правильно, - кивнула Гранская. - Но это еще не все. - Она достала еще одну фотографию. На ней номер "ГВ 7052194". Буква В, цифры 7 и 5 тоже обведены кружочками. - Это сотня. - Гранская приложила к фотографии ассигнацию. - Подделаны уже две цифры и буква. Сам же билет настоящий.

- А пары к нему нет?

- Нет. Все остальные деньги без подделок.

- Да, я совершил ошибку, когда послал на экспертизу деньги выборочно, а не все сразу, - вздохнул Коршунов.

- Не огорчайтесь, Юрий Александрович. Я чуть не сделала еще более серьезный промах - хотела сдать их в банк, - улыбнулась Гранская.

- Что бы могла значить вся эта петрушка? Зачем понадобилось портить настоящие деньги? - задал я вопрос.

- Вот это и остается пока загадкой, - ответила Гранская. - Я думаю, самим нам трудно будет во всем этом разобраться. Наверное, придется Юрию Александровичу поехать в область и обратиться в научно-технический отдел. Просмотреть все, что связано с денежными махинациями, с подделкой ценных бумаг.

- Будет исполнено, - откликнулся Коршунов.

- Это правильно, - сказал я. - И все-таки, Инга Казимировна, какая-нибудь версия у вас есть?

- То есть даже ума не приложу, - призналась Гранская. - Если бы не эти две поддельные купюры!..

Я усмехнулся.

- Вот-вот, вы сейчас скажете: отгадка - ключ ко всей истории. Гранская и не собиралась скрывать иронию.

- Не скажу. Вы это сами сказали, - в тон ей ответил я.

- Спасибо на добром слове... Честно, будь все деньги без изъяна, можно было бы строить различные предположения: лже-Луговой убит или сбежал, боясь разоблачения... Да мало ли еще. Или деньги фальшивые. Тоже легче... А у вас ничего?

- Как и у вас, - засмеялся я.

- Юрий Александрович? - повернулась Гранская к старшему лейтенанту.

Тот солидно помолчал.

- Хитро больно, - произнес он. - Прямо какой-то научно-технический эксперимент... Однако зачем было парню бежать от таких денег? Он ведь наверняка знал, что они настоящие.

- Так ведь Шатров их спрятал, - сказала Гранская.

- Вот и я говорю. Пропали деньги, пропал и Луговой-Гребцов.

- Улавливаю, - кивнула следователь. - Он исчез после того, как лишился денег. А не вместе с ними...

- Убийство вы отрицаете? - спросил я.

- Нет. Но если и совершено, то только не Шатровым. Совершенно пьяный... Убить, возможно, и убил бы, но скрыть следы...

- Хорошо, - сказал я, - не будем гадать.

- Вот именно, Захар Петрович. Всесоюзный розыск, мы здесь... Подождем. Ничего не попишешь...

С тем мы и разошлись.

Коршунов поехал в область. Потом в Липецк, к родным Лугового-Гребцова. Всесоюзный розыск результатов пока не дал. Связи в городе, помимо Максимовой, установлены не были. И поэтому Гранская отправилась в колонию, где отбывал наказание квартирант Шатровых.

В ее отсутствие позвонили с завода и сказали, если Гранская действительно хочет у них работать, пусть оформляется немедленно. Я отправился к директору. Получилось так, что бывший начальник отдела кадров неожиданно срочно совсем уехал из города: нашел обмен на квартиру где-то у моря.

Я стал объяснять директору, что Инга Казимировна будет буквально через несколько дней, просил подождать и, к своему удивлению, встретил странное упорство. Сейчас или никогда.

Я уже проклинал себя за то, что Инга Казимировна лишается места, на которое стремилась. Я пошел к секретарю райкома. Лишь после его вмешательства директор завода смягчился.

Можно представить, с каким настроением я встретился с Гранской, когда она вернулась из командировки. И удивился, когда она, выслушав меня с олимпийским спокойствием сказала:

- Спасибо вам большое за хлопоты. Я съезжу на завод. Думаю, все будет в порядке.

- О чем речь! - воскликнул я. - Немедленно сдавайте все дела и оформляйтесь.

- Гоните, - сказала Инга Казимировна.

Я растерялся. Вроде бы шутит? Что-то не похоже.

- Я вас не понимаю...

- Захар Петрович, надо закончить дело.

- Я не хочу, чтобы вы... Это дело, потом другое, третье... Закончим без вас.

Она неожиданно улыбнулась.

- Если бы я не проработала с вами столько лет...

- Так вы что, не хотите на завод?

- Хочу.

- В чем же дело? - Я окончательно был сбит с толку.

- Если я им нужна, подождут... Вас интересуют результаты моей поездки?

- Конечно, - буркнул я, удивляясь ее спокойствию. Потом подумал, что она просто не представляет, какие тут страсти бушевали вокруг нее.

- Так вот, результаты не очень важные. - Это она уже сказала с грустью.

- И все же?

- Интерес представил, пожалуй, только заключенный Кирьянов. Бывший доцент. Они вместе с Гребцовым активно участвовали в художественной самодеятельности.

- За что он сидит?

- Брал взятки с абитуриентов.

- Что он сообщил?

- Говорит, что с Гребцовым было интересно общаться. Оба они, мол, интеллигентные люди. Доцент - химик по специальности. Этот - закончил три курса мединститута.

- Значит, наш разыскиваемый почти врач... И что они делали в художественной самодеятельности? Пели? Танцевали?

- Нет. Они показывали фокусы, забавные химические опыты.

- Гребцов еще и в химии разбирался?

- Не очень, как сказал доцент. Гребцов хорошо знал психологию зрителей. Какая там, в сущности, химия? Примитив. Чем нас удивляли в школе? Всякие фейерверки, изменение цвета... Но доцент говорит, что Гребцов придумывал эффектные трюки. А после Кирьянов читал популярные лекции о химии. Когда Гребцов вышел на волю, доцент очень сокрушался, что не мог найти другого такого напарника.

- Значит, как говорится, зарыл свой талант в землю... Еще что?

- Больше ничего... А что у Коршунова?

- Пока не вернулся.

- А чем пока заняться мне?

- Идите на завод.

- Зайду. Сегодня же.

...А когда мы встретились на другой день, Гранская сказала, что виделась с директором. Все якобы улажено. Она проштудировала дело, по которому проходил Гребцов и которое поступило к нам в ее отсутствие.

- Ну и разносторонний парень этот Гребцов, - покачала головой Инга Казимировна. - Вот за что он сидел. На заводе автомобильных и тракторных запчастей действовала шайка расхитителей. Гребцов работал в отделе сбыта. И "по совместительству" помогал сбывать краденую продукцию частным лицам. На его долю в общей сложности пришлось около четырех тысяч рублей. Большую часть из них конфисковали.

- Таким образом, от этой операции он не мог укрыть большую сумму?

- Ни в коем случае.

В это время за окном раздался скрип тормозов. Мы с Гранской выглянули в окно.

Из милицейского "газика" выскочил Коршунов и быстро зашел в подъезд прокуратуры.

- Удивительно: Юрий Александрович спешит, - сыронизировал я.

- Да, слишком уж энергично, - улыбнулась следователь.

Через мгновение старший лейтенант был уже в дверях:

- Разрешите?

- С хорошими новостями или нет? - полушутливо спросил я.

- Луговой-Гребцов задержан в Ленинграде, - сказал Коршунов.

- Все-таки Ленинград! А мы вас уже заждались, - сказала Гранская.

- Задержался... Вышли на него через тетку. Там проживает.

- Это новость номер один, Юрий Александрович. Можно вас поздравить.

- Не меня. Всесоюзный розыск.

- Ваше ведомство все-таки, - сказал я. - А что с дензнаками?

- Был я в научно-техническом отделе УВД области. И в Москве.

- Ого! - улыбнулась Гранская.

- Мы вам, говорят, скажем, чем выполнена подделка, каким способом, каким красителем, но с какой целью - увы... Всяческие архивы поднимали. Не то. Наш случай - впервые.

- В историю войдете, - подбодрил я следователя и старшего лейтенанта.

- Или только в географию, - отшутилась Гранская. - Так у вас все, Юрий Александрович?

- Да как вам сказать, - пожал плечами Коршунов. - Та рыбка или не та... В Лосиноглебске недавно задержан органами милиции подозрительный гражданин. Весь день ходил по магазинам и менял мелкие деньги на сотенные. С большой неохотой соглашался на пятидесятки.

Коршунов замолчал.

- Интересно, - оживилась Гранская. - В чемоданчике больше сотенных билетов... Но Лосиноглебск...

- Он житель нашего города. А до Лосиноглебска час езды. - Коршунов протянул следователю бумажку. - Есипов Илья Митрофанович. Я успел только установить, что в настоящее время он в Зорянске.

- А как вышли на этого Есипова? - спросила Гранская.

- Поговорил я в области с ребятами из угрозыска. Они недавно искали преступника, который менял крупные деньги на мелкие. И в Лосиноглебске наскочили на Есипова, который, наоборот, мелкие обменивал на крупные. Проверили его. Все оказалось в порядке. Пенсионер. Деньги настоящие. Видите ли, блажь у него - иметь только сотенные. Прятать в чулке, что ли, удобнее?

- Вы проверьте его на всякий случай, - сказала Гранская.

- Сделаю. Конечно, с другой стороны, на свете много всяких чудаков...

Допрос Лугового-Гребцова был проведен в прокуратуре. На нем был светлый костюм в полоску, белая рубашка с жестким воротничком. Вещи сидели отлично. Белая прядь в чубе придавала его лицу несколько романтический вид.

- Как попал к вам паспорт Лугового? - спросила Гранская.

- Нашел его около почты в Светлоборске, - спокойно ответил арестованный.

- А почему не передали в милицию?

- Это было первым моим желанием. Но чувство самосохранения взяло верх. Бывают же совпадения: я сам потерял паспорт. Вы понимаете, что без паспорта мне очень плохо. Только что вышел из заключения. Попади я в любое отделение милиции, началась бы проверка... И я далеко не уверен, что доверяли бы. Не так ли?

- Надо всегда быть честным.

Гребцов виновато улыбнулся:

- Человек слаб. Я еще не совсем пришел в себя после колонии. Конечно, сделал глупость. Но поймите меня...

Взгляд у арестованного был простодушно-открытым.

- Допустим, все это так...

- Так, так, - заверил Гребцов.

- Мы еще вернемся к этому вопросу... Откуда у вас появилась крупная сумма денег?

Гребцов некоторое время молчал и вдруг спросил с нескрываемым волнением:

- Вы нашли мои деньги?

- Выходит, была у вас крупная сумма?

- Крупная? - усмехнулся Гребцов, подавив волнение. - Очень. Пятьдесят тысяч.

- Откуда они у вас?

- Выиграл.

- Во что?

- Не по лотерее и не по займу, конечно. В этом смысле мне никогда не везло. За всю жизнь выиграл один рубль. Но зато везуч в другом. - Он сделал жест, будто сдавал карты. - Преферанс, покер. Играю честно.

- Вы утверждаете, что за три с половиной месяца со дня выхода на свободу смогли выиграть пятьдесят тысяч?

- Не очень скромно хвалиться, но это так.

- Смотрите-ка, какие у вас способности, - вставил я. - И врачом вы почти были, в карты мастак, гений, можно сказать, артистом оказались незаурядным, химией увлекаетесь...

- Какая химия? - испуганно дернулся Гребцов. - Я вас не понимаю, гражданин прокурор.

Я удивился: он вдруг потерял самообладание.

- В местах заключения разве не занимались? - спросила Гранская.

Гребцов посмотрел на нее, на меня. И уже спокойно, с улыбкой сказал:

- А, в колонии... Не люблю грустных воспоминаний.

- Так, - продолжила Гранская. - Вы можете вспомнить, с кем и где вы играли?

- Во-первых, всех, конечно, не вспомню. Во-вторых, это не по-джентльменски, - снова улыбнулся Гребцов. - Но так как мы не в английском клубе, я нарушу правила. Дайте мне бумагу, ручку и некоторое время.

- Хорошо, все это будет вам предоставлено, - спокойно сказала Гранская. - Где ваши деньги?

- У меня их украли.

- Где, когда, кто?

- В доме Шатровых. Накануне моего отъезда из этого досточтимого города.

- Где вы хранили их?

- У себя в комнате. В небольшом чемоданчике. Причем на видном месте. Не прятал.

- Почему вы не боялись оставлять их?

- Хозяйка моя - честнейший человек. Мне казалось, что и сын ее тоже. Ну, а от других... По-моему, если вещь лежит на видном месте, то украсть ее не очень хочется.

- Область психологии?

- Увы, - печально сказал Гребцов, - я упустил из виду, что даже самые глобальные законы имеют исключения.

- О чем у вас с Евгением Шатровым был разговор накануне вашего отъезда из Зорянска?

- Накануне у нас не было никакого разговора. Я не ночевал дома. А когда возвращался часов в пять вечера, увидел Шатрова возле буфета у водокачки. Полные руки Скомканных трояков, пятерок. Поит дружков. Откуда бы у пьяницы могло быть столько денег? Я почувствовал неладное. Пришел домой, сказал бабе Тоне. Она пошла за Евгением. Я схватился - чемоданчика нет. Искал, не нашел. А тут старуха тащит своего сынка... Ну, на следующее утро я ставлю ему выпивку и спрашиваю прямо, где чемоданчик. Мне показалось, что Шатров растерялся, не знает, что и ответить. Тогда я применил уловку, сказал, что якобы деньги фальшивые. И предложил вместе заняться подделкой... Думал испугается и вернет чемодан с деньгами.

- А он?

- Он уже еле языком ворочал.

- Что вы делали дальше?

- Снова стал искать пропажу. Нигде нет. Потом вспомнил про голубятню. Только я поднялся на нее, смотрю, заворачивает в наш проулок милицейская машина. Из машины вышла моя хозяйка с милиционером. Я спустился вниз, взял сумку с вещами и садом выскочил на другую сторону двора. Недалеко железная дорога, товарняк шел. Медленно. Потому что поворот и подъем. Я вскочил на подножку...

- Что вас так испугало?

- Наивный вопрос: живу по чужому паспорту. Опять же - деньги.

- Хорошо, гражданин Гребцов, мы потом продолжим. Вот вам бумага. Попробуйте вспомнить ваши карточные подвиги.

Гребцов под охраной работника милиции уселся писать, а мы с Гранской решили обменяться впечатлениями. Вышли.

- Каков, а? - спросила Инга Казимировна.

- Самоуверен, но...

- Да, я тоже обратила внимание. Когда вы о химии заговорили. А в чем дело, не пойму.

- По-моему, вы где-то сделали ошибку.

- Знаю, - согласилась следователь. - Надо поосторожней.

- Разрешите? - В дверях показалась голова Коршунова.

- Входите, входите, - пригласил я.

Он поздоровался, положил на стол планшет.

- Сведения о Есипове. За десять дней до исчезновения Гребцова он продал дом. За двадцать восемь тысяч.

- У кого такие деньги нашлись? - спросил я.

- Это люди честные. Двенадцать лет на Севере работали... Дальше. За три дня до вышеуказанного события Есипов снял с книжки двенадцать тысяч - все сбережения. И сдал облигации трехпроцентного займа на десять тысяч. Деньги просил только сотенные и пятидесятирублевки...

Мы с Гранской переглянулись.

- Интересно, - заметила Инга Казимировна.

- В этот же день, - продолжал Коршунов, - у него случился пожар. Сарайчик загорелся. Соседи прибежали помочь - не пустил. Сам тушил.

- Где он сейчас живет? - заволновалась следователь.

- У него еще флигелек был. Там и живет.

- Срочно нужно его сюда.

- Слушаюсь, - ответил Коршунов. - Вы просили доставить Шатрова, он здесь. Прямо с работы.

- Хорошо. Трезвый?

- По-моему, он трезвее не бывает... Разрешите отправиться за Есиповым?

- Да-да, Юрий Александрович, - сказала Гранская. - Продолжим допрос, Захар Петрович? - обратилась она ко мне.

Мы вышли из кабинета. Навстречу поднялась молодая женщина.

- Здравствуйте, Инга Казимировна. Вы не могли бы меня принять?

- Здравствуй, Галя.

Вид у Максимовой был такой взволнованный и просящий, что Гранская растерялась. Посмотрела на меня и сказала:

- Захар Петрович, может быть, мы минут через десять?..

- Хорошо, Инга Казимировна. - Я подумал, что она поступила правильно.

Я вернулся в свой кабинет. Гранская говорила с Максимовой почти полчаса:

- Важный был разговор? - спросил я, когда она вошла ко мне.

- Вы знаете, зачем пришла Максимова? - вопросом на вопрос ответила Гранская. - Не догадаетесь. И как она узнала, что Гребцов здесь, ума не приложу... Так вот, она говорит, что, если у Гребцова какая-нибудь недостача или что-то надо компенсировать, готова отдать все свои деньги... Любовь!

Я посмотрел на часы.

- Да, любовь - это сила...

Гранская улыбнулась.

- Остальные двадцать минут я выясняла, как Гребцов познакомился с Есиповым Ильей Митрофановичем...

- Они знакомы? - изумился я.

- Да. Максимова дружила с его дочерью, которая была очень больна, сердечница. Ее надо было лечить, на курорты возить, а Есипов жалел денег. У него на сберкнижке лежали десятки тысяч, а жена ходила, как нищая. Галина говорит, очень интересная женщина была... Сам Есипов через весь город таскал ведра с помоями для свиней... Прямо Плюшкин и все. Жена не выдержала. Уехала с дочерью к сестре несколько лет назад...

- Действительно, динозавр какой-то.

- Приблизительно так же назвал его и Гребцов при первой встрече... Они с Галиной шли по городу. Встретился Есипов, поздоровался с Галиной. Гребцов поинтересовался, что это за голодранец. Максимова и рассказала ему про этого "голодранца" с тугой мошной. Гребцов только и вымолвил: "Ископаемое"... И Максимова очень удивилась, когда через несколько дней увидела их вместе. Гребцов объяснил, что встретил случайно.

- Еще что?

- Все... Вижу, вы спешите?

- Очень. В райком. Продолжайте без меня, Инга Казимировна. Я потом присоединюсь.

...В райкоме встретился директор завода и спросил, сколько мы еще будем подводить его с Гранской. Я сказал, что не больше двух дней. Не люблю давать пустых обещаний, но у меня возникла уверенность, что Гранская уже близка к цели.

...В моей приемной сидел странный посетитель. Растрепанный, в засаленном пиджаке. Корявые нечистые пальцы скрестились на животе. Он глянул на меня равнодушно, взглядом неудачника, которому ничего не надо и который не ждет уже от жизни ничего.

Гранская успела провести очную ставку Шатрова с Гребцовым.

- Шатров вновь подтвердил, что украл чемоданчик с деньгами, - доложила следователь. - По пьянке, говорит. Он убежден, что состояние опьянения смягчает вину.

- Увы, это заблуждение многих.

Согласившись со мной, Гранская протянула мне на утверждение постановление об аресте Шатрова.

- Теперь вы уверены в его виновности? - спросил я.

- После допроса Гребцова у меня нет сомнений, что Шатров тоже хотел поживиться. И все это водка. Может быть, находясь под стражей, задумается.

Подписав постановление, я поинтересовался, что намерена делать Инга Казимировна дальше.

- Займусь Есиповым. Он здесь.

- Это что в приемной сидит? - удивился я.

- Колоритный тип... По-моему, их надо сразу свести.

- Ну что ж, давайте попробуем...

В кабинет Гранской, где уже находился Гребцов, пригласили Есипова.

- Вы знаете этого человека? - обратилась следователь к Гребцову.

- Нет, - сказал он, брезгливо осмотрев Есипова.

- Вы знакомы? - спросила Гранская Илью Митрофановича.

Есипов несколько дурашливо вздернул плечи:

- Не припоминаю.

Сцену, которая произошла потом, Гранская разыграла эффектно и просто. Она вынула из сейфа чемоданчик. Положила на стол. Щелкнул замок. Откинулась крышка, и на стол тихо потекли купюры играя радужными узорами.

Есипов смотрел на кучу денег, не мигая. И вдруг из кокона равнодушия, никчемности и жалкости вылез хищник.

- Подлюга! - прохрипел Есипов. - Обманул, мерзавец, украл!

Преобразился и Гребцов. Стал иронически злорадным.

- Каким образом, уважаемый Илья Митрофанович, у вас можно украсть? Да у вас муравей не стащит с участка соринки... Вы мироед!

- А ты вор! - ощетинился Есипов.

- Прошу не тыкать... Гражданин Есипов обвиняет меня в том, что я украл у него деньги, - спокойно обратился к нам Гребцов. - Это не так. Я расскажу правду. Меня познакомил с ним один человек. Когда я узнал, что такое этот Есипов, у меня возникла идея. Почему он, которому деньги не принесли счастья, как не принесли и его родным, должен владеть ими? Не было сомнения, что Есипов до смерти любит эти радужные бумажки... Я навестил его уже специально. Под предлогом, что могу устроить ему вывоз и продажу яблок в Ленинград. Цену назвал ошеломительную. Яблочки были еще зеленые, так что у меня было время обработать Илью Митрофановича. Подвел его к мысли, что деньги можно добывать и без помощи фауны и флоры. Предложил делать фальшивые деньги. Оговорюсь сразу: я не фальшивомонетчик. Подделывать деньги не умею и не собирался. Это был просто трюк. Как вам известно, я немного увлекался химией. Не буду вдаваться в химические подробности. Потом согласен на, как тут выражаются, следственный эксперимент... Что я сделал. Между двумя чистыми листами вклеил сотенный билет, приложил к бумаге купюру, облучил простым светом. Затем, действуя особым составом, удалил бумажную массу. Потом обыкновенными ножницами обрезал лишнюю чистую бумагу по краям и продемонстрировал сотню, только мокрую... Понятно, я изложил?

- Понятно, - кивнула Гранская.

- Ох, шельма! - простонал Есипов.

Номера у обеих сотен подогнал, конечно, раньше... Эксперимент прошел успешно. Мы разменяли в сберкассе якобы фальшивую сотню, и Есипов возжаждал сделать их таким способом как можно больше.

- А две одинаковые пятидесятки? - спросила Гранская.

- На всякий случай я приготовил и пятидесятки. Но второго эксперимента не понадобилось... Далее. Есипов продает свою движимость и недвижимость. Я посоветовал иметь только крупные купюры. И вот уважаемый Илья Митрофанович едет в какой-то соседний городок насчет обмена мелких купюр на крупные. Я в это время соорудил агрегат, в котором был потайной ящичек из железа. В агрегат закладывалась вся сумма, незаметно спускавшаяся в этот железный ящичек. Стопки чистых листов, ванночка с серной кислотой, капельница с бертолетовой солью, простая лампочка... Как я и предполагал, Есипов сам захотел делать деньги. Я показал, как нужно открыть капельницу. Он остался в сарайчике с агрегатом, а я стоял на стреме, чтобы никто не застал нас. В это время Есипов приступил... А при соединении серной кислоты с бертолетовой солью происходит взрыв, об этом даже школьники знают... Взрыв очень напугал моего уважаемого напарника... Извлечь деньги из горевшего агрегата было, как говорится, дело техники...

Вдруг Есипов злорадно закричал:

- Не достались тебе мои денежки! Во!! - И показал Гребцову грязный кукиш.

- Увы, - развел руками Гребцов, - меня тоже обошли. И кто? Жалкий алкоголик...

- Вот теперь вместе с ним и сядете! - не унимался Есипов. - На скамью подсудимых!

- Кажется, и для вас, Илья Митрофанович, место на этой скамье найдется, - усмехнулся Гребцов.

И эти слова оказались пророческими. К уголовной ответственности были привлечены все трое: Гребцов по статье 147 части 3 УК РСФСР за то, что путем обмана (мошенничества) завладел деньгами Есипова; Шатров - по статье 144 части 1 УК РСФСР за кражу чемоданчика с деньгами у Гребцова; Есипов - по статьям 15 и 87 части 1 УК РСФСР за покушение на изготовление поддельных денег.

У неискушенного в юридической науке читателя может возникнуть вопрос: почему действия Гребцова и Есипова квалифицированы по разным статьям Уголовного кодекса? Отвечу в самых общих чертах. Гребцов не умел и не хотел подделывать деньги. И даже если им в некоторых купюрах были изменены номера, то это, как и все другое, совершалось им для завладения деньгами Есипова путем обмана, иначе говоря, мошенничества.

Что же касается Есипова, то все его поведение говорит о том, что он действительно хотел участвовать в подделке денег и предпринял для этого все необходимое. Таким образом, Есипов покушался на подделку денег. А само преступление, предусмотренное статьей 87 УК РСФСР (изготовление или сбыт поддельных денег или ценных бумаг), Есиповым не завершено по причинам, от него не зависящим. Как говорят юристы, это была попытка с негодными средствами...

... - Расстаемся, значит, - сказал я Гранской, когда она принесла на утверждение обвинительное заключение. - Позвоните на завод, пусть успокоятся.

Инга Казимировна замешкалась с ответом.

- Сколько вам хлопот доставила... Ради бога, извините... А человека они уже оформили...

- Как? - вырвалось у меня.

- Я отказалась.

- Уф! Ну и горазды вы, Инга Казимировна, на сюрпризы...

- Не волнуйтесь, Захар Петрович. На это место двигали товарища из области... Как директор обрадовался!

- Уверяю вас, не больше моего...

ПУТЬ К ИСТИНЕ

В тот день был хозяйственный актив горкома, на который пригласили и меня. Планировали закончить его к обеду, но заседание затянулось. Воспользовавшись перерывом, я позвонил к себе в прокуратуру: нет ли чего нового и срочного. Секретарь Вероника Савельевна сказала, что со мной настойчиво добивается встречи какая-то гражданка из Рощина. Село Рощино - на самом отшибе района. Человек проделал для наших мест немалый путь. Поэтому сразу по окончании хозяйственного актива я решил заглянуть на работу.

Гражданка из Рощина была крепкой молодой женщиной. Угрюмые, глубоко посаженные глаза. Поначалу она вела себя несмело. При ее коренастой могучей фигуре это выглядело довольно неестественно.

- Может, мне, гражданин прокурор, все в заявлении изложить? - сказала она низким, чуть хрипловатым голосом.

- Раз уж вы сами приехали, рассказывайте, - попросил я.

- Не знаю, с чего и начать...

- С фамилии.

- Парабук, - произнесла спешно посетительница. - Анна Прохоровна... До сих пор величали товарищем, а теперь - гражданкой.

Она расправила на коленях юбку из толстого сукна, потом провела ладонью по губам.

- Так какая же у вас просьба? - спросил я.

- Десять лет работала в магазине, одни только благодарности имела. И, между прочим, от милиции. За охрану социалистического имущества. Нынче же милиция записала меня в воровки. А я ведь сама побежала к участковому. Как увидела кражу, ни секунды не медлила. Не побоялась, что подумают...

- Где произошла кража?

- Как - где? В моем магазине.

Парабук смотрела на меня в упор. Взгляд сердитый, тяжелый взгляд.

- Что похищено?

- Деньги. Пятьсот шестьдесят восемь рублей.

- Откуда их похитили?

- Из магазина.

- Где лежали? Как это случилось?

- В ящике лежали. Железном. Утром пришла открывать магазин, отперла ключом ящик, а денег нет. Всю выручку взяли.

- Вы должны были сдать ее инкассатору.

- Не приехал инкассатор, - буркнула Парабук.

- Сейф накануне вы заперли?

- Свой ящик я непременно закрываю перед закрытием. Накладные держу, часто мелочь какая остается... Все-таки деньги...

- Замок не был взломан?

- Не был. Ваш Бутов говорит, что ключом открывали. Я не знаю, чем открывали, но факт налицо - выручки не было.

Так, значит, этим делом занимается Сергей Сергеевич Бутов, еще молодой человек, который совсем недавно закончил заочно Высшую школу милиции и месяца два назад был назначен следователем районного отдела внутренних дел.

- Только одна угроза и лежала.

- Какая угроза?

- Смотри, мол, в милицию не жалуйся. Худо сделаем. Вот такими буквами написано, а я не побоялась. Сразу к участковому. Он кому-то позвонил. Ваш Бутов приехал. Все осмотрел. Ничего не нашел. Говорит, сознавайся, гражданка Парабук, что выручку взяла ты сама. Как же так, гражданин прокурор, не разобравшись, с бухты-барахты и такое повесить на честного человека?

- Когда это случилось?

- Третьего дня, в понедельник... Сказал, значит, мне такое, гражданин следователь, а я сразу и сробела. Словно обухом по голове. Что мне за выгода у себя же из ящика красть?

- Не у вас, а у государства, - поправил я.

- За выручку же я отвечаю... А угроза? Зачем же я себе буду писать угрозу. Вон весной клуб наш обокрали Тоже угрозу подкинули, - сказала она сердито.

- Какие вы имеете претензии? - спросил я.

- Я не брала выручку. - Парабук сдвинула брови. - А гражданин Бутов и слушать ничего не хочет. Признавайся, и все. Как же мне признаваться в том, чего я не делала? Он и мужика моего подбивает. Или, говорит, ты, или твоя жена. Это, значит, я...

- Ключ от сейфа вы никогда мужу не доверяли?

- Ну что вы, гражданин прокурор! Держу всегда при себе. К ящику моему никто не подходит. Это я и вашему Бутову твердила.

Она упорно не признавала слова "сейф" и следователя именовала "ваш Бутов".

Я пообещал посетительнице из Рощина разобраться в жалобе и, как только она ушла, позвонил в райотдел внутренних дел. Сергея Сергеевича в городе не было, и увиделся я с ним только в пятницу.

Я уже говорил, что лейтенант Бутов был молод. Опыта ему еще недоставало. Может, он действительно вел себя с рощинской продавщицей не совсем тактично. Как иногда кажется: все просто, а потом выясняется, что за видимой простотой скрыта коварная штука. Да и Парабук могла наводить тень на плетень. Случались в моей практике дела, когда обвиняемый хотел во что бы то ни стало оболгать следователя, думая, что это поможет скрыть истину.

- По-моему, тут мудрить нечего, - сказал лейтенант, когда я попросил ознакомить меня с делом о хищении в Рощине. - Посудите сами: дверь в магазин не взломана, а открыта ключом. Сейф был открыт тоже ключом.

- Не отмычкой?

- Нет, именно ключом.

- Выезжали на место происшествия со служебно-розыскной собакой?

- А как же.

- Ну и что?

Бутов махнул рукой.

- Никакого следа не взяла. Повертелась в магазине, торкнулась во двор к Парабукам и назад...

- Как во двор к Парабукам?

- Они живут сзади магазина. Так что собака ничего не дала.

- А отпечатки пальцев?

- На замке магазина - самой Парабук и ее мужа. Он иногда помогает ей открывать и закрывать магазин.

- Кто у них еще есть в семье?

- Сын. Четырнадцати лет. Учится в седьмом классе.

- Хулиганистый?

- Да вроде бы нет. Ничем не выделяется паренек.

- А муж продавщицы где работает?

- В совхозе. Разнорабочим.

- Выпивает?

Лейтенант неопределенно пожал плечами.

- Но почему вы так категорически считаете, что деньги похитила Парабук или ее муж? Ведь ключи могли подделать, - сказал я.

- Верно, - согласился Бутов. - Но в данном случае идти на такое дело в маленьком селе... - Он улыбнулся. - Я понимаю, шла бы речь о ювелирном магазине.

- Кстати, какие товары продает Парабук?

- Разные. Всего понемногу: хлеб, конфеты, консервы, спиртное, галантерея. Кое-какие хозяйственные товары - кастрюли, сковородки, лопаты...

- Помимо денег, еще что-нибудь похитили?

- Ревизия заканчивается. На днях будут результаты. Кстати, еще соображения: Парабук ожидала ревизию. Давно ее не проверяли.

- Она не заявляла, пропало ли что-нибудь еще?

- Утверждает, что пропало трое плавок. Японских. - Почему именно трое?

- Говорит, помнит, они якобы лежали на прилавке.

- И все?

Бутов улыбнулся.

- Набор зубочисток.

- Что-что? - переспросил я.

- Набор зубочисток. В красивом пластмассовом футляре. Почему она запомнила: два года лежат они у нее, никто никогда не интересовался. А сейчас исчезли.

- Странно, плавки и зубочистки.

- Яркие вещи. На них мог польститься кто-нибудь из случайных посетителей магазина. Лежат на прилавке... Что их украли, я могу поверить. Но, конечно, днем, когда продавщица отвернулась.

- А деньги?

- Вполне возможно, что их вообще не крали, - ответил Бутов.

- То есть?

- Просто-напросто их в сейфе не было. А вызов участкового и так далее инсценировка, - стоял на своем следователь.

- С какой целью?

Сергей Сергеевич посмотрел на меня, как на приготовишку.

- Скрыть недостачу. Ревизия может показать, что хищение больше, чем на пятьсот шестьдесят рублей.

- Кто-нибудь видел, как Парабук вечером запирала деньги в свой железный ящик? - спросил я. - Кто еще в штате магазина?

- Больше никого.

- Значит, свидетелей нет?

- Нет, Захар Петрович.

Следователь был убежден в своей версии. Я это видел.

- А вдруг деньги все-таки исчезли? - спросил я.

Бутов с большим сомнением покачал головой. Конечно, я пока не знал всех тонкостей. Ему было видней. Но все-таки Сергей Сергеевич, по-моему, спешил с окончательными выводами.

- Странный тогда способ избрала Парабук. Согласитесь, очень сомнительный. Никаких следов кражи, а выручка исчезла. Ну хотя бы инсценировать взлом... Есть и другие варианты. Например, поджог.

Следователь опять усмехнулся.

- Поджог исключается: магазин и дом Парабук под одной крышей. Кому охота поджигать свое же имущество?

- Что же, это резонно. Обстановка у них приличная?

- Достаток есть. Имеют цветной телевизор, холодильник. Мебель, правда, не новая, собиралась, вероятно, по частям. Но вполне добротная.

- Раз поджог исключается, почему же она не инсценировала хотя бы кражу со взломом? Во всяком случае было бы правдоподобнее.

- Э-э! - протянул следователь. - Она мне на допросе целую речь произнесла. В наш век техники, говорит, подобрать ключ или проникнуть в магазин незаметно - раз плюнуть. Недавно у них в клубе заграничный фильм крутили. Там преступник с помощью аппаратуры разгадал шифр сейфа на расстоянии. Да вы, наверное, сами видели этот фильм.

- Что-то припоминаю. Кажется, французский?

- Вот-вот. С Жаном Габеном в главной роли. Не такая уж простушка эта Парабук. Пожалуй, поджог или инсценировка взлома - прием избитый. И она, скорее всего, это знает. Действительно, что может быть примитивнее?

- Возможно, возможно. А что там за угроза, о которой говорила продавщица?

Сергей Сергеевич раскрыл папку с делом и положил передо мной. В ней был подшит листок бумаги, вырванный из школьной тетради в клетку. Текст, выполненный крупными печатными буквами от руки, гласил: "Если сообщишь в милицию, будет плохо".

Писали шариковой ручкой. Буквы ровные, по клеткам.

- Эту записку якобы оставили в сейфе, - пояснил Бутов.

- Вы ее обнаружили?

- В том-то и дело, что Парабук с самого начала твердила о ней, как только я приехал в Рощино.

- Когда вы осматривали сейф, записка лежала в нем? Продавщица ее трогала?

- Парабук говорит, что трогала. Но положила так, как она лежала... Между прочим, эта самая угроза служит еще одним доказательством, что кража инсценирована.

- Парабук говорила о каком-то хищении в клубе... - поинтересовался я.

- Вот именно. Летом из клуба был похищен фотоаппарат. Из кабинета заведующего. Клубное имущество. Вор оставил в шкафу на месте аппарата записку, тоже содержащую угрозу.

- А вы не связываете эти два события?

- Связываю. Но вот каким образом. Кража фотоаппарата осталась нераскрытой. Но о записке, содержащей угрозу, знают в Рощино все. Помнит об этом случае и продавщица. Вот ее и осенило: почему бы не воспользоваться прекрасной возможностью кинуть следствию приманку. В клубе оставили записку, в сейфе магазина тоже, выходит, действует один и тот же человек. Или одна и та же группа... Но, - Сергей Сергеевич хитро прищурил глаза, - но продавщица не знала точный текст в первой записке.

- А какой? - спросил я.

Следователь положил передо мной другую папку.

- Вот. Я специально захватил и это дело.

Завклубом оставили также листок из школьной тетради. В клетку. Печатные буквы. Только более крупные и растянутые, чем в "угрозе" из магазина.

"Не вздумай сообщить в милицию, не то сделаем плохо".

- Смысл, в общем-то, один, - сказал я. - Все-таки две записки и похожего содержания...

- Но похож только смысл! - горячо произнес следователь. - Если бы в первом и втором случае записку писал один и тот же человек, он скорее всего, исполнил бы идентичный текст. Элементарная психология преступника! Заметьте, Захар Петрович, в первой записке "не вздумай сообщить" и "сделаем плохо". А во втором случае - "если сообщишь" и "будет плохо".

- Расхождение не очень большое.

- Но все-таки есть. И это, на мой взгляд, существенно. Я рассуждаю так: записка в магазине предназначалась следователю. Прочтя ее, следователь, по замыслу Парабук, задумается и, скорее всего, придет к выводу, что автор тот самый преступник, который украл фотоаппарат.

- В ваших словах есть логика. Но я бы все же более тщательно исследовал обе записки. Да, еще о краже фотоаппарата. Тоже без взлома?

- Трудно сказать, как ее квалифицировать. Обыкновенный канцелярский шкаф. Маленькие стандартные врезные замки. Потянешь дверцы, открывается без всяких усилий.

- Аппарат стащили без ключа? - уточнил я.

- Вот именно. Дернули, створки и разошлись.

- Конечно, железный ящик так не откроешь.

- И входную дверь в магазин тоже, - кивнул лейтенант. - Я все-таки склонен думать, а точнее сказать, почти уверен: в магазине инсценировка.

- С участковым вы, конечно, говорили? - спросил я.

- Разумеется. Если еще в краже фотоаппарата кое-кого и подозревают, то в хищении выручки - он сказать ничего не может.

- А кого участковый инспектор подозревает в первом случае?

- Есть несколько парней. Выпивают, устраивают драки... А может, даже кто из удальства забрался в кабинет завклубом и, грубо говоря, пошутил.

- Дорогой фотоаппарат?

- "Зоркий".

- Вы сами не проверяли подозреваемых?

- Присмотрелся к ним. В клуб специально пару вечеров ходил, говорил с совхозным кадровиком, еще кое с кем. Не похоже, чтобы кто-нибудь из них мог пойти на такое преступление...

Я попросил Бутова оставить мне на вечер дело о хищении в рощинском магазине. И, знакомясь с ним, еще раз обратил внимание, что в показаниях продавщицы промелькнуло сообщение о ее благодарности, полученной от органов милиции. Это было несколько лет назад, когда Сергей Сергеевич еще не жил в наших местах. Я решил уточнить по телефону у начальника РОВДа обстоятельства.

- Припоминаю, - ответил майор, когда я рассказал ему о своей просьбе. К этой самой продавщице ввалились в магазин двое здоровенных подвыпивших мужиков. С автобуса. А она как раз была одна, покупателей никого. Они что-то взяли с прилавка, стали угрожать и требовать водки и что-нибудь закусить.

- Среди бела дня?

- Да.

- Ну-ну, и что же дальше?

- Она недолго думая схватила гирю и запустила в хулиганов. Те бросились бежать. Она за лопату, выскочила из-за прилавка и кинулась вдогонку. Одного-таки свалила. Второго схватили совхозные ребята. Задержанные оказались рецидивистами. Парабук объявили благодарность, кажется, даже наградили каким-то подарком.

Я вспомнил коренастую, крепко сбитую фигуру рощинской продавщицы и подумал о том, что она вполне могла нагнать страху на двух мужиков. Выходит, Парабук не из робкого десятка.

Однако как в таком случае сопоставить ее поступок, за который получена благодарность от милиции, с тем, в чем подозревает продавщицу следователь милиции?

Этот вопрос я задал Сергею Сергеевичу в нашу следующую встречу. Бутов и этому дал свое объяснение.

- Вы правильно сказали, Захар Петрович, Парабук не из трусливых. Я тоже поинтересовался той историей. Во-первых, не забывайте, что ей угрожали. Два мужика да еще во хмелю могли просто стукнуть ее хорошенько, а то и прибить совсем. Не растерялась, постояла за себя. Типичная самооборона.

- Не всякий на это решится. Другая бы отдала и деньги, и водку, лишь бы не тронули.

- Верно, Парабук решилась. Баба она, сами видели, здоровая, сильная. Но я еще раз подчеркиваю - продавщица оборонялась. Я еще понимаю, прояви она такую гражданскую сознательность, когда угрожали бы другому...

- И все-таки это факт, который характеризует ее с определенной стороны.

- Вы хотите сказать, с положительной?

- Разумеется.

Следователь неопределенно пожал плечами.

- Это не укладывается в вашу версию, - сказал я, усмехнувшись.

- Почему же? Для совершения преступления тоже нужна в своем роде смелость. А я не могу отказать в ней Парабук. - Было видно, что Бутов не хотел распространяться на эту тему. - Есть уже результаты ревизии, - перевел он разговор на другое. - Недостача в магазине приблизительно на ту сумму, которая якобы исчезла из сейфа.

- А именно?

- На одиннадцать рублей больше.

- Японские плавки, - пытался пошутить я.

- Я говорил с некоторыми жителями Рощина. Оказывается, муж Парабук имеет привычку частенько заходить в магазин за спиртным. А бутылки, они плохо поддаются счету. Вот и накопилось. Подсчитала она: кругленькая сумма получилась. Погашать надо, ревизия на носу. Что делать? Вот и мелькнула мысль: почему бы не воспользоваться случаем? Вспомнила про подметную записку в клубе, состряпала "угрозу", положила в сейф... Дальше вам известно.

- То, что муж приходил вечером за бутылкой с черного хода, объяснить можно. Водку продавать уже не положено, а приятели просят.

- Все замечали, - махнул рукой Бутов.

- Замечать-то замечали. Но в открытую ей тоже нельзя. Значит, и других уважить надо. Подойдите после семи в магазин. Как только не умоляют, чтобы продали водку...

- Видел я такую картину. И не раз, - кивнул следователь. - Как только продавцы выдерживают.

- Не все... Но мы, кажется, отвлеклись. Я вот что хотел спросить у вас, Сергей Сергеевич. За это время в Рощине много побывало приезжих?

- Участковый инспектор говорит, что мало. Всех знает наперечет.

- Понятно. Когда думаете заканчивать дело о хищении в магазине?

Бутов помолчал. Улыбнулся.

- Да я хоть завтра. Вы же сами не утвердите обвинительное заключение.

- Не подпишу, - сказал я серьезно. - И никакой судья не примет в таком виде.

Лейтенант вздохнул.

- Постараюсь, Захар Петрович.

...На несколько дней я совершенно отошел от рощинского дела. Отвлекали другие, новые заботы. Следователь не беспокоил ни звонками, ни посещениями.

Как-то я заехал по делам в райотдел милиции и, встретив Бутова, поинтересовался делом о хищении в рощинском магазине.

- Не знаю, Захар Петрович, кажется, на той же стадии. Впрочем, появился на примете один работник совхоза. Проверяю. Вот прояснится, доложу.

- Вы будете у себя? - спросил я. Меня заинтересовало это сообщение.

- Буду, - с не очень большой охотой отозвался лейтенант.

- Через полчаса я загляну.

Уточнив с майором вопросы, ради которых я был в милиции, я зашел в кабинет следователя. Бутов беседовал с какой-то женщиной. Он тут же ее отпустил, и мы остались одни.

- У супруга продавщицы, - начал Бутов, - есть приятель не приятель, собутыльник не собутыльник, короче - знакомый. Работает в совхозе слесарем. Кропотин его фамилия. Золотые руки. Кому мясорубку починит, кому чайник запаяет, деталь от мотоцикла выточит. Брался и ключи делать. У него целая связка разных. Остается подобрать подходящий. Ну, и подпилить немного, подправить...

- Давно он живет в Рощине?

- Года три. Одинокий. Точнее, разведенный. Семья у него в другом районе, платит алименты на двоих детей. Ни с кем особенно не сходится.

Бутов замолчал, задумчиво чиркая что-то на листочке бумаги.

- Делает ключи, говорите? Ну и что?

- Был он у Парабуков накануне. В воскресенье. Муж продавщицы вместе с ним печь перекладывал в доме. Управились к вечеру. Как в таких случаях водится, - надо посидеть. А хозяйка задерживается. Раз муж пошел в магазин. Она говорит, что ждет инкассатора. Второй раз позвал ее. Она заперла магазин и пришла, организовала стол. Парабук говорит, что он сказал Кропотину насчет инкассатора. Подожди, мол, Аня сдаст деньги и придет, потому что Кропотин якобы уже хотел уйти. Но Кропотин уверяет, что об инкассаторе и речи не было.

- Вы, значит, говорили с ним?

- Беседовал.

- Ну и какое впечатление?

- Путается или молчит.

- А как супруги считают?

- Продавщица прямо заявила: у нее ни на кого подозрений нет. Говорит, не хочет понапраслину возводить. А муж ее дал странную характеристику слесарю: приглашают его, мол, в селе для разных домашних поделок, подносят за труд, а в общем недолюбливают.

- За что?

- Недолюбливают, и все. Деревенским не нравится, что Кропотин сам сторонится людей. Таким образом, что получается: Кропотин умеет подделывать ключи, стеснен из-за алиментов в средствах...

- А левые заработки?

- Что в деревне заработаешь? Выставят выпивку, да и то не всегда покупную... И последнее - слесарь знал, что в тот вечер инкассатор не приехал и выручка осталась в магазине.

- Будем выражаться точнее - мог знать.

- Хорошо, - улыбнулся Бутов, - мог знать.

- Как поздно он ушел от Парабуков?

- Засветло.

- А как с ключами?

- Тут два варианта: или заготовил их заранее, или сделал в тот же вечер...

- Сложно, Сергей Сергеевич. Он раньше бывал у продавщицы дома?

- Был. Чинил насос для колодца.

- Задолго до хищения денег?

- Весной.

- Давненько.

- Я сам чувствую, что с ключами сложно, - кивнул Бутов. - Но вполне возможно. Я интересовался: для того, чтобы подобрать и выточить ключ, хорошему слесарю времени нужно немного. С полчаса. Для этого надо иметь только образец или слепок.

- Вы думаете, он снял слепок?

- Не знаю...

- Вы говорите, Кропотин утверждает, что не слышал об инкассаторе?

- Да.

- А Парабук уверяет, что говорил об этом?

- Вот именно. И сынишка их помнит разговор об инкассаторе. Он тоже находился в комнате.

- Странная забывчивость у Кропотина.

- Подозрительная.

- Насколько я понимаю, вы сейчас занимаетесь этой версией?

- Да. Но все равно я больше склонен думать, что инсценировка...

- Первая любовь не ржавеет, - улыбнулся я.

- Интуиция. Но, чтобы совесть была спокойна, проверю и Кропотина. Если уж не он, то одна дорожка - Парабук. Я ведь, кажется, все село перешерстил.

- В том числе и сына продавщицы?

- Конечно, Захар Петрович. В школе даже был.

- Ну-ну?

- Учится он не очень хорошо, но грешков вроде воровства или сомнительных товарищей за ним не имеется. Хотя у них в школе не все благополучно. Несколько учеников восьмого класса летом занимались мелкими кражами на дачах. И еще одна деталь: он ходит в школу в соседний поселок Житный, в десятилетку. Километров шесть от Рощина. При школе буфет. Но мать денег не дает, чтобы не приучать к ним, так он стреляет пятаки на булочки у одноклассников. Укради он деньги в магазине, уж наверняка не удержался бы от "кутежа". Как вы считаете?

- Ну что же, хорошо, что вы побывали и в школе...

Я поднялся уходить. На прощанье попросил Сергея Сергеевича все-таки держать меня в курсе дела. Новые обстоятельства, вскрытые им, могли повлечь за собой неожиданности в расследовании.

...Новость в рощинском деле я узнал не от Бутова. Через три дня после разговора со следователем в райотделе внутренних дел ко мне в прокуратуру пришел взволнованный посетитель. Это был муж продавщицы. Рыжеволосый, высокий, несколько рыхлый, он отчаянно шепелявил. И я с трудом разобрал, что до этого Парабук уже побывал в милиции, но Бутова там не нашел и поэтому решил обратиться ко мне.

- Так все же что случилось? - спросил я у него.

- Пашу нашего того... - проговорил он с клекотом и зажал рукой дряблые щеки. Слез у Парабука не было видно, но я чувствовал, что он рыдает.

Признаться, я растерялся. Кое-как успокоил его и попросил рассказать о случившемся.

- Нюся волосы на себе рвет, места себе найти не может. Пропади пропадом эти деньги! Зря мы с милицией связались. Собрали бы как-нибудь... Пашенька ведь у нас один был... Помогите, товарищ прокурор, найти подлюгу... Своими руками задушу.

- Ваш сын пропал? - разобрался я наконец в его нескладном рассказе.

Парабук всхлипнул, вытер пятерней лицо и обреченно произнес:

- Убили мальчонку... За какие-то пятьсот шестьдесят рублей, пропади они пропадом.

Я вспомнил об "угрозе", подброшенной в несгораемый ящик рощинского магазина, и мне стало ясно горе этого человека.

- Когда убили, кто, где? - сдерживая волнение, спросил я.

- Вчера... В лесу... Если бы знать этого гада!

- Почему же вы только сегодня сообщаете об этом?

- Да все не верили, ждали, что придет Пашенька. Всю ночь просидели. Утром уж невмоготу стало. Весь лес обшарили. Не нашли. В Житном был. Как узнали, что он вчера в школу не приходил, с Нюсей припадок случился... Исполнили угрозу.

- Значит, сына вы не нашли? - спросил я, несколько успокаиваясь.

- Наверное, здорово спрятали, гады.

- Ну вот что, товарищ Парабук. Пока еще неизвестно, что с ним. Мы примем меры к розыску... Будьте мужчиной, возьмите себя в руки.

Мои слова, кажется, возымели действие. Парабук перестал бормотать и сидел тихо, пока я связывался с милицией. По моему заданию дежурный разыскал Бутова, и я попросил следователя срочно приехать ко мне.

Парабук, видя, что за дело взялись всерьез и безотлагательно, немного успокоился и стал рассказывать связнее.

Выяснилось следующее.

Вчера утром Павел, как всегда, утром ушел в школу. Обычно их собирается несколько ребят. Дорога в Житный неблизкая. Иногда ученики едут попутной машиной, но чаще дуют прямиком через лес. В хорошую погоду, конечно. В этот раз Павел дожидаться товарищей не стал - спешил. Он был дежурным по классу. В школу младший Парабук не явился. Его больше никто не видел.

После того как были выяснены все обстоятельства и выполнены соответствующие формальности, муж продавщицы ушел.

- Что вы скажете? - задал я вопрос Бутову.

- Ума не приложу, - признался следователь. - Это совсем спутало мне карты. Неужели реализована "угроза"?..

- Как убивается мужик, - сказал я, вспомнив Парабук