Серое, невеселое утро заглядывало в окно хижины дяди Тома. Лица у всех обитателей хижины были печальные. Маленький столик, покрытый белой гладильной простыней, был пододвинут к самому очагу. На спинке стула висела грубая холщовая сорочка, на столике перед тетушкой Хлоей была разложена вторая. С бесконечным вниманием и заботливостью расправляла и разглаживала она каждую складку, время от времени отрываясь от своего дела и утирая рукой слезы, стекавшие по ее щекам.

Том, подперев голову рукой, сидел подле нее. На коленях у него лежала раскрытая Библия. Ни один из них не произносил ни слова. Было очень рано, и дети еще спали в своей грубо сколоченной кроватке.

Поднявшись, Том подошел к постели ребят, чтобы взглянуть на них.

— В последний раз… — проговорил он.

Хлоя не ответила, но утюг скользнул взад и вперед по грубой рубахе, хоть она и была уже такой гладкой, какой только могли сделать ее женские руки. Вдруг, с жестом отчаяния, она опустилась на стул и громко зарыдала.

— Я знаю, — повторяла она, — знаю, что нужно смириться! Но разве я могу смириться?.. Если бы я только знала, куда тебя увезут, как будут с тобой обращаться!.. Госпожа хоть и уверяет, что постарается через год или два выкупить тебя… но известно: кого увозят на Юг, те никогда не возвращаются. Там убивают негров. Знаю я, как с ними обращаются на плантациях!

— Бог тот же и там и здесь, Хлоя.

— Хорошо, пусть будет так, — сказала Хлоя, — но бог иногда дает свершаться страшным вещам… Боюсь, что я не найду в этом большого утешения…

— Я должен благодарить бога, Хлоя, за то, что продан я, а не ты и не наши дети. Здесь вы в безопасности. Все дурное, что может случиться, обрушится только на меня…

— Нет, это несправедливо! — вскрикнула тетушка Хлоя. — Этого не должно быть! Хозяин не имел права за свои долги расплачиваться тобой. Ты заработал для него вдвое больше! Он был обязан освободить тебя, давно должен был освободить! Верно, ему трудно пришлось, но все же он дурно поступает. Никто меня не уверит в обратном. Такого преданного человека, как ты!.. Все его дела ведь ты делал! Да, он был тебе дороже жены и детей… Продать любовь, продать кровь сердца, лишь бы развязаться с ростовщиком! Это дурно, очень дурно с его стороны!

— Хлоя, если ты любишь меня, не говори так. Подумай о том, что мы, может быть, никогда не увидимся. Бранить хозяина — это все равно, что бранить меня. Ведь его положили ко мне на руки, когда он был еще совсем крошкой. Мой долг был все делать для него, это ясно; а он не обязан был думать о бедняге Томе. Ведь хозяева привыкли, чтобы на них работали, и естественно, что они даже не замечают искренней преданности. Но наш хозяин много лучше других. Я знаю, он не продал бы меня, если бы у него был другой выход…

— Как бы то ни было, он не прав, — твердила Хлоя, руководствуясь только своим непосредственным чувством справедливости. Это была одна из основных черт ее характера. — Я не умею объяснить тебе, в чем он не прав, но я чувствую, что он не прав… Эх, да к чему слова! Сейчас я выну из печки пирог и накормлю тебя хорошим завтраком. Кто знает, когда тебе придется снова вкусно поесть.

Чтобы отдать себе ясный отчет, как велики страдания негров, которых продают на южных невольничьих рынках, необходимо вспомнить, что все они глубоко и нежно привязаны к семье, к дому, к месту, где живут, и очень тяжело переживают разлуку с близкими. Прибавьте к этому все ужасы, которые им внушались с детства: быть проданным на Юг — это самая страшная угроза, стоящая перед глазами негра с самого раннего детства, самая большая кара, которой его пугают. Угроза бичевания, пытки кажутся им менее страшными, чем перспектива быть отправленными к низовьям реки. Нам самим приходилось быть свидетелями того, как выражались эти чувства. Мы видели, какой ужас отражается на лицах негров при одной мысли об этом. Мы знаем, какие чудовищные истории они рассказывают в часы вечернего досуга о «низовьях реки», которые кажутся им пределом

Неведомой страны,

Откуда нет возврата…

Нам случалось беседовать с неграми, бежавшими от своих хозяев. Многие из них рассказывали, что бежали от сравнительно хороших хозяев и подвергали себя всем ужасам, связанным с бегством, только под влиянием отчаяния, в которое приводила их одна мысль о возможности быть проданными на Юг.

Скромный завтрак, дымясь, стоял на столе. Миссис Шельби освободила на этот день тетушку Хлою от ее обязанностей на кухне. Несчастная женщина собрала все свои силы, чтобы приготовить прощальную трапезу для мужа. Она зарезала и изжарила лучших своих цыплят, маисовая лепешка была испечена по вкусу Тома. Кроме того, тетушка Хлоя вытащила какие-то таинственные бутылки и консервы, хранившиеся на самый торжественный случай.

— Хороший у нас сегодня будет завтрак! — сообщил своему брату маленький Мос и в ту же секунду схватил со стола кусок цыпленка.

Хлоя сильно дернула его за ухо.

— Подумайте только! — с возмущением крикнула она. — Набрасывается, как обжора, на последний завтрак, который отцу придется съесть дома!

— О Хлоя! — мягко остановил ее Том.

Дети притихли, поглядывая то на отца, то на мать. Одна только малышка цеплялась за юбку матери, испуская короткие, требовательные крики.

— Ну ладно, — проговорила Хлоя, краем передника утирая глаза и беря девчурку на руки, — ладно, кушайте, кушайте… Том, это мой самый лучший цыпленок… И вы, бедные мои ребятишки, тоже получите свою долю.

Ей не пришлось дважды повторять своего приглашения. Мальчики с похвальной поспешностью подбежали к столу. И были правы, иначе поставленным на столе яствам, пожалуй, не было бы уделено достойного внимания.

— А теперь, — сказала Хлоя, торопливо подымаясь из-за стола, — я займусь твоими вещами, Том. Кто его знает, еще, пожалуй, все отберут. Все они такие… подлецы и только… Видела я таких! Вот погляди: в этот угол я кладу теплую фуфайку на случай, если разыграется твой ревматизм. Береги ее, никто тебе не припасет новую… Вот тут старые рубахи, а там — новые. Вчера вечером я надвязала твои чулки и сунула туда клубочек со штопкой. Но, господи боже ты мой, кто заштопает их тебе в следующий раз? — И тетушка Хлоя, снова поддаваясь приливу горя, уткнулась лицом в крышку сундучка и заплакала. — Как подумаю, что ни за здоровым, ни за больным никто уж за тобой не будет ухаживать! А тут еще будь благочестивым и покорным!.. — приговаривала она.

Проглотив все стоявшее на столе, мальчики стали внимательно приглядываться к происходящему вокруг них. Видя, что мать плачет, а отец чем-то опечален, они принялись вздыхать и тереть себе глаза. Том взял на руки девочку, которая принялась таскать отца за волосы, восторженно взвизгивая и царапая его лицо.

— Веселись, веселись, несчастное ты создание! — воскликнула тетушка Хлоя. — И твоя очередь настанет… Доживешь, что и твоего мужа продадут, а может быть, продадут и тебя… и братьев твоих, вот этих самых, что стоят здесь… их тоже, наверно, продадут, если можно будет выручить сколько-нибудь денег… Разве не так поступают с нами, бедными неграми!..

— Госпожа идет! — крикнул в эту минуту один из мальчиков.

— Зачем она идет сюда? — воскликнула несчастная Хлоя. — Ей здесь нечего делать!

Когда миссис Шельби вошла, Хлоя с мрачным видом пододвинула ей стул. Но миссис Шельби, казалось, ничего не замечала, она была бледна и очень взволнована.

— Том, — проговорила она сдавленным голосом. — Я пришла, чтобы…

Она внезапно остановилась, взглянув на примолкнувшую семью, опустилась на стул и, закрыв платком лицо, заплакала.

— Ах, миссис, — прошептала Хлоя, — мы… — И она также разрыдалась.

Не прошло и минуты, как плакали уже все.

— Том, бедный мой, — заговорила наконец миссис Шельби, — сейчас я ничем не могу помочь тебе. Если я дам тебе денег, у тебя их отнимут. Но я торжественно клянусь тебе, что я не потеряю тебя из виду и при первой возможности выкуплю тебя. А до тех пор соберись с силами…

— Вот идет мистер Хеллей! — закричали дети.

Грубым ударом ноги распахнув дверь, Хеллей остановился на пороге. Настроение у него было прескверное. Ночная поездка и бесплодная охота приводили его в ярость.

— Негр, сюда! Ты приготовился? Сударыня, приветствую вас! — добавил он, увидев миссис Шельби и снимая шляпу.

Хлоя закрыла и завязала сундучок, с гневом поглядывая на торговца. Слезы ее, казалось, превращались в искры.

Том поднялся, спокойный и сдержанный, как всегда. Взвалив на плечи тяжелый сундук, он приготовился следовать за своим новым хозяином. Хлоя подняла на руки девочку, чтобы проводить мужа до повозки. За ней последовали плачущие мальчики.

Миссис Шельби подошла к торговцу и остановила его. Она заговорила с ним горячо и настойчиво. Вся семья Тома между тем направилась к повозке, стоявшей у крыльца. Вокруг нее уже собрались все невольники с плантации Шельби — старые и молодые, желавшие попрощаться с Томом: он пользовался всеобщим уважением и любовью. Его горькая судьба вызывала сочувствие и сожаление, особенно среди женщин.

— Ах, Хлоя, ты переносишь это легче, чем я, — сказала одна из женщин, удивленная мрачной сдержанностью тетушки Хлои, стоявшей возле повозки, и заплакала.

— Я уже наплакалась досыта, — ответила Хлоя, с ненавистью взглянув на торговца. — Я не хочу плакать перед этим мерзавцем!

— Садись в повозку! — приказал Хеллей, пробираясь сквозь толпу негров, стоявшую в мрачном молчании.

Том повиновался.

И тогда, достав спрятанные под сиденьем тяжелые кандалы, торговец надел их Тому на ноги.

Ропот возмущения пробежал по толпе.

— Мистер Хеллей! — крикнула с крыльца миссис Шельби. — Уверяю вас, что это совершенно лишняя предосторожность!

— Не знаю, сударыня, — со злостью ответил торговец. — У меня здесь пропал невольник стоимостью в пятьсот долларов. Я не хочу больше подвергаться риску.

— Ничего иного от него и нельзя было ожидать! — с гневом проговорила тетушка Хлоя. Мальчики, только сейчас начинавшие отдавать себе отчет в происходящем, с плачем и стонами уцепились за ее платье.

— Мне очень жаль, — сказал Том, — что нет мастера Джорджа.

Джордж рано утром уехал к одному из своих друзей на соседней плантации и ничего не знал о беде, которая стряслась над Томом.

— Пожалуйста, передайте мастеру Джорджу от меня привет, — с большой теплотой проговорил Том.

Хеллей хлестнул лошадей кнутом. Повозка тронулась. Том долгим последним взглядом простился с родным домом, с дорогими его сердцу местами и людьми. Но вот и они исчезли из виду.

Мистера Шельби не было дома. По свойственной ему слабохарактерности, желая избежать хотя бы печальной сцены прощания, он с утра уехал, надеясь, что все закончится до его возвращения. Повозка, в которой ехали Том и Хеллей, мчалась по дороге, поднимая за собой облака пыли. Мимо, словно призраки, проносились знакомые предметы. Границы плантации вскоре остались позади, и повозка выехала на большую дорогу.

Проехав около мили, Хеллей остановил лошадей у дверей какой-то кузницы и попросил кузнеца переделать пару наручников, которые он захватил с собой.

— Они маловаты для человека такого роста, — сказал Хеллей, показывая кузнецу наручники и кивнув в сторону Тома.

— Как?! Да ведь это Том мистера Шельби! — воскликнул с удивлением кузнец. — Неужели мистер Шельби продал его?

— Да, продал, — небрежно бросил Хеллей.

— Не может быть! Тома?! Кто бы мог поверить! Ну, вам его незачем заковывать. Это самое доброе, самое кроткое создание, какое…

— Знаю, знаю! — перебил его Хеллей. — Но именно эти «добрые создания» и удирают с особенной охотой. Всякие болваны или пьяницы, которым на все наплевать, лишь бы их досыта кормили, сидят на месте и даже довольны бывают, что их возят по белу свету. А вот такие образцовые рабы терпеть этого не могут и только норовят убежать. Их приходится заковывать.

Кузнец неторопливо рылся в своих инструментах.

— Н-да, — протянул он задумчиво, — негры из Кентукки не любят южных плантаций. Говорят, они там мрут как мухи.

— Да, пожалуй, — равнодушно согласился Хеллей. — Виной климат да еще многое другое… Ну что ж, торговля от этого идет бойчее.

— Так-то оно так, — сказал кузнец, — а все-таки тяжело видеть, что туда отправляют такого честного, такого славного парня, как этот бедняга Том.

— Ему еще повезло. Я обещал, что буду хорошо обращаться с ним. Я устрою его в какую-нибудь хорошую старинную семью в качестве домашнего слуги, и если он вынесет климат и лихорадку, он будет так счастлив, как только может быть счастлив негр.

— Но ведь здесь, если не ошибаюсь, остается его семья, дети? — сказал кузнец.

— Велика штука! Он обзаведется там новой семьей.

Пока шел этот разговор, Том печально сидел в повозке у дверей кузницы. Внезапно он услышал отрывистый стук копыт на дороге. Не успел он опомниться, как его молодой хозяин, Джордж Шельби, в одно мгновение оказался в повозке и, обняв Тома за шею, прижал его к себе.

— Какая подлость! — твердил он. — Какая подлость! Пусть они говорят что хотят; если бы я был взрослым, они не посмели бы этого сделать, не посмели бы! — повторял он с еле сдерживаемым гневом.

— О мастер Джордж! Как вы порадовали меня, — проговорил Том. — Мне так горько было уехать, не повидавшись с вами! Вы очень, очень порадовали меня.

Том шевельнул ногой. Джордж, опустив глаза, внезапно увидел кандалы.

— Какой позор! — воскликнул он, заломив руки. — Я изобью этого паршивца! Изобью!

— Нет, нет, мастер Джордж, не надо! Даже кричать так не надо. Мне вы этим не поможете, а только еще больше озлобите его против меня.

— Хорошо, Том, ради тебя… я не трону его. Я сдержу себя… Но одна мысль об этом… Такой стыд! Они не дали мне знать! Не заикнулись ни одним словом! Если б не Томас Линкольн, я бы ничего не узнал. Ну и отделал же я их всех дома!.. Всех, да, всех!

— Боюсь, что вы много лишнего наговорили, мастер Джордж. Напрасно вы это сделали…

— Я не мог владеть собой! Я сказал им, что это позор! Но вот, дядя Том, — добавил он вдруг с таинственным видом, повернувшись спиной к дверям кузницы, — я привез тебе свой доллар…

— Нет, нет, я не могу взять его от вас, мастер Джордж! Это невозможно, — воскликнул Том, растроганный.

— Нет, возьмешь! — стоял Джордж на своем. — Погляди: тетушка Хлоя посоветовала мне просверлить в нем дырку, продернуть шнурок и повесить его тебе на шею. Ты спрячешь его под одеждой, чтобы эти паршивцы не отобрали его у тебя. Нет, Том, я не могу! Я исколочу его! Мне будет легче…

— Нельзя этого делать. Мне от этого лучше не будет.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — сказал Джордж, надевая доллар на шею Тома. — Застегни куртку… вот так… Храни его и каждый раз, когда взглянешь на него, подумай о том, что я непременно приеду за тобой туда и привезу тебя домой. Я и тетушке Хлое сказал, чтобы она не горевала. Я этим делом займусь, а отец… Я буду мучить его, пока он этого не выполнит.

— О мастер Джордж, не говорите так о вашем отце!

— Боже мой, Том, у меня ведь нет дурных намерений.

— А теперь, мастер Джордж, — сказал Том, — будьте добрым, хорошим юношей. Не забывайте о том, сколько сердец уповает на вас… Не предавайтесь безумствам, которым так легко предаются молодые люди. Слушайтесь матери. Не думайте, как многие другие мальчики, что вы уже взрослый и матери незачем подчиняться. Помните всегда, мастер Джордж, что много прекрасного судьба может подарить нам дважды, но что мать у вас одна и другой не будет. Никогда, мастер Джордж, не придется вам встретить другую такую женщину, хотя бы вы сто лет прожили. Не покидайте ее и, когда вы подрастете, будьте ей опорой. Вы исполните это, дорогой мой мальчик, исполните, не правда ли?

— Да, дядя Том, — серьезно сказал Джордж, — обещаю тебе.

— Не забудьте этого обещания, мастер Джордж! Мальчики ваших лет нередко начинают своевольничать, такова уж природа. Но дети, получившие такое хорошее воспитание, как вы, должны относиться к родителям с уважением… Вы не обиделись на меня, мастер Джордж?

— Конечно, нет, дядя Том! Ты всегда давал мне одни добрые советы.

— На то ведь я и старше вас, мастер Джордж, — мягко проводя своей большой сильной рукой по кудрявой голове мальчика, сказал Том. Голос его звучал нежно и ласково, словно голос женщины. — Я ведь вас хорошо знаю, — продолжал он. — О мастер Джордж, у вас все преимущества: вы получаете образование, умеете читать и писать… Вы станете большим, ученым и добрым человеком. Все люди на плантации, и прежде всего ваши родители, будут гордиться вами. Будьте хорошим хозяином, как ваш отец, и добросердечным, как ваша мать… Никогда не забывайте о вашем долге перед людьми, оказавшимися в ваших руках.

— Я постараюсь быть хорошим человеком, дядя Том… Я хочу стать настоящим человеком. Но ты, дядя Том, не падай духом! Я верну тебя домой. Когда я вырасту, я перестрою твой дом, и у тебя будет гостиная с ковром. О, ты еще хорошо поживешь, дядя Том!

Из дверей кузницы вышел Хеллей, неся наручники.

— Послушайте, вы, — высокомерно обратился к нему Джордж. — Я расскажу моим родителям, как вы обращаетесь с дядей Томом!

— Расскажите, расскажите, — сказал торговец.

— Хоть бы постыдились! — продолжал Джордж. — Всю жизнь скупать мужчин и женщин и сажать их на цепь, как скот. Это гнусное ремесло!

— Пока, благодарение господу, находятся люди, которые покупают этих мужчин и женщин, я могу торговать ими. Это примерно одно и то же.

— Когда я буду взрослым, — воскликнул Джордж, — я не стану делать ни того ни другого! Мне стыдно сейчас, что я родом из Кентукки, а раньше я этим гордился. — Он вытянулся, упираясь в стремена, словно желая проверить, какое впечатление его слова произвели на штат Кентукки.

— Прощай, дядя Том! — проговорил он вдруг с болью в голосе. — Прощай — и не падай духом!

— Прощайте, мастер Джордж, прощайте! — сказал Том, глядя на него с нежностью и восхищением. — Да благословит вас бог! В Кентукки не много таких, как вы! — воскликнул он в горячем порыве.

Джордж ускакал. Том смотрел ему вслед, пока стук лошадиных копыт не затих вдали. Это был последний отголосок родных краев!..

— А теперь послушай, что я тебе скажу, — произнес Хеллей, подходя к повозке и бросая на дно ее наручники. — Тебе будет у меня хорошо, как и всем моим неграм, если ты будешь вести себя прилично. Я со своими неграми обращаюсь хорошо, поскольку это в моих силах.

Тебе лучше всего примириться с тем, что произошло, и не устраивать мне никаких штук. К тому же это все равно было бы напрасно: я наизусть знаю все ваши негритянские фокусы; если негры ведут себя спокойно и не пытаются бежать, им у меня живется хоть куда. Если же они фокусничают — что ж, тогда вина не моя, а их собственная.

Том спокойно ответил, что бежать не собирается.

Здесь мы временно простимся с Томом, чтобы проследить за приключениями других героев нашего повествования.