Миссисипи! Какая волшебная палочка изменила ее с тех пор, как Шатобриан в поэтическом стиле рассказывал о девственном безлюдии, о бескрайних пустынях, о сказочных красотах природы, среди которых катятся ее воды!

Можно подумать, что за короткий срок эта река, овеянная поэзией фантастической легенды, перенеслась в царство реальности, не менее ослепительной. Какая другая река в мире несет к океану такие сокровища?

Но гордая река обречена также нести на себе чудовищную тяжесть горьких слез и стонов угнетенных, нестерпимую муку истерзанных сердец, возносящих мольбу к неведомому и далекому, незримому и безмолвствующему богу…

Последние лучи заходящего солнца играют на безбрежных волнах этой реки, широкой, как море. Трепещущий тростник, высокие кипарисы, с которых траурными гирляндами свисают темные мхи, освещены золотистым блеском заката.

Тяжело груженный пароход продолжает свой путь.

Тюки хлопка громоздятся всюду — на бортах, на носу, на палубах: здесь скопился урожай многих плантаций. Издали пароход кажется огромной движущейся серой глыбой.

Нам долго приходится искать, прежде чем мы обнаружим нашего старого друга Тома. Он сидит на носу среди гор тюков.

Просьбы мистера Шельби оказали некоторое действие; да Хеллей и сам убедился в кроткой покорности Тома и в его спокойной, никогда не изменяющей ему выдержке.

Вначале Хеллей неусыпно следил за Томом, но постепенно спокойствие и покорность Тома вселили в душу работорговца какое-то подобие уважения к негру. Он уже менее упорно следил за Томом и, довольствуясь его честным словом, разрешал ему свободно расхаживать по пароходу.

Добрый и услужливый, всегда готовый оказать помощь любому из грузчиков и матросов, он завоевал общие симпатии.

Убедившись, что делать больше нечего, он отыскивал себе местечко среди груды тюков и углублялся в чтение Библии.

За этим занятием мы и застали его сейчас.

Уровень воды за несколько сот миль до Нового Орлеана делается выше окружающих берегов, и река катит мощный поток своих вод между насыпями высотой в двадцать футов. С верхней палубы, словно с вершины плавучей башни, взору путешественника открывается почти беспредельная даль. Том, перед глазами которого скользили одна за другой прибрежные плантации, мог составить себе ясное представление о жизни, ожидавшей его.

Он видел вдали рабов, занятых тяжелой работой; видел их хижины, вытянутые длинными рядами, вдали от роскошного хозяйского дома и парка. По мере того как перед ним разворачивалась эта живая картина, мысли его возвращались к старой кентуккийской ферме, приютившейся в тени буков. Вспоминался дом Шельби с его просторными, прохладными комнатами и его собственная маленькая хижина со свисающими многоцветными фестонами ползучих растений, с палисадником, алеющим пышными кустами индийского жасмина и бегонии… Казалось, он видит лицо своего друга, с детства росшего вместе с ним. Он видел жену, хлопотливо готовившую ужин, слышал веселый смех мальчиков и радостный лепет девочки на руках матери… Затем все заволоклось туманом. Перед его глазами проплывали лишь сахарный тростник, поблескивавшие в лучах заката кипарисы, роскошные хозяйские усадьбы. Он слышал лишь треск и скрежет машины, напоминавшей ему, увы, что вся эта счастливая полоса жизни осталась навсегда позади.

При подобных обстоятельствах у нас остается хоть горькое утешение — письмо. Мы пишем жене, детям, но Том не умел писать. Поэтому нечего удивляться, если скупые слезы изредка капают на страницы книги, положенной на тюк хлопка, в то время как палец Тома медленно двигается от одного слова к другому…

Когда-то в доме Шельби он любил слушать кого-нибудь из хозяйских детей, читавшего ему вслух Библию, особенно своего юного друга Джорджа. Слушая, он пером и чернилами наносил на страницы какие-то крупные и очень заметные знаки в тех местах, которые особенно поражали слух его или сердце.

Его книга, таким образом, была украшена бесчисленными и самыми разнообразными знаками, с помощью которых он легко мог найти любимое место. И Библия его каждой черточкой или значком, нанесенным в те радостные прошлые дни, была полна этим прошлым, напоминала ему сцены и картины милого прошлого. Она была последним звеном, связывающим его с былыми днями.

На пароходе среди других пассажиров находился молодой, богатый и знатный джентльмен, постоянный житель Нового Орлеана.

С ним была его дочь, девочка пяти или шести лет, находившаяся под присмотром одной леди, по-видимому, их родственницы.

Том не раз обращал внимание на эту девочку. Это было одно из тех живых и непоседливых маленьких существ, которых так же трудно удержать на месте, как солнечный луч или летний ветерок.

Раз увидев, невозможно было ее забыть. В ней была воздушная грация, приписываемая обычно героиням легенд. Лицо ее отличалось не столько правильностью черт, сколько удивительной одухотворенностью. Форма головы, гибкая шея, линия плеч — все было полно какого-то особого благородства. Длинные золотисто-каштановые волосы, словно облако, вились над ее прелестным лбом, а оттененные длинными ресницами синие с фиолетовым отливом глаза глядели умно и серьезно. Все выделяло ее среди других детей и заставляло оглядываться ей вслед, когда она носилась по пароходу.

Не думайте, однако, что она была грустным и не по летам серьезным ребенком. Наоборот. Выражение невинной радости лежало на ее лице, словно тень весенней листвы. Она была вечно в движении, розовые губы ее улыбались, и она что-то напевала на ходу, будто в радостном сне.

Одетая всегда в белое, она проносилась, как легкое облачко, нигде не останавливаясь, не задерживаясь. Не было уголка, которого бы она не обследовала, — от верхней палубы и до самого трюма, но ее белое платье словно не принимало ни пятен, ни пыли. Всюду носили ее легкие ножки, всюду, в каждом закоулке успевала она побывать, точно нежное видение с золотистой головкой и глубоким взглядом синих глаз.

Тысячу раз неслись ей вслед произнесенные грубыми голосами благословения, и суровые лица при ее появлении внезапно освещались выражением бесконечной нежности.

Когда она бесстрашно добиралась до какого-нибудь опасного места, мозолистые, почерневшие от копоти руки невольно тянулись к ней, стремясь защитить и поддержать ее.

Очарованный простотой и непосредственностью девочки, Том следил за нею глазами с интересом, возраставшим день ото дня. Что-то сказочное чудилось ему в этой маленькой фигурке.

Нередко она задумчиво и печально проходила мимо группы закованных в цепи мужчин и женщин. Скользя между ними, она глядела на них с грустью и состраданием. Иногда она своими маленькими ручками пыталась приподнять их цепи и, глубоко вздохнув, вдруг быстро исчезала. Но вскоре возвращалась с руками, полными сластей, орехов и апельсинов, которыми радостно наделяла несчастных.

Том долго приглядывался к ней, раньше чем решился заговорить. Он пустился даже на хитрость. Он умел делать корзиночки из вишневых косточек, вырезать смешные рожицы из кокосовых орехов. Никто не мог бы превзойти его в умении выделывать свистульки всех видов и размеров. Карманы его всегда были набиты этими соблазнительными вещицами, изготовляемыми им в минуты отдыха. Сейчас, отобрав лучшие, он воспользовался ими, чтобы завязать знакомство с прелестной крошкой.

Девочка вначале дичилась его. Трудно было привлечь ее и удержать ее внимание. Она прибегала, словно канарейка усаживалась где-нибудь на высоком ящике поблизости от Тома, робко принимала вещички, которые дарил ей негр, и быстро исчезала. Но постепенно ему удалось завоевать ее полное доверие.

— Как зовут маленькую мисс? — спросил Том, решив, что пришло время, благоприятное для наступления.

— Еванджелина Сен-Клер, — ответила девочка. — Но папа и все остальные зовут меня Евой. А вы… вас как зовут?

— Мое имя Том, но маленькие дети там, в Кентукки, обычно называли меня «дядя Том».

— Тогда и я буду называть тебя «дядя Том», — сказала Ева, — потому что… потому что ты мне очень нравишься… А теперь скажи, дядя Том, куда ты едешь?

— Не знаю, мисс Ева.

— Как не знаешь?

— Не знаю. Меня везут на продажу, а кому продадут — не знаю.

— Папа мог бы купить тебя! — с живостью воскликнула Ева. — И если он тебя купит, тебе будет очень хорошо. Я обязательно сегодня попрошу его купить тебя!

— Благодарю, маленькая мисс.

Пароход остановился у небольшой пристани, чтобы погрузить дрова. Услышав голос отца, Ева бросилась к нему, а Том, поднявшись, пошел помогать грузчикам.

…Ева с отцом стояли у самого борта, наблюдали, как пароход отваливает от пристани. Перегнувшись через борт, девочка внимательно следила за движением тяжелого колеса. Вдруг пароход сделал резкий поворот, и девочка, потеряв равновесие, упала за борт.

В отчаянии отец рванулся было за ней. Но его удержали люди, стоявшие рядом: они видели, что ребенку будет оказана более надежная помощь.

Том в минуту несчастья стоял на нижней палубе, совсем близко от девочки. Он видел, как она упала, и мгновенно бросился за ней. Человеку с такими могучими руками, с такой широкой грудью, как у Тома, ничего не стоило продержаться на воде, пока девочка не всплыла на поверхность.

Подхватив ее, он подплыл к пароходу. Сотни рук протянулись ему навстречу. Девочка была без сознания. Отец отнес ее в каюту…

Томительно жаркий день клонился к вечеру. Пароход подходил к Новому Орлеану. На палубе царили шум и суета. Пассажиры разыскивали свои вещи, готовились к выходу на берег. Вся прислуга — стюарды, горничные — мыла, чистила, терла, чтобы пароход мог войти в гавань в полном блеске.

Том, по своему обыкновению, сидел на баке, скрестив руки на груди, бросая тревожные взгляды на группу людей, находившуюся в противоположном конце парохода.

Среди стоявших там людей была малютка Ева. Она была бледнее, чем накануне, но никаких иных следов вчерашнего приключения на ней не было заметно. Рядом стоял еще молодой и стройный джентльмен, небрежно опираясь локтем на тюк хлопка. Перед ним лежал раскрытый бумажник.

Достаточно было одного взгляда, чтобы с уверенностью сказать, что этот человек — отец Евы.

Тот же овал лица, те же большие синие глаза, те же золотисто-каштановые волосы. Но выражение его лица было совершенно иное. Его большие глаза были лишены той мечтательной глубины, которая отличала лицо дочери. В глазах джентльмена была ясность, смелость и веселая жизнерадостность. На тонко очерченных губах изредка мелькала насмешливая и гордая улыбка. Сознание превосходства сквозило в его непринужденных движениях, не лишенных горделивого изящества. Небрежно, с веселой, хотя и несколько презрительной улыбкой слушал он Хеллея, который многословно и красноречиво перечислял все достоинства продаваемого товара.

— Итак, — сказал отец Евы, когда Хеллей кончил говорить, — полное собрание всех христианских добродетелей, переплетенное в черный сафьян. Ну-с, милейший, во сколько же, как говорят у вас в Кентукки, вы цените убыток? Короче: на какую сумму вы собираетесь меня ограбить? Только не увлекайтесь!

— Что ж, — сказал Хеллей, — если я спрошу за него тысячу триста долларов, то только-только покрою расходы. Честное слово!

— Бедняга! — насмешливо протянул молодой джентльмен, не сводя с торговца проницательного взгляда. — И вы все же согласны уступить мне его за такую сумму, лишь бы доставить мне удовольствие?

— Ничего не поделаешь, придется! Маленькой леди он так понравился. Да это и вполне естественно.

— Разумеется. Из чистейшей любезности! Вот вы и скажите мне: за сколько, без запроса, вы готовы продать его, чтобы доставить удовольствие молодой леди?

— Подумайте сами, — оживляясь, заговорил Хеллей. — Поглядите, какое сложение! Одна ширина плеч чего стоит! Он силен, как лошадь. Поглядите на его лицо: такой высокий лоб бывает только у умных и развитых негров, которые годны для любого дела. Я замечал это не раз. Негр с таким сложением дорого стоит, даже если он глуп. Но добавьте к этому, что он обладает необычайной сообразительностью, я могу вам это доказать. Все это значительно повышает его ценность. Этот негр управлял всем поместьем своего хозяина. У него редкие деловые способности.

— Это скверно, очень, очень скверно… Он знает чересчур много… — протянул джентльмен все с той же насмешливой улыбкой. — Никакого толку из него не выйдет. Все эти умные парни обычно удирают, крадут лошадей и способны сыграть любую дьявольскую штуку. По-моему, вам за эти особые умственные способности следует скинуть сотню-другую долларов.

— Вы не так уж не правы, но в данном случае против таких предположений говорит его превосходная репутация. Я могу сослаться на отзывы его хозяина и других лиц, они подтвердят, что он по-настоящему религиозный, богобоязненный и покорный парень. Это самое кроткое создание, какое мне когда-либо попадалось. В той местности, где он жил, все называли его проповедником.

— Ну, тогда он может, пожалуй, пригодиться в качестве домашнего священнослужителя, — сухо заметил молодой человек. — Неплохая мысль! Впрочем, у нас в доме религия не в чести.

— Вы изволите шутить? — пробормотал Хеллей.

— Откуда у вас все эти сведения? — все тем же насмешливым тоном продолжал джентльмен. — Как вы можете его рекомендовать как проповедника? Какой синод рукоположил его и проверил его знания? Предъявите-ка документы!

Если б работорговец, руководствуясь своим опытом, не был заранее уверен, что все эти насмешки и шуточки в результате закончатся хорошим заработком, он, возможно, вышел бы из терпения. Но он даже и виду не показал, что раздосадован. Вытащив засаленный бумажник и положив его на тюк хлопка, он принялся внимательно просматривать всякие бумажки. Отец Евы наблюдал за ним все с той же холодно-насмешливой улыбкой.

— Папа, купи его, все равно за сколько! — проговорила Ева, взобравшись на ящик и обхватив ручонками шею отца. — Я знаю, у тебя денег хватит… Купи его мне. Он мне очень, очень нужен!

— Ну на что он тебе, крошка? Ты хочешь сделать из него погремушку или деревянную лошадку?

— Я хочу сделать так, чтоб ему было хорошо!

— Вот уж действительно оригинальная мысль!

Хеллей в эту самую минуту протянул молодому человеку удостоверение, подписанное мистером Шельби. Отец Евы взял бумагу кончиками длинных, тонких пальцев и рассеянно пробежал ее глазами.

— Почерк человека из общества, — произнес он, — и с орфографией все в порядке. Но меня беспокоит эта религиозность. — И снова язвительная насмешка сверкнула в его взгляде. — Всюду развелось столько религиозных людей, что просто деваться некуда! Даже на ближайших выборах одни благочестивые кандидаты. К тому же я что-то не в курсе: во сколько сейчас на рынке ценится религия? Давно не просматривал газет и не знаю, как этот товар котируется. Во сколько же долларов вы цените благочестие вашего Тома?

— У вас все шутки, — сказал Хеллей. — Но в ваших словах есть кое-какая правда. Тут нужно уметь разобраться. Благочестие всякое бывает. Например, есть такой сорт: церковно-благочестивые или посетители религиозных собраний — это любители всяких там молитвенных завываний. В общем, пустышки, все равно, будь они черные или белые. Но у этого негра благочестие настоящее, неподдельное. Такие попадаются и среди белых, и среди негров. Это — кроткие, послушные экземпляры. Они никогда не совершат ничего, что идет против их совести. По этому письму вы можете судить, какого мнения о Томе его прежний хозяин.

— Н-да, — с самым серьезным видом сказал молодой джентльмен, склонясь над своим бумажником, — если вы действительно можете поручиться, что я приобретаю благочестие именно такого сорта и оно там, на небесах, мне будет зачтено, то, пожалуй, стоит кое-что и накинуть. Какого вы мнения по этому поводу?

— Нет, — растерянно пробормотал Хеллей, — за это я, конечно, поручиться не могу…

— Досадно, — сказал отец Евы, — но ничего не поделаешь! — Говоря это, он вынул пачку банкнотов. — Итак, дружище, считайте! — сказал он, протягивая работорговцу деньги.

— Все в порядке, — проговорил Хеллей. Вытащив из кармана старую дорожную чернильницу, он составил акт о продаже и протянул его молодому джентльмену.

— Хотел бы я знать, — сказал Сен-Клер, — если бы меня так разобрать по косточкам, какую можно было бы нагнать за меня цену? Столько-то за форму головы, столько-то за благородную линию лба, столько-то за руки, за плечи, столько-то за образованность, за знания, за одаренность, за скромность, за… благочестие. За последние статьи, пожалуй, дорого бы не дали. Но довольно! Ева, идем!

Взяв ее за руку, он направился на противоположный конец парохода.

— Ну-с, Том, — весело сказал он, касаясь пальцем подбородка негра, — погляди-ка, нравится тебе твой новый хозяин или нет?

Том взглянул на него, и на его глаза навернулись слезы.

— Тебя зовут Том, не так ли? Умеешь ты править лошадьми? — один за другим задавал ему вопросы Сен-Клер.

— Я умею обращаться с лошадьми, сэр. У мистера Шельби их было много.

— Отлично. Я назначу тебя кучером, при условии, что напиваться ты будешь не чаще одного раза в неделю, не считая, конечно, особо торжественных случаев.

Том удивился и даже обиделся:

— Я вовсе не пью, мастер.

— Мне уже рассказывали эту сказку! — весело улыбнулся Сен-Клер. — Увидим! Впрочем, тем лучше, разумеется. Да ну, ну, не обижайся! — добавил он, видя, что Том как будто смущен его шуткой. — Я уверен, что ты полон самых благих намерений.

— О, я буду стараться! — воскликнул Том.

— И тебе будет у нас хорошо, Том, — проговорила маленькая Ева. — Отец очень добрый, только он любит надо всем смеяться.

— Отец нижайше кланяется и благодарит вас, сударыня, за похвалу! — смеясь, сказал Сен-Клер и, повернувшись на каблуках, отошел.