Положение Тома в доме Сен-Клера с каждым днем укреплялось.

Сен-Клер был ленив и не дорожил деньгами. До последнего времени все закупки производились Адольфом, который был столь же неосмотрителен, как и его господин, и оба сорили деньгами. Привыкнув в течение многих лет сряду управлять всем имением и делами мистера Шельби, Том с искренним огорчением наблюдал за неимоверной расточительностью, царившей в доме его нового хозяина, и даже не мог удержаться от робких намеков и замечаний.

Сен-Клер вначале только изредка и случайно поручал ему какое-нибудь дело. Затем, пораженный его деловыми способностями и редкой рассудительностью, стал давать ему все более и более серьезные поручения и в конце концов доверил ему все закупки и хозяйственные дела. Напрасно Адольф сетовал на то, что его разжаловали.

— Нет, нет, Адольф, оставь Тома в покое, — говорил Сен-Клер, обращаясь к Адольфу, который плакался на то, что власть ускользает из его рук. — Нам с тобой ведомы только наши желания, а Тому известны и цены… Деньги могут понемногу иссякнуть, если вовремя не принять мер.

Облеченный безграничным доверием своего беззаботного хозяина, вручавшего ему банкноты, даже не проверив их достоинства, и принимавшего сдачу, не считая ее, Том, казалось, мог легко поддаться соблазну. Но его спасали врожденная честность и глубокая порядочность. Оказываемое ему доверие, при его взглядах, обязывало его лишь к особо щепетильной аккуратности.

Том относился к своему жизнерадостному, красивому молодому хозяину со смешанным чувством: он был к нему привязан, почитал его, но в то же время поведение Сен-Клера вызывало в нем отеческое беспокойство.

Однажды ночью Сен-Клер ужинал в компании и вернулся домой около двух часов почти до бесчувствия пьяный.

Том с помощью Адольфа уложил его спать. Адольф, которому все это казалось веселой забавой, до смерти хохотал над наивным ужасом Тома.

— В чем дело, Том? Чего ты ждешь? — спросил на следующее утро Сен-Клер, сидя в халате и домашних туфлях в своем кабинете. Он только что выдал Тому деньги на расходы и не мог понять, почему тот мнется и не уходит.

— Разве что-нибудь не в порядке? — продолжал он, видя, что Том все еще продолжает стоять на месте.

— Боюсь, что не совсем в порядке, мастер, — ответил Том, и лицо его стало серьезным.

Сен-Клер, отложив газету и отодвинув в сторону кофейную чашку, вопросительно взглянул на Тома.

— Так в чем же дело, Том? — спросил он. — Вид у тебя торжественный, как у факельщика.

— Я очень опечален, мастер… Я всегда думал, что мастер добр ко всем…

— И что же? Разве это не так? Чего тебе не хватает? Ты, должно быть, не получил чего-нибудь, и это лишь вступление?

— Мастер всегда был добр ко мне, и мне не на что жаловаться… Мне ничего не нужно. Но есть кто-то, к кому мастер дурно относится.

— Ничего не понимаю! Что ты вбил себе в голову? Да говори же! Объясни мне, в чем дело.

— Вчера между часом и двумя ночи я подумал об этом. Мастер дурно относится… к самому себе…

Том произнес эти слова, стоя вполоборота и схватившись за ручку дверей.

Сен-Клер почувствовал, как краска залила его лицо, но затем он рассмеялся.

— И это все? — весело спросил он.

— Все, — произнес Том и вдруг, круто повернувшись, воскликнул: — О дорогой сэр! Я боюсь, что все, все, все пропадет — и тело и душа!

Голос Тома дрожал, и слезы струились по его щекам.

— Бедный, простодушный человек, — произнес Сен-Клер, чувствуя, что и у него готовы навернуться слезы. — Поверь, я не стою твоих слез.

Но Том не уходил. Лицо его и поза выражали мольбу.

— Ну хорошо, Том. Я больше не буду участвовать в этих проклятых попойках. Клянусь честью, не стану больше! Они уж давно опротивели мне, и я сам себе опротивел из-за них. Итак, Том, вытри глаза и ступай по своим делам… Только без благословений! Я вовсе не так уж добр. — И он мягко выпроводил Тома за дверь кабинета.

Том ушел, вытирая глаза.

— Я сдержу данное ему слово, — вполголоса произнес Сен-Клер, глядя ему вслед. И он его сдержал.

Но кто опишет муки и треволнения нашей старой знакомой — мисс Офелии, на долю которой выпала задача управлять домом на Юге?

Ни Мари, ни до нее ее мать не могли быть причислены к разряду хозяек, способных создать порядок в таком большом доме, каким был дом Сен-Клера, и сколько-нибудь разумно распределить работу среди многочисленных слуг.

Мари была ленива, ребячлива, непоследовательна в поступках своих и требованиях и непредусмотрительна. Слуги ее были олицетворением тех же недостатков. В своем разговоре с мисс Офелией она правильно обрисовала положение в своем доме. Только причину она не указала.

В первые дни после перехода власти в руки мисс Офелии она поднималась в четыре часа утра и, сама убрав свою комнату, что она делала, к величайшему удивлению горничной, с первого же дня приезда в дом Сен-Клера, — принималась за тщательную проверку шкафов и кладовых, ключи от которых были переданы ей.

В первый же день были проинспектированы буфетная, бельевая, проверен фарфор и винный погреб. Сколько было раскрыто сокровеннейших тайн! Какой перепуг вызвало это вторжение, какой ропот против этой северной леди!

Тетушка Дина, занимавшая ответственный пост главной поварихи и полновластно управлявшая всем «кухонным департаментом», пришла в неистовый гнев оттого, что кто-то осмелился посягнуть на ее незыблемые права. Феодальные бароны во времена Великой хартии не могли бы проявить большего возмущения по поводу посягательства королевской власти на их священные права.

Дина была особа с характером. Было бы оскорблением ее памяти, если б мы не дали читателю ясного представления о ней.

Тетушка Дина была прирожденной стряпухой, как и тетушка Хлоя, как, впрочем, и многие другие негритянки. Но тетушка Хлоя была аккуратна и методична в своей работе и исполняла свои обязанности, придерживаясь раз установленного порядка. Дина творила только по вдохновению. Подобно многим современным философам, она глубоко презирала разум и логику и подчинялась только своей интуиции. Не было такого гения, такого авторитета, таких доводов, которые могли бы заставить ее признать существование лучшей системы, чем ее собственная, и убедить ее, что в ее систему могут быть внесены какие-либо изменения. Ее прежняя госпожа, мать Мари Сен-Клер, дала ей укрепиться в этом убеждении. «Мисс Мари», как она продолжала звать Мари Сен-Клер и после замужества, нашла более удобным подчиниться, чем вступать в пререкания. И Дина царила самовластно. Ей тем легче было сохранять свое положение, что она в совершенстве владела дипломатическим искусством, состоящим в умении проявлять внешнюю покорность, а на деле непоколебимо стоять на своем. У нее всегда были наготове тысячи оправданий. Основным принципом при этом было то, что главная повариха не может быть виновна. Она была окружена достаточным числом грешников, на которых при надобности можно было свалить любую вину, оставаясь самой незапятнанной. Если какое-нибудь блюдо оказывалось неудачным, то для этого было пять бесспорных причин и пятьдесят виновных, проявивших, несмотря на все ее радения, неслыханную небрежность.

Но случаи, когда можно было жаловаться на результаты творчества Дины, были очень редки. Она шла своими, ей одной ведомыми путями, но неизменно достигала цели, не считаясь ни с временем, ни с местом. Кухня ее всегда создавала такое впечатление, словно здесь пронесся страшный ураган. Каждая вещь имела столько мест, сколько есть дней в году. Но оставьте ее в покое, не приставайте к ней — и вы вкусите яств, достойных эпикурейца.

Был час, когда начинались приготовления к обеду. Тетушка Дина, предаваясь раздумью и отдыху, да и вообще любившая чувствовать себя свободной, сидя на полу, покуривала толстую трубку с коротеньким мундштуком, которой она очень дорожила. Она закуривала ее всякий раз, когда нуждалась во вдохновении. Дина призывала муз домашнего очага.

Вокруг нее живописно группировались негритята, которых всегда такое множество в большом хозяйстве на Юге. Одни лущили горох и чистили картофель, другие ощипывали тонкий пух домашней птицы.

Время от времени Дина, прерывая нить своих размышлений, награждала подзатыльником кого-нибудь из своих юных помощников или при помощи длинной пудинговой ложки увещевала провинившегося.

Все эти курчавые головы покорно склонялись под железным скипетром всесильной поварихи. По ее твердому убеждению, единственным назначением всех этих негров было облегчать ее труд и «сокращать число ее шагов», как она сама выражалась. Она выросла в этой обстановке и не только считала такой порядок вещей естественным и незыблемым, но и доводила его до крайних пределов.

Мисс Офелия, закончив обход остальной части дома, добралась наконец и до кухни. Дина, основываясь на дошедших до нее слухах, уже находилась в ожидании готовящихся нововведений. Она решила держаться строго оборонительной позиции и всяческим новшествам противопоставить пассивное сопротивление.

Просторная кухня была вымощена кирпичом. Старинный очаг занимал бо́льшую часть ее. Тщетно Сен-Клер пытался заменить его плитой. Дина не допустила этого. Ни один из консерваторов не противился с такой яростью мероприятиям новейших времен, как это делала властная повариха Сен-Клера.

Впервые попав на Север, Сен-Клер был поражен порядком, царившим в кухне дяди. По возвращении домой он обставил свою кухню буфетами, шкафами, шкафиками и всевозможными приспособлениями, предаваясь иллюзии, что все это поможет Дине создать хоть какой-нибудь намек на порядок. Но пользы было не больше, чем если бы он всем этим снабдил сороку или белку. Чем больше было буфетов и ящиков, тем больше было мест, куда Дина могла засовывать тряпки, гребни, сношенные башмаки, ленты, искусственные цветы и разные другие предметы, дорогие ее сердцу.

Когда мисс Офелия вошла в кухню, Дина не встала. Она с потусторонним спокойствием продолжала курить, искоса следя за каждым движением старой мисс, делая при этом вид, что занята исключительно наблюдением за своими помощниками.

Мисс Офелия выдвинула какой-то ящик.

— Что сюда полагается класть? — спросила она.

— Всякую всячину, м и с с и с, — иронически подчеркивая слово «м и с с и с», ответила старая Дина.

Ответ вполне совпадал с истиной: в ящике была свалена именно «всякая всячина». Мисс Офелия прежде всего вытащила оттуда великолепную льняную скатерть, всю в пятнах, служившую, по-видимому, для обертывания сырой говядины.

— Что это такое, Дина? — с возмущением спросила мисс Офелия. — Надеюсь, вы не заворачиваете мясо в лучшие скатерти вашей госпожи?

— Господи, да, конечно же, нет! Просто у меня не оказалось больше кухонных полотенец… Я взяла эту скатерть и собиралась отправить ее в стирку. Потому она и оказалась здесь.

— Какое легкомыслие! — проговорила мисс Офелия, вслух высказывая свое мнение и продолжая рыться в ящике. Она извлекла из него терку и два или три мускатных орешка, книжку с методистскими псалмами, клубок шерсти, начатое вязанье, завернутый в бумажку табак, трубку, два позолоченных соусника, наполненные помадой для волос, кусок белой фланели и тщательно закатанные в нем несколько маленьких белых луковиц, узорчатые полотняные скатерти, махровые полотенца, вязальные спицы и разодранные кульки, из которых сыпались душистые травы, которым южное солнце придает такой восхитительный аромат.

— Куда вы кладете мускатный орех? — спросила мисс Офелия тоном человека, который молит у бога даровать ему терпение.

— Куда попало, миссис. Вон там, в треснувшей чашке, лежит несколько штук… Там в шкафу тоже есть немного.

— Здесь, на терке, тоже есть, — произнесла мисс Офелия, вынимая из терки орешки.

— Ах, да! Я сегодня утром положила их туда. Я люблю, чтобы у меня все было под рукой. Джек! Занимайся своим делом! Чего ты здесь торчишь? Я тебе! — И она замахнулась своей поварешкой.

— А это что такое? — спросила мисс Офелия, беря в руки соусник, наполненный помадой.

— Ах, это моя помада! Я положила ее туда, чтобы иметь под рукой.

— И для этого вам необходимы золоченые соусники?

— Господи, я так торопилась! Я собиралась на днях освободить их.

— А это столовое белье?

— Ах, я положила его туда, чтобы отправить в стирку как-нибудь на днях…

— Разве у вас нет места, куда класть то, что отдается в стирку?

— Мистер Сен-Клер говорил, что он для этого купил вон тот ларь, но крышка у него очень уж тяжелая. А кроме того, у меня всегда стоит на нем что-нибудь, и тесто я на нем раскатываю.

— А почему бы вам тесто не катать на этом столе? Он ведь специально для этого приспособлен.

— Да что вы, миссис! На нем всегда столько грязной посуды… и всякого хлама… Там никогда не бывает места.

— Нужно мыть посуду и сразу же убирать ее.

— Мыть посуду! — воскликнула Дина пронзительным голосом. Гнев заставил ее забыть об обычной сдержанности. — Что все эти леди понимают в этом! Хотела бы я поглядеть, когда бы хозяину подали обед, если б я стала заниматься мытьем и уборкой посуды! Мисс Мари никогда даже не заикалась об этом!

— Вот луковицы…

— Да. Я их туда положила… потом забыла. Я собиралась тушить мясо. Я завернула луковицы во фланельку и оставила там.

Мисс Офелия приподняла бумажку из-под душистых трав.

— Я бы очень просила миссис не трогать этих вещей, — произнесла Дина уже более решительным тоном. — Я люблю знать, где что находится, когда мне что-нибудь нужно.

— Но вы ведь видите, что бумажка порвалась.

— Так удобнее доставать.

— Но вы видите, что все травы рассыпаны.

— Ну конечно… раз миссис все перерыла. Миссис сама все рассыпала! — И Дина в крайнем волнении приблизилась к ящику. — А что, если б миссис поднялась в гостиную и там подождала, пока у меня будет время навести порядок? Я все приберу, но я ничего не могу делать, когда хозяйка стоит у меня над душой… Что ты зеваешь, Сэм? Зачем ты подпускаешь мальчишку к сахарнице? Я тебе сейчас!

— Дина, я сама все приберу на кухне, — сказала мисс Офелия. — И я надеюсь, что в дальнейшем вы будете поддерживать порядок.

— Господи, мисс Офелия! Нельзя же леди заниматься таким делом! Нет, никогда я не видела, чтобы леди занимались такими вещами! Ни старая госпожа, ни мисс Мари… Нет, никогда!

Дина в гневе расхаживала по кухне, в то время как мисс Офелия собственными руками разбирала, складывала стопками, вытирала, чистила, расставляла по местам кухонную утварь, и все это с такой быстротой, что Дина совсем обомлела.

— Если северные леди так ведут себя, значит, они не настоящие леди, — заметила она, обращаясь к одному из своих помощников, когда Офелия исчезла из виду. — Я не хуже других умею прибирать, когда наступает время для мытья и уборки. Но я терпеть не могу, чтобы леди путались в мои дела и запихивали мои вещи в такие места, где мне их потом не найти!

Нужно отдать Дине справедливость: время от времени на нее находила какая-то неудержимая потребность наводить чистоту и порядок. Это были, по ее словам, «дни генеральной уборки». В такие дни она до дна перебирала ящики и вытаскивала из буфетов все содержимое. Все это расставлялось и разбрасывалось по полу и столам. Беспорядок воцарялся в ее владениях поистине невообразимый. Затем она закуривала трубочку и внимательно рассматривала все предметы кухонного обихода, обсуждая способ их применения. Привлекая на помощь молодое поколение, она заставляла до блеска начищать котлы, кастрюли и сковороды.

Когда все кастрюли и блюда были вычищены, столы сияли белизной, а все лишнее было рассовано по углам, Дина переодевалась в яркое платье, обматывала голову пестрым платком и повязывала белый передник. Затем она изгоняла из кухни всех своих юных подручных, чтобы подольше «сохранить порядок».

Впрочем, периодическое рвение Дины к чистоте не было лишено некоторых отрицательных сторон: Дина бывала так восхищена блеском своих кастрюль и сковород, что упорно отказывалась пользоваться ими.

Постепенно мисс Офелии удалось навести некоторый порядок в доме. Однако все труды ее по привлечению к этому делу слуг были подобны труду Сизифа или Данаид. Придя в полное отчаяние, она обратилась за помощью к Сен-Клеру.

— Не придерживаться никакого порядка, не дорожить временем, не знать ни для чего места — ведь это недопустимая расхлябанность! — возмущалась она.

— Дорогая моя Вермонт, вы, северяне, придаете нелепое значение времени. Какую цену может иметь время, объясните мне, пожалуйста, для человека, у которого его вдвое больше, чем он в состоянии заполнить? Что же касается распорядка дня, то ведь если у человека нет другого занятия, кроме лежания на диване, то какое значение может иметь, если завтрак или обед будут поданы часом раньше или позже? Дина кормит нас изумительнейшими обедами — супы, рагу, жаркие, десерт, мороженое, пломбиры и тому подобное. Все это она умеет вызвать из бездны хаоса и мрака. Восхитительно, не так ли? Но упаси нас бог спуститься в кухню и увидеть, как все это изготовляется: мы бы ни к чему не решились больше прикоснуться! Дорогая сестрица, перестаньте думать об этом. Все равно толку не выйдет. Вы потеряете душевный покой, а Дину заставите потерять голову. Пусть делает как хочет!

— Но, Огюстэн, вы и представления не имеете, в каком виде я нашла все на кухне!

— Вы полагаете, я не знаю, что скалка, которой она раскатывает тесто, валяется под кроватью, а терка находится у нее в кармане вместе с табаком? Что на кухне шестьдесят пять сахарниц, и все они рассованы бог весть где? Что она вытирает посуду — когда столовой скатертью, а когда и лоскутом от своей старой юбки? Но в том-то и чудо, что при всем этом она готовит восхитительные обеды. А кофе? Какой кофе! О ней нужно судить, как о генералах и государственных мужах… по одержанным победам.

— Но расточительство, но ужасные траты?

— Правильно! Заприте все, храните при себе ключи. Выдавайте продукты по мере надобности, но не вздумайте проверять остатки. Это, пожалуй, еще единственный путь!

— Не скрою, Огюстэн, что меня все это беспокоит. На меня подчас находит сомнение: честны ли они? Можно ли на них полагаться?

Огюстэн от души расхохотался при виде серьезного и расстроенного лица мисс Офелии, когда она задавала ему этот вопрос.

— Нет, сестрица, это просто невероятно, просто невероятно! — восклицал он. — Честны? Да неужели на это можно рассчитывать? А почему бы им быть честными? Что мы для этого делаем?

— Почему вы не стараетесь воспитать их?

— Воспитать? Та-та-та! Какое я могу им дать воспитание? Похож я на воспитателя, нечего сказать! Что же касается Мари, то она скорее способна сжить со свету всех рабов, чем обратить на путь истины хотя бы одного.

— Но не может же быть, чтобы среди них не было честных людей!

— Конечно, есть. Иногда природа ради забавы создает такого простого, наивного, преданного человека, что даже самое зловредное влияние не способно испортить его. Но поймите: уже у груди матери чернокожие ребятишки понимают, что успеха и благополучия они могут добиться, только пробираясь окольными путями. Только эти пути возможны и в отношениях с родителями, и с хозяевами, и с хозяйскими детьми, товарищами их детских игр. Лицемерие, ложь становятся привычкой, без них не обойтись. И наказывать их за это нет основания. Такие люди, как Том, — это исключение и чудо!

— А что же будет с их душами! — воскликнула мисс Офелия.

— Ну, признаюсь, это уж меня никак не касается. Меня интересует только земная жизнь. Принято считать, что чернокожие отданы на земле во власть дьяволу во имя блага белых. Кто знает, может быть, на том свете картина будет иная.

— Какой ужас! — прошептала Офелия. — Ах, рабовладельцы! Постыдились бы вы хоть самих себя!

— Право, не знаю, чего мне стыдиться. Нас окружает довольно приличная компания. Приглядитесь к тому, что творится во всем мире: всюду низшие классы приносятся в жертву высшим. Примером может служить хотя бы Англия. А между тем весь мир клеймит колонистов Южной Америки за то, что наш способ угнетения несколько разнится от их способов.

— В штате Вермонт все люди свободны, — возразила Офелия.

— Согласен. В Новой Англии и в Северных штатах дело организовано несколько лучше, чем у нас. Но, мне кажется, звонят к обеду… Итак, сестрица, забудьте на время о ваших тяжких заботах и пожалуйте к столу!

Вечером мисс Офелия находилась на кухне. Внезапно один из негритят громко закричал:

— Вон идет тетка Прю, идет и ворчит, как всегда!

Вошла высокая и сухая негритянка, неся на голове корзину с горячими булочками и сухарями.

— Здравствуй, Прю, — сказала кухарка.

Поставив корзинку, Прю опустилась на пол и, упершись в колени локтями, пробормотала:

— О господи, хоть бы умереть мне скорее!

Голос ее звучал хрипло, а вид ее был мрачен.

— Почему вы хотели бы умереть? — спросила Офелия.

— Я избавилась бы от мучений, — ответила Прю, не поднимая глаз.

— Зачем вы постоянно напиваетесь? — проговорила Джэн, хорошенькая горничная, квартеронка, позвякивая коралловыми серьгами.

Прю бросила на нее злобный взгляд.

— И ты к этому же придешь! — ответила она. — И тогда нам с тобой будет по пути. Тогда ты тоже с радостью выпьешь рюмочку, лишь бы забыть о своем горе.

— Будет тебе, Прю, — оборвала ее кухарка. — Выкладывай свои хлебцы. Миссис рассчитается с тобой.

Офелия взяла у нее дюжину белых хлебцев.

— Там на полке, в треснувшей кружке, кажется, лежат талоны, — сказала Дина. — Слазай-ка туда, Джек, и достань!

— Для чего эти талоны? — спросила мисс Офелия.

— Хозяин Прю получил деньги вперед и выдал нам эти талоны. Мы расплачиваемся ими с Прю за булки.

— Когда я возвращаюсь домой, — сказала Прю, — хозяин подсчитывает деньги и талоны и, когда счет не сходится, — избивает меня.

— И по заслугам, — вставила хорошенькая Джэн, — раз ты тратишь его деньги на выпивку!

— И дальше буду так делать, — со вздохом произнесла Прю. — Не могу я жить иначе! Выпью и забудусь…

— Это очень дурно с вашей стороны, — сказала мисс Офелия.

— Я и сама знаю, — произнесла Прю. — Но я все равно буду так делать. Я хотела бы умереть и освободиться от моих мук. — И старуха, с трудом встав на ноги, подняла на голову корзину. Но раньше чем выйти, она еще раз взглянула на горничную.

— Ты думаешь, что очень красива со своими побрякушками? — сказала она. — Вертишь головой и сверху вниз глядишь на людей. Так… так… Придет время, и ты будешь такой же старой и несчастной, как я. Тогда посмотрим, не захочешь ли ты пить, пить и пить! Поберегитесь пока, эй вы! Эй! — И она с полубезумным смехом вышла из кухни.

Том, находившийся в кухне во время разговора со старухой Прю, вышел вслед за нею на улицу. Он видел, как она время от времени с глухим стоном останавливалась и затем продолжала свой путь. Наконец она остановилась у дверей какого-то дома и, опустив на ступеньки корзину, поправила платок на плечах.

— Я провожу вас немного и понесу вашу корзину, — сказал Том.

— Зачем? — произнесла старуха. — Я не нуждаюсь в помощи.

— Мне кажется, вы больны, расстроены чем-то…

— Я не больна! — резко оборвала она его.

— Если бы я мог… — заговорил Том, с волнением глядя на нее. — Если бы я мог заставить вас… отказаться от выпивки. Вы ведь губите себя…

— Знаю. Я попаду прямо в ад, — ответила она с болью и яростью. — Я попаду в ад… Мой хозяин повторяет это каждый день. Хоть бы я уж скорее оказалась там!

Том вздрогнул, услышав эти слова, в которых звучало беспредельное отчаяние и гнев.

— Где вы родились? — спросил он ее.

— В Кентукки. Один человек купил меня, чтобы присматривать за детьми, которых он выращивал на продажу. В конце концов он и меня продал работорговцу, у которого меня и купил мой теперешний хозяин.

— Почему вы приучили себя к пьянству?

— Нужно было как-нибудь заглушить горе. У меня, уже после переезда сюда, был ребенок. Я надеялась, что мне позволят вырастить его. Хозяйке он вначале даже как будто полюбился. Он был такой толстенький… никогда не кричал. Но хозяйка моя захворала. Я ухаживала за нею, сидела по ночам около нее, наконец сама схватила лихорадку. Молоко у меня пропало. Ребенок стал голодать, так как хозяйка не соглашалась покупать для него молоко… Вскоре от него остались кожа да кости. Ребенок стал беспокойным, и хозяйка запретила мне держать его по ночам при себе. Чтобы ребенок не беспокоил хозяйку, мне приходилось убирать его на чердак. Однажды ночью он кричал там, кричал… пока не умер. А я стала пить, чтобы заглушить в ушах его крик. И буду пить… даже если за это попаду в ад. Хозяин мне твердит, что я непременно попаду в ад, а я отвечаю ему, что я и так уж в аду.

Застонав, несчастная подняла корзину и, поставив ее на голову, медленно удалилась.

Том вернулся домой страшно огорченный. На дворе он встретил маленькую Еву. Глаза ее блестели весельем, и голова была украшена венком из тубероз.

— Ах, Том! — воскликнула она. — Вот и ты! Как я рада, что встретила тебя. Папа позволил, чтобы ты запряг пони и покатал меня в новой коляске. — Она взяла его за руку. — Но что с тобою, Том? Ты какой-то печальный…

— Да, мисс Ева… Но я пойду и запрягу ваших лошадок.

— Нет, ты раньше скажи мне, что с тобой, Том. Я видела, как ты разговаривал со старой Прю…

И Том в простых и бесхитростных словах, волнуясь, рассказал девочке историю несчастной старухи.