Жизнь течет день за днем. Так прошло два года жизни нашего друга Тома вдали от всего, что было дорого и близко его сердцу. Он с грустью вспоминал о том, что осталось позади, и все же его нельзя было назвать совсем несчастным…

Том приучил себя мириться с судьбой, какой бы она ни была. Эта покорность судьбе соответствовала всему складу его характера.

Как уже говорилось, Джордж ответил на его письмо подробным письмом, написанным четким ученическим почерком, которое Том, по его словам, мог читать «сидя на другом конце комнаты». Из письма Джорджа Том узнал все подробности домашней жизни, уже известные читателю. В письме сообщалось, что Хлоя работает в Луисвилле, где благодаря своему кулинарному искусству зарабатывает много денег. Далее Тому сообщалось, что деньги эти предназначаются на его выкуп. Мос и Пит хорошо работают, а крошка находится под неусыпным наблюдением Сэлли и всех домашних вообще.

Хижина Тома временно заперта, но Джордж, не жалея красок и давая волю своему воображению, расписывал, как эта хижина будет расширена и украшена ко времени возвращения Тома.

В последней части письма подробно рассказывалось об учебных занятиях Джорджа и описывались его успехи в школе. Каждый раздел письма начинался с разукрашенной завитушками заглавной буквы.

Джордж не забыл также сообщить Тому имена четырех жеребят, появившихся на свет уже после его отъезда. Непосредственно за этим следовало сообщение о том, что отец и мать находятся в полном здравии.

Стиль письма Джорджа был, пожалуй, чересчур краток и сжат. Но Тому оно показалось лучше всех произведений современной литературы, и он беспрестанно любовался им. Он долго совещался с Евой о том, нельзя ли вставить письмо в рамку и повесить в комнате. План этот не был осуществлен лишь потому, что никак нельзя было изыскать способа повесить письмо так, чтобы сразу видны были обе страницы.

Дружба между Томом и Евой росла по мере того, как вырастала и сама девочка. Том глядел на нее с какой-то смесью почтения и нежности. Самой большой его радостью было удовлетворять все ее милые прихоти, исполнять все ее желания, которых так много в детском сердце и которые меняются, как цвета радуги. По утрам, на рынке, он прежде всего останавливался у выставок цветочниц, выбирал для нее самые прекрасные букеты, отыскивал самый чудесный персик, самый крупный апельсин. Он испытывал особое наслаждение, когда, возвращаясь затем домой, уже издали видел ее золотистую головку, блестевшую словно солнечный луч, и с порога навстречу ему несся звенящий голосок:

— Дядя Том! Что ты мне принес сегодня?

Привязанность Евы к Тому была не менее горячей. Ей всегда доставляло удовольствие сделать Тому что-либо приятное. Несмотря на свой юный возраст, она удивительно хорошо читала. Тонкий и музыкальный слух, яркое поэтическое воображение и врожденный инстинкт, заставлявший ее сразу чувствовать все прекрасное, придавали ее чтению необыкновенную глубину и проникновенность. Вначале она читала Тому Библию лишь из желания доставить удовольствие своему другу. Но вскоре Ева увлеклась этой книгой, дававшей богатую пищу ее горячему воображению.

Вся семья Сен-Клеров к этому периоду нашего повествования переселилась в свою виллу, расположенную на берегу озера Поншартрен. Летний зной прогнал из раскаленных и пыльных стен города всех, кто имел возможность найти себе приют на берегах озера, освеженных легким дыханием влажного ветра.

Вилла Сен-Клера была выстроена в виде коттеджа, какие встречаются в Восточной Индии. Она была окружена легкими бамбуковыми верандами, за которыми расстилался огромный парк и чудесный сад. Окна и двери большой гостиной выходили прямо в сад, благоухающий цветочным ароматом и наполненный редкими тропическими растениями. Затейливые тропинки, извиваясь, вели к озеру.

Пылающий золотом закат превращал весь горизонт в море огня, и богатство небесных красок отражалось в волнах. Вся поверхность озера казалась покрытой розоватыми или золотистыми полосами.

Том и Ева сидели на маленькой, поросшей мхом скамейке в беседке на берегу озера. Был воскресный день, и на их коленях лежала раскрытая книга. Ева читала вслух:

Я вижу стеклянное море,

Пылающее огнем…

— Дядя Том, — внезапно оборвав чтение, проговорила девочка, указывая на озеро. — Вот, вот оно!

— Что такое, мисс Ева?

— Разве ты не видишь? — прошептала она. — Вон там… — И она рукой указала туда, где хрустальные волны, поднимаясь и опускаясь, отражали небесные лучи. — Ты видишь, Том: это — стеклянное море, пылающее огнем.

— И правда, мисс Ева. В самом деле похоже…

— Дядя Том, — проговорила она неожиданно, — я скоро уйду от вас…

— Уйдете, мисс Ева? Куда же это?

Ева поднялась и протянула свои маленькие ручки в ту сторону, где низко над горизонтом опускалось солнце. Вечерний луч заиграл в золотистых прядках ее волос.

— Да, дядя Том, я уйду далеко, далеко… — повторила она. — Я скоро, скоро уйду.

Сердце Тома пронзила жестокая боль. Ему сразу же вспомнилось, сколько раз за последние полгода он замечал, как день ото дня маленькие ручки Евы становятся все тоньше, кожа делается все более прозрачной, а дыхание таким отрывистым и коротким. Он вспомнил, как быстро она теперь уставала и слабела, когда они играли в саду. Он слышал, как мисс Офелия говорила о кашле, который не поддается никаким лекарствам. Вот даже сейчас щеки ребенка горели лихорадочным огнем…

Беседа Тома и Евы была прервана мисс Офелией.

— Ева! Ева! Дорогая моя крошка, вот уж падает роса… Тебе нельзя оставаться в саду! — воскликнула она.

Ева и Том поспешили к дому.

Мисс Офелия прекрасно умела ходить за больными. Она давно уже уловила первые грозные признаки злого недуга. Она заметила, что легкий сухой кашель мучает Еву по утрам. Слишком яркая окраска щек девочки и лихорадочный блеск глаз также не ускользнули от ее внимания.

Мисс Офелия поделилась своими опасениями с Сен-Клером, но он беспечно ответил:

— Не каркайте, кузина! Терпеть этого не могу! Неужели вы не понимаете, что все это от роста? В такой период дети всегда становятся слабее.

— А кашель?

— Пустяки! Просто слегка простудилась.

— Увы, так началось у Элизы Джэмс, у Елены и Марии Сандерс…

— Вы так умудрены опытом, что достаточно ребенку кашлянуть или чихнуть, и вам уже мерещится несчастье и чуть ли не смерть! Прошу вас только об одном: смотрите за Евой, оберегайте ее от вечерней прохлады, не позволяйте много бегать, и все будет отлично.

Так говорил Сен-Клер, но в глубине его души затаилась тревога. Он изо дня в день с беспокойством следил за Евой, постоянно уверяя себя: «Ева здорова… Этот кашель — пустяки…» Он почти не отходил от нее. Чаще, чем прежде, брал он ее с собой на прогулки верхом, привозил новые укрепляющие лекарства. «Не то чтобы ребенку это нужно, — говаривал он, — но повредить ведь это не может».

Если его что-нибудь и беспокоило, то прежде всего ранняя и всевозрастающая зрелость душевных сил девочки. Случалось, что, не отдавая себе отчета, она делала такое глубокое замечание, что оно производило какое-то странное впечатление в ее устах. В такие минуты Сен-Клер прижимал к себе девочку, словно его объятия могли защитить ее и спасти от надвигающейся опасности. Его охватывало страстное желание не оставлять ее ни на мгновение, не отпускать от себя.

Ева всегда была добра, но сейчас в ее отношении к окружающим появилась какая-то трогательная заботливость. Она по-прежнему охотно играла с Топси и другими негритянскими ребятишками, но казалось, что она скорее наблюдает за их играми, чем участвует в них. Случалось, она полчаса по-детски забавлялась и смеялась над фокусами Топси, и вдруг словно облако пробегало по ее лицу, глаза заволакивались туманом, и мысли ее уходили куда-то далеко-далеко.

— Мама, — сказала она однажды, обращаясь к матери. — Почему мы не учим наших слуг читать?

— Что за вопрос? Это не принято!

— А почему не принято?

— Потому что это им ни к чему. Они от этого не станут лучше работать… а созданы они только на то, чтобы работать.

— Но ведь нужно же человеку уметь читать и писать!

— Пусть кто-нибудь читает им вслух.

— А ведь кузина Офелия научила же Топси читать!

— Научила. Но какой из этого вышел толк? Топси — самое отвратительное создание, какое мне только приходилось видеть.

— Или вот хотя бы наша бедная Мэмми… Она так любит своих детей, а написать им не может. И читать она не умеет. Что же она будет делать, когда я не смогу ей читать вслух?

Миссис Сен-Клер рылась в своих ящиках и ответила на слова дочери рассеянно:

— Ну, конечно, конечно, у тебя скоро будут другие заботы… Не станешь же ты всю жизнь читать вслух твоим неграм! Твое усердие, разумеется, очень похвально, я тоже иногда читала вслух неграм, когда была здорова… Но тебе пора подумать о своих туалетах, ты скоро будешь выезжать в свет, и у тебя не останется времени ни для чего другого. Погляди, вот драгоценности, которые я подарю тебе, когда ты начнешь выезжать. Они были на мне, когда я впервые отправилась на бал. Можешь мне поверить, девочка, я произвела настоящий фурор!

Ева взяла в руки шкатулку и вынула из нее бриллиантовое ожерелье. Большие задумчивые глаза ее на мгновение остановились на сверкающих камнях. Но мысли ее были далеко.

— О чем ты замечталась, девочка?

— Много ли денег стоит это ожерелье? — вдруг спросила Ева.

— Должно быть, много. Твой дед посылал за ним во Францию. Я думаю, что оно стоит чуть ли не целое состояние.

— Как хорошо, если бы эти бриллианты были моими и я могла бы с ними сделать все, что я захочу.

— Что бы ты сделала?

— Я продала бы их и купила ферму в свободных штатах… увезла бы туда всех наших негров и наняла бы учителей, которые научили бы их писать и читать.

Смех матери оборвал мечты Евы.

— Стала бы содержательницей пансиона для негров! Ха-ха-ха! Ты, может быть, научила бы их также играть на рояле и рисовать по бархату!

— О, я научила бы их многому, но прежде всего грамоте, — ответила девочка спокойным и решительным тоном. — Я знаю, мама, как им тяжело бывает оттого, что они не умеют ни читать, ни писать. Спроси у Тома и у многих других… Нет, их непременно нужно учить читать!

— Довольно, довольно, ты еще ребенок и ничего не понимаешь в этих вопросах. Кроме того, у меня от твоей болтовни разболелась голова.

У миссис Сен-Клер всегда бывала в запасе головная боль в тех случаях, когда разговор приходился ей не по вкусу.

Ева вышла из комнаты.

С этого дня она настойчиво принялась за обучение Мэмми чтению.