Вскоре после описанной сцены брат Сен-Клера, Альфред, приехал со своим сыном, мальчиком лет двенадцати, на несколько дней погостить в вилле у озера.

Трудно представить себе нечто более необычайное, чем эти два брата-близнеца, когда они бывали вместе. Природа, вместо того чтобы сделать их похожими, словно задалась целью создать их во всех отношениях совершенно отличными друг от друга. И все же в них было что-то общее.

Они любили, держась под руку, прогуливаться по аллеям сада: Огюстэн — голубоглазый, с золотистой шевелюрой, стройный и гибкий, и Альфред — темноволосый, с резко очерченным профилем, крепко сложенный. Они никогда и ни в чем не бывали согласны друг с другом, спорили по всякому поводу, но и не скучали вдвоем, словно контраст связывал их.

Энрик, старший сын Альфреда, был красивый черноглазый мальчик, полный огня и жизни. Он был очарован своей маленькой кузиной.

У Евы был любимый маленький, белый как снег пони, обладавший удивительно мягкой рысью и кротким нравом.

Однажды Том подвел пони к заднему крыльцу как раз в тот момент, когда туда подошел мальчик-мулат лет тринадцати, ведя под уздцы невысокую вороную арабскую лошадку, которую, не страшась расходов, выписали для Энрика.

Энрик был горд своим новым приобретением. Принимая из рук юного грума поводья, он внимательно оглядел лошадь, и лицо его потемнело от гнева.

— Что это, Додо, ленивый щенок?! — закричал он. — Ты опять не вычистил сегодня утром мою лошадь?

— Простите, мастер… — робко начал Додо. — Конь, верно, сейчас запылился…

— Молчать, наглая тварь! — крикнул Энрик, замахиваясь хлыстом. — Как ты смеешь раскрывать рот!

Грум был красивый мулат одного роста с Энриком. Вьющиеся волосы обрамляли высокий и благородный лоб. Глаза его при окрике Энрика сверкнули, и румянец залил щеки.

— Мастер Энрик… — попробовал он снова заговорить.

Не дав ему возможности оправдаться, Энрик стегнул его хлыстом по лицу, затем, схватив за плечо, швырнул наземь и продолжал стегать до тех пор, пока не выбился из сил.

— Пусть это послужит тебе уроком, как отвечать, когда я с тобой разговариваю! — сказал он. — А теперь отведи лошадь обратно и хорошенько вычисти ее!

— Молодой мастер, — сдержанно произнес Том, — я знаю, что он хотел сказать вам: конь молодой, горячий, выйдя из конюшни, он вывалялся в пыли. Я сам видел, как парень утром чистил лошадь…

— Молчи и жди, пока тебя спросят!

Круто повернувшись на каблуках, он направился к Еве, которая в амазонке стояла на ступеньках веранды.

— Мне очень жаль, кузина, что из-за этого болвана тебе пришлось дожидаться. Присядь пока… он сейчас вернется. Но что с тобой, Ева? Почему ты такая невеселая?

— Как вы могли так грубо, так жестоко поступить с бедным Додо? — воскликнула девочка.

— Грубо? Жестоко? — с искренним удивлением переспросил мальчик. — Что ты хочешь этим сказать, дорогая Ева?

— Я не желаю, чтобы вы называли меня «дорогая Ева»!

— Дорогая сестрица, ты, право, не знаешь Додо! С ним иначе никак не справиться. Он вечно лжет и обманывает! Его нужно обрывать на первом же слове и не позволять даже рот раскрыть! Так поступает и мой отец…

— Но дядя Том сказал, что Додо не виноват. А Том никогда не говорит неправды.

— В таком случае этот старый негр — редкое исключение среди своих сородичей. Додо лжет, едва начав говорить…

— Ты сам, обращаясь с ним таким образом, заставляешь его из страха лицемерить и лгать.

— Ева, ты так горячо заступаешься за Додо, что я, кажется, готов тебя приревновать!

— Но ведь ты избил его, а он ни в чем не был виноват!

— Ерунда! Пусть запишет в счет будущего. Следующий раз, когда он будет виновен, я не побью его! Додо всегда успеет заслужить порку. Но при тебе я больше не стану его бить, раз это тебя огорчает.

Объяснения Энрика не удовлетворили Еву. Но она поняла, что бесцельно продолжать разговор: ее кузен все равно не поймет ее чувств.

— На этот раз ты все сделал как надо, Додо, — снисходительно улыбаясь, произнес Энрик. — Подойди сюда и подержи лошадь мисс Евы, пока я подсажу ее в седло.

Додо подошел и встал около пони Евы. Лицо его выражало обиду, глаза были заплаканы.

Энрик с рыцарской любезностью подсадил Еву в седло и вложил в ее руки поводья.

Но Ева, не глядя на Энрика, склонилась к мулату.

— Ты славный мальчик, Додо, — произнесла она. — Благодарю тебя.

Пораженный ее голосом, Додо снизу вверх взглянул в это чудесное, кроткое личико. Он почувствовал, как слезы подступают к его глазам и кровь приливает к щекам.

— Сюда, Додо! — повелительно крикнул Энрик.

Додо бросился к нему и придержал лошадь, пока господин его вскакивал в седло.

— Вот тебе деньги, купи себе конфет! — Энрик бросил ему мелкую монету и, пришпорив коня, помчался вдогонку за Евой.

Оба брата Сен-Клер были свидетелями этой сцены. Грубость племянника возмутила Огюстэна, но он сдержался.

— Мне кажется, — произнес он с обычной иронией, — что перед нами яркий образец воспитания будущего республиканца!

— Энрик настоящий дьявол, когда в нем закипает кровь! — ответил Альфред.

— Ты, должно быть, считаешь это полезной школой для него? — довольно сухо спросил Огюстэн.

— Как бы я ни относился к этому, но помешать не в силах. Это не мальчишка, а ураган. Мать и я давно уже отступились от него. Но Додо — проходимец, и проучить его хлыстом только полезно.

— Разумеется, это поможет ему лучше усвоить первые строки республиканского катехизиса: все люди рождены свободными и равными.

— Фи, это одна из пресных глупостей, вывезенных из Франции. Давно пора эти сентиментальные бредни изъять из обращения!

— Вот именно, — многозначительно протянул Огюстэн.

— Для каждого из нас ясно, — продолжал Альфред, — что далеко не все люди рождаются свободными и равными. Ничего подобного! Я лично считаю, что в этой республиканской декларации — правды не более половины. Люди богатые, образованные, хорошо воспитанные, одним словом — цивилизованные должны пользоваться равными правами. Но чернь — ни в коем случае!

— Прекрасная мысль… особенно если удается удержать чернь в таком положении. Но во Франции настал и ее час.

— Потому-то и следует держать чернь в повиновении! Именно так я и намерен поступать, — произнес Альфред, с силой топнув ногой, словно желая кого-то придавить к земле.

— Тем страшнее чернь, когда она сбрасывает иго, — задумчиво проговорил Огюстэн. — Достаточно вспомнить Сан-Доминго.

— Ерунда! — решительно сказал Альфред. — В нашей стране мы сумеем предотвратить такие вспышки! Мы обязаны воспротивиться всей этой дурацкой болтовне о необходимости воспитания и образования для черни, которая сейчас стала такой модной. Низшие классы не должны получать образования. Это ясно как день!

— Но воспитание они все же получают, — заметил Огюстэн спокойно. — Весь вопрос — какое. Наша система — воспитывать их с помощью насилия и варварства. Мы порываем со всеми законами гуманности и стараемся превратить их в грубых животных. Если же им удастся одержать над нами верх — они именно так и поведут себя…

— В том-то и дело, что они не должны одержать верх!

— Правильно, — сказал Сен-Клер, — разведите пары до высшего напряжения, закройте предохранительный клапан и сядьте на него. Куда-то вы полетите!..

— Ничего, — возразил Альфред. — Поживем — увидим. Я, во всяком случае, готов безбоязненно сидеть на предохранительном клапане, пока котлы достаточно крепки и машина работает бесперебойно.

— Дворяне при дворе Людовика XVI думали примерно так же. Австрия и Пий IX придерживаются таких же взглядов, но в один прекрасный день вы все столкнетесь в воздухе, когда… котлы взорвутся.

— Время покажет! — со смехом бросил Альфред.

— Так вот я тебе говорю, — вскричал Огюстэн, — если в наше время что-либо можно предсказать с уверенностью, так это восстание масс и победу низших классов, которые станут высшими!

— Будет тебе, будет, Огюстэн! Это одна из очередных глупостей, которые проповедуют красные республиканцы. Черт возьми, ты настоящий уличный агитатор! Что касается меня, то я надеюсь умереть до того, как власть попадет в их грязные лапы.

— Грязные или нет, но эти руки будут управлять вами. Их очередь настанет! И у вас будут такие правители, каких вы сами сумели создать. Французское дворянство держало народ без штанов и дождалось правительства санкюлотов, то есть бесштанников! А Гаити…

— Ради создателя, Огюстэн! Хватит об этом Гаити! Гаитяне — не англосаксы, будь они англосаксами, все сложилось бы по-иному.

— Можешь не сомневаться, что если и у нас прозвучит набат, подобный тому, что прозвучал в Сан-Доминго, то в рядах восставших будут и те, в чьих жилах кровь белых отцов смешалась с жаркой материнской кровью. И все они: и негры, и мулаты — не допустят больше, чтобы их продавали, покупали, обращались с ними, как с живым товаром. Поверь мне, они восстанут! Должны восстать!

— Безумие! Вздор!

— О, это обычный ответ! — сказал Огюстэн.

— Нет, в самом деле, у тебя талант пропагандиста! — воскликнул Альфред смеясь. — Но не беспокойся о нас: наша власть обеспечена, сила в наших руках. — И, снова топнув ногой, он добавил: — Эта раса повержена наземь, и она никогда не поднимется.

Порукой этому наша энергия и упорство! И в общем, Огюстэн, наш спор ни к чему. Мы десятки раз бродили с тобой по этому пути и всегда попадали в тупик… Что ты скажешь по поводу партии в триктрак?

Братья поднялись на веранду и уселись за бамбуковым столиком, разложив перед собою доску для игры.

— Знаешь, Огюстэн, — снова заговорил Альфред, расставляя на доске шашки, — я бы на твоем месте сделал одну вещь…

— Так, так… Сразу узнаю тебя: ты обязательно должен что-то предпринять!

— Да нет, серьезно, сделай опыт: дай твоим неграм образование. Предоставь им возможность подняться!

И пренебрежительная улыбка скользнула по губам Альфреда.

— Дать им возможность подняться, когда они раздавлены гнетом социальной несправедливости! С таким же успехом можно бы взвалить на их плечи Этну и предложить им встать и пойти! Человеку в одиночку не под силу бороться с обществом, когда оно против него. Чтобы образование и воспитание дало настоящие результаты, оно должно быть делом государства или, во всяком случае, нужно, чтобы государство не ставило этому препятствий.

— Тебе бросать кости! — сказал Альфред.

Братья погрузились в игру, пока топот приближающихся к дому лошадей не отвлек их от этого занятия.

— Вот и дети возвращаются, — произнес Огюстэн. — Погляди, брат, видел ли ты что-нибудь прекраснее?

Двое подростков были действительно очаровательны. Энрик, с черными до блеска кудрями, сверкающим взором и радостной улыбкой, склонялся к своей прелестной кузине. Ева была в синей амазонке, того же цвета шапочка оттеняла ее золотистые волосы. Яркий румянец, загоревшийся на ее щеках от быстрой езды, еще больше подчеркивал прозрачную белизну ее кожи.

— Какая красавица, клянусь богом! — воскликнул Альфред. — Не одно сердце доведет она до отчаяния в своей жизни!

— До отчаяния… — повторил Сен-Клер голосом, в котором прозвучала неожиданная боль. — Один бог знает, как я этого страшусь…

И он сбежал вниз, чтобы принять дочь в свои объятия, когда она соскакивала с лошади.

— Ева, родная, ты не утомилась? — спросил он, крепко прижимая ее к своей груди.

— Нет, папа! — ответила девочка.

Но Сен-Клер чувствовал, как тяжело и порывисто она дышит, и тревога все больше и больше закрадывалась в его душу.

— Зачем ты ездишь так быстро, детка? — произнес он с укором. — Ведь ты знаешь, что тебе это вредно!

— Так весело было скакать, папочка! Мне так нравится.

Сен-Клер на руках отнес ее на кушетку.

— Энрик, — сказал он, поудобнее укладывая ее, — ты должен беречь Еву, ей нельзя так быстро ездить…

— Следующий раз я буду это помнить, — виновато ответил Энрик, усаживаясь подле кушетки.

Еве стало лучше. Оба брата снова уселись за игру, предоставив детей самим себе.

— Знаешь, Ева, — сказал Энрик, — мне очень грустно, что папа пробудет здесь всего два дня. Теперь так долго не придется увидеться с тобой! Если б я остался здесь, я постарался бы быть добрым, не бить больше Додо. Мне не хочется причинять ему боль, но я такой вспыльчивый… Поверь, я вовсе не так уж скверно обращаюсь с ним… иногда даю ему деньги на леденцы и одеваю его хорошо, ты ведь видела? В общем, он даже счастлив.

— А был бы ты, Энрик, счастлив, если б около тебя не было никого, кто бы любил тебя?

— Я? Нет, конечно.

— Но ведь ты отнял Додо от тех, кто его любил, и теперь он не видит ни любви, ни ласки… А этого ты ничем не можешь ему возместить!

— Да, в самом деле, не могу… Не могу же я любить его? Да и никто не может!

— Почему не можешь?

— Любить Додо? Я просто не понимаю тебя, Ева! Он мне нравится… но любить! Да неужели ты любишь своих негров?

— Конечно, люблю.

— Какая чепуха!

Ева ничего не ответила, но ее устремленные вдаль глаза налились слезами.

— Ну, тогда, — проговорила она, — люби Додо ради меня, Энрик. И будь добр к нему.

— Ради тебя я готов полюбить хоть весь свет! — воскликнул мальчик. — Ведь ты самое чудесное создание, какое я видел в своей жизни!

— Меня очень радует твое обещание, Энрик, — сказала Ева, повеселев. — Надеюсь, ты сдержишь его.

Обеденный колокол прервал их разговор.