Спальня Евы была большая и светлая. Как и все остальные комнаты в доме, она выходила на веранду и сообщалась со спальней ее родителей и с комнатой мисс Офелии.

Сен-Клер обставил комнату дочери в соответствии со вкусом ее обитательницы. Окна были затянуты белой и розовой кисеей. По кайме ковра были вытканы листья и розовые бутоны, в центре была изображена охапка распустившихся роз. Кровать, стулья и кушетки были из бамбука, причудливой и приятной формы. У изголовья кровати, на алебастровой колонке, возвышалась изящная статуэтка с миртовым венком в руках. К венку был прикреплен розовый кисейный полог, предохранявший от москитов, — вещь, необходимая в этих краях. Прелестные бамбуковые кушетки были устланы розовыми шелковыми подушками. Середину комнаты занимал стол, на котором стояла белая мраморная ваза, высеченная в форме лилии, окруженной бутонами. Она всегда была наполнена цветами. На этом же столе лежали книги Евы и стоял письменный прибор из резной слоновой кости.

На полочке камина стояли две мраморные вазы, которые Том ежедневно наполнял свежими цветами. На стенах висело несколько хороших картин, изображавших детей в различных позах. Одним словом, все было убрано так, чтобы глаз мог в любую минуту остановиться на предмете, вызывающем только светлые и радостные мысли.

Улучшение здоровья, придававшее девочке в течение нескольких последних дней силы, оказалось обманчивым. Все реже и реже слышался шум ее легких шагов на веранде. Зато чаще можно было ее видеть лежащей в шезлонге у открытого окна. Взор ее глубоких, задумчивых глаз был устремлен на озеро, воды которого мерно колыхались.

Как-то после полудня Ева лежала у окна, полураскрыв книгу. Ее прозрачные пальцы рассеянно перелистывали страницы.

Внезапно до нее донесся раздраженный голос матери, в котором звучали визгливые ноты.

— Что это такое? Как ты смеешь! Ты оборвала все мои цветы! — кричала миссис Сен-Клер.

Ева услышала хлесткий звук пощечины.

— Но, мэ-эм, это для мисс Евы! — послышался ответ, и Ева узнала голос Топси.

— «Для мисс Евы»! Оправдание, нечего сказать! Очень ей нужны твои цветы! Вон отсюда, чумазая ты дрянь!

Ева быстро поднялась с кресла и вышла на веранду.

— О мама! Мне так нужны эти цветы! — с волнением проговорила она. — Дайте их мне.

— К чему? Твоя комната и так полна цветов!

— А мне все мало! Топси, дай сюда цветы!

Топси, стоявшая, печально опустив голову, подошла к Еве и протянула ей цветы, взглянув на нее робким и застенчивым взглядом.

— Какой прелестный букет! — сказала Ева, перебирая ярко-красную герань и белые японские розы с блестящими, словно лакированными листьями. — Ты просто мастерица делать букеты. Погляди, вон та ваза пустая… Я хотела бы, чтобы ты каждый день приносила и ставила в нее свежие цветы.

Топси сразу повеселела.

— Новый каприз! — произнесла миссис Сен-Клер. — Зачем это тебе?

— Оставь, мама, неужели ты против того, чтобы Топси приносила мне цветы? Скажи, неужели против?

— Как хочешь, дорогая, как хочешь! Топси! Ты слышала, что сказала мисс Ева? Исполни ее желание!

Топси поклонилась и, опустив глаза, медленно удалилась. Ева заметила, как по ее черной щеке скатилась слеза.

— Вот видишь, мама, я знала, что Топси хотела доставить мне удовольствие.

— Глупости! Она стремится делать одни только гадости. Она знает, что нельзя трогать цветы, и нарочно трогает. Вот и все! Но если тебе это нравится — пусть!

Ева, утомленная, снова легла на кушетку.

— Мама, — проговорила она после некоторого молчания, — мне хотелось бы обрезать мои волосы.

— Зачем?

— Я хочу подарить их на память моим друзьям… пока я могу это сделать сама. Пожалуйста, попроси кузину обрезать их.

Мари позвала мисс Офелию. Когда она вошла, девочка, встряхнув свои длинные темно-золотистые косы так, что они рассыпались у нее по плечам, весело сказала:

— Подойдите сюда, кузина, и остригите овечку!

— Что это такое? — воскликнул Сен-Клер, неожиданно входя в комнату.

— Папа, я попросила кузину отрезать часть моих волос. Их слишком много у меня, и от их тяжести болит голова. Потом, мне хочется несколько прядок подарить…

— Только осторожно, кузина! — взмолился Сен-Клер. — Срезайте сзади, там не так будет заметно. Локоны Евы — моя гордость!

— О папочка! — с грустью сказала девочка.

Затем она движением руки подозвала отца.

Сен-Клер сел возле нее.

— Папа, — сказала она, — я слабею с каждым днем. Я знаю, что меня скоро не станет… Мне хотелось бы поговорить с тобой… откладывать дальше нельзя. Поговорим сейчас?

— Хорошо, дорогая моя, — прошептал Сен-Клер, одной рукой закрывая глаза, а другой сжимая руку дочери.

— Я хочу, чтобы сюда собрались все наши домашние. Я должна кое-что сказать им…

— Хорошо, — глухо произнес Сен-Клер.

Мисс Офелия созвала слуг, и скоро все собрались в комнате Евы.

Ева лежала, откинувшись на подушки. Распустившиеся волосы рассыпались по ее плечам. Лихорадочный румянец резко выделялся на прозрачно-бледном лице. Большие грустные глаза задумчиво остановились на каждом из присутствующих.

В комнате царило глубокое молчание. Все казались опечаленными тяжелым предчувствием. Женщины закрывали лица передниками.

— Я просила вас прийти, друзья мои, — заговорила Ева, приподнимаясь, — потому что я всех вас люблю и мне хочется кое-что сказать вам на прощание…

Ее прервали вздохи, плач и жалобные причитания, раздавшиеся со всех сторон.

Она немного помолчала и затем продолжала с такой торжественной серьезностью, которая заставила всех замолкнуть:

— Я знаю, что вы меня тоже любите…

— О да, да! Все! Дорогая, маленькая мисс! — почти разом сорвалось со всех уст.

— Я знаю это, чувствую всем сердцем, — продолжала девочка. — Все вы до единого были добры ко мне. И мне хочется кое-что подарить вам, что заставит вас вспомнить обо мне. Каждому из вас я дам по одному своему локону…

Невозможно описать эту сцену: плача и рыдая, слуги окружили Еву, получая из ее рук последний знак любви.

Мисс Офелия, опасавшаяся слишком сильного впечатления, которое эта сцена должна была произвести на больную, постепенно одного за другим выпроваживала всех слуг. Остались только Том и Мэмми.

— Дядя Том, — сказала Ева, — вот этот самый красивый локон я оставила для тебя… А ты, милая, добрая, ласковая моя Мэмми, — произнесла она, в порыве нежности обхватив шею негритянки, — я знаю, тебе будет трудно расстаться со мной…

— О мисс Ева, мисс Ева! Как же я буду жить без вас? — пролепетала преданная женщина и разразилась бурными рыданиями.

Мисс Офелия мягко выпроводила Тома и Мэмми на веранду. Она повернулась к кровати, полагая, что уже больше никого не осталось в комнате, и неожиданно увидела Топси.

— Откуда ты взялась, гадкая девчонка? — резко спросила она.

— Я была здесь, — проговорила Топси, утирая глаза. — О мисс Ева! Я была такая злая… Но неужели вы мне ничего не дадите?

— Что ты, что ты, бедная моя Топси! — тихо сказала Ева. — Я и тебе тоже дам локон. Каждый раз, когда ты взглянешь на него, ты вспомнишь, что я тебя любила и желала тебе добра…

— О мисс Ева!.. — Топси закрыла лицо передником.

Мисс Офелия молча увела ее из комнаты. Когда они ушли, Ева тихо коснулась руки отца.

— Папа…

Сен-Клер вздрогнул.

— Дорогой мой папа, — повторила Ева.

— Нет, нет, не могу! — почти вскрикнул Сен-Клер, поднимаясь с кресла. — Мне не вынести этой муки! Небо слишком жестоко поразило меня!

В голосе его послышалась нестерпимая горечь.

— Папа, — воскликнула Ева, — ты разрываешь мне сердце! — Она бросилась отцу на шею и так горько разрыдалась, что перепугала всех.

— Ева, маленькая моя, успокойся, успокойся! — повторял Сен-Клер. — Не огорчайся, не плачь… Видишь, я уже успокоился…

Девочка прильнула к груди отца, и он, склонившись, старался утешить ее ласковыми словами.

Мари поднялась и выбежала из комнаты.

— Ты мне не подарила локона, — произнес Сен-Клер с печальной укоризной.

— Вот все эти для тебя и для мамы, — сказала Ева, тряхнув головой. — И доброй кузине Офелии вы тоже дайте… Но этим бедным, несчастным людям я хотела подарить мои локоны сама, чтобы о них потом не забыли.

Ева быстро угасала. Нельзя было больше обманывать себя, надеяться. Ее спальня превратилась в комнату тяжело больной. Днем и ночью мисс Офелия неутомимо выполняла обязанности внимательной сиделки. Только теперь, в эти горестные дни, Сен-Клеры могли оценить ее по достоинству. У нее были такие необыкновенно ловкие руки, такой внимательный глаз! У нее была ясная голова, и она никогда не терялась, ничего не забывала, ничем не пренебрегала, не ошибалась. Если раньше многие, пожимая плечами, посмеивались над ее странностями и смешными привычками, так сильно отличавшимися от беззаботной лени южан, то теперь им пришлось признать, что в данной обстановке она оказывалась самым нужным и ценным человеком.

Том много времени проводил с Евой. Нервы девочки были возбуждены. Ее успокаивало, когда ее носили на руках по комнате, и Том был счастлив, что мог, уложив девочку на подушку, носить ее по веранде. Если освежающий ветерок дул со стороны озера и Ева чувствовала себя лучше, он выходил с нею в сад и прохаживался, держа ее на руках, в тени апельсиновых деревьев или же усаживался где-нибудь и пел ей старинные песни.

Иногда ее носил Сен-Клер, но он был менее силен, чем Том, и быстро уставал. Тогда Ева говорила ему:

— Папа, пусть Том поносит меня… это его не утомляет.

Но не один Том стремился хоть что-нибудь сделать для больной. Все слуги были полны тем же желанием, и каждый в меру своих сил и умения что-нибудь делал для Евы.

Сердце бедной Мэмми рвалось к ее дорогой маленькой хозяйке, но у нее не было случая услужить ей. Миссис Сен-Клер объявила, что она совершенно лишилась сна. При ее характере было вполне понятно, что она не давала спать никому из окружающих. Раз двадцать за ночь она заставляла Мэмми подниматься и растирать ей ноги, освежать лоб холодной водой или отыскивать завалившийся куда-нибудь носовой платок, посылала ее посмотреть, что означает шорох в комнате Евы, опустить занавеску, так как слишком много света, или раздвинуть полог, так как ей темно. Если же днем Мэмми пыталась урвать хоть минуту, чтобы поухаживать за своей любимицей, Мари изыскивала тысячу способов занять ее своей собственной особой.

Только украдкой удавалось Мэмми взглянуть на больную, шепнуть ей ласковое слово.

Том был единственным из всех, кого девочка посвящала в свои мысли. Она говорила ему то, что не решалась сказать отцу из опасения огорчить его.

Том не ночевал больше у себя в комнате. Все ночи он проводил на веранде, у дверей Евы, чтобы сразу отозваться на малейший зов.

— Том, — произнесла мисс Офелия, застав его однажды ночью на веранде, — что за странная привычка спать на полу! Мне казалось, что вы любите порядок и спите в кровати, как все порядочные люди…

— Так оно и есть, мисс Офелия, но сейчас…

— Что сейчас?

— Сейчас надо быть наготове… Только тише, чтобы не услышал мастер Сен-Клер.

— Я вас не понимаю, Том.

— Я жду каждую ночь… Если что случится…

— Почему это приходит вам на ум, Том? Разве мисс Ева говорила вам, что ей хуже?

— Нет, но сегодня утром она сказала, что час ее приближается…

Разговор этот между Томом и мисс Офелией происходил около одиннадцати часов вечера, в то время, когда, закончив все приготовления к ночи, мисс Офелия собиралась задвинуть засов у наружной двери.

Мисс Офелия не была ни чересчур впечатлительна, ни чрезмерно нервна, но взволнованная торжественность, с которой Том произнес эти слова, поразила ее. Ева весь этот день была как-то необычайно весела и оживленна. Она долго сидела в кровати, разглядывая всякие безделушки и называя тех из своих друзей, которым они должны быть подарены. Она была бодрее, разговорчивей. Вечером, глядя на нее, отец заметил, что еще ни разу за все время болезни ей не было так хорошо, и, поцеловав ее перед уходом, тихо сказал, обращаясь к Офелии:

— Кто знает, кузина, может быть, нам еще удастся спасти ее… Еве, безусловно, стало лучше…

В этот вечер, впервые за последние недели, он вышел из ее комнаты с более легким сердцем.

Мисс Офелия решила провести эту ночь подле больной. Около полуночи она уловила то, что опытные сиделки называют «переменой». Отворилась дверь на веранду, и Том, бывший все время наготове, в одно мгновение вскочил на ноги.

— Врача, Том! Не теряйте ни минуты!

Затем она прошла в комнату Сен-Клера и постучала:

— Огюстэн, пойдите сюда!

Слова эти упали на сердце Сен-Клера, как комья земли на крышку гроба. В одно мгновенье очутился он у постели Евы, склонился над нею.

Что увидел он, от чего замерло его сердце и остановилось дыхание? Почему не обменялся он ни словом с Офелией?

Те, которым приходилось видеть это выражение на любимом лице, навсегда запомнили это нечто неописуемое, убивающее надежду, не оставляющее сомнений, что любимое существо уже не принадлежит вам…

Не было на лице Евы зловещей печати. Наоборот: на нем отражалось несказанное спокойствие.

Они стояли перед девочкой, не сводя с нее глаз, в таком глубоком молчании, что даже стук маятника казался назойливо шумным.

Вскоре появился врач, сопровождаемый Томом.

Войдя в комнату, Том бросил взгляд на постель и остановился, не произнеся ни слова.

— Когда наступила эта перемена? — прошептал врач, склонившись к уху Офелии.

— Около полуночи.

Мари, разбуженная приездом врача, показалась в соседней комнате.

— Огюстэн, кузина, что случилось? — пролепетала она.

— Тише, — хрипло проговорил Сен-Клер, — она умирает…

Услышав это страшное слово, Мэмми бросилась будить слуг. Вскоре весь дом был на ногах. Зажглись огни, послышался шорох шагов. Встревоженные лица мелькали за перилами веранды. В дверь заглядывали люди, глаза которых были полны слез.

Сен-Клер ничего не слышал и не видел, кроме лица своей дочери.

— О господи, — шептал он. — Если бы она еще на мгновение пришла в себя, если б произнесла хоть слово! — Склонившись к ней, он позвал ее: — Ева, любимая моя!

Большие синие глаза раскрылись, улыбка скользнула по ее губам. Она попыталась приподнять голову и что-то сказать.

— Ты узнаешь меня, Ева?

— Дорогой папа…

Сделав последнее усилие, она обвила его шею руками.

Затем руки ослабели, упали. Сен-Клер приподнял ее головку и увидел, как по лицу пробежала судорога смерти.

Девочка упала назад на подушки, задыхающаяся, потерявшая последние силы. Глаза ее время от времени еще раскрывались и неподвижно глядели куда-то вверх.

— Ева… — с нежностью проговорил Сен-Клер.

Она не отозвалась.

— Ева, — повторил он, — дитя мое… Скажи нам что-нибудь… скажи, Ева!

Улыбка осветила ее лицо. Она вздохнула и вытянулась.