Часто рассказывают об отчаянии негров, которые теряют доброго хозяина. Удивляться тут нечему. Нет на свете существа более несчастного и заслуживающего большего сострадания, чем раб при таких обстоятельствах. Ребенок, потерявший отца, может рассчитывать на защиту закона, на поддержку со стороны друзей умершего. Он что-то представляет собой, на что-то может надеяться. Он занимает какое-то положение, имеет какие-то права. Раб — ничто! Закон не признает за ним никаких прав. Это — товар. Если когда-либо за ним признавали право на какие-то человеческие желания и потребности, он был обязан этим лишь доброй воле своего хозяина. Не стало хозяина — и все идет прахом.

Невелико число тех, кто своей неограниченной и безответственной властью умеет пользоваться человечно. Это известно всем, а рабу — лучше всех. Девяносто девять шансов за то, чтобы попасть в руки жестокого и деспотичного хозяина. Один шанс — встретить хозяина доброго и справедливого. Смерть доброго хозяина приходится долго и тяжко оплакивать.

Отчаяние и ужас охватили дом, когда скончался Сен-Клер. Он был скошен смертью в расцвете сил. У Мари, пока длилась агония ее супруга, обморок следовал за обмороком, и тот, с кем она была связана узами брака, покинул ее навсегда, не обменявшись с нею даже единым прощальным словом.

Мисс Офелия, со свойственной ей выдержкой и силой воли, до последней минуты не покидала своего кузена. Все внимание свое она сосредоточила на том, чтобы предупредить малейшее его желание и сделать все необходимое для него.

Том также не отходил от постели умирающего.

Он был полон мыслями о безвременной кончине Сен-Клера и, отдавая последний долг праху своего господина, не задумывался над тем, что эта нежданная смерть обрекает на рабство, от которого ему уже не найти избавления.

Похороны были обставлены со всей подобающей пышностью: торжественные лица и молитвы, креп и черные драпировки…

Затем холодные, мутные волны повседневной жизни потекли по своему обычному руслу. Вскоре перед всеми встал печальный вопрос: что же делать дальше?

Этот вопрос задавала себе и Мари, которая, сидя в длинном траурном одеянии среди своих встревоженных рабов, рассматривала образцы крепа и всевозможных черных тканей.

Этот же вопрос задавала себе и мисс Офелия, помыслы которой уже устремлялись к ее дому на Севере.

Этот вопрос с ужасом задавали себе и невольники, хорошо знавшие жестокий и бесчувственный нрав госпожи, в руках которой они теперь находились. Всем было известно, что снисходительность, до сих пор проявлявшаяся по отношению к ним, зависела не от хозяйки, а от хозяина, и что теперь, когда его не стало, ничто уже не оградит их от тирании этой женщины, которую горе еще более ожесточило.

Прошло недели две после похорон. Мисс Офелия работала у себя в комнате. Раздался робкий стук в дверь: вошла Роза, хорошенькая маленькая квартеронка, о которой мы уже неоднократно упоминали. Волосы ее были растрепаны, а глаза вспухли от слез.

— О мисс Фили! — воскликнула она, падая на колени и хватаясь за складки платья Офелии. — Пойдите, пойдите к госпоже, заступитесь за меня! О, горе мне, горе! Она хочет отправить меня в исправительный дом, чтобы меня там выпороли… Вот, посмотрите! — И она протянула мисс Офелии какую-то бумажку.

Это был приказ, написанный нежной и белой ручкой Мари и адресованный содержателю дома для бичевания рабов с требованием нанести предъявительнице пятнадцать ударов кнутом.

— Что ты натворила? — спросила мисс Офелия.

— Вы ведь знаете, мисс Фили, у меня такой скверный характер… Я, конечно, виновата. Я примеряла миссис Мари платье… Она дала мне пощечину. Я не удержалась и сказала… Я была невежлива… Она объявила, что сумеет справиться со мной и раз навсегда отучит слишком высоко поднимать голову. И она написала вот это и приказала отнести. Лучше уж меня убили бы на месте!

Мисс Офелия сидела, в нерешительности держа бумажку в руках.

— Видите, мисс Фили, — продолжала между тем Роза срывающимся голосом, — я не кнута боюсь… если бы секли меня вы или миссис Мари… Но ведь пороть меня будет мужчина, да еще такой ужасный! О мисс Фили, стыд, стыд-то какой!

Мисс Офелии и до этого было известно, что существовал общепринятый обычай посылать женщин и даже молодых девушек в специальные заведения, где их пороли мужчины, достаточно подлые и гнусные, чтобы заниматься таким ремеслом. Поэтому, когда к ней прибежала Роза, в душе мисс Офелии вспыхнуло чувство оскорбленной женской чести. Но, как всегда, осторожная и умеющая владеть собой, она сдержалась.

— Побудь здесь, дитя мое, — сказала она внешне спокойно, скомкав в руке бумажку, — я попробую поговорить с твоей госпожой.

— Позор! Возмутительно, чудовищно! — шептала она, направляясь в комнату Мари.

Она застала Мари сидящей в глубоком кресле. Мэмми расчесывала ей волосы, Джэн растирала ноги.

— Как вы чувствуете себя сегодня? — спросила мисс Офелия.

Глубокий вздох, глаза полузакрылись — таков был первый ответ Мари.

— О, я и сама не знаю, кузина, — томно произнесла она спустя несколько мгновений. — Не хуже, чем мне вообще дано себя чувствовать… — И она вытерла глаза батистовым платочком с черной каймой в палец шириной.

— Я зашла к вам, — начала мисс Офелия с тем легким и сухим покашливанием, которое нередко служит предисловием к затруднительному разговору, — я зашла к вам поговорить об этой несчастной Розе…

Глаза Мари широко раскрылись, кровь залила ее бледные щеки, и она резким тоном произнесла:

— Не понимаю! В чем дело?

— Она раскаивается в своем проступке.

— Неужели? Она еще не так будет раскаиваться! Слишком долго я терпела наглость этой твари.

— Но не можете ли вы наказать ее как-нибудь по-другому? Не так позорно?

— Наоборот! Чем позорнее, тем лучше! Этого-то я и хочу. Всю жизнь она кичилась тем, какая она хрупкая, нежная, гордилась своей смазливой физиономией и господскими манерами. Она, в конце концов, совершенно забыла, кто она такая. Я дам ей такой урок, который сразу сломит ее гордость!

— Но, кузина, если вы уничтожите у молодой девушки чувство стыдливости, вы тем самым развратите ее…

— Стыдливость? — воскликнула Мари, презрительно засмеявшись. — Подходящее слово, нечего сказать, для такой твари! Я заставлю ее понять, что она, несмотря на все свои ужимки, ничем не лучше любой потаскушки, которая в лохмотьях шатается по улицам… Не посмеет она больше задирать передо мной нос!

— Я уверена, что потом вы пожалеете об этой жестокости, — все еще сдерживаясь, проговорила мисс Офелия.

— Хотела бы я знать, в чем здесь жестокость! — воскликнула Мари. — Я приказала нанести ей всего пятнадцать ударов и добавила, чтобы ее били не слишком сильно. Какая же тут жестокость?

— Вы не видите здесь жестокости? Так будьте уверены: любая молодая девушка предпочтет смерть такому наказанию.

— Возможно, но только девушка, обладающая вашей чувствительностью. Эти твари к таким вещам привыкли. Нет другого способа справиться с ними. Дайте им только волю, и они так зазнаются, что с ними не будет никакого сладу. Это и случилось с моими рабами. Но теперь я уже начинаю с ними справляться по-своему, и пусть они знают, что им грозит порка, если они не изменят своего поведения.

Мари угрожающим взглядом обвела комнату. Джэн вздрогнула, склонив голову, словно понимая, что эта угроза относится и к ней. Мисс Офелия стояла с таким видом, будто проглотила какую-то смесь, готовую вот-вот взорваться. Казалось, она не выдержит, но, понимая всю бесцельность спора с Мари, она постаралась овладеть собой и молча вышла из комнаты.

Как ни тяжело это было, но мисс Офелии предстояло сообщить Розе, что ничего не удалось сделать для облегчения ее участи.

Не прошло и минуты, как вошел слуга и заявил, что хозяйка приказала немедленно отвести Розу в помещение для порки, и ее потащили туда, невзирая на слезы и сопротивление.

Несколько дней спустя Том, задумавшись, стоял на веранде. К нему подошел Адольф, который со дня смерти своего хозяина находился в страшно подавленном состоянии. Адольф хорошо знал, что хозяйка терпеть его не может, но при жизни хозяина он не обращал на это внимания. Зато теперь он трепетал от страха, не зная, что его ожидает.

Мари уже несколько раз совещалась со своим поверенным. Посоветовавшись еще с братом своего мужа, она решила продать дом и всех рабов, оставив только тех, кто принадлежал ей лично: их она предполагала увезти с собой на плантацию своего отца.

— Знаешь ли ты, Том, — сказал Адольф, — что всех нас собираются продать?

— Кто тебе сказал?

— Я спрятался за портьерой, когда хозяйка беседовала со своим поверенным. Через несколько дней нас всех отправят на аукцион.

— Да исполнится воля всевышнего, — сказал Том, скрестив на груди руки и глубоко вздохнув.

— Никогда уж нам не найти такого хозяина! — робко проговорил Адольф. — Но уж лучше быть проданным, чем оставаться у нашей госпожи.

Том отвернулся, сердце его было полно тоской. Надежда на свободу, смутная мечта о свидании с женой и детьми, картина встречи с ними возникали перед ним так, как моряку на идущем ко дну корабле мерещатся острый шпиль церкви и близкие сердцу крыши родной деревни.

Том крепче прижал руки к груди, стараясь подавить подступающие к горлу слезы и найти утешение в молитве; но чем настойчивее он заставлял себя повторять: «Господи, да будет воля твоя!» — тем мучительнее становилось его отчаяние, тем сильнее он жаждал свободы.

Он отправился к мисс Офелии, которая после смерти Евы особенно сердечно относилась к нему.

— Мисс Фили, — сказал он, — мистер Сен-Клер обещал отпустить меня на свободу. Он даже предпринял кое-какие шаги для этого. И вот я хотел попросить вас быть такой доброй и поговорить с хозяйкой… Может быть, хозяйка доведет до конца… раз мистер Сен-Клер желал этого…

— Я поговорю с нею, Том. Но если это зависит от миссис Сен-Клер, у меня мало надежды на успех… Попытаться я все же попытаюсь.

Разговор этот произошел через несколько дней после истории с Розой и в то время, как мисс Офелия деятельно готовилась к отъезду.

Подумав хорошенько, мисс Офелия пришла к заключению, что при своем первом разговоре с Мари она проявила чрезмерную горячность, и решила на этот раз быть возможно сдержаннее и уступчивее. Собравшись с духом, она взяла свое вязанье и направилась в комнату Мари с твердым намерением быть как можно любезнее и вести переговоры о Томе со всей дипломатической ловкостью, на какую только была способна.

Мари лежала, вытянувшись на кушетке. Джэн, ходившая в город по ее поручению, раскладывала перед ней образчики темных материй.

— Вот это как раз то, что подошло бы мне, — произнесла Мари. — Но я не уверена, что это годится для траура.

— Как же, миссис, — поспешила ответить Джэн. — Разумеется, подойдет! Вдова генерала Добернон носила платье из такой же материи прошлым летом после смерти своего мужа, и как это ей было к лицу!

— А вы какого мнения, мисс Офелия?

— Это целиком зависит от моды, и вы больше знаете в этом толк, чем я.

— Дело в том, — сказала Мари, — что мне просто нечего надеть. На будущей неделе я уезжаю. Нужно на чем-нибудь остановиться.

— Вот как? Вы так скоро уезжаете?

— Да, брат Сен-Клера писал мне. Он того же мнения, что и мой поверенный: нужно немедленно продать мебель и рабов. Что же касается дома, то лучше подождать подходящего случая.

— Мне хотелось бы поговорить с вами по одному вопросу, — начала мисс Офелия. — Огюстэн обещал Тому отпустить его на волю. Он начал даже хлопотать об этом. Надеюсь, что вы доведете это дело до конца.

— Я этого, разумеется, не сделаю, — резко возразила Мари. — Том — один из лучших наших рабов, и стоит он дороже всех. Нет, нет! Да и на что ему нужна свобода? Ему гораздо лучше в том положении, в каком он находится.

— Но Огюстэн обещал ему свободу, и Том надеется, что его отпустят домой.

— Господи боже мой! Ну, конечно, все они желают, чтобы их отпустили! Уж такая это порода — вечно всем недовольны и всегда желают того, чего у них нет! Да я принципиально, при всех условиях, против освобождения негров! Пока вы держите негра в рабстве — он работает и ведет себя прилично; отпустите его — и он сразу обленится, бросит работать, начнет пьянствовать… станет преступником! У меня перед глазами была сотня примеров. Нет никакого смысла освобождать их!

— Но Том, он такой работящий, такой преданный…

— Не к чему мне об этом говорить! Я видела сотни таких, как он. Он хорош, пока знает, что он раб. Вот и все.

— Но если вы продадите его… если он попадет в руки к дурному хозяину?

— Глупости! Один шанс против ста, чтобы хороший парень попал к дурному хозяину. Хозяева гораздо лучше, чем о них принято говорить. Я родилась и выросла на Юге. Мне никогда не приходилось встречать хозяина, который бы плохо обращался со своими рабами. В этом отношении я вполне спокойна.

— Пусть так, — с твердостью произнесла мисс Офелия, — но я знаю, что одним из последних желаний вашего мужа было отпустить Тома на волю. Он дал обещание сделать это у смертного одра нашей дорогой маленькой Евы… и я никак не думала, что вы пойдете наперекор…

Мари при этих словах закрыла лицо платком и, рыдая, поднесла к носу флакон с нюхательной солью.

— Все, все против меня! — заныла она. — Никто не щадит меня. Я никак не подумала бы, что вы так безжалостно напомните мне о моих бедных умерших. Это так жестоко, так жестоко… Никто меня не жалеет! О, как я несчастна! У меня была единственная дочь — я потеряла ее! У меня был муж, который вполне подходил мне, и мужа тоже уносит смерть! А вы так бессердечны, что напоминаете мне о них, хотя знаете, что эти воспоминания меня убивают… Да, конечно, у вас были добрые намерения, но вы поступили неосторожно, очень неосторожно!

И Мари, рыдая, позвала Мэмми, чтобы та распахнула окно, подала бы ей флакон с камфарой.

Воспользовавшись начавшейся суматохой, мисс Офелия вернулась к себе. Она понимала, что все ее старания напрасны. У Мари всегда был наготове неистощимый запас нервных припадков и обмороков. К ним она теперь прибегала всякий раз, лишь только мисс Офелия пыталась упомянуть о предсмертных желаниях ее мужа или Евы. Мисс Офелия прибегла к единственному выходу, остававшемуся ей: она написала миссис Шельби письмо, в котором, рассказав о несчастии, постигшем Тома, просила прийти ему на помощь и прислать как можно скорее деньги на его выкуп.