Склад невольников! Одно это выражение, возможно, вызовет перед глазами некоторых из наших читателей страшную картину. Им будет мерещиться какое-то мрачное подобие ада, лишенное воздуха и света.

Но нет, наивный читатель! В наши дни люди научились совершать преступления с большой ловкостью, без шума и так, чтобы не оскорблять зрения и слуха утонченных зрителей. Человеческий товар высоко ценится на рынке. Поэтому принимают меры, чтобы он был достаточно упитан, прилично одет, чтобы за ним был хороший уход и с ним хорошо обращались. Тогда он появится на рынке в таком виде, который произведет наиболее выгодное впечатление. Склад невольников в Новом Орлеане ничем не отличается по внешнему виду от любого другого дома. Он содержится в чистоте. Только с наружной стороны на каком-то подобии крытой галереи ежедневно можно видеть выставленных напоказ мужчин, женщин и детей — образцы товара, имеющегося в продаже на том складе.

Вас учтиво приглашают войти и осмотреть товар. Вам сообщают, что вы найдете здесь большой выбор мужей, жен, братьев, сестер, отцов, матерей и малолетних детей, которых вы можете приобрести вместе или порознь, в полной зависимости от желания покупателя. Человека продают, закладывают, отдают внаем, обменивают в случае надобности на бакалейные товары или на любые другие, как пожелает торговец или как того потребуют его коммерческие интересы.

Дня через два после разговора между мисс Офелией и миссис Сен-Клер Том, Адольф и еще с полдюжины невольников, принадлежавших мистеру Сен-Клеру, были поручены вниманию и заботам некоего мистера Скеггса, содержателя склада невольников по улице Н*** в Новом Орлеане. Предполагалось, что они будут поставлены на аукцион на следующий день.

У Тома, как и у некоторых других рабов, был с собою сундучок с его личными вещами.

Вновь прибывших рабов поместили на ночь в длинной комнате, где находилось уже много мужчин самого различного возраста, роста и оттенков кожи. Весь вечер оттуда доносились взрывы хохота.

— Ага, отлично! Продолжайте, ребята! Продолжайте! — произнес мистер Скеггс, входя в помещение. — У меня неграм всегда весело… О господи! Да это Сэмбо производит такой шум!

Сэмбо был долговязый негр с подвижным лицом, веселивший остальных своими шутками.

Легко себе представить, что Том не был расположен разделять общее веселье. Он выбрал место подальше от шумной компании, собравшейся вокруг Сэмбо, и уселся на свой сундучок, прислонившись головой к стене.

Торговцы людьми всячески стараются поддерживать среди рабов веселое настроение; это — лучший способ заставить их забыть о своей судьбе и сделать нечувствительными к страданиям. С первой минуты, как только торговец приобрел на северном рынке негра и доставил его на Юг, он задается целью убить в нем всякую чувствительность, развить грубость и тупое безразличие. Торговец пополняет свою партию в Виргинии и Кентукки, затем везет ее в какую-нибудь здоровую местность, чтобы его негры поправились и растолстели. Их кормят до отвала, и, чтобы никто из них не затосковал, торговец достает скрипку и дает им возможность поплясать. На того же, кто не хочет веселиться, кто слишком упорно вспоминает жену, детей и свой дом, смотрят как на опасного хитреца. На него обрушиваются все издевательства, какие только способен изобрести бессердечный и жестокий хозяин, который ни перед кем не отвечает за свои действия. Беззаботность, веселье, бодрость — вот что требуется от раба, особенно при посторонних. Таким путем он может надеяться найти хорошего покупателя, угодить торговцу и избежать наказания.

— Что тут делает этот негр? — воскликнул Сэмбо, сразу же после ухода Скеггса направляясь к Тому.

Кожа Сэмбо по цвету напоминала черное дерево. Это был парень высокого роста, весельчак, способный без умолку болтать и сопровождавший свою болтовню уморительными гримасами и ужимками.

— Что ты тут делаешь? — обратился он к Тому, толкая его, в виде шутки, кулаком в бок. — Размечтался, что ли?

— Меня завтра продадут с аукциона, — спокойно ответил Том.

— Продадут с аукциона! Эй, мальчики, вот так штука! Хотел бы я быть на его месте! Эй, мальчики, поглядите, какой потешный! А вот этот тоже из вашей компании? — спросил Сэмбо, фамильярно кладя руку на плечо Адольфа. — И его тоже завтра ставят на аукцион?

— Прошу вас оставить меня в покое! — проговорил Адольф, с явной брезгливостью отодвигаясь от него.

— Эй, мальчики, полюбуйтесь! Перед вами настоящий образец белого негра! Белый, как сливки, а надушен-то как! — добавил он, подходя еще ближе к Адольфу и принюхиваясь. — Господи помилуй! Ему место в табачной лавочке: он весь товар продушил бы своими духами… Вся лавочка пропахла бы, честное слово!

— Я уже сказал вам, чтобы вы оставили меня в покое! Слышите? — в ярости крикнул Адольф.

— Скажите, пожалуйста, какие вы нежные, вы, белые негры! Дотронуться не смей до вас! Подумать только!

И Сэмбо грубо передразнил Адольфа.

— Подумаешь, сколько важности! — восклицал он. — Сразу видно, что мы из хорошего дома!

— Да, да, у меня был хозяин, который мог всех вас скупить, как железный лом!

— Неужели?! Какой это, верно, был джентльмен!

— Я принадлежал дому Сен-Клер, — с гордостью заявил Адольф.

— В самом деле? — протянул Сэмбо. — Он, должно быть, очень счастлив, что избавился от тебя, твой хозяин! Он, верно, продаст тебя с целой партией битой посуды! — закончил Сэмбо, сопровождая свои слова пренебрежительной гримасой.

Взбешенный таким оскорблением, Адольф бросился, размахивая кулаками, на своего обидчика.

Вокруг послышался громкий хохот и аплодисменты. На шум появился хозяин.

— Что такое? Тише, тише, мальчики! — закричал он, размахивая бичом.

Невольники разбежались, спеша укрыться по углам. Один только Сэмбо, рассчитывая на свои преимущества всеми признанного шута, остался непоколебимо стоять на месте, втягивая голову в плечи, когда бич слишком близко свистел вокруг него.

— Это не мы, хозяин, не мы! — твердил он. — Мы вели себя мирно. Это новенькие… Они пристают к нам! Покоя от них нет!

Хозяин повернулся к Тому и Адольфу и, не давая себе труда разобраться, кто являлся истинным виновником шума, наградил вновь прибывших здоровыми затрещинами, после чего удалился, приказав всем ложиться спать и не шуметь.

Заглянем теперь в комнату женщин.

Они лежали на полу в самых различных позах. Здесь были негритянки всех цветов и оттенков — от темного цвета черного дерева до матовой белизны слоновой кости, всех возрастов — от детского и до самого преклонного. Вот прелестная десятилетняя девочка. Ее мать продана вчера, и она уснула в слезах и горе, что некому больше оберегать ее сон. Вот старая, очень старая негритянка. Ее исхудалые плечи и мозолистые руки свидетельствуют о долгих годах тяжелого труда. Завтра ее отдадут, в придачу при какой-нибудь покупке, за любую цену. Не менее сорока или пятидесяти других женщин лежат где попало, закутавшись в тряпье.

В стороне от других сидят две женщины.

Одна из них — мулатка с мягким взором и привлекательным лицом. Ей лет сорок пять, а то и пятьдесят. На голове ее тюрбан из индийской ткани. Она одета чисто и опрятно. Очевидно, ее хозяева бережно относились к ней. Подле нее, прижавшись будто птенчик в гнезде, полулежит молоденькая, пятнадцатилетняя девушка, ее дочь. Она белее матери, сразу видно, что она квартеронка. Все же чертами лица она очень похожа на мать: те же кроткие, черные глаза, только ресницы длиннее. Вьющиеся волосы отливают золотистым блеском. Она тоже одета очень чисто. Ее маленькие белые ручки, по-видимому, незнакомы с черной работой. Обе они — мать и дочь — поступят в продажу завтра вместе с невольниками Сен-Клера.

Джентльмен, владелец фирмы Б. и К°, которому они принадлежат и который положит в карман вырученные за них деньги, — член одной из церковных общин в Нью-Йорке. Да, он возьмет эти деньги и со спокойным сердцем отправится в церковь возносить молитву всевышнему и сразу же забудет о содеянном.

Обе эти женщины, которых мы назовем Сусанной и Эмелиной, долго принадлежали одной очень милой и благочестивой даме, жившей в Новом Орлеане. Она заботливо воспитала их, дала им даже возможность обучиться чтению и письму. В течение многих лет судьба их складывалась так счастливо, как только было возможно в их положении. Однако этому благополучию пришел конец.

Единственный сын их госпожи, самостоятельно управлявший делами и имуществом своей матери, то ли по неспособности, то ли по легкомыслию, запутался в долгах и в конце концов потерпел банкротство. В числе самых значительных его кредиторов была фирма Б. и К° из Нью-Йорка. Б. и К° написали своему поверенному в Новом Орлеане. Поверенный наложил арест на имущество должника. Наиболее ценной частью этого имущества были эти две женщины и еще несколько невольников, работавших на плантации. Поверенный сообщил об этом в Нью-Йорк своим доверителям. Мистер Б., как мы уже упоминали, был христианин, гражданин свободных Штатов. Полученное от поверенного известие несколько смутило его. Ему не нравилась торговля людьми, безусловно, не нравилась. Он не желал заниматься такими делами, но дело шло о тридцати тысячах долларов. Не слишком ли высокая цена за какие-то принципы? Он подумал, поинтересовался мнением людей, мнение которых было ему хорошо известно заранее, затем написал своему поверенному, прося его действовать по собственному усмотрению, довести дело до конца и вырученные деньги переслать ему.

Письмо прибыло в Новый Орлеан. На следующий же день Эмелина и Сусанна были отправлены на «склад», чтобы там дожидаться ближайшего аукциона.

Они хорошо видны при слабом лунном свете, проникающем сквозь небольшие окна. Прислушаемся к их беседе. Обе они плачут, скрывая одна от другой свои слезы.

— Мама, положи голову ко мне на колени и постарайся уснуть, — ласково сказала девушка, стараясь казаться спокойной.

— Не до сна мне, Лина… не могу. Ведь это последняя ночь, которую мы проводим вместе.

— Не говори так, мама! Может быть, нас продадут вместе, кто знает…

— Я могла бы так думать, Лина, если бы речь шла о других, но не о нас. Я так безумно боюсь потерять тебя, что мне мерещатся одни лишь опасности.

— Торговец говорит, что у нас хороший вид и продать нас будет легко…

Сусанне вспомнились взгляды этого человека и его слова. С ужасом глядела она, как он рассматривал руки Эмелины, приподнимал блестящие каштановые локоны и в конце концов сказал, что это «первосортный товар».

— Будь уверена, мама, мы попадем в хороший дом, — твердила Лина. — Ты будешь поварихой, а я горничной или швеей. Постараемся быть как можно приветливее и веселее, перечислим все, что мы умеем. Вот увидишь, все будет хорошо.

— Завтра, Лина, я приглажу тебе волосы щеткой, чтобы они не завивались локонами…

— Зачем, мама? Ведь пышные волосы мне идут гораздо лучше!

— Возможно, но так тебе скорее удастся попасть в хорошие руки.

— Не понимаю, почему, — сказала девушка.

— Мне все это больше знакомо, чем тебе. Порядочные люди скорее решатся купить тебя, если вид у тебя будет скромный и приличный, чем если заметят, что ты чересчур заботишься о своей внешности.

— Хорошо, мама, пусть будет по-твоему.

— Эмелина, если нам суждено попасть в разные руки, помни все, чему я тебя учила. Будь хорошей, честной девушкой.

Так говорила эта несчастная женщина в своем беспредельном отчаянии. Она знала, что завтра первый встречный негодяй, грубый и безжалостный, может, если только у него хватит денег, стать полным и неограниченным властелином над ее дочерью. Она думала об этом, сжимая дочь в своих объятиях и жалея, что девушка так хороша собой и воспитана такой чистой и целомудренной.

Лунный свет, мирный и спокойный, отбрасывал на тела спящих тени от решетки. Мать и дочь запели печальную и протяжную песню, которую нередко приходится слышать, когда хоронят негров-рабов. Страстной печалью звучала песня, исполняемая нежными, взволнованными голосами двух женщин, и казалось, что это стонет в муках сама земля. Строфа за строфой разносились по мрачной тюрьме, и печально повторялся припев:

Умерла, умерла наша Мэри

И скрылась от нас навсегда…

Пойте, пойте, несчастные! Ночь коротка, а утро разлучит вас навсегда.

Но вот и утро. Все на ногах. Мистер Скеггс оживлен и взволнован. Нужно подготовить товар к аукциону. Нужно проверить внешний вид, одежду. Нужно, чтобы каждый сделал приятное лицо и хорошо вел себя. Их выстраивают полукругом для последнего осмотра, до вывода на площадку.

Мистер Скеггс, в пальметто на голове, с сигарой во рту, расхаживает среди них. Он дает последние указания.

— Это еще что такое? — восклицает он, останавливаясь перед Сусанной и Эмелиной. — А локоны? Где же твои локоны?

Девушка робко взглядывает на мать.

— Это я велела ей пригладить волосы, — говорит она вкрадчиво, надеясь перехитрить его. — Я велела ей убрать локоны, чтобы выглядеть приличнее и скромнее.

— Не выдумывай! — произнес торговец тоном, не допускающим возражений. Повернувшись к девушке, он добавил: — Скорей, скорей пойди завей волосы! Беги и немедленно возвращайся! А ты помоги ей, — приказал он матери, помахивая бамбуковой тростью. — Эти локоны увеличат продажную цену по меньшей мере на сто долларов, — пробормотал он, глядя им вслед.

Защищенные от солнца роскошным куполом, по мраморным плитам пола расхаживают мужчины различных национальностей. Вокруг площадки установлены трибуны для аукционистов. Две из них, на противоположных концах, уже заняты блестящими и разговорчивыми джентльменами, которые, мешая французскую речь с английской, многословно выхваляют товар и стараются разжечь азарт покупателей. Около одной из трибун столпились рабы Сен-Клера — Том, Адольф и остальные. Рядом с ними стоят Сусанна и Эмелина, опустив головы, печальные, встревоженные тяжелым предчувствием. Зрители, собирающиеся или не собирающиеся приобрести раба — это их личное дело, — тесным кольцом окружают группу невольников, щупают, разглядывают их, точь-в-точь как жокеи в день состязаний осматривают лошадей.

— Хэлло, Альфред! Что привело вас сюда? — восклицает молодой джентльмен, хлопнув по плечу другого, одетого с чрезвычайной изысканностью и внимательно, сквозь лорнет, рассматривающего Адольфа.

— Мне нужен камердинер… Я узнал, что будут продавать людей Сен-Клера, и подумал, не найдется ли здесь что-нибудь подходящее.

— Вот уж ни за что не стал бы покупать раба, принадлежавшего Сен-Клеру! Все они недопустимо избалованы и нахальны, как черти.

— О, будьте спокойны! Если куплю их я, то они быстро поймут, что имеют дело не с таким хозяином, как этот мсье Сен-Клер. Честное слово, я куплю этого парня, мне нравится его фигура!

— Вот этого? Да что вы! Он мот, привык франтить, швырять деньгами. Он вас разорит!

— Не разорит! Поймет, и очень скоро, что у меня ему не удастся так вести себя. Разок-другой отправится в заведение для порки — и сразу излечится. Уж я-то его выправлю! Нет, я обязательно куплю его, решено!

Том между тем, задумавшись, стоял среди других и, присматриваясь к лицам тех, кто толпился вокруг, задавал себе вопрос, кого бы из этих людей он желал иметь своим господином. Да, читатель, если бы вы когда-нибудь захотели среди двухсот человек выбрать того, кто должен стать вашим господином и повелителем, вы, наверно, так же, как и Том, пришли бы к заключению, что выбор опасен и труден. Том видел вокруг себя разных людей — больших и маленьких, толстых и худощавых, круглых и долговязых. Большинство из них были людьми неотесанными и грубыми, способными обращаться с себе подобными как со щенками: если вздумается — бросить в огонь или утопить.

За несколько минут до открытия торгов сквозь толпу протискался мускулистый, коренастый человек в поношенной, расстегнутой на груди рубашке и в засаленных штанах. Он уверенно и решительно действовал локтями, как человек, который не любит даром тратить времени. Подойдя к группе невольников, он сразу приступил к осмотру.

С первого же взгляда Том почувствовал к нему непреодолимое отвращение. Это чувство усиливалось по мере того, как человек приближался к нему. Он был невысокого роста, но в нем чувствовалась атлетическая сила. Голова у него была круглая, как шар. Над серовато-зелеными глазами топорщились желтоватые густые брови. Волосы были жесткие и прямые, красновато-рыжего цвета. За щекой он держал табачную жвачку и время от времени энергично сплевывал густую, окрашенную табачным соком слюну. Руки у него были несоразмерно большие, грубые и волосатые, а ногти грязные и запущенные.

Этот человек без стеснения приступил к осмотру группы рабов, к которой принадлежал Том. Взяв Тома за подбородок, он заставил его открыть рот, чтобы проверить зубы, вытянуть руки, чтобы показать мускулатуру, и сделать несколько прыжков вверх и вперед, чтобы убедиться в крепости его ног.

— Откуда родом? — спросил он резко.

— Из Кентукки, — ответил Том, оглядываясь вокруг и словно ища спасения.

— Что ты там делал?

— Управлял фермой хозяина.

— Вот так штука! — буркнул покупатель и пошел дальше.

Остановившись около Адольфа, он сплюнул табачный сок прямо на его до блеска начищенные сапоги, пробормотал какое-то ругательство и прошел дальше.

Через несколько шагов он остановился против Сусанны и Эмелины. Своей тяжелой, короткопалой лапой он притянул к себе девушку, провел этой лапой по ее шее, груди, ощупал плечи, осмотрел зубы. В конце концов он толкнул ее к матери, на лице которой отражались все муки, которые вызывало в ней поведение этого омерзительного человека.

Испуганная девушка заплакала.

— Эй ты, недотрога! Нечего хныкать! — прикрикнул на нее торговец. — Сейчас начнется аукцион.

Действительно, торги начинались.

Адольф был продан за довольно круглую сумму тому молодому человеку, который с самого начала высказал желание приобрести его.

Остальные слуги Сен-Клера достались разным покупателям.

— Твоя очередь! Ты! — крикнул Тому продавец. — Поскорей, уснул, что ли?

Том поднялся на помост, бросая вокруг тревожные взгляды. До него доносился глухой шум и гул, в котором ничего нельзя было различить. Визгливые выкрики аукциониста, на французском и английском языках восхвалявшего его достоинства, смешивались с возгласами торгующихся. Вот в последний раз упал молоток. Четко прозвенел и повис в воздухе последний слог слова «доллар». Все было решено. Том был продан. У него был хозяин.

Когда Том спускался с помоста, коренастый человек с круглой головой грубо схватил его за плечо и, толкнув в угол, резким тоном приказал:

— Стой здесь!

Том уже ничего не замечал.

Аукцион продолжался. Снова опускается молоток. На этот раз продана Сусанна. Она сходит с помоста, останавливается, оглядывается назад. Дочь протягивает к ней руки. На лице матери смертная мука, с отчаянием глядит она на человека, купившего ее. Это человек средних лет, представительной наружности. У него доброе сердце…

— О, сударь, купите и мою дочь!

— Я охотно сделал бы это, но боюсь, что у меня не хватит средств, — отвечает он, глядя на Эмелину с сочувствием и жалостью.

Робкая, трепещущая девушка, в свою очередь, поднимается на помост.

Кровь прилила к ее бледным щекам, в глазах лихорадочный жар. Мать испускает стон, видя, что она в эту минуту хороша, как никогда. Аукционист все замечает, старается не упустить эти преимущества и красноречиво расхваливает достоинства девушки. Предлагаемые суммы растут и растут.

— Я сделаю все, что могу, — говорит новый хозяин Сусанны. Он, как и другие, повышает ставки.

Но скоро ему приходится выйти из игры. Аукционист горячится. Число торгующихся все уменьшается. Борьба продолжается между одним новоорлеанским старожилом, известным своими утонченными аристократическими замашками, и коренастым человеком с круглой головой. Старый аристократ продолжает борьбу, с презрением поглядывая на своего противника. Но у коренастого человека двойное преимущество: упорство и деньги. Борьба заканчивается быстро. Молоток опускается. Молодая девушка стала собственностью этого человека с грубым лицом.

Нового хозяина зовут Сэймон Легри. Он владелец плантаций на берегу Красной реки. Эмелину присоединяют к группе, состоящей, кроме Тома, еще из двух невольников, недавно купленных Легри.

Добрый джентльмен огорчен. Но что поделаешь: такие случаи ведь происходят ежедневно. Да, на аукционах приходится видеть матерей, со слезами расстающихся со своими дочерьми и шепотом повторяющих слово: «Навсегда…» Нельзя этому помешать…

Два дня спустя поверенный по делам торгового дома Б. и К° в Нью-Йорке отправил своим доверителям кругленькую сумму.