Гостиная Сэймона Легри была длинная, просторная комната с большим камином. Стены когда-то были оклеены красивыми и богатыми обоями. Теперь они, грязные, заплесневелые, свисали рваными клочьями. Воздух был пропитан тошнотворным запахом сырости, грязи и запустения. В камине тлел уголь. Хотя погода была не очень холодная, в этой большой комнате по вечерам бывало всегда сыро и холодно. Красноватый отсвет углей еще больше подчеркивал нежилой и неуютный вид этого помещения: всюду валялись седла, скребки и щетки для чистки лошадей, сбруя, уздечки, плетки, плащи и всевозможная одежда — все это в самом невероятном беспорядке. Огромные псы, о которых мы уже упоминали, располагались здесь же.

Легри был занят приготовлением грога. Он наливал в свою чашку горячую воду из кувшина с отбитым носиком.

— Мерзавец Сэмбо! — ворчал он. — Поссорил меня с моими новыми рабами… Том неделю будет непригоден для работы. И это когда время не терпит!

— И поделом вам! — послышался голос за его спиной.

Это был голос Касси, которая слышала его слова.

— Ах, это ты, чертовка! Вернулась все-таки?

— Да, — холодно ответила она. — Но действовать я буду по-своему.

— Ошибаешься, старая ведьма! Я свое слово сдержу. Ты будешь вести себя, как я приказываю, или отправишься в поселок и будешь работать, как все.

— Я в тысячу раз охотнее стала бы жить в поселке, в самой жалкой лачуге, чем оставаться в вашей подлой власти!

— Но ты все равно в моей власти, — сказал он, состроив отвратительную гримасу. — Утешься. Ну, подойди сюда, сядь ко мне на колени, и поговорим с тобой.

Он взял ее за руку.

— Берегитесь, Сэймон Легри! — крикнула она.

Легри невольно вздрогнул.

— А, ты боишься меня, Сэймон! — продолжала она решительно. — И ты прав. Во мне сидит сатана!

Последние слова она произнесла свистящим шепотом на ухо Легри.

— Ох, верю, верю! Отойди от меня! — отталкивая ее, проговорил Легри. — Впрочем, почему бы нам не быть друзьями, как прежде, Касси?

— Как прежде? — прошептала она с горечью, но тут же умолкла. Буря чувств, поднявшаяся в ее душе, не находила выхода в словах.

Касси в течение долгого времени пользовалась значительным влиянием на Легри, но последнее время она становилась все более и более раздражительной. Порой, тяготясь своим ненавистным и позорным ярмом, она приходила в неистовство, граничившее с безумием. Припадки эти приводили Легри в трепет: как и многие грубые и невежественные люди, он испытывал суеверный страх перед безумными.

Когда Легри привез Эмелину, в душе Касси внезапно пробудилось давно заглохшее чувство женской гордости. Она вступилась за девушку. На этой почве между ней и Легри произошла ссора. Легри поклялся, что если Касси не смирится, он отправит ее работать в поле. Касси с презрением ответила, что пойдет на работу, и действительно проработала в поле целый день, чтобы показать свое пренебрежение к его угрозам.

Весь этот день Легри было как-то не по себе.

— Я требую, Касси, чтобы ты вела себя прилично, — помолчав, сказал Легри.

— Это вы-то говорите о приличном поведении! А что вы только что сделали? Искалечили одного из лучших ваших рабочих, и это в самую горячую пору. Вечно даете волю вашему проклятому характеру!

— Признаюсь, что я сделал глупость, доведя дело до столкновения. Но если раб осмеливается проявлять волю, ее нужно сломить.

— Его-то вы не сломите, могу вас уверить!

— Кто? Я? — закричал Легри, в бешенстве вскакивая со стула. — Хотел бы я посмотреть, как это я не смогу справиться с рабом! Это был бы первый случай. Я переломаю ему все кости, но заставлю подчиниться!

В эту минуту в дверях показался Сэмбо. Он подошел ближе, не переставая кланяться, и протянул хозяину какой-то предмет, обернутый в бумагу.

— Что тебе, собака? — крикнул Легри.

— Колдовство, хозяин!

— Что?!

— Такая штука, которую негры достают у колдуний… Когда эта штука при них, они не чувствуют боли, сколько бы их ни пороли. У Тома эта вещь висела на шее на черном шнурке.

Легри, как все невежественные и жестокие люди, был суеверен. Он взял сверток и с опаской развернул его. Из свертка выпал серебряный доллар и длинный золотисто-белокурый локон, который, будто живой, обвился вокруг пальцев Легри.

— Проклятие! — заорал Легри, топая ногами и стряхивая с руки золотистую прядь, словно она жгла его. — Откуда это? Убери! Унеси поскорей! В огонь! Сожги, сожги, говорят тебе! — И он швырнул локон в огонь камина. — Зачем ты принес мне эту штуку?

Сэмбо стоял, разинув рот, остолбенев от удивления. Касси, собиравшаяся уже покинуть комнату, остановилась, глядя на Легри и стараясь угадать причину его испуга.

— Никогда не смей приносить мне эти чертовские штуки! — продолжал кричать Легри, замахиваясь кулаком на Сэмбо, который поспешно отступил. Затем, подойдя к окну, он вышвырнул доллар.

Сэмбо поспешил уйти. Легри, казалось, был смущен проявленной им трусостью. Он уселся в кресло с видом разозленного бульдога и молча стал потягивать грог.

Касси вышла незамеченная и, как мы уже знаем, отправилась в старый склад, чтобы оказать помощь Тому.

Что же произошло с Легри, какая сила таилась в этом белокуром женском локоне, которая привела в такое волнение человека, привыкшего давать полную волю самым жестоким своим порывам? Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется вместе с нашим читателем вернуться несколько назад.

Как ни жесток, ни порочен, ни безжалостен стал этот человек, все же было когда-то далекое время, когда он засыпал у груди нежно любящей матери, когда его укачивали мягкие женские руки под звуки тихой колыбельной песни. Там, в далекой Новой Англии, белокурая мать растила своего единственного сына с самоотверженной любовью, которую ничто не могло угасить. Но сын жестокосердого отца, на которого эта кроткая женщина напрасно потратила все сокровища своего сердца, пошел по проклятым стопам родителя. Буйный, распущенный и властолюбивый, он пренебрегал советами матери и не желал терпеть ее упреков. Еще почти мальчиком он покинул ее и отправился искать счастья на море. В родной дом он вернулся лишь однажды. Мать пыталась удержать его при себе, оторвать от порочной жизни, которую он вел, и направить на путь добра.

Но ожесточенное сердце замкнулось в упорстве. Когда мать, в порыве беспредельного отчаяния, с мольбой упала к его ногам, он отшвырнул ее и, оставив на полу без чувств, ругаясь, выбежал из дому и вернулся к себе на корабль.

Легри успел забыть о матери, когда вдруг однажды ночью, во время разнузданного кутежа, ему подали письмо. Вокруг сидели отупевшие от пьянства собутыльники. Он распечатал письмо. Из него выпал длинный белокурый локон, который так же обвился вокруг его пальцев.

В письме сообщалось, что мать его умерла и, умирая, простила его.

Зло обладает роковой способностью даже самому чарующему и прекрасному придать уродливую и пугающую форму. Туманный образ любящей матери, посылавшей ему свое последнее «прости», в порочном мозгу Легри вызывал лишь мрачное представление о Страшном суде и о вечном проклятии. Легри сжег письмо, сжег и присланный локон. Но, глядя на то, как волосы, сгорая, извивались в огне, он дрожал, представляя себе адское пламя. Тогда он стал пить еще больше, надеясь в вине утопить мучительное воспоминание. Случалось, глубокой ночью, когда торжественная тишина заставляет и злодея остаться наедине со своими мыслями, перед ним вдруг из тумана всплывал бледный образ матери, и он чувствовал, как вокруг пальцев обвивается ее белокурый локон. Холодный пот выступал у него на лбу, и в смертельном страхе он соскакивал с кровати.

— Проклятие! — бормотал Легри, опорожняя стакан. — Где он мог добыть этот локон? Совсем, совсем такой… Я думал, что забыл… Но разве можно забыть! Проклятие! Я один… Нужно позвать Эмелину. Она меня ненавидит, чертовка. Наплевать! Я заставлю ее спуститься сюда!

Легри вышел в обширный вестибюль, откуда вела лестница в верхний этаж. Когда-то ступени этой роскошной витой лестницы были покрыты ковром. Сейчас лестничная клетка была завалена мусором и ломом. Ковра и в помине не было. Повороты тонули во мраке, и ступени, казалось, вели неведомо куда. Бледные лунные лучи пробивались сквозь стекла над входной дверью. Было сыро и холодно, как в погребе.

Легри остановился перед нижней ступенькой лестницы. До него донеслось чье-то пение. Сначала ему почудилось, что это плод возбужденной фантазии.

— Хэлло! Кто там? — крикнул он.

Трепетный голос с огромным чувством исполнял песню, очень распространенную среди рабов:

Сколько слез, сколько слез и рыданий…

— Проклятая девка! Я задушу ее! — буркнул Легри и вдруг с бешенством заорал: — Лина! Лина!

Но только эхо насмешливо повторило: «Лина… Лина…»

А нежный женский голос продолжал:

Нет, не может, не может быть прощения Тем, кто страдания и горе причинял…

Легри сделал шаг вперед и снова остановился. Ему стыдно было бы в этом признаться, но крупные капли пота выступили у него на лбу и сердце усиленно колотилось от страха. Ему показалось, что где-то впереди мелькнуло что-то белое, и он задрожал при мысли, что это, быть может, в тумане скользит тень его матери.

— К черту! — выругался он, возвращаясь в гостиную. — Я знаю сейчас твердо: нужно оставить в покое этого негра. Мне кажется, меня околдовали. Да, да, именно так. Меня с той самой минуты знобит и бросает в пот. Где он добыл этот локон? Не может быть, чтобы это был тот самый… Да нет же, нет! Я сжег его… Я отлично знаю, что сжег…

— Эй вы! — завопил Легри, топая ногой, и засвистел, подзывая собак. — Составьте хоть вы мне компанию!

Но собаки только приоткрыли сонные глаза и сразу же снова уснули.

— Вот как? Тогда я позову Сэмбо и Квимбо. Пусть споют, пусть спляшут какой-нибудь из своих дьявольских танцев… Пусть отгонят эти страшные мысли!

…Было уже около двух часов ночи, когда Касси, возвращаясь из сарая, где лежал несчастный Том, услышала дикие взвизгивания, топот и собачий вой, сливавшиеся в какую-то адскую какофонию.

Подойдя к окну, Касси заглянула в комнату.

Легри и оба надсмотрщика распевали песни, завывали, опрокидывали стулья и строили друг другу самые чудовищные гримасы.

«Неужели, — подумала Касси, — было бы преступлением избавить мир от этих трех мерзавцев?»

Она поспешно отвернулась и, пройдя по черному ходу, побежала по лестнице наверх, в комнату Эмелины.