Как ни тяжко положение Тома, мы все же на время оставим его и посмотрим, что сталось с Джорджем и его женой, которых мы покинули на ферме у проезжей дороги, в кругу преданных друзей.

Том Локер, охая, метался на белоснежной постели, окруженный материнской заботой старушки Доркас, и был столь же терпеливым и покладистым пациентом, каким был бы, вероятно, большой буйвол.

Вообразите себе высокую, полную достоинства женщину, сдержанную и в то же время приветливую. Кисейный чепец наполовину прикрывает разделенные пробором серебристые вьющиеся волосы, обрамляющие высокий лоб. Серые глаза глядят умно и рассудительно. Гладкая белоснежная косынка целомудренно скрещивается на груди. Коричневое шелковое платье миролюбиво шуршит, когда она проходит по комнате.

— У, черт! — рычит Том Локер, ударяя кулаком по одеялу.

— Я вынуждена просить тебя, Томас, не употреблять таких выражений, — говорит тетушка Доркас, спокойно оправляя одеяло.

— Хорошо, старуха, больше не буду… если только удержусь. Но жара такая, что поневоле будешь ругаться.

Тетушка Доркас снимает с ног больного добавочное покрывало и снова подворачивает одеяло так, что Том становится похож на кокон. Делая все это, тетушка Доркас спокойно говорит:

— Мне очень хотелось бы, друг, чтобы ты хоть немного перестал ворчать и ругаться. Последи хоть сколько-нибудь за своим поведением.

— Мое поведение! Это последнее, что меня беспокоит! Гром и молния!

Том Локер так подскочил, что сразу же сбилось одеяло и вся постель пришла в беспорядок.

— Тот мужчина и женщина находятся здесь? — спросил он неожиданно.

— Да, здесь, — ответила Доркас.

— Пусть они переправляются на ту сторону озера, и чем скорее, тем лучше.

— Так они, должно быть, и сделают, — сказала тетушка Доркас, спокойно продолжая вязать.

— Вот что, — проговорил Локер, — у нас в Сандуски есть агенты. Они следят за всеми прибывающими пароходами. Теперь я уж могу тебе все сказать… Мне хотелось бы, чтобы им удалось удрать, хотя бы назло этому дьяволу Мэрксу. Подлый трус!

— Томас! Томас!

— Что же делать, старуха: бутылка лопнет, если ее слишком крепко закупорить. Что касается женщины… посоветуй ей переодеться. Ее приметы сообщены в Сандуски.

— Хорошо, постараюсь, — с неизменным спокойствием отвечала Доркас.

Том Локер, с которым мы уже в дальнейшем больше не встретимся, пролежал три недели у квакеров. Он заболел ревматической лихорадкой, которая присоединилась к страданиям, которые ему причиняла рана. Он встал с постели несколько менее веселый, но зато более рассудительный, чем был до болезни. Вместо охоты за рабами он занялся охотой на медведей и волков в одном из малообитаемых районов страны и заслужил даже некоторую славу в этой области. О квакерах он с тех пор всегда отзывался с уважением.

— Хорошие люди, — говорил он о них. — Хорошие люди! Пытались обратить меня на путь истинный. Это им не вполне удалось. Но запомните, чужестранцы: за больным они умеют ухаживать, как никто! Да, замечательно! И никто так, как они, не умеет печь пироги и всякие там штуки…

Узнав, что их поджидают в Сандуски, наши беглецы решили разделиться. Джим и его старуха мать двинулись вперед в качестве авангарда.

Двумя днями позже в Сандуски тайно переправили Джорджа и Элизу с ребенком. До посадки на пароход они нашли приют под одним гостеприимным кровом.

Ночь подходила к концу. Утренняя звезда в дивном сиянии вставала перед путниками.

Свобода! Волшебное слово! Какая сила кроется в тебе? Что такое свобода для Джорджа Гарриса? Свобода для него — это право человека быть человеком, а не рабочим скотом; право назвать любимую женщину своей женой; право защищать ее от всяких насилий и посягательств; право защищать и воспитывать своих детей; право иметь свой дом, свою веру, свои взгляды, независимо от воли другого.

Таковы были мысли, заставлявшие бурно вздыматься грудь Джорджа, который сидел, подпирая голову руками, следя за тем, как его жена облачалась в мужское платье, надеясь таким образом легче сбить своих преследователей с толку.

— Теперь очередь за ними… — сказала Элиза, стоя перед зеркалом и распуская свои длинные черные шелковистые волосы. — Жаль немного… — проговорила она, перебирая темные пряди. — Правда, жаль срезать их?

Джордж грустно улыбнулся, но ничего не ответил.

Элиза снова повернулась к зеркалу, и в руках ее блеснули ножницы. Один локон за другим падали на пол.

— Свершилось! — шутливо произнесла она, беря в руки гребень. — Теперь нужно причесаться. Вот так… Ну, разве я не хорошенький мальчик? — добавила она, обернувшись к мужу.

— Ты прелестна в любом наряде, Элиза, — проговорил Джордж с нежностью.

— Но почему ты так печален? — спросила Элиза, опускаясь на колени и положив руку на плечо мужа. — Говорят, что до Канады осталось не более суток пути. Одну лишь ночь и день на озере, а там… там…

— Вот в этом-то и все дело! — воскликнул Джордж, обняв жену. — В этом-то и все дело! Судьба наша решается. Быть так близко к цели, и вдруг потерять все! О, я бы не пережил этого!

— Не страшись ничего, — проговорила Элиза, душа которой была полна надежды. — Я чувствую, что все кончится благополучно, Джордж!

— Хорошо, если ты окажешься права, Элиза, — прошептал Джордж, судорожно прижимая ее к себе. — Но доживем ли мы до такого великого счастья? Неужели действительно наступит конец нашим страданиям и мы будем свободны?

— Я уверена в этом! — с воодушевлением воскликнула Элиза, и слезы блеснули на ее длинных черных ресницах. — Сегодня, еще сегодня, страна рабства останется позади!

— Я верю, что будет так, дорогая! — сказал Джордж, вскакивая на ноги. — Да, верю! Едем! И в самом деле, — добавил он, отстраняя ее от себя, но не выпуская ее руки из своей и с восхищением глядя на нее, — и в самом деле ты очаровательный юноша! Эти коротенькие кудряшки удивительно тебе к лицу. Где же твоя шапка? Так… немножечко набок… Никогда, кажется, ты не была еще так прелестна! Но уже время, сейчас подъедет повозка… Позаботилась ли миссис Смит о платье для Генри?

Дверь распахнулась. Вошла пожилая, почтенного вида дама, ведя за руку Генри, переодетого девочкой.

— Какая чудесная маленькая девочка! — с восхищением говорила Элиза, разглядывая ребенка со всех сторон. — Мы назовем ее Генриеттой. Разве не прекрасное имя?

Ребенок в смущении молчал. Он глядел на мать сквозь свисавшие на глаза кудри, с трудом узнавая ее в этом одеянии. Иногда он глубоко вздыхал.

— Узнает Генри свою маму? — спросила Элиза, протягивая ему руки.

Ребенок испуганно ухватился за платье женщины, которая привела его.

— Полно, Элиза. Не нужно ласкать его. Ведь ты знаешь, что ему нельзя оставаться с нами.

— Я и сама знаю, что это глупо, но мне нестерпимо тяжело видеть его с другой женщиной… — проговорила Элиза. — Но идем! Где же мой плащ? Джордж, покажи мне, как мужчины накидывают плащ.

— Вот так, — сказал Джордж, накидывая ей плащ на плечи.

— Вот так, — повторила Элиза, подражая его движению. — И я должна топать ногой, широко шагать и иметь самый дерзкий вид?

— В последнем нет необходимости, ведь еще попадаются скромные молодые люди.

— Ах, эти перчатки! Господи, мои руки тонут в них!

— Все-таки я советую тебе их не снимать. Этих крохотных лапок достаточно, чтобы выдать нас всех… Миссис Смит, вы поручены нашим заботам. Вы наша кузина, помните?

— Мне говорили, — сказала миссис Смит, — что туда прибыли люди, которые сообщили капитанам всех судов приметы мужчины, женщины и маленького мальчика.

— Я знаю, — гневно сказал Джордж.

У крыльца остановилась повозка, и добрые люди, приютившие беглецов, столпились вокруг них, осыпая ласковыми напутствиями.

Миссис Смит, почтенная канадская гражданка, возвращалась домой и согласилась разыграть роль тетушки маленького Генри. В последние два дня только она и ухаживала за ним, а дополнительная порция пирожков, лепешек и леденцов укрепила дружбу между ней и мальчиком.

Повозка остановилась на набережной. Оба молодых человека прошли по мосткам на пароход. Элиза вела под руку миссис Смит. Джордж наблюдал за погрузкой багажа.

Находясь в капитанской каюте и расплачиваясь за проезд всей компании, Джордж неожиданно услышал разговор двух мужчин, стоявших поблизости.

— Я внимательно следил за всеми, кто прошел на пароход, — говорил один из собеседников, — и совершенно уверен, что их не было среди проходивших.

Говоривший был служащий пароходной компании, и обращался он к нашему старому знакомому Мэрксу, который с обычной для него настойчивостью в погоне за своей добычей добрался до Сандуски.

— Женщину трудно отличить от белой, — сказал Мэркс. — Мужчина несколько более смуглый. На руке у него клеймо.

Рука Джорджа, протянутая им за билетами и сдачей, слегка дрогнула. Он медленно повернулся, и спокойный, равнодушный взгляд его скользнул по лицам говоривших. Затем он пошел искать Элизу, которая ожидала его на противоположном конце парохода.

Миссис Смит и Генри заняли места в дамской каюте, где смуглая красота ребенка вызвала бурные восторги пассажирок, которые осыпали его ласками.

Прозвучал последний звонок. Джордж с радостью увидел, как Мэркс сошел с парохода на берег. Глубокий вздох облегчения вырвался из его груди, когда первые же повороты колеса удалили пароход от берега на такое расстояние, которое было непреодолимо для его преследователей.

Был чудесный день. Лазурные волны озера переливались, сверкая под ослепительными лучами солнца. С берега дул свежий ветерок, и корабль гордо плыл вперед, оставляя за собой пенистый след. Шли часы, и наконец, ясно видимый, уже недалекий, показался берег Канады.

Корабль приближался к маленькому городку Амхертсберг. Джордж взял руку своей жены. Он задыхался от волнения, глаза его заволокло туманом. Прозвучал колокол, и судно пришвартовалось к пристани. Джордж двигался как во сне; он собрал вещи, разыскал миссис Смит и Генри, и все они высадились на берег.

Миссис Смит отвела их в дом одного миссионера, который никогда не отказывал в приюте несчастным, искавшим спасения у этих берегов.

Кто сможет описать блаженство этого первого дня свободы!

Существует шестое чувство — чувство свободы, во сто крат благороднее и возвышеннее остальных. Передвигаться, говорить, дышать, ходить, не отдавая никому отчета в своих действиях, не подвергаясь опасности! Каким прекрасным казалось матери личико уснувшего ребенка, которого воспоминание о недавней опасности делало еще дороже и ближе ее сердцу! Счастье было так велико, что они не могли уснуть. А ведь не было ни дюйма земли, принадлежащей им, не было собственной крыши над головой. Они истратили все свои деньги до последнего доллара и были не богаче птицы, парящей под облаками.