Смеркалось, когда Элиза достигла противоположного берега. Густой вечерний туман, поднявшийся над рекой, укрыл ее от глаз преследователей, а вздувшийся поток с громоздящимися друг на друга льдинами образовал между нею и ее преследователями непреодолимую преграду.

Хеллей, раздосадованный, медленно вернулся в корчму, чтобы обдумать свои дальнейшие шаги. Хозяйка провела его наверх и открыла перед ним дверь маленькой комнаты, в которой стояли покрытый блестящей черной клеенкой стол и несколько стульев с прямыми ножками и высокими узкими спинками. На полу лежал старый, потертый ковер. На выступе камина, в котором тлели сырые поленья, красовались ярко раскрашенные гипсовые фигурки, а длинная деревянная скамья стояла перед самым очагом. Хеллей опустился на скамью и предался размышлениям о бренности человеческих надежд и непостоянстве человеческого счастья вообще.

— Хотел бы я знать, — ругал он самого себя, — зачем мне вообще понадобился этот паршивый мальчишка? Ради него я, как лиса, полез в капкан, чтоб меня черт побрал!

Хеллей постарался излить свою душу в самых изощренных проклятьях и ругательствах по собственному адресу, которые мы, несмотря на наше согласие с ним, не можем по известным соображениям воспроизвести здесь.

От этого занятия его отвлек неблагозвучный голос человека, который, по-видимому, слезал с лошади у дверей корчмы. Хеллей бросился к окну.

— Клянусь честью, можно подумать, что само так называемое провидение пришло мне на помощь! — воскликнул он. — Ей-богу, это Том Локер! — С этими словами он поспешил спуститься вниз.

У стойки в углу комнаты стоял плотный, мускулистый человек, ростом в добрых шесть футов и соответственной толщины. На нем была куртка из буйволовой кожи шерстью наружу, что придавало его внешности нечто звериное и вполне подходило к свирепому выражению его лица.

В каждой черте этого лица сквозили грубость, необузданность и жестокость. Читателю достаточно вообразить себе волкодава в куртке и шляпе, чтобы получить ясное представление о внешности Тома Локера.

Его спутник совершенно не походил на него. Это был маленький человечек с ловкими и вкрадчивыми кошачьими движениями. Его черные колючие глазки как будто постоянно высматривали мышь; такое же выражение застыло в заостренных чертах его лица. Длинный тонкий нос был так далеко вытянут вперед, словно стремился проникнуть в сущность всего происходящего вокруг. Жидкие прямые черные волосы были гладко зачесаны назад. Вся его манера держаться выражала хитрость и осторожность.

Высокий человек налил себе полный пивной бокал водки и молча опрокинул его в рот. Маленький человечек, вытянувшись на носках и наклоняя голову то вправо, то влево, как будто принюхивался к выстроенным на стойке бутылкам. Наконец, словно все тщательно взвесив, тоненьким, дрожащим голоском он заказал стакан мятного сиропа.

Когда ему подали заказанное, он приподнял стакан, с удовольствием посмотрел его на свет и опорожнил маленькими, медленными глотками.

— Вот это называется удачей! — произнес Хеллей, подойдя к широкоплечему человеку и протягивая ему руку. — Как поживаете, Локер?

— Черт! — прозвучал учтивый ответ. — Как вас сюда занесло?

Человек с настороженным взглядом, которого звали Мэркс, вытянув шею, уставился на пришельца с тем любопытством, с каким кошка подчас следит за сухим листком.

— Послушайте, Локер, лучшего я бы и пожелать не мог, — сказал Хеллей. — Я попал в гнусную переделку. Вы должны помочь мне выпутаться.

— Разумеется! — прохрипел Локер. — Когда вы радуетесь встрече с кем-нибудь, можно быть уверенным, что этот человек вам зачем-нибудь понадобился. В чем же дело?

— С вами, приятель, вероятно, ваш компаньон? — недоверчиво протянул Хеллей.

— Вы угадали. Эй, Мэркс! С этим человеком я вместе работал в Нахчецце.

— Рад познакомиться, — произнес Мэркс, протягивая свою длинную сухую руку, похожую на воронью лапу. — Мистер Хеллей, не правда ли?

— Я самый. Но вот что, джентльмены, раз уж судьба так счастливо свела нас, поговорим о делах. Пройдемте в ту комнату… Эй ты, старый тюлень! — крикнул он человеку за стойкой. — Подай нам горячей воды, сахару, сигар и добрую меру «чистого», мы подкрепимся и побеседуем.

Когда были зажжены свечи, а в очаге вспыхнул и разгорелся хворост, три достойных приятеля уселись за стол, уставленный всем, что было заказано и что так располагает к дружеской беседе. Хеллей взволнованным тоном изложил всю историю своих злоключений.

Локер слушал его, хмурясь, в мрачном молчании, а Мэркс деловито приготовлял себе пунш по вкусу; время от времени он поднимал глаза на говорившего и своим остреньким носом и подбородком чуть не тыкался в лицо Хеллея, явно уделяя рассказу самое пристальное внимание. Конец повествования, по-видимому, показался ему необычайно забавным, и тонкие губы его искривились в улыбке, выражавшей величайшее внутреннее удовлетворение.

— Значит, в самом деле провела вас? — пропищал он. — Хи-хи-хи! Здорово вы влипли!..

— Торговля детьми, — жалобно проговорил Хеллей, — в нашем деле причиняет одно беспокойство.

— Если б удалось вывести такую породу женщин, которые не беспокоились бы о своих детенышах, это было бы величайшим изобретением цивилизации, — сказал Мэркс, хихикнув про себя.

— Удивительное дело, — заметил Хеллей, — никогда я этого не мог понять. Ребята доставляют им одни лишь заботы и муки, казалось бы, они должны радоваться возможности от них избавиться. Но ничего подобного: чем больше ребенок причиняет им хлопот, чем меньше от него пользы, тем он им дороже.

— Мистер Хеллей, передайте мне, пожалуйста, кипяток, — сказал Мэркс. — Да, джентльмен, — продолжал он, — вы повторяете сейчас то, о чем я много раз думал сам, о чем мы все думали. Однажды, когда я еще занимался этими делами, я купил женщину, здоровую, крепкую, работящую. У нее был сынишка — хилый такой, болезненный, горбатый, кривобокий. Я подарил его одному человеку, который надеялся хоть что-нибудь заработать на нем, так как он достался ему даром. Вы и вообразить себе не можете, как отнеслась к этому мать горбуна! Видели бы вы ее только, господи боже мой! Мне, право, кажется, что она еще сильнее любила его именно за то, что он был больной и терзал ее. Она вела себя как помешанная, кричала, плакала, бегала, искала его, словно потеряла всех друзей. Просто странно! Не поймешь этих женщин!..

— Да и со мной произошло однажды нечто подобное, — сказал Хеллей. — Прошлым летом в низовьях Красной реки я купил женщину с довольно миловидным ребенком. Глазенки у него были такие же ясные, как ваши. Но, разглядев его поближе, я убедился, что у него на глазах бельма. Слепой, понимаете? Ясно, что его невозможно было пустить в продажу. Не говоря худого слова, я променял его на бочонок виски. Но когда его стали отбирать у матери, она превратилась в настоящую тигрицу! Мы стояли еще на якоре. Негры не были закованы. Она, как кошка, вскарабкалась на тюк хлопка, схватила нож, и, клянусь вам, на одну минуту все отступили. Но вскоре она поняла, что сопротивление бесполезно. Тогда она повернулась и, не выпуская из рук ребенка, бросилась в реку. Она пошла ко дну и больше не выплыла.

— Чушь! — пробурчал Том Локер, выслушавший обоих с презрением, которого он и не пытался скрыть. — Оба вы просто не умеете взяться за дело. Мои девки мне такого представления не устраивают, могу вас уверить.

— В самом деле? Как же вы этого достигаете? — с интересом спросил Мэркс.

— Как достигаю? Да очень просто. Когда я покупаю женщину с ребенком и ребенок предназначен к продаже, я иду к ней, подношу к самому лицу ее кулак и говорю: «Если ты хоть пикнешь, я выбью тебе все зубы. Я не желаю слышать ни слова, ни единого звука! Этот ребенок принадлежит мне, а не тебе. Тебе до него нет никакого дела. Я продам его, как только представится случай, и слышишь: чтоб ты не поднимала шуму, не то лучше бы тебе не родиться!» Они быстро начинают понимать, что со мной шутки плохи, будьте уверены! Они у меня молчат как рыбы. А уж если которая-нибудь из них заревет… тогда… — И Локер так ударил кулаком по столу, что собеседники без слов поняли его.

— Вот это красноречие так красноречие, — протянул Мэркс, хихикая и толкая своего приятеля в бок. — Ну, не потешный ли парень этот Том Локер? Хи-хи-хи!.. Знаете, Том, вы способны вбить в их курчавые головы настоящее понимание вещей, им не приходится сомневаться в смысле ваших слов. Если вы не дьявол собственной персоной, то уж, во всяком случае, его родной брат. За это я готов поручиться!

Том принял этот комплимент с подобающей скромностью и состроил самую любезную физиономию, какая была мыслима при его характере.

Хеллей, который уже довольно много выпил, почувствовал вдруг пробуждение какого-то неожиданного мягкосердечия, что у людей его склада случается иногда после достаточно обильных возлияний.

— Вы, право, иногда хватаете через край, Том Локер! — сказал он. — Помните, я ведь не раз убеждал вас тогда в Нахчецце, что мы зарабатывали бы столько же и жилось бы нам на этом свете не хуже, если б мы помягче обращались с неграми, к тому же у нас оставались бы кое-какие шансы попасть в царствие небесное в тот час, когда прах возвращается праху…

— К черту! — крикнул Том. — Прекратите эту болтовню. Меня мутит от таких глупостей. У меня желудок и без того не совсем в порядке. — И Том налил себе полный стакан водки.

Но Хеллей, откинувшись на спинку стула, продолжал, сопровождая свою речь выразительными жестами:

— Я говорю и всегда говорил, что веду свою торговлю так, чтобы, во-первых, заработать денег не меньше других. Но торговля, дела — это еще не все. У человека есть душа. Вы слышали, что говорят по этому поводу священники?.. Вот я и решил: когда я сколочу приличный капиталец, я позабочусь о своей душе. Так зачем же мне творить больше зла, чем необходимо? По-моему, это просто нерасчетливо.

— Заботиться о своей душе! — презрительно повторил Том. — Долго вам придется искать, чтоб обнаружить эту самую душу. Не тратьте даром труда. Сам черт у вас никакой души не найдет, даже если протрет вас сквозь сито.

— Не к чему вам так грубить, Том! — успокоительно произнес Мэркс. — Чего вы кипятитесь, когда человек желает вам только добра.

— Заткни наконец глотку! — хмуро буркнул Том. — Все я способен снести, кроме такой благочестивой болтовни. Сдохнуть я от нее способен! В чем, собственно, разница между нами? Не в том, конечно, что в вас, Хеллей, есть крупинка жалости; это не жалость, а одна подлость, вы просто надеетесь обмануть черта и спасти вашу шкуру. Я вижу вас насквозь. А что касается вашего так называемого благочестия, так, по-моему, это просто обман: человек всю жизнь накапливает у черта счет, а когда наступит день расплаты, пытается сбежать.

— Спокойнее, джентльмены, так не делаются дела, — пропищал Мэркс. — Сами знаете: каждый по-своему смотрит на вещи. Хеллей, как всем известно, человек осторожный, у него особого сорта совесть, а у вас, Том, — у вас свой способ действия, прекраснейший способ. Но ссориться, право же, совсем бесполезно. Перейдем лучше к делу. Итак, мистер Хеллей, вы хотите поручить нам поимку этой женщины?

— Мне никакого дела нет до этой женщины, она принадлежит Шельби. Мне принадлежит только мальчишка. И глупцом я был, что купил эту обезьянку.

— Вы всегда глупец, — буркнул Том Локер.

— Тише, Локер! — елейным голосом заговорил Мэркс. — Сегодня эти грубости ни к чему. Вы ведь видите, что мистер Хеллей хочет дать нам заработать. Помолчите немного. Заключать условия — это уж дело мое. Как выглядит эта женщина, мистер Хеллей? Что она собой представляет?

— Кожа у нее белая, и она очень красива. Воспитание получила хорошее. Я готов был дать Шельби за нее восемьсот, даже тысячу долларов и еще здорово бы на ней заработал.

— Белая, красивая и хорошо воспитана! — воскликнул Мэркс, все лицо которого вспыхнуло в ожидании наживы. — Локер, тут есть ради чего поработать! Мы поймаем ее! Мальчишку, разумеется, отдадим мистеру Хеллею, а ее отвезем на продажу в Новый Орлеан. Что вы на это скажете?

Локер слушал, раскрыв рот. Дослушав до конца, он стиснул челюсти, как собака, ухватившая брошенный кусок говядины, и несколько минут, казалось, медленно переваривал поданную ему мысль.

— Видите ли, — сказал Мэркс, обращаясь к Хеллею. — Всюду на том берегу у нас есть судьи, которые за недорогую плату помогают нам во всех случаях, когда может понадобиться их помощь. Том берет на себя грубую часть работы, а я — тонкую. Я появляюсь, отлично одетый, в блестящих ботфортах — все самого лучшего качества, появляюсь именно тогда, когда дело доходит до присяги. Вы бы только поглядели, — продолжал Мэркс, гордый своими подвигами, — в каких разнообразных ролях я выступаю! Один раз я — мистер Твикен из Нового Орлеана, в другой раз я только что приехал со своей плантации на реке Жемчужной, где у меня работает семьсот негров. Иногда я выступаю в качестве дальнего родственника Генри Клея, а не то изображаю старого помещика из Кентукки. У каждого свои способности. Том — дьявольский парень, когда нужно драться, но врать он не умеет, у него получается как-то ненатурально. Зато, клянусь своей душой, нигде вы не найдете такого мастера, который готов присягнуть в чем только угодно, как ваш покорный слуга. Если такой найдется, хотел бы я на него поглядеть! Мне кажется, я мог бы довраться до успеха даже в том случае, если бы судьи по-настоящему искали правды! Сквозь любые трудности я проползу, как змея. Мне бы подчас даже приятнее было, если б судьи действительно старались повнимательнее разобраться в деле: было бы интереснее, знаете, их обмануть.

Но тут Том Локер, в голове которого мысли ворочались медленно, прервал красноречие Мэркса, с такой силой ударив кулаком по столу, что все стоящее на нем задребезжало.

— Дело подходящее! — рявкнул он.

— Что вы, что вы! Зачем же бить посуду, Том! — воскликнул Мэркс. — Берегите ваши кулаки для более подходящего случая.

— Но, джентльмены, — проговорил Хеллей, — разве я не буду участником прибыли?

— А разве не хватит с вас того, что мы изловим вам мальчишку? — сказал Том Локер. — Что вам еще надо?

— Но раз возможность заработать указал вам я, должен же и я за это получить, скажем… ну, хоть десять процентов вырученной суммы после вычета расходов?

— Как же, как же! — заорал Локер и со страшным проклятием снова ударил кулаком по столу. — На вас это похоже, Дэниель Хеллей! Не думайте только, что вам удастся окрутить меня вокруг пальца. Не воображаете ли вы, что мы с Мэрксом занялись охотой на беглых негров ради того, чтобы оказывать любезности таким джентльменам, как вы, а самим оставаться ни с чем? Нет, не рассчитывайте! Женщина принадлежит нам, а вы держите язык за зубами, не то мы захватим обоих, — кто нам может помешать? Вы навели нас на след. Теперь мы выследим дичь сами. Если же вы или Шельби вздумаете вмешиваться… Попробуйте, суньтесь!..

— Пусть будет так, — с беспокойством проговорил Хеллей. — Значит, решено. Вы поймаете мальчишку, это будет моя доля. Вы всегда поступали со мной честно и держали слово.

— Это вам хорошо известно, — сказал Том более миролюбиво. — Не терплю благочестивой болтовни, но не солгу даже самому черту. Уж если я обещаю, то обещание свое держу крепко.

— Конечно, конечно, Том. Я так и сказал, — робко пролепетал Хеллей. — И если только вы обещаете мне изловить мальчишку и через неделю доставить в такое место, которое вы сами назначите, то большего я и не требую.

— Но я требую большего, — сказал Том. — Не думайте, что я ничему не научился, работая с вами там, на Юге, в Нахчецце. Я научился способу удержать в руках угря, когда схватишь его. Если вы не выложите на стол пятьдесят долларов чистоганом, вы и мальчишки не увидите!

— Как? Я доставляю вам дело, на котором вы наживете от тысячи до тысячи шестисот долларов, и вы… У вас слишком большой аппетит, Том.

— У нас есть дела, которые могут занять все наше время на пять недель вперед… Мы откажемся от них, пустимся в погоню за вашим мальчишкой и в конце концов вдруг не поймаем эту девку — в женщинах ведь подчас кроется сатана… Что тогда? Заплатите вы нам тогда хоть цент? Хотел бы я видеть, как заплатите! Нет, выкладывайте пятьдесят долларов, и больше никаких! Если дело удастся и оно окажется сто́ящим, я вам ваши деньги верну, если нет — это будет плата за наши труды. Разве это не справедливо, Мэркс?

— Разумеется, разумеется, — примирительно произнес Мэркс, — это только аванс на необходимые расходы… Хи-хи-хи… Ведь мы, судейские, знаете, мы очень добры, очень покладисты, очень уступчивы. Знаете что? Том доставит вам ребенка, куда только вы пожелаете… Не правда ли, Том?

— Если я найду его, то отвезу к Грени Бельхер, у пристани, — буркнул Том.

Мэркс вытащил из бумажника какой-то длинный список. Он сел и, внимательно глядя на него своими острыми черными глазками, принялся читать вполголоса:

— «Бэрнс — графство Шельби… юноша Джим, триста долларов за него, живого или мертвого. Эдвардс, Дик и Люси — муж и жена, шестьсот долларов… Девка Полли и двое ее ребят, шестьсот долларов за нее или за ее голову». Я проверяю наши дела, чтобы убедиться, можем ли мы помочь мистеру Хеллею, Том. Мы вынуждены будем некоторые из тех дел передать Адамсу и Шпрингеру, ведь побеги зарегистрированы давно.

— Они слишком много сдерут, — сказал Том Локер.

— Это предоставьте уж мне, — пропищал Мэркс. — Они в этих делах — начинающие и должны работать дешево. С тремя из списка справиться несложно: с ними возиться не придется — пристрелить или присягнуть, что они пристрелены, это не так уж дорого стоит. Остальные дела, — продолжал он, складывая бумагу, — можно еще на некоторое время отложить. А теперь подробнее ознакомимся с обстоятельствами. Видели ли вы, мистер Хеллей, как женщина ступила на берег?

— Так же ясно, как я вижу вас.

— И видели, что какой-то человек помог ей взобраться наверх? — спросил Локер.

— Да, и это видел.

— Кто-нибудь, должно быть, дал ей пристанище, — задумчиво протянул Мэркс. — Но кто? Вот в чем вопрос. Какого вы мнения, Том?

— Нам необходимо сегодня же ночью перебраться через реку, — ответил Том.

— Но поблизости нет лодок. Лед несется со страшной силой. Разве это не опасно, Том?

— Не знаю. Но переправиться необходимо, — повторил Том решительно.

— Господи милосердный, — со вздохом сказал Мэркс, — темно, как в пасти у волка, и затем, Том…

— Коротко и ясно: вы струсили, Мэркс? Но ничего не поделаешь, вам придется пуститься в путь. Или не желаете ли вы проваляться здесь несколько деньков, а женщину за это время тайно переправят в Сандуски?

— Да нет, Том, я не боюсь, — ответил Мэркс, — только…

— Только?.. — переспросил Том.

— Но лодка? Вы же сами видите, что лодок нет.

— Хозяйка говорила, что сегодня вечером здесь будет лодка. Какой-то человек собирается переправиться. Пусть лодка трещит или ломается, но мы должны ехать.

— Надеюсь, у вас добрые псы? — осведомился Хеллей.

— Лучшие на всем свете, — сказал Мэркс. — Да что толку: у вас ведь нет ничего, что принадлежало женщине и что можно было бы дать им понюхать.

— Нет, есть! — обрадованно прервал его Хеллей. — Вот ее платок, она второпях оставила его на кровати. И шляпа ее тоже здесь.

— Это удача! — воскликнул Том. — Дайте сюда эти вещи.

— Но ведь собаки могут искусать женщину, если неожиданно наскочат на нее, — с беспокойством заметил Хеллей.

— Да, это нужно хорошенько обдумать, — согласился Мэркс. — Наши собаки однажды на Юге чуть не разорвали в клочья одного парня раньше, чем мы успели отнять его.

— Вот видите, когда главная ценность товара в его красивой внешности, собаки не годятся, — произнес Хеллей.

— Правильно, — сказал Мэркс. — К тому же возможно, что она нашла где-нибудь приют. И тогда тоже нельзя пользоваться собаками. В тех случаях, когда негров увозят на повозках, собакам трудно нащупать след. Они пригодны только на южных плантациях. Там чернокожие, скрываясь, вынуждены передвигаться пешком.

— Эй вы! — крикнул Локер, который успел спуститься вниз, чтобы навести справки. — Человек с лодкой прибыл! Итак, скорей собирайся, Мэркс!

Достойный приятель Тома Локера с грустью оглядел удобную комнату, с которой ему приходилось расставаться. Прощаясь, он бросил Хеллею несколько слов, после которых тот с явной неохотой передал ему пятьдесят долларов. Вслед за этим почтенная троица рассталась.

Возможно, что некоторые из наших соотечественников, люди благовоспитанные и цивилизованные, осудят нас на то, что мы ввели их в такую компанию, но пусть они постараются отделаться от предрассудков.

Охота на негров — да будет нам позволено напомнить об этом — постепенно превращается не только во вполне легальную профессию, но считается даже проявлением «патриотизма». Если обширный край, заключенный между Миссисипи и Тихим океаном, будет и дальше оставаться главным центром торговли людьми, если рабство будет развиваться с той же быстротой, с какой развивается в наш век и все остальное, охотник за неграми и работорговец имеют полное основание вскоре рассчитывать на почетное место в рядах американской аристократии.

В то время как в трактире разыгрывалась описанная сцена, Сэм и Энди весело продолжали свой путь.

Восторг Сэма дошел до крайних пределов, и он выражал свое торжество дикими криками и гримасами. Он то поворачивался задом наперед, лицом к хвосту своего коня, то с гиком пересаживался обратно, не преминув при этом перекувырнуться и совершить какой-то невероятный прыжок. Затем, вдруг вытянувшись и приняв торжественный вид, начинал в самых патетических выражениях укорять Энди за то, что он дурачится и не умеет вести себя серьезно.

Несмотря, однако, на все эти шутки, Сэм не позволял лошадям убавлять ход, так что между десятью и одиннадцатью часами стук их копыт раздался на усыпанной гравием дорожке, ведущей к веранде.

Миссис Шельби выбежала на крыльцо:

— Сэм, это ты?.. А где остальные?

— Мистер Хеллей отдыхает в корчме, — ответил Сэм, — он ужас как устал.

— А Элиза, Сэм?..

— Ну, она по ту сторону Иордана, в земле обетованной, если можно так выразиться.

— Что ты хочешь этим сказать? — прерывающимся от радостного волнения голосом проговорила миссис Шельби, догадываясь об истинном смысле слов Сэма.

— Что и говорить, миссис: бог защищает своих рабов. Лиззи перебралась через реку в штат Огайо, и это было так замечательно, будто сам господь перевез ее на огненной колеснице, запряженной парой коней.

Благочестие Сэма в присутствии хозяйки всегда необычайно возрастало и изливалось в неиссякаемом потоке библейских картин и образов.

— Поднимись сюда, Сэм, — крикнул мистер Шельби, также выходя на веранду, — и расскажи госпоже обо всем, что она так хочет узнать! Да успокойся же, Эмилия, — продолжал он, обнимая жену, — ты вся дрожишь, словно от озноба. Право, ты все это принимаешь чересчур близко к сердцу.

— Чересчур близко к сердцу! — воскликнула миссис Шельби. — Разве я не женщина, не мать? Разве мы оба не несем ответственности перед своей совестью за эту женщину? Мы глубоко виновны перед нею!..

— В чем наша вина, Эмилия? Ты должна наконец признать, что мы сделали лишь то, к чему нас принуждали обстоятельства.

— Что бы ты ни говорил, мы виноваты. Меня тяготит страшное чувство вины, — тихо прошептала миссис Шельби, — и тут не помогут никакие доводы…

— Эй ты, Энди, негр! Пошевеливайся! — кричал между тем внизу Сэм. — Отведи коней в конюшню! Не слышишь разве, что меня зовет мастер? — И вслед за этим он появился на веранде, держа в руках свою пальмовую шляпу.

— Теперь, Сэм, расскажи нам подробно, как все произошло. Где Элиза? — спросил мистер Шельби.

— Я видел, мастер, своими собственными глазами, как она бежала по движущемуся льду. Даже не поймешь, как она могла добраться до того берега! Это чистое чудо! Потом я видел, как какой-то человек помог ей на той стороне взобраться по откосу. После этого она исчезла в темноте.

— Сэм, это чудо мне кажется просто невероятным, — заметил мистер Шельби. — Перебраться через реку по движущемуся льду совсем не легко!

— Легко?! — воскликнул Сэм. — Без помощи господней этого никто бы не сумел сделать! Вы только послушайте: вот как все это произошло. Мистер Хеллей, я и Энди подъехали к маленькой корчме на берегу реки. Я проскакал немного вперед: я так стремился поймать Лиззи, что мне не терпелось, — и когда я подъехал к окну, оказалось, что она на самом деле там, я сразу узнал ее. Тогда я неожиданно уронил шляпу и так громко вскрикнул, что покойник мог бы очнуться. Лиззи, разумеется, услышала меня и отошла от окна, как раз когда мимо него проезжал мистер Хеллей, затем она через боковую дверь бросилась вниз к берегу. Мистер Хеллей увидел ее, закричал, и мы с Энди ринулись за нею в погоню. Лиззи побежала к реке. У самого берега мчался поток шириной футов в десять, а дальше — лед, глыбы громоздятся одна на другую и, будто острова какие-то, качаются на воде. Мы следовали за ней по пятам, и я, клянусь своей душой, думал, что нет ей спасения! Но вдруг она закричала — такого крика я никогда не слыхал!.. И сразу же очутилась по ту сторону потока, на льду. Она бежала, а лед трещал, скрипел и ломался, но она перескакивала с одной льдины на другую, будто олень. И прыгала же она!.. Я глазам своим не мог поверить.

Миссис Шельби, вся бледная, молча слушала рассказ Сэма.

— Какое счастье, что она не погибла, — произнесла она. — Где-то сейчас несчастный ребенок?..

— Господь позаботится о них, — сказал Сэм с видом величайшего благочестия, возводя взор свой к небесам. — Миссис нас учила, что все мы орудия в руках господних и готовы выполнить его волю… Не будь, скажем, например, меня, ее бы двадцать раз успели изловить. Не отпустил я разве утром лошадей и не гонялся ли за ними до самого обеда? Не заставил я разве сегодня мистера Хеллея проехать добрых пять миль лишних по негодной дороге, а не сделай я этого — мистер Хеллей поймал бы Лиззи, как собака ловит енота. Все это лишь пути провидения!

— В дальнейшем, Сэм, я все же не советую тебе разыгрывать роль провидения, — сказал мистер Шельби. — У себя на плантации я не разрешаю подстраивать такие штуки приезжим господам.

Полученный выговор нисколько не смутил Сэма, хоть он и стоял, состроив жалостную гримасу и вертя в руках шляпу.

— А теперь, Сэм, — сказала миссис Шельби, — ты можешь отправиться к тетушке Хлое и сказать ей, чтобы она отрезала тебе ломоть от того окорока, который остался сегодня от обеда. И ты и Энди, наверно, проголодались.

— Миссис чересчур добра к нам, — сказал Сэм и, поспешно поклонившись, отправился на кухню.

Читатель уже успел заметить, что Сэм обладал особым природным даром, и дар этот, если бы Сэм занимался политикой, несомненно, привел бы его к славе: он из любых событий и обстоятельств извлекал для себя выгоду и почет. Проявив достаточное благочестие и человеколюбие в гостиной, он отправился во владения тетушки Хлои в надежде заслужить одобрение кухни.

«Сейчас, — рассуждал про себя Сэм, — я удивлю негров. Вот-то вытаращат они глаза!..»

Ничто в обычное время не доставляло Сэму такого удовольствия, как возможность сопровождать своего хозяина на всевозможные политические собрания. Взобравшись на дерево или на забор, он с жадностью слушал ораторов. Затем, вернувшись домой, он в кругу своих приятелей с невозмутимой торжественностью старался воспроизвести слышанные им речи.

Эти выступления, хотя и подражательные и подчас карикатурные, прославили Сэма как красноречивого оратора, и он никогда не упускал случая закрепить за собой эту славу.

Между ним и тетушкой Хлоей всегда царил некий холодок, причину которого трудно было точно установить, но, так как на этот раз Сэм собирался совершить налет на пищевые запасы, он решил проявить миролюбие и уступчивость. Он знал, что приказание госпожи будет выполнено с точностью, но добрая воля кухарки могла значительно расширить возможности.

Он явился поэтому к тетушке Хлое, всем видом своим выражая трогательное смирение, как человек, тяжко пострадавший при защите своих невинных братьев. Обратившись к прославленной поварихе и заявив, что госпожа направила его прямо к ней, он как бы признал ее неоспоримое владычество над всем кухонным департаментом. Лесть принесла плоды, и никогда еще ни один американский кандидат в депутаты не сумел с такой ловкостью оплести любезностями неопытного избирателя, как Сэм умилостивить тетушку Хлою. Будь он даже самим блудным сыном, вернувшимся в родной дом, его не угощали бы с большей щедростью и материнской заботливостью. Вскоре, преисполненный счастья и гордости, он уже сидел за столом. Перед ним было поставлено металлическое блюдо, на котором громоздились в живописном беспорядке остатки прекрасных кушаний, подававшихся к господскому столу за последние три дня: куриные крылышки, пупки и ножки, ломти розовой ветчины, золотистые лепешки, корочки от паштета и прочие лакомства… Сэм полновластно распоряжался этой снедью, уделяя кое-что Энди, сидевшему по его правую руку.

Из всех хижин сбежались негры послушать рассказ Сэма о совершенных им за этот день подвигах. Это был час торжества для него. Он повествовал о своих похождениях, каждый раз сызнова повторяя свой рассказ и каждый раз украшая его все новыми подробностями. Непрерывающиеся раскаты смеха сопровождали его повествование. Хохотали все, не исключая малышей, ползавших по полу в поисках крошек. Но Сэм сохранял на своем лице соответствующее его роли выражение торжественной серьезности.

— Вы видите сами, дорогие мои сограждане, — ораторствовал он, потрясая индюшечьей ножкой, — что в данном случае я встал на защиту всех вас. Пытаться помочь в беде одному из вас — совершенно равносильно тому, чтобы помочь всем. Основа та же. Когда в следующий раз торговцы невольниками станут рыскать вокруг, обратитесь ко мне, братья, и я научу их уму-разуму. Я буду стоять за ваши права до последнего вздоха!

— А между тем, — вмешался Энди, — сегодня утром, до разговора со мной, ты был расположен поймать Элизу.

— Не говори о том, чего не знаешь, — тоном необычайного превосходства произнес Сэм. — Такие юнцы, как ты, даже при самых добрых намерениях не способны понять глубокие мысли, которые руководят поведением взрослых мужчин.

Энди, по-видимому, устыдился своей дерзости.

— Я и в самом деле, — продолжал Сэм, — подумывал о том, чтобы поймать Элизу, когда я предполагал, что таково требование хозяев. Но, заметив, что у госпожи совсем противоположные желания, я добросовестно переменил намерение. Вот вы и видите, что я честно следую голосу моей совести и всегда придерживаюсь принципов, да, принципов! Зачем им и существовать, этим принципам, как не для того, чтобы поддерживать в нас постоянство? (Возьми эту кость, Энди, на ней еще кое-что осталось.) Постоянство, друзья мои, — продолжал Сэм, — это одна из основных добродетелей. Люди, утверждающие сегодня одно, а завтра противоположное, не имеют никакого права считаться постоянными… (Энди, передай-ка мне тот кусок пирога…) Я прибегну к простому сравнению. Надеюсь, леди и джентльмены, вы извините меня. Мне, скажем, вздумалось взобраться на стог сена. Подставляю лестницу с одной стороны, но она недостаточно высока. Тогда я, не применяя дальнейших усилий в этом месте, переношу свою лестницу на другую сторону. Можно ли меня упрекнуть в недостатке постоянства? Нет, конечно. Ведь чего я хотел? Взобраться наверх. Ясно?

— Твое постоянство никогда не проявлялось в чем-нибудь путном, — сказала тетушка Хлоя, нахмурившись, так как веселость собравшихся начинала ее тяготить.

— Да, — произнес Сэм, для большей важности поднимаясь на ноги. — Да, сограждане, у меня есть принципы, и я слишком горд, чтобы прятать их в карман. Я готов стоять за них, даже если меня сожгут живьем…

— Так вот во имя твоих принципов иди-ка лучше спать и не держи тут народ до самой зари, — сказала тетушка Хлоя, давая этим понять, что пора расходиться по домам.

— Негры! — воскликнул Сэм, взмахнув шляпой. — Благословляю вас! Идите спать и не унывайте.