Он был цвета крови — не прыгучей крови сердца, а, скорее, той, что шевелится в старой ране, которая до конца так и не смогла зарасти. Ужасающий свет потом сочился из него, а от его рева обвалы в горах текли и впадали один в другой. Его рога были бледны, как шрамы.

На какой–то миг единорог замерла перед ним, как застывает волна, готовая разбиться о берег. Потом свет ее рога потух, она повернулась и бросилась бежать. Красный Бык снова взревел и прыгнул за нею следом.

Единорог никогда ничего не боялась. Она была бессмертна — и все–таки ее можно было убить. Это могли сделать гарпия, дракон или химера — или же стрела, которую выпустили в белку, но промахнулись. Но драконы могли просто убить ее. Они никогда не могли заставить ее забыть, кто она — или же заставить самих себя забыть о том, что даже после смерти она останется прекраснее них. Красный Бык ее не знал, но единорог чувствовала, что он искал именно ее, а не белую лошадь. Ее сияние погасил порыв страха, и она бежала, и гневное невежество Быка ревело, заполняя собой небеса и проваливаясь в долину.

Деревья бросались на единорога, и она отчаянно уворачивалась и петляла между ними — она, которая так мягко скользила сквозь вечность, никогда ни с чем не сталкиваясь. За ее спиной они ломались под напором Красного Быка, как стекло. Бык взревел еще раз, и огромная ветвь, обрушившись сверху, ударила единорога в плечо так, что она покачнулась и упала. Правда, сразу же вновь вскочила на ноги, но теперь у нее под копытами горбились одни корни и деловито, как кроты, перекапывали тропинки у нее на пути. Лозы, словно заблудившиеся змеи, хлестали ее, лианы плели паутины меж стволов, а вокруг, не переставая, обрушивался вниз град сухих сучьев. Она упала снова. Гул копыт Быка гудел в ее костях, и она закричала.

Должно быть, ей удалось как–то вырваться из деревьев, потому что она вдруг поняла, что несется по твердой лысой равнине, которая простиралась за плодородными пастбищами Хагсгейта. Теперь ей было где разогнаться, а единороги обычно скачут во всю прыть, только когда оставляют позади охотника, пинающего свою запаленную упавшую лошадь. Она мчалась со скоростью жизни, словно во мгновение ока перетекая из одного тела в другое или сбегая вниз по лезвию меча, — быстрее, чем что бы то ни было, обремененное ногами или крыльями. Но даже не оглядываясь назад, она знала, что Красный Бык настигает ее, надвигаясь, как луна, как угрюмая, разбухшая охотничья луна. Она уже ощущала толчок серо–лиловых рогов — как будто Бык уже ударил ее в бок.

Зрелые острые стебли кукурузы смыкались, вставая забором у нее перед грудью, но она втаптывала их в землю. Поля пшеницы становились холодными и липкими, стоило лишь Быку дохнуть на них: они снегом клеились к ногам. Но она бежала и бежала, разгромленная, блея и слыша ледяное позвякиванье мотылька: «Они прошли по всем дорогам очень давно, и вслед за ними бежал Красный Бык». Он убил их всех.

Внезапно Красный Бык оказался впереди, будто его подняли, как шахматную фигуру, взмахнули им по воздуху и снова опустили, чтобы он загородил единорогу путь. Бык не бросился на нее сразу, а она сразу не побежала. Бык был громаден и в первый раз — когда погоня только началась, — но теперь он стал таким неохватным, что единорог не могла представить его целиком. Он, казалось, горбился налитым кровью небосводом — с ногами, как огромные смерчи, и головой, как северное сияние. Его ноздри морщились и рокотали, пока он искал единорога — и та поняла, что Красный Бык слеп.

Если бы он бросился на нее сразу, то она встретила бы его — крохотная и отчаявшаяся, с потемневшим рогом, и Бык, конечно, растоптал бы ее. Он все равно был быстрее: лучше встретить его лицом к лицу сейчас, чем быть застигнутой на бегу. Но Бык надвигался медленно, с какой–то зловещей изысканностью, словно старался не спугнуть ее, и она снова сломалась перед ним. С низким, печальным плачем она вихрем развернулась и рванулась туда, откуда они бежали — назад, через лохмотья полей и по равнине, к замку Короля Хаггарда, темному и сгорбленному как обычно. А Красный Бык бежал сзади, следом за ее страхом.

Шмендрика и Молли расшвыряло в стороны, как щепки, когда Красный Бык пронесся мимо: из Молли выбило о землю и дух, и сметку, а волшебника, раскрутив, закинуло в путаницу колючек, что стоило ему половины плаща и осьмушки собственной кожи. Оба поднялись на ноги, как только смогли, и заковыляли в погоню, поддерживая друг друга. Никто не произнес ни слова.

Пробраться сквозь чащобу им было легче, чем единорогу, поскольку там уже прошел Красный Бык. Молли и волшебник переваливались через гигантские стволы поваленных деревьев — не просто сбитых на землю, но наполовину втоптанных в нее — и опускались на четвереньки, чтобы обползти выбоины, глубины которых в темноте они измерить не могли. Ни одним копытам не под силу сделать этого, в растерянности думала Молли. Сама земля рвала себя, чтобы только избавиться от бремени Быка. Молли думала об единороге, и сердце ее бледнело.

Когда они выбрались на равнину, то увидели ее — далекую и слабую, клочок белой воды на ветру, почти невидимый в яростном сиянии Красного Быка. Молли Грю, почти обезумевшая от усталости и страха, видела, как они движутся подобно звездам и камням в пространстве — вечно падая, вечно вслед друг за другом, вечно одни. Красный Бык никогда не настигнет единорога — не раньше, чем Прошлое догонит Пришлое… Молли ясно улыбнулась.

Но сверкающая тень громоздилась сверху на единорога, пока Бык, казалось, не окружил ее со всех сторон. Единорог поднялась на дыбы, метнулась в сторону, отпрыгнула в другую, только чтобы встретиться с Быком снова — с его грозно опущенной головой и громом, стекающим с челюстей. Вновь она развернулась — назад и боком, пятясь и искусно лавируя туда и сюда; но каждый раз Красный Бык заставлял ее отступать, стоя совершенно недвижно. Он не бросался в атаку, но и не оставлял единорогу никакого пути — кроме одного.

— Он ее загоняет, — спокойно сказал Шмендрик. — Если бы он хотел ее убить, то уже бы это сделал. Он гонит ее так же, как гнал всех остальных — в замок, к Хаггарду. Интересно, зачем?

— Сделай что–нибудь, — откликнулась Молли. Ее голос звучал странно спокойно и обыденно, и волшебник ответил ей точно так же:

— Сделать я ничего не смогу.

Единорог попыталась бежать еще раз, жалко неутомимая, и Красный Бык оставил ей пространства ровно столько, чтобы бежать, но не чтобы свернуть. Когда единорог встретилась с ним в третий раз, Молли уже смогла различить, что ее задние ноги дрожат, как у испуганной собачонки. Теперь единорог предпочла оставаться на месте; прижав свои маленькие тонкие уши, она хитро пробовала ногой землю. Но она не могла издать ни звука, и ее рог больше но сверкал. Она вздрогнула, когда рев Красного Быка заставил небо колыхаться и трескаться, но назад не отступила.

— Пожалуйста, — произнесла Молли Грю. — Пожалуйста, сделай же что–нибудь.

Шмендрик развернулся к ней, и его лицо стало диким от беспомощности:

— Что я могу? Что я могу сделать своей магией? Фокусы со шляпой, трюк с мелочью или тот, где я взбалтываю камешки, чтобы приготовить из них омлет? Ты думаешь, это сможет развлечь Красного Быка? А может, мне проделать эту штуку с поющими апельсинами? Я попробую все, что бы ты мне ни предложила, поскольку, конечно же, буду счастлив принести хоть какую–нибудь практическую пользу.

Молли ничего ему не ответила. Бык наступал, и единорог все съеживалась и съеживалась и уже, казалось, была готова разорваться надвое. Шмендрик промолвил:

— Я знаю, что нужно сделать. Если б я мог, я бы превратил ее в какое–нибудь другое существо, в какого–нибудь зверя, слишком незначительного для Быка. Но лишь великий волшебник — такой колдун, как Никос, который был моим учителем, — обладал бы такой силой. Превратить единорога… Да любой, кто смог бы это сделать, мог бы тогда жонглировать временами года и перетасовывать сами года, как колоду карт. А у меня не больше силы, чем у тебя, — и даже меньше, ведь ты можешь к ней прикасаться, а я нет. — Вдруг он остановился. — Смотри. Все кончено.

Единорог стояла перед Красным Быком очень тихо, опустив голову и тускнея прямо на глазах: ее белизна увядала до мыльной серости. Она выглядела маленькой и изможденной. И даже Молли, так любившая ее, уже не могла не признать, какое нелепое животное — единорог, когда все сияние из нее уходит. Хвост — как у льва, оленьи ноги с козлиными голенями, грива — холодная и тонкая, как пена в моей руке, обугленный рог, глаза… Ох, какие глаза! Молли схватила Шмендрика за локоть и изо всех сил впилась в него ногтями.

— У тебя есть магия, — сказала она. Она слышала собственный голос — глубокий и чистый, словно голос сивиллы. — Может быть, ты не в силах ее отыскать, но она есть. Ты вызвал Робин Гуда — а ведь его не существует, но он пришел, и он был настоящим. А это и есть магия. У тебя есть вся мощь, которая тебе нужна, если ты осмелишься призвать ее.

В наступившем молчании Шмендрик рассматривал ее — так твердо и пристально, будто его зелёные глаза уже начинали искать эту магию в глазах Молли Грю. Бык легко переступил ногами навстречу единорогу, уже не преследуя ее, а просто всей тяжестью своего присутствия отдавая ей команду, и она двинулась впереди — смиренная, послушная. Бык шел следом, как овчарка, направляя ее к морю и к зазубренной башне Короля Хаггарда.

— О, пожалуйста! — голос Молли уже крошился. — Ну, пожалуйста же, это нечестно, этого не может быть. Он пригонит ее к Хаггарду, и больше ее никто никогда не увидит, никто. Пожалуйста, ты же волшебник, ты же не позволишь ему. — Ее пальцы еще глубже впились в руку Шмендрика. — Сделай же что–нибудь! — Она уже плакала. — Не позволяй ему, сделай что–нибудь!

Шмендрик тщетно пытался отцепить ее пальцы от своей руки.

— Я не собираюсь ни черта делать, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, — пока ты не отпустишь мою руку.

— Ох, — произнесла Молли. — Прости.

— Знаешь ли, так можно вообще кровообращение прервать, — сурово сказал волшебник. Он растер руку и сделал несколько шагов вперед, словно намеревался преградить Красному Быку путь. Там он остановился, скрестив руки и высоко держа голову, хотя она то и дело клонилась вниз, потому что волшебник очень устал.

— Может быть, на этот раз, — слышала Молли его бормотание, — может быть, на этот раз… Никос сказал… что же сказал Никос? Не помню. Это было так давно. — В его голосе была странная старая печаль, которой Молли раньше не слышала. Но потом вдруг пламенем вспыхнула веселость: — Но кто знает, кто знает? Если время еще не пришло, то я просто могу заставить его прийти. Утешаться можно только этим, друг Шмендрик. В кои–то веки я уж точно не вижу, как можно сделать все еще хуже, чем оно уже есть. — И он тихо засмеялся.

Красный Бык, поскольку был слеп, не обращал внимания на какого–то худого человека у себя на пути, пока едва не раздавил его. Тогда он остановился, принюхиваясь к воздуху: буря ворочапась у него в горле, но в яростных движениях огромной головы была заметна определенная неуверенность. Единорог остановилась, когда остановился Бык, и дыхание Шмендрика оборвалось при виде такой покорности.

— Беги! — крикнул он. — Беги же! — Но единорог не взглячула ни на него, ни на Быка — никуда, только на землю.

При звуке шмендрикова голоса громыханье Быка усилилось и стало более угрожающим. Казалось, он сам хотел побыстрее выбраться из долины вместе с единорогом, и волшебник подумал, что знает, почему именно. За высившейся яркостью Красного Быка он уже различал две–три бледных звезды и осторожный намек на какой–то теплый свет. Близилась заря.

— Ему наплевать на дневной свет, — сказал Шмендрик самому себе. — Это стоит запомнить.

Он еще раз крикнул единорогу, чтобы та улетала, но ответом ему был только рев, подобный дроби барабанов. Единорог рванулась вперед, и Шмендрику пришлось отскочить с дороги, чтобы не быть сбитым с ног вторично. Сразу следом за ней двигался Бык, подгоняя ее все быстрее, точно ветер поторапливал истончившийся и изорванный туман. Мощь его хода приподняла Шмендрика и шлепнула о землю где–то в другом месте, несколько раз перевернув и стукнув обо что–то, но его не затоптали, хотя глаза ему опалило дослепа, а в голове забушевал пожар. Ему показалось, что он услышал, как закричала Молли Грю.

С трудом приподнявшись на одно колено, он увидел, что Красный Бык прижал единорога почти что уже к самым деревьям. Если б единорог попыталась хотя бы еще разок бежать… Но она уже принадлежала Быку, а не самой себе. Волшебник лишь мельком увидел ее — бледную и потерявшуюся меж бледных бычьих рогов — и дикие красные плечи, рванувшись, заслонили ее окончательно. Тогда, больной и разбитый, он, покачиваясь, закрыл глаза и позволил своей безнадежности промаршировать сквозь всего себя, пока что–то, уже пробуждавшееся прежде, не проснулось где–то внутри снова. Он громко закричал от радости и страха.

Какие именно слова произносила магия в этот, второй, раз, он никогда точно не узнал. Они покидали его, словно орлы, и он отпускал их; и когда вылетело последнее слово, внутрь с громом ринулась пустота, швырнувшая его оземь лицом вниз. Все произошло именно вот так быстро. На сей раз, прежде, чем собраться с силами и подняться на ноги, он уже знал, что сила была в нем — была и ушла.

Впереди недвижно застыл Красный Бык, принюхиваясь к чему–то на земле. Единорога Шмендрику видно не было. Волшебник быстро, как только мог, зашагал вперед, но Молли его опередила. Увидев, что именно обнюхивает Бык, она поднесла пальцы ко рту, как это делают дети.

У ног Красного Быка лежала молодая девушка, брошенная, точно очень маленький холмик света и тени. Она была совершенно нагой, и цвет ее кожи был цветом снега в лунном луче. Тонкие спутанные волосы, белые, как водопад, струились у нее по спине, опускаясь ниже талии. Ее лицо было спрятано под руками.

— Ох, — произнесла Молли. — Что же ты наделал? — И, забыв об опасности, она подбежала к девушке и опустилась рядом с нею на колени. Красный Бык поднял свою огромную слепую голову и медленно повел ею в сторону Шмендрика. Казалось, он убывал и угасал прямо на глазах, а серое небо становилось все ярче, хотя Бык по–прежнему тлел жестокой яркостью ползущей лавы. Волшебнику стало интересно, каковы его истинные размеры, когда он остается один.

Бык еще раз обнюхал неподвижную фигуру, колыхнув ее своим замораживающим дыханием, а потом без единого звука прыгнул в заросли и исчез из виду тремя гигантскими скачками. Последнее, что заметил Шмендрик, когда тот взбирался на обод долины, — там просто вихрилась тьма, красная тьма, которую видишь, когда закрываешь от боли глаза. Рога Быка обратились двумя самыми острыми башнями безумного замка старого Короля Хаггарда.

Молли Грю положила голову белой девушки себе на колени, снова и снова шепча:

— Что ты наделал? Что ты наделал?

Лицо девушки, во сне спокойное и почти улыбавшееся, было самым прекрасным лицом из всех, когда–либо виденных Шмендриком. От этого лица ему было и больно, и тепло. Молли поправила странные волосы, и Шмендрик заметил у девушки на лбу меж закрытых глаз небольшую отметинку — бугорок чуть темнее, чем кожа вокруг. Это не было похоже ни на шрам, ни на ушиб. Это было похоже на цветок.

— В каком смысле — что я наделал? — переспросил он Молли, не прекращавшую тихо стонать. — Всего–навсего спас ее от Быка посредством магии — вот что я наделал. Магией, женщина, моей собственной настоящей магией! — Теперь он был беспомощен от восторга, ибо хотел и танцевать, и пребывать в полной неподвижности, его сотрясали кличи и речи, но ему нечего было сказать. Все завершилось для него дурацким смехом. Он обхватил себя руками так крепко, что сам не ожидал, ахнул и растянулся перед Молли, потому что ноги его уже не держали.

— Дай мне свой плащ, — сказала Молли. Волшебник лишь моргал, глупо сияя ей в ответ. Она протянула руку и, не церемонясь, стянула изодранный плащ с его плеч. Затем она обернула им спавшую девушку так, чтобы не разбудить ее. Девушка сверкала сквозь него, как солнце сквозь листву.

— Без сомнения, тебя сейчас интересует, как я собираюсь вернуть ей подобающий облик, — предположил Шмендрик. — Не задавайся этим вопросом. Сила вернется ко мне, когда мне будет нужно — я уже знаю это. Однажды она придет — когда я призову ее, но это время пока не настало. — В порыве он прижал к себе Молли Грю, обхватив ее голову своими длинными руками. — Но ты была права! — вскричал он. — Ты была права! Она — здесь, и она — моя!

Молли высвободилась из его объятий — одна щека у нее покраснела, а уши запылали. Девушка у нее на коленях вздохнула, перестала улыбаться и отвернулась от восходившего солнечного света. Молли сказала:

— Шмендрик, бедный ты человек, ты, волшебник, неужели ты не видишь…

— Что — не видишь? Здесь нечего видеть. — Но его голос вдруг стал жестким и осторожным, а в зеленых глазах заскользил страх. — Красный Бык искал единорога, поэтому единорогу надо было стать кем–то другим. Ты же сама умоляла меня превратить ее — чем же ты теперь недовольна?

Молли покачала головой, и голова ее при этом мелко тряслась, как у старухи:

— Я не знала, что ты собираешься превращать ее в девушку — в человека. Лучше б ты сделал… — Она не закончила фразу и отвернулась от него, одной рукой продолжая поглаживать девушку по волосам.

— Это магия выбирала форму, а не я, — ответил Шмендрик. — Только шарлатан может выбирать тот или иной трюк для обмана, а волшебник — лишь носильщик, лишь осел, везущий своего хозяина куда надо. Волшебник призывает, а магия выбирает. Если она превращает единорога в человеческое существо, значит, это — единственное, что можно было сделать. — Его лихорадило в злом полубреду, отчего лицо его казалось еще моложе. — Я носитель, — пел он. — Я — обиталище. Я — посланец…

— Ты — идиот, — яростно произнесла Молли Грю. — Ты слышишь меня? Да, ты волшебник, но ты глупый волшебник.

А девушка тем временем уже пыталась проснуться: ее пальцы сжимались и разжимались, а веки трепетали, как грудка у птички. Пока Молли и Шмендрик смотрели на нее, она что–то тихо произнесла и открыла глаза.

Они были расставлены шире, чем у обычных людей, и как–то глубоко посажены; и они темнели, словно глубокое море, и светились изнутри, как море, — они освещались странными мерцавшими существами, которые никогда не поднимаются к поверхности. Единорога можно было превратить в ящерицу, подумала Молли, или в акулу, в слизня, в гусыню — и ее глаза все равно бы выдали превращение. Мне, по крайней мере. Я бы узнала.

Девушка лежала без движения, а ее глаза искали себя во взгляде Молли и Шмендрика. Потом одним–единственным движением она оказалась на ногах, а черный плащ опал на колени Молли. Какие–то мгновения она кружилась вокруг себя, глядя на свои руки и держа их высоко и бесполезно близко к груди. Ее движения были неровными и суетливыми — как у обезьянки, пытавшейся проделать какой–то трюк, а лицо становилось глупым, изумленным лицом жертвы жестокого шутника. И, несмотря на это, ни одно ее движение не было безобразным. Ее загнанный в ловушку ужас был милее любой радости, которой Молли когда–либо была свидетелем — и это было самым ужасным.

— Осел, — сказала Молли. — Посланец.

— Я могу превратить ее обратно, — хрипло ответил волшебник. — Не беспокойся об этом. Я могу превратить ее обратно.

Сияя на солнце, белая девушка металась взад и вперед на своих сильных молодых ногах. Вдруг она споткнулась и упала — и упала очень плохо, поскольку не знала, как ловить себя при помощи рук. Молли подлетела к ней, но девушка съежилась на земле, встретив ее взглядом, и очень тихим голосом произнесла:

— Что вы сделали со мною?

Молли Грю заплакала.

Шмендрик вышел вперед. Его лило было холодно и влажно, голос ровен:

— Я превратил тебя в человеческое существо, чтобы спасти от Красного Быка. Больше я ничего сделать не мог. Я превращу тебя в тебя снова, как только смогу.

— Красный Бык, — прошептала девушка. — Ах! — Ее била свирепая дрожь, словно что–то тряслось и колотилось в ней изнутри. — Он был слишком силен. Слишком силен. Его силе не было конца и не было начала. Он старше меня.

Ее глаза широко раскрылись, и Молли показалось, что в них шевелится Бык, преодолевая морские глубины пылающей рыбой и исчезая в них. Девушка стала робко трогать свое лицо, вздрагивая и отвергая собственные черты. Согнутыми пальцами она провела по отметке на лбу, закрыла глаза и выпустила тонкий, пронзительный вой утраты, усталости и крайнего отчаянья.

— Что вы сделали со мной? — вскричала она. — Я умру здесь!

Руками она вцепилась в свое тело так, что вслед раздиравшим кожу пальцам потекла кровь.

— Я умру здесь! Я умру! — Но все же в ее лице не было страха, хотя страх неистовствовал в голосе, в руках и ногах, в белых волосах, ниспадавших по всему ее новому телу. Только лицо оставалось спокойным и безмятежным.

Молли хлопотала над ней, насколько осмеливалась приблизиться, умоляя не вредить себе. Шмендрик же произнес:

— Замри. — И два этих слога треснули осенними ветками. — Магия знала, что делала. Замри и слушай.

— Почему ты не позволил Быку убить меня? — стонала белая девушка. — Почему ты не оставил меня гарпии? Это было бы добрее, чем запирать меня в эту клетку.

Волшебник отпрянул, вспомнив издевательское обвинение Молли Грю, но когда он заговорил снова, в его голосе звучало спокойствие отчаянья:

— Во–первых, это довольно привлекательная форма. Если бы даже всю свою жизнь ты была человеком, то лучше бы вряд ли получилось.

Она скинула себя взглядом: вбок, по плечам и вдоль рук, потом вниз по исцарапанному и исполосованному телу. Она встала на одну ногу, чтобы обследовать пятку второй; закатила глаза наверх, чтоб увидеть серебряные брови, скосила вниз, на щеки, поймала молнию своего носа; и даже вгляделась в вены цвета морской волны, которые бились внутри ее запястий, таких же веселых, как молодые выдры. Наконец, обернула лицо к волшебнику, и у того снова перехватило дыхание. Я сделал чудо, подумал он, но печаль остро подмигивала у него в горле, словно там все глубже укреплялся рыболовный крючок.

— Ладно, — сказал он. — Тебе бы, конечно, не было никакой разницы, если б я превратил тебя даже в носорога — в то, с чего и начался, собственно, весь этот глупый миф. Но вот в этом облике у тебя есть хоть какой–то шанс достичь Короля Хаггарда и разузнать, что стало с твоим народом. Оставаясь единорогом, ты бы просто разделила их муки и участь — если, конечно, ты не считаешь, что сумела бы победить Быка, если бы встретилась с ним еще раз.

Белая девушка лишь покачала головой:

— Нет, — ответила она. — Никогда. В другой раз я бы столько не выстояла. — Ее голос был так мягок и тих, словно все кости в теле были переломаны. Она продолжала: — Мой народ ушел, и я вскоре пойду за ними, в какое бы обличье ты меня ни поймал. Но сама я избрала бы своей тюрьмой любую форму, только не эту. Носорог так же уродлив, как и человеческое существо и тоже рано или поздно умрет — но, по крайней мере, он никогда не считает себя прекрасным.

— Да, он никогда об этом не думает, — согласился волшебник. — Именно поэтому он продолжает оставаться носорогом, и его никогда не пригласят ко двору даже такого короля, как Хаггард. Молодая же девушка — девушка, для которой то, что она не носорог, никогда не будет ничего значить, — пока Король со своим сыном тщатся разгадать ее, такая девушка сможет разворачивать свою собственную загадку, пока не обнаружит ее ядрышко. Носороги — не те звери, что пускаются в странствия; в странствия пускаются только молодые девушки.

Небо было жарким и сворачивалось, как молоко; солнце уже растаяло и стало лужицей львиного цвета; а на равнине Хагсгейта не шевелилось ничего, кроме застоявшегося тяжелого ветра. Обнаженная девушка с цветком на лбу молча смотрела на зеленоглазого человека, а женщина наблюдала за ними обоими. В это желто–рыжее утро замок Короля Хаггарда не выглядел ни темным, ни проклятым — просто закопченным, запущенным и плохо спроектированным. Его костлявые шпили походили вовсе не на бычьи рога, а, скорее, на рожки шутовского колпака. Или на рога дилеммы, подумал Шмендрик. Только двух рогов у дилемм никогда не бывает.

Белая девушка сказала:

— Я — по–прежнему я. Это тело умирает. Я чувствую, как оно гниет вокруг меня. Как может быть настоящим то, что собирается умереть? Как оно может быть истинно прекрасным?

Молли Грю снова обернула ей плечи плащом волшебника — не и скромности или пристойности, а от странной жалости, словно стараясь не дать ей увидеть себя.

— Я рассказу тебе одну историю, — сказал Шмендрик. — Ребенком я поступил в обучение к могущественнейшему волшебнику из всех, к великому Никосу, о котором уже упоминал прежде. Но даже Никос, который мог обращать котов в скотов, снежинки — в подснежники, а единорогов — в людей, не мог превратить меня ни во что, кроме карнавального шулера. После многих попыток он, наконец, сказал мне: «Сын мой, твоя бездарность настолько безгранична, твое незнание настолько бездонно, что я уверен — тебя населяет большая сила, чем я когда–либо знал. К несчастью, в настоящее время она, кажется, работает в обратном направлении, и даже мне не удается найти способа, которым можно исправить ее. Должно быть, тебе предназначено найти свой собственный путь, на котором ты со временем достигнешь своей силы. Но, честно говоря, для этого тебе надо будет жить настолько долго, что тебе это надоест. Поэтому я дарую тебе вот что: с этого дня и впредь ты не будешь стариться, но будешь странствовать по свету взад и вперед, вечно неумелый, пока, наконец, не придешь к себе настоящему и не познаешь, что ты есть. Не благодари меня: я содрогаюсь при мысли о твоем роке.»

Белая девушка посмотрела на него своими ясными амарантовыми глазами единорога — нежными и пугающими на бесполезном лице, — но не произнесла ничего. Заговорила Молли Грю:

— А если тебе удастся найти свою магию — что тогда?

— Тогда чары разрушатся, и я начну умирать — как и начинал при рождении. Даже величайшие колдуны стареют, как обычные люди, и умирают. — Он покачнулся и клюнул носом, но вздрогнул и снова проснулся — длинный, тощий и потрепанный человек, пахший пылью и питьем. — Я же сказал тебе, что я старше, чем выгляжу. Я рожден смертным и был бессмертным долгое и глупое время, а однажды стану смертным снова. Поэтому я знаю кое–что, чего не могут знать единороги. Все, что может умереть, — прекрасно, прекраснее единорога, которая живет вечно и которая — самое прекрасное существо на свете. Ты понимаешь меня?

— Нет, — ответила она.

Волшебник устало улыбнулся:

— Поймешь. Ты сейчас — внутри истории вместе со всеми нами, и ты должна идти вместе с этой историей, желаешь ты этого или нет. Если ты хочешь снова обрести свой народ, если хочешь снова стать единорогом, то должна следовать за волшебной сказкой в замок Короля Хаггарда и туда, куда она предпочтет вести тебя. Сказка не может заканчиваться без принцессы.

Белая девушка сказала:

— Я не пойду. — Она отступила прочь, тело ее насторожилось, а холодные волосы опали вниз. — Я никакая не принцесса, никакая не смертная, и я никуда не пойду. С тех самых пор, как я покинула свой лес, со мной не случалось ничего, кроме зла, и ничего, кроме зла, быть может, не произошло в этой земле со всеми единорогами. Отдай мне мой настоящий облик, и я вернусь к моим деревьям, к озеру, к моему собственному обиталищу. Твоя сказка не имеет власти надо мной. Я единорог. Я — последний единорог.

Произносила ли она те же самые слова прежде, в сине–зеленом молчании деревьев? Шмендрик продолжал улыбаться, но Молли Грю сказала:

— Преврати ее обратно. Ты сказал, что можешь превратить ее. Пусть идет домой.

— Я не могу, — отозвался волшебник. — Я же сказал тебе, что магия — еще пока не моя, чтобы я мог ею командовать. Вот почему я тоже должен продолжать наш путь к замку и к той судьбе или той удаче, что ждет нас там. Если бы я попытался перепревратить ее сейчас, то она могла бы действительно стать носорогом. И это оказалось бы самым лучшим, что случилось бы. Что же касается худшего… — Он содрогнулся и умолк.

Девушка отвернулась от них и посмотрела вдаль, на замок, ссутулившийся над долиной. Она не различала ни шевеления — ни в окнах, ни среди шатких зубцов башен. Никакого признака Красного Быка. И все же она знала, что он — там, ворочается в корнях замка, пока ночь не упадет на землю снова, сильный выше самой силы, неуязвимый, как сама ночь. Она еще раз коснулась того места на лбу, где раньше был рог.

Когда она повернулась к ним опять, они уже спали там, где сидели, — мужчина и женщина. Их головы опирались о воздух, открытые рты отвисали. Она стояла подле них, одной рукой придерживая у горла черный плащ, глядя, как они дышат. Слабо, очень слабо, в первый раз, ее ноздрей достиг запах моря.