Альпийские сказки

Бий Коринна Стефани

Стефани Коринна Бий — замечательная швейцарская писательница, широко известная за пределами своей маленькой родины. Из-под ее пера вышли многочисленные рассказы и сценарии, новеллы и сказки. Именно ее сказки наиболее известны во всем мире — сказки, которые она писала для своих трех сыновей, рассказывая им о небольшой горной стране — швейцарском кантоне Вале, где она прожила большую часть жизни и любовь к которой смогла передать читателям разных стран и возрастов. Сказки Коринны Бий посвящены Альпам, с их суровой и прекрасной природой, их легендами, их жителями, и написаны они для детей — читателей, чье воображение позволяет им подняться выше самых высоких вершин.

 

 

 

 

 

Предисловие

Стефани Коринна Бий (1912 — 1979) была дочерью художника и крестьянки. Она жила в Швейцарии, в кантоне Вале, в самом сердце Альп — между Францией и Италией. Вале — это большая долина, по которой несет свои воды только что родившаяся Рона, окруженная с обеих сторон цепями высоких гор, тоже испещренными боковыми ущельями, на склонах которых ютятся деревушки.

Девочкой С. Коринна Бий говорила, что, когда вырастет, будет писать прежде всего для детей: «потому что для них пишут недостаточно». Но, став взрослой, она начала писать книги для взрослых, благодаря которым стала известна даже в Париже. И надо было, чтобы у нее самой появились дети — целых трое, — чтобы начать сочинять истории и сказки. Истории, в которых смешиваются легенды Вале и реальность.

Например, зверь из сказки «Тайна чудовища» сейчас, в начале XXI века, опять вернулся в Вале и всё также пожирает овец. Люди снова охотятся на него и рассказывают о нем истории — большей частью выдуманные, но очень интересные. Это вовсе не значит, что жители Вале — великие лгуны. Это всё потому, что долгое время они были бедными крестьянами, жили от перегона до перегона скота высоко в горы и обратно: летом они со своими коровами, козами и всей своей семьей оставляли деревню и поднимались на альпийские пастбища, на высоту около двух тысяч метров над уровнем моря, и жили там до первых холодов в маленьких деревянных альпийских шале. Такие шале, которые местные жители называют «майя», состояли из двух частей: нижнюю — хлев — занимали животные, а над ними жили люди: порой в одной-единственной комнате, устраиваясь на ночлег на одной большой общей кровати. Вечером в этих пустынных и суровых краях было совершенно нечем заняться, кроме как собраться вокруг огня и рассказывать друг другу истории, полные выходцев с того света, чудовищ, фей, добрых и злых духов, чертей и святых, которые живут в горных гротах и приходят на помощь людям или, наоборот, стремятся их погубить…

Любовь С. Коринны Бий к родине проявляется даже в имени. Коринна — не настоящее ее имя, оно образовано от названия деревни ее матери, Коран, которая находится выше города Сьер в Вале.

Однажды она даже написала в дневнике: «Это единственная страна, где ни в чем нет недостатка: Вале = абсолют». Но в Коринне Бий нет слепого патриотизма. Она и ее муж — известный швейцарский писатель Морис Шаппа — нажили себе в Вале немало врагов, когда в семидесятые годы боролись против вышедшего из-под контроля туризма, в результате чего в каждом ущелье появились лыжные станции, а в каждом уголке — бесчисленные отели и подъемники. Бедные альпийские жители сегодня стали богатыми и умными благодаря тому, что они называют «белым золотом». Но многие из них забыли самое главное, о чем С. Коринна Бий и Морис Шаппа писали в своих книгах, — природу, которая своими размерами и дикостью, чистым небом, недостигаемыми вершинами, неприрученными животными — сернами, рысями, волками, медведями, горными баранами — возвещает о существовании чего-то большего, чем повседневная жизнь, чем хмурая и плоская реальность равнин. Можно назвать это как угодно: царством фей, Бога, поэзии…

И есть еще одна великая мистическая страна, где природа и дух свободны, к которой оба, Морис и Коринна, всегда хранили в сердце тайную любовь. Это незабываемая Россия, где они побывали два раза — в 1977 и в 1979 годах. Вернувшись из последней поездки, привезя с собой несколько текстов о России, и среди них сказку «Сонная греза волшебных предместий», которую вы найдете в этой книге, С.-Коринна Бий внезапно умерла.

Морис Шаппа тогда написал: «Неугасимая старая деревянная Русь сверкает, горит так же, как наш родной Вале, который тоже из дерева и существует теперь только в нас и в наших книгах. И в березе, и в лиственнице — та же песня, та же мука. Персонажи, читатели Коринны, подойдите ближе… Целый мир врывается через маленькое окошко».

 

 этом городке каждый дом был похож на все остальные: такой же серый, из того же тесаного камня, с такими же зелеными ставнями. Каждый житель был похож на своего соседа: те же привычки, такой же аппетит, та же манера говорить и одежда того же фасона. Ни один из них не был ни поэтом, ни художником, ни музыкантом, никто не был ни злым, ни добрым. Они не знали, что означают эти слова. И влюбленных среди них не было. Каждый думал только о себе. Никто никогда не смеялся, не пел, не плакал.

Человеку со стороны все это единообразие показалось бы невыносимо скучным… но туда ни разу не заходил ни один человек со стороны. Да он никогда и не смог бы объяснить местному населению, что означает слово «скука». Ему бы это не удалось по той простой причине, что люди ничего другого не знали.

Так это и продолжалось бы по сей день, если бы однажды ранним утром не вошел в городок чудной какой-то маленький человек. Откуда он шел? Как нашел дорогу в городок? Это осталось неизвестным.

Он шел медленно, потому что это был старик, к тому же очень усталый. Все дивились его длинной густой бороде, потому что здесь каждый был чисто выбрит. Его одежда тоже поражала: она была рваная и грязная, тогда как у местных жителей все всегда выглядело, как будто только что из магазина. Дико им было и то, что у него морщины: они никогда еще не видели лица, выглядящего старым, как вещь, которой слишком долго пользовались. У них лица всегда были розовые и гладкие.

Они не смеялись над ним, потому что не умели смеяться, но уставились на него неподвижными тусклыми глазами. Это, по-видимому, рассердило старичка. Он скорчил им рожу, но их взгляды оставались по-прежнему невыразительными. Он стал выкрикивать оскорбления, но они и глазом не моргнули, и ни малейших признаков обиды или гнева не отразилось на лицах. Старик уселся посреди улицы и задумался. Вдруг он хлопнул себя по лбу: его осенила какая-то — чудесная — мысль; глаза у него загорелись, и уголки губ дрогнули в хитрой улыбке.

Старик скинул кожаный мешок, висевший у него за спиной, развязал его и осторожно вынул оттуда какой-то продолговатый сверток, похожий на запеленатого младенца. Все жители не сводя глаз следили за каждым его движением, а те, что еще оставались в дальних концах улицы, подошли поближе. Старик разматывал тряпку за тряпкой и наконец извлек на свет странный и сложный предмет, который поймал солнечный луч и пустил его в пляс: это была стеклянная скрипка.

Никогда еще здешние жители не видели ничего подобного: старик не без удовольствия заметил в публике некоторую заинтересованность. Он усмехнулся, встал, ухватил инструмент за гриф, упер его в левое плечо, ласково придерживая подбородком. В правой руке у него была какая-то прозрачная палочка, и он тихонько провел ею по струнам.

Полились звуки, такие хрустальные, такие красивые, что горожане почувствовали, как вся их жизнь преображается.

Музыка резвилась, рыдала, потягивалась, описывала то спирали, то углы в синем небе и опадала на городок волшебным дождем. С какой-то бесшабашной нежностью она вкрадывалась каждому в душу. Тела тоже мало-помалу начинали ощущать ее власть. Неодолимая сила всколыхнула их и заставила раскачиваться. Ступни, до сих пор такие бесчувственные, зажили своей жизнью и принялись притопывать, бедра ритмично заколебались. Руки расправились, как крылья, и люди почувствовали себя легкими-легкими…

И вот уже все танцевали посреди улицы вокруг старичка-музыканта. Ребятишки брались за руки и водили хороводы. Почтенные господа и дамы, юноши и девушки смотрели друг на друга и восхищались. «Они прелестны, и глаза у них сияют, как звезды», — думали мужчины. «Они красавцы и могут подхватить нас так легко и бережно, словно мы — цветы», — думали женщины. И все были счастливы. Музыка ускорялась, опьяняла — и дети прыгали и скакали, и взрослые кружились все быстрее…

Вдруг музыка оборвалась совсем другим звуком: стеклянная скрипка упала и разбилась. Старичок лежал рядом с ней: он изнемог, играя так долго и с такой страстью. Горожане остановились, оглушенные, еще не понимая толком, что с ними сделалось. Родители шумно переводили дух, молодежь обменивалась поцелуями, а дети заплакали, потому что веселье кончилось.

Все подошли к музыканту, умоляя его играть еще, но старичок уже не слышал их: он умер.

Для горожан это было большое горе, и они узнали, что такое слезы. Но в то же время их переполняло такое счастье, что они утешились. Жизнь стала для них драгоценна. Каждый день приносил им новые ощущения, у них открылись глаза и уши. Сперва они заметили, что настала весна и что вокруг городка простираются луга; луга весело зеленели, а деревья стояли все в цветах и пчелах. Люди впервые услышали, как поет дрозд, и пришли в восторг. Чтобы дать выход радости, девушки пели, дети щебетали о чем-то своем. Мужчины почувствовали потребность изобретать и творить. Люди полюбили то, что прежде было лишь чередой механических действий, и создавали все, что только можно создать.

 

В лесу

дна девушка осталась без отца, без матери, и друг ее покинул. Тогда она взяла и ушла в лес. «Пропаду, и пускай, — сказала она. — Зачем жить, когда любить больше некого?!»

Дело было зимой. Она брела по снегу так долго, что башмаки у нее развалились. Она пошла дальше босиком и шла, пока не почувствовала, что земля под ногами стала теплой. Девушка остановилась, огляделась — а кругом весна.

На деревьях еще только набухали почки, но она нашла старую ржавую жаровню; девушка развела в ней огонь и испекла немножко каштанов, сохранившихся с осени в своей плотной кожуре. В ней возрождалась любовь к жизни, и велика была ее радость, когда она обнаружила укрывшуюся среди цветущих черешен маленькую заброшенную хижину.

Опавшие сосновые иглы рыжим ковром устилали крышу. Девушка подошла с опаской, боясь разбудить какого-нибудь зверя или мало ли кого, но дверь отворилась совершенно беззвучно. В хижине никого не было. Крестьяне, которые жили в ней когда-то, давно перебрались в город. Остались только стол да каменная скамья. Девушка живо нарвала травы, устроила себе постель и легла спать — ведь она столько ночей не смыкала глаз.

Мышиный король

роснувшись, девушка первым делом связала из ореховых прутьев веник и подмела хижину. Потом прошлась по лесу. Она обнаружила одичавшее персиковое дерево и решила привить его, чтобы на следующий год собирать урожай. Ярко блестела зелень остролиста, приятно пахло буксом, многие птицы уже начали петь, а дятлы долбили дырки в коре деревьев.

Между тем в городе, расположенном ниже, в долине, люди разрушили целый квартал старых домов, чтобы проложить автостраду через всю страну, и теперь их одолевали полчища мышей. Мыши ошалело метались по улицам, не зная, куда спрятаться. Кошки сбивались с ног, но не справлялись с задачей. Повсюду рассыпали отравленное зерно, мыши дохли во множестве и распространяли по городу заразу.

Одна их стая под предводительством Короля, который был умнее других, в поисках убежища забралась в лес. Король своей крохотной розовой лапкой постучал в дверь хижины. Услышав этот лилипутский стук, девушка задрожала от страха, подумав, что ее морочит какая-то недобрая сила. Однако все-таки подошла к двери, открыла — и к немалому своему удивлению увидела у порога три десятка серых мышек.

— Что вам нужно?

Король, у которого на голове была маленькая корона, а на хвосте золотое колечко, поднял острую усатую мордочку и сказал:

— Нас преследуют, и никакие прежние хитрости больше не помогают. Если вы, мадемуазель, предоставите нам кров и пищу, вам не придется об этом пожалеть. Мы ничего не попортим. Наоборот, мы будем вам помогать и, уверяю вас, вы останетесь довольны.

Синие эспадрильи [1]

евушка так и сделала. Мыши не лентяйничали, они наводили чистоту, законопатили мхом все щели, проложили вокруг хижины дорожки, вымостив их белыми камешками величиной с муравьиное яйцо. Своими острыми зубками они срезали чертополох, репейник, крапиву и оставляли только красивые или полезные растения, которым теперь было раздолье. Скоро появился даже огородик, где росли кочанный салат, морковь и кабачки. Не осталась без ухода и лесная земляника. Вода из источника орошала добрый чернозем, растекаясь по канавкам, которые мыши прокопали своими лапками, так похожими на крохотные человеческие руки.

Девушка предоставила мышам хлев и амбар; себе она оставила только комнату, служившую и спальней, и кухней. Ей это было только в радость. Частенько она заходила к мышам в гости, приносила сыр и свечи, которые выменивала в ближайшей деревне на цветы, персики, сливы и дыни. И улыбалась, глядя, как они чинно сидят рядком, такие чистенькие, расположившись в стойле, словно стадо крохотных коров, или плетут хорошенькие корзиночки из соломы.

Но мышиный Король влюбился в девушку и попросил ее стать его женой.

Смущенная этим неожиданным предложением, она решила улучить подходящий момент и как-нибудь поделикатней объяснить ему, что это невозможно. Однажды утром она нашла в лесу у подножия скалы пару синих эспадрилий. Эспадрильи были совсем новые и очень красивые. Первым желанием девушки было взять их и надеть на свои босые ноги, но потом ей пришло в голову, что за эспадрильями может явиться хозяин, и она стала ждать, спрятавшись за скалой. Никто так и не пришел. Тогда девушка подумала, что это, должно быть, мыши приготовили ей сюрприз, и надела эспадрильи.

Они были ей немного велики, но когда она потуже затянула шнурки, пришлись почти впору. Девушка зашла в амбар, чтобы поблагодарить своих друзей.

Едва она приоткрыла дверь, как — ф-р-р! — все мыши, и Король в том числе, с криками ужаса разбежались кто куда.

Что же случилось?

Девушка ждала, что мыши вернутся, но их и след простыл. Они побросали все свое рукоделие. И когда девушка наклонилась подобрать одну корзиночку, она увидела, что у нее не рука с пальцами, а меховая пепельно-серая лапка с когтями. Она оглядела себя: длинная и шелковистая ангорская шерсть покрывала все тело.

— Я превратилась в кошку!

Она побежала к роднику посмотреть на свое отражение.

— Прелестная кошечка с голубыми глазами!

Но друзья-мыши и их добрый Король, который хотел на ней жениться, были теперь навеки для нее потеряны.

Две колдуньи

друг где-то у себя за спиной девушка услышала противные скандальные голоса и, обернувшись, увидела двух колдуний маленького роста и с большими ногами, которые играли в классики. Они начертили в пыли какой-то чудной алфавит в виде перевернутого треугольника и азартно прыгали на одной ножке с буквы на букву:

АБРАКАДАБРА

АБРАКАДАБ

АБРАКАД

АБРАК

А

Но поскольку обе выигрывали, они принялись драться, вцепились друг другу в волосы и покатились по земле, стирая свою надпись.

Одна кричала:

— Ты у меня украла синие эспадрильи!

— Говорю тебе, не крала! Больно мне надо превращаться по ночам в кошку! Мне больше нравится быть совой. А для этого мне достаточно натянуть мои красные перчатки. И потом, ты ведь можешь превратиться в мышь и дать себя съесть какой-нибудь кошке. Тогда в животе у кошки ты сама превратишься в кошку.

— Дура! Сама не соображаешь, что говоришь!

— Соображаю получше твоего! Я-то не забыла, как превращать камешки в лягушачью икру, и как раздуть лимон до размеров тыквы, и рецепт трех цветков арники!

— Ну да! У тебя последний раз вместо лягушачьей икры получились муравьиные яйца!

— С годами начинаешь путаться во всех этих метаморфозах. Память уж не та… Ты-то хоть помнишь, как бедняжка мышиный Король намедни упрашивал тебя вернуть ему прежний облик?

Последняя фраза как громом поразила девушку, превратившуюся в кошку. Ей хотелось узнать об этом побольше, но колдуньи помирились и ушли прочь, а она не решилась последовать за ними.

Свадьба

евушка-кошка вернулась в свою хижину и коротала унылые часы, греясь у очага (так как зима снова вступила в свои права), вылизывая шерстку и гоняясь за парой-тройкой полевок.

Однажды вечером она столкнулась нос к носу с мышиным Королем. Она тут же его узнала по короне и золотому колечку на хвосте. Но не тронула, а обратилась к нему с учтивой речью:

— Друг мой, вы должны меня вспомнить. Я — та девушка, что была вашей доброжелательницей. По несчастной случайности я, сама того не желая, превратилась в кошку. Я слыхала, что и вы когда-то были не тем, кем являетесь теперь.

— О да! — вздохнул он. — Я был прекрасным юношей.

— А!.. — сказала она. — Охотно верю.

— Но я должен вам кое в чем признаться… (он медлил в нерешительности).

— Говорите. Не бойтесь! — ободрила его она.

— Так вот: я был тем юношей, который вас когда-то бросил! Простите ли вы мне мою неверность?

— Да.

— С тех пор я претерпел много несчастий. Раз любовь наша взаимна, давайте помогать друг другу, отправимся на поиски колдуний и попытаемся, пользуясь их тайными знаниями, вернуть себе человеческий облик.

Увы, две колдуньи с большими ногами теперь работали продавщицами в ларьке на автомагистрали. Они напрочь забыли все свои колдовские секреты, и синие эспадрильи, и красные перчатки. Они все же попробовали припомнить какие-то заклинания:

«Серый конь, мышастый конь, Скок-поскок, галоп и рысь, Раз и раз, вырос рис, Барбарабарис!» —

сказала одна.

«Саперлипопет, Саперлапопат, Сокколи шоколад», —

сказала вторая.

И хором:

«A-а пич-чала! A-а пич-чала! О ра ри ра, Чи-ка!»

Но ни одно из заклинаний, наверняка перевранных, не сработало.

Влюбленным суждено было навеки остаться: ему — мышью, а ей — кошкой. Однако они единодушно решили все-таки соединить свои судьбы. Свадьба получилась очень оригинальная. В празднестве участвовала стая мышей, все в кошачьих масках, а кошка дала клятву никогда ни одну из них не трогать.

Супружеская пара и теперь еще живет в лесной хижине, и я сама (да-да, дети мои) видела их сегодня утром, гуляя в тех местах. Она чего-то ждала, не знаю уж чего, сидя под большой сосной за амбаром, и показалась мне прямо-таки красавицей. А он… я видела, как в тени блеснули черные глазки и маленькая золотая корона, и полагаю, что это был мышиный Король.

Но я уверена, что они живут счастливо, немножко мучая друг друга каждый на свой лад.

Этакие кошки-мышки.

 

днажды декабрьским утром мадемуазель Пимпан, продавщица мелочной лавки в маленьком городке, с удивлением услышала какое-то постукивание в подсобном помещении.

Может быть, залетевшая птица бьется в окно? Или какой-нибудь шутник стучит в ставни? Нет. В конце концов она поняла: источник звука — одна из пяти коробок, полученных накануне из Италии.

— Не иначе как одна из кукол, — сказала мадемуазель Пимпан.

Она прислушалась, навострив ушки — очень изящные и украшенные сережками в виде звездочек.

— Третья!

Продавщица развязала тесемку и не без опаски приподняла крышку.

— Осторожно! — послышался серебристый голосок. — Вы испортите мне прическу!

Из-под розового органди пышного платья, подол которого, завернутый сзади, прикрывал ей лицо, выглянула кукла. Прехорошенькая, но взбешенная. Ее серые глаза метали крохотные бирюзовые молнии, а цвет лица — золотистый, как у девушки, побывавшей на морском курорте, — грозил перейти в алый.

— Ну ничего себе! — сказала мадемуазель Пимпан.

Она не могла удержаться от улыбки при виде такой свирепости. Кукла, хоть и большая по кукольным меркам, была ей едва ли по колено. Но чтобы кукла говорила — такое она видела впервые в жизни. Однако благоразумная мадемуазель Пимпан ни словом о ней не обмолвилась ни соседкам, ни покупательницам, которые начали появляться в лавке.

— Молчи! — шепнула она кукле. — Я сейчас вернусь.

Отпустив покупательниц и оставшись одна в лавке, она подумала, что все это ей приснилось. Но голосок из подсобки скоро вывел ее из заблуждения:

— Я хочу отсюда выйти!

Мадемуазель Пимпан кинулась в подсобку. К счастью, кукла не двинулась с места — она так и лежала, закинув руки с изящно отставленными пальчиками.

— Чего вы, собственно, хотите? — спросила продавщица, уже не осмеливаясь обращаться к ней на «ты».

— Мне скучно, хочу видеть мир и чтобы мир увидел меня.

— Подождите, пока вас купят.

— Но здесь меня никто не увидит. А я такая красивая!

— Вы не единственная! — строго сказала мадемуазель Пимпан.

Она имела в виду других четырех кукол, одна из которых, в бледно-зеленом платье и с высокой прической, уже восседала в витрине.

— Я не могу находиться в обществе селедок! — настаивал серебристый голосок. — И картошки!

— Ну, ну! — осадила ее мадемуазель Пимпан. И, услышав, что кто-то вошел, вернулась к прилавку.

— А еще какие-нибудь куклы есть? — спросила покупательница.

— Конечно! Пойдемте, покажу.

Женщина была в рабочем халате, с хозяйственной сумкой, битком набитой всякими продуктами. Мадемуазель Пимпан одним легким движением откинула крышки четырех коробок. Наша кукла была поражена — она-то считала себя единственной в мире.

— Они все прямо как фотомодели, — сказала женщина, — но мне, пожалуй, больше всего нравится вон та беленькая.

Кукла, которую она так назвала, была в белом тюлевом платье с букетом миниатюрных лютиков на талии. Короткие белокурые волосы вились крутыми кольцами.

— Ну, я еще подумаю…

«Так, значит, — подумала наша кукла, — мало того, что есть на свете другие вроде меня, — на меня еще и не смотрят!» Ее маленький рот застыл в угрюмой гримаске. Продавщица подумала, что кукла навсегда зареклась разговаривать.

— Вот и хорошо! — вздохнула она.

Необычного мадемуазель Пимпан не любила. Для лучшей сохранности и защиты от пыли она вновь завернула куклам на головы полы-лепестки их пышных юбок и закрыла коробки.

Больше в тот день ничего не произошло. Возможно, кукла была слишком обескуражена, чтобы снова рваться увидеть мир.

На следующее утро мадемуазель Пимпан первым делом заглянула в подсобное помещение. Все как будто было спокойно. Наша кукла не открывала глаз и даже не шелохнулась. Продавщица выставила открытые коробки на прилавок на всеобщее обозрение.

Какая-то дама в меховом манто и с детскими глазами перешла улицу и остановилась.

— Мне нравится эта кукла! — объявила она, заглянув в лавку и указывая на зеленую куклу, выставленную в витрине.

— У нас есть разные, на выбор, — сказала мадемуазель Пимпан.

— О!..

Дама залюбовалась куклами. Она обдумывала подарок для своей дочки, а заодно и для себя, потому что с детства сохранила неувядаемую страсть к куклам.

— Но самая лучшая, — без колебаний заявила она, — по-моему, вон та, розовая. Мне нравятся ее длинные черные волосы, собранные в «конский хвост», и ее гордый вид. А эти воланы органди напоминают мне платье, которое я носила в десять лет.

Она потрогала сережки в ушах у куклы — они были не металлические, а из красно-золотой крученой нити. Такая же нить обвивала шею куклы, а в вырезе розового платья круглилась маленькая девичья грудь.

— Можете посмотреть исподнее, — сказала мадемуазель Пимпан, завернув подол кукольного платья.

Под ним оказалась нижняя юбка из жесткой кисеи на обручах — настоящий кринолин — и белые панталончики с кружевными оборками.

— Мы назовем ее Кармен, — решила дама.

И унесла куклу на свою виллу.

Но кукле было невтерпеж дожидаться Рождества в своей коробке, запрятанной в сундук. Она шебуршала там день и ночь.

— Что это шуршит? — спрашивала девочка.

— Это наш ежик просыпается… — отвечала мама.

— Ой, я хочу посмотреть!

— Нет, лучше не беспокоить его, пусть спит дальше. Зимой ежикам надо спать.

Но возня не утихала.

— Что это? — спрашивал муж.

— Крыса грызет какую-нибудь коробку… — отвечала жена.

— Значит, надо завести кошку.

В конце концов, даме стало жалко упрямицу.

Она достала куклу из сундука и усадила на стул. Кармен, видимо, осталась довольна и больше не бунтовала. Ей пришлась по вкусу спальня родителей с большой кроватью, застеленной красно-коричневым шелковым покрывалом, и с люстрой в радужных хрустальных подвесках. Но дверь всегда оставалась закрытой. Девочке сюда входить не разрешалось.

Настал Сочельник. Началось какое-то таинственное хождение из спальни в гостиную и обратно. Дама проносила охапки остролиста, серебряные гирлянды и снежинки. Кармен вообразила, что праздник устраивают в ее честь. «Наконец-то меня оценили по достоинству! Ради меня все эти триумфальные арки, сверкающие украшения…»

У нее не хватило терпения дождаться вечера. Воспользовавшись тем, что дверь осталась приоткрытой, кукла сползла со стула на пол и пробралась в гостиную. Но только что навощенный паркет оказался сущим катком для слишком гладких подметок ее туфелек. Бабах! Кармен упала и сломала ногу.

Ногу ей склеили. Она больше не разговаривала и стала куда скромней. И жила еще долгие годы на радость девочке.

И ее матери, которая так любила кукол.

 

то был красивый белый кот. Он жил за городом, в уютном доме. У него было все, чтобы жить счастливо.

Но ему все время чего-нибудь хотелось, да не просто какую-то одну вещь, а сразу много. Однажды вечером кот сидел у себя на крылечке и дышал воздухом. И рассуждал вслух:

— Дом у меня красивый, но был бы еще красивее, если б весь утопал в цветах. У меня всего-то два куста роз, одна глициния и несколько маргариток! А я хотел бы, чтоб всюду были сплошные цветы.

В саду, откуда ни возьмись, появилась дама. И сказала коту:

— Твое желание исполнится завтра утром.

Кот посмотрел на нее с высоты трех ступенек своего крыльца.

— Вы не фея. И вообще, я не верю в фей.

— Ошибаетесь, я как раз фея.

Дама вынула из-за корсажа карточку и подняла ее к самым усам кота. Карточка была в рамке из самоцветов, а посредине то вспыхивали, то гасли буквы ФАБР.

— Что значит «ФАБР»? — спросил кот, немного сбавив тон.

— Это значит «Феерическая Ассоциация Быстрого Реагирования». Я — фея по делам кошек, собак и черепах.

«Странный набор», — подумал кот.

Фея прикрыла лицо кошачьей маской, изящно придерживая ее за палочку одной рукой. И поигрывала маской, как веером.

— Кто угодно может нацепить маску, — заявил кот.

И что же? Маска на глазах превратилась в собачью — с оскаленной пастью, сверкающими клыками и торчащими, как черные трубы, ушами. Шерсть у кота встала дыбом от страха и злости. Но он лишь презрительно обронил:

— Кто угодно может выучиться трюкам иллюзиониста.

— Гав! Гав!

Собачья морда сменилась черепашьей.

Это произвело-таки впечатление на кота: голова черепахи похожа на змеиную. На ее тупоносой мордочке вырисовывалась язвительная безгубая улыбка, а маленькие черные глазки поблескивали умно и ехидно.

— Да, да, понимаю… — сказал кот.

И вынужден был признать, что дама действительно фея.

— Но это мы еще завтра посмотрим, — добавил он.