Искатель. 1970. Выпуск №6

Биленкин Дмитрий Александрович

Михайлов С.

Беленький Марк

Скрягин Лев Николаевич

Константинов Лев

Леонов Ю.

Смирнов Ал.

На 1-й стр. обложки — рисунок А. ГУСЕВА к рассказу М. БЕЛЕНЬКОГО и Л. СКРЯГИНА «Один на один с собой».

На 2-й стр. обложки — рисунок В. КОЛТУНОВА к рассказу Д. БИЛЕНКИНА «Город и Волк».

На 3-й стр. обложки — рисунок Б. ДОЛЯ к рассказу А. СМИРНОВА «Дом с привидениями».

 

ИСКАТЕЛЬ № 6 1970

 

Дмитрий БИЛЕНКИН

ГОРОД И ВОЛК

Рисунки В. КОЛТУНОВА

С бархатным протяжным гудением трансвей причалил к платформе. Длинное тело многосекционного вагона замерло. Волк перемахнул через борт ограждения. Когти чиркнули по сибролитовому покрытию, и Волка развернуло, чего он никак не ожидал.

— Надо сходить, как все люди! — укоризненно сказал прохожий, которому он ткнулся в ноги.

В три прыжка Волк пересек платформу и стремительной серой молнией скатился по лестнице.

Внизу нахлынуло столько запахов, что Волк приостановился.

Потом, наклонив голову, он размашисто побежал по дорожке, неприятно гладкой и до отвращения прямой.

Город был справа и слева, впереди и сзади, вверху и внизу. Взгляд Волка скользил по массивным, как скалы, или, наоборот, ажурным, точно деревья, конструкциям зданий, пролетов, галерей, арок; без внимания не осталась игла Космической башни, которая возвышалась над скопищем аэрокрыш, виадуков, висячих садов и движущихся лент тротуара. Этот город был незнаком Волку, но взгляд его ничего особенно нового сейчас не находил. Да и не только взгляд — ведь зрение в его жизни не играло исключительной роли: подобно всем волкам, а он был им не только по имени, он в равной мере полагался на слух и обоняние, особенно на последнее. То было заповедное царство, в котором человек чувствовал себя беспомощно. Сель порой чуть не плакала, пытаясь понять, каким образом, например, Волк отыскивал ее в незнакомом и многолюдном городе, а он ничего не мог объяснить, потому что и сам не знал. Когда он искал Сель, его просто влекло куда-то, один район был явно предпочтительней других, но почему? Секрет был не только в тонкости обоняния, а и в чем-то еще, близком, но не тождественном, о чем среди людей давно уже бурлили споры. Вот и сейчас Волк держался избранного направления, уверенный, что оно правильно ведет его к тому месту, где сейчас находится Сель. Само это место, положим, имело весьма расплывчатые очертания, но это не беспокоило Волка — Сель не ждала его раньше заката.

Возле лифта на нижний ярус никого не оказалось. Волка это не смутило. С лифтом он и сам мог справиться. Вскочив в кабину, он встал на задние лапы, дотянулся до пульта и когтями придавил третью снизу кнопку. Дверцы бесшумно сомкнулись, и лифт заскользил. Древний страх западни, как всегда в таких случаях, на мгновение охватил Волка, но тотчас исчез.

На нижнем ярусе было так же светло и тихо, как и на верхних, но лапы Волка ощущали легкое дрожание почвы, когда в подземном горизонте проносились вагоны метро, сцепки контейнеров или пневмогрузы. Люди не считали, что на нижнем ярусе беспокойно, но Волк был иного мнения. Месяц в тундре не прошел даром, и Волку не понравились гул и вибрация. Поэтому он не вскочил на тротуарную ленту, а, лавируя среди прохожих, углубился в парк. Бежать здесь было приятней еще и потому, что отсутствовали все эти гладкие, пружинящие зеркальные покрытия, которые великолепно служат людям, но не слишком удобны для лап. Песок куда лучше.

Лань выглянула из-за куста и проводила его долгим взглядом. Волк даже не обернулся. Он уважал законы города, и лань это знала, поэтому не двинулась с места.

— Эй! — услышал он, когда пробегал берегом озера.

Волк замер. С гребня невысокой дюны ему махала девочка лет пяти, другой рукой убирая с лица спутанные пряди волос. Едва Волк остановился, она ринулась по крутизне, оступилась и, взрывая песок, в восторге кубарем слетела вниз.

— Здравствуй, ты почему не отвечаешь? — выпалила она, вставая и отряхивая штанишки.

Ошейник, который был на Волке, ничего общего с настоящим ошейником не имел. То был транслятор, который даже беззвучные колебания гортани переводил в человеческую речь. Его надо было лишь включить. Волк дважды поднял лапу. Девочка радостно закивала, ее пальцы скользнули по ошейнику.

— Теперь здравствуй, — сказал Волк…

— Здравствуй, — девочка слегка картавила. Ее зеленые, с рыжими крапинками глаза горели нетерпением.

— Мы будем играть в Красную Шапочку, — тотчас заявила она.

— Во что?

Говорил транслятор, — и если бы не клокочущее в горле ворчание, которым сопровождались слова, можно было бы поверить, что зверь владеет человеческой речью.

— Какой же ты непонятливый! — девочка топнула босой, ногой. — Мы будем играть в сказку! Красная Шапочка — это такая девочка, она идет в гости к бабушке, а бабушка…

Теперь из транслятора исходило ворчание, ибо он переводил слова ребенка в доступные волку звукосочетания.

— …И когда Девочка спросила, отчего у бабушки такие зубы, волк, который притворился бабушкой, говорит: «Чтобы съесть тебя!»

— Он съел?

— Не-ет… Появились охотники и…

Волк впервые слышал эту сказку. Он плохо улавливал ее смысл, но она всколыхнула, в нем что-то забытое, неприятное, что, замирая, тем не менее передавалось от поколения к поколению, как некая наследственная память о чем-то, ужасном, давнем кошмаре, который преследовал волчьи стаи в образе человека с громоносным ружьем. И Волк решительно замотал головой:

— Не хочу. Будем просто играть…

Лицо девочки нахмурилось, словно от набежавшей тени. Но не прошло и секунды, как она уже очутилась на спине Волка, он помчал ее, а потом бережно сбросил, и, когда она с хохотом уцепилась за хвост, обернулся и грозно оскалил зубы. Они долго и самозабвенно возились, боролись, свивались в клубок, барахтались, тормошили друг друга, потому что оба умели наслаждаться игрой.

Гулявший неподалеку старик, замедлив шаг, приставил ладонь козырьком.

— Семьдесят лет, — он покачал головой, — В дни моей молодости… да, в дни моей молодости кто бы подумал, кто бы мог подумать…

Юноша, его спутник, ничего не ответил. Он считал само собой разумеющимся, а потому неинтересным и то, что в центре города волк, сын третьего поколения очеловеченных хищников, играет с ребенком, и то, что этот волк свободно общается с людьми. Идею, которая так поразила современников старика, он находил столь же банальной, как утверждение, что дважды два — четыре. Если мозг пещерного человека биологически равен мозгу человека двадцать первого века, а интеллект, несмотря на это, ушел далеко вперед, то кому же неясно, что и мозг животных может обладать внушительными резервами!

Просто никто не занимался развитием их интеллекта, да и не умел, а как только сумел…

Доказанное и примелькавшееся всегда банально.

Расставшись с девочкой, Волк почувствовал себя взбодренным. Крутой подъем вскоре вывел его на вершину холма. Космическая башня была видна отсюда как на ладони. Крохотная ракета взмывала более чем на километровую высоту, увлекая за собой клокочущий огненный столб. Окаменевшее пламя расходилось у основания клубящейся тучей. Он был прост, этот памятник архитектуры конца двадцатого века, но невольно притягивал взгляд, потому что в нем была стремительность, мощь устремленного вверх взрыва, ярость раскалывающей небо молнии. Слух невольно ждал грома и рева, который должен был вот-вот обрушиться.

Вокруг Башни мошкарой вились реалеты. Волк на мгновение поднял голову. Огнепад пламенел в лучах заходящего солнца. На Волка он не произвел впечатления. Все чересчур огромное, далекое и неподвижное, будь то здание или горы, не имело существенного, значения, так как ничем не угрожало и не сулило перемен; оно могло быть или отсутствовать — от этого ничего не менялось. Серый полог на востоке и перистый веер облаков в зените интересовали его куда больше, поскольку эти знаки сулили скорый перелом погоды. Волк привык к безопасности города, впрочем, стихия не пугала его и на воле, но тем не менее его настроение изменилось. Даже людям знакома атавистическая тревога, то беспокойство, которое овладевает перед грозой и бурей. Чувства Волка обострились. Тишина вечера могла обмануть человека, но он читал не только видимые знаки и теперь был уверен, что воздух перестанет быть безмятежным сразу после захода солнца.

Он затрусил быстрей. Ветра не было, но ток запахов усилился. Деревья, травы, цветы пахли иначе, чем час назад. Даже сталь, титан, пластик, спектролит — все те бесчисленные материалы, которые выдумал человек, вели себя иначе.

Все изменения запахов были знакомы Волку, и его сознание не участвовало в их анализе. Внезапное отклонение заставило его затормозить бег.

Пахло чем-то непривычным. Запах не был резок, наоборот, он был чрезвычайно слаб, но ничего похожего Волк не встречал. Совершенно непонятный запах, который не имел отношения ни к городу, ни к природе.

Волк повел носом и, не колеблясь, двинулся к скамейке, где сидел мужчина лет сорока, с лицом смуглым и твердым, как камень. Человек не мигая смотрел на расстилавшийся перед ним город, будто готовясь взять его в свои руки.

— Что уставился, приятель? — внимание человека переключилось столь внезапно, что Волк слегка опешил. — Выгляжу чудаком, да? Верно. Отвык я от этого, — рука обвела горизонт. — Красиво. А ты как считаешь?

— Красиво, — Волк согласился не только из вежливости. Люди считали город прекрасным, и он был того же мнения, хотя его понимание красоты не совпадало с человеческим, ибо он не отделял ее от целесообразности.

— Ладно, все это лирика, — сказал человек. — У тебя ведь есть ко мне какое-то дело. Говори!

Волк был удивлен — незнакомец проявил редкую в общении с животными проницательность.

Прямой вопрос требовал столь же прямого ответа.

— У вас спрятано непонятное.

— Что, что?

Волк улыбнулся, если бы мог. Подсознание человека опередило работу ума. Пока ум терялся в догадках о смысле вопроса, пальцы дрогнули настолько красноречиво, что Волк без труда воссоздал все движение целиком.

— Оно лежит в нагрудном кармане.

— Это? Ты это имеешь в виду?

Человек выхватил прозрачную трубочку, доверху заполненную мелким песком.

— Да.

— Ну и хватка! Может быть, ты даже знаешь, что это такое?

— Да и нет. Песок, но непонятный.

— Верно, где же тебе знать… Этот песок оттуда, — человек ткнул пальцем в небо. — Из космоса, с Сириуса, вот откуда. Дошло? Сатана, мы эту планету назвали Сатаной, такая она мрачная и холодная. Но радужный песок… Бриллианты по сравнению с ним просто шлак. Верно? Гляди, какие переливы…

Космонавт вытащил притертую пробку и высыпал немного песка на ладонь. Мерцание, казалось, заворожило его. Волк чуть не фыркнул, — настолько усилился запах. Кроме запаха, по его мнению, в песке не было ничего особенного, ибо волки не различают цвет. Обыкновенные, матовые, слабо переливающиеся песчинки, только и всего. Со слов людей он знал о существовании какого-то особенного и прекрасного мира красок, но чувств его это никак не задевало. Люди не разбирались в запахах, для него не существовало цвета, он привык к тому, что здесь нет и не может быть взаимопонимания.

Наконец человек оторвался от созерцания и, будто вспомнив что-то, недоуменно пожал плечами.

— Как это ты сумел учуять из-под притертой пробки, однако…

Быстрым движением он ссыпал песок обратно, задумчиво повертел пробирку, спрятал. Его широкая рука легла на голову Волка, лицо стало сосредоточенным.

— Да, приятель, ты не прост. Но мне пора. Скажу тебе по секрету: как ни прекрасен сатанинский песок, а земной лучше, потому что он земной. Есть еще вопросы? Тогда прощай.

Человек пружинисто встал. Алые отблески заката дробились в бесчисленных гранях города. Космонавт мгновение задержал на нем взгляд, тряхнул головой, словно отгоняя какую-то мысль, потом быстро зашагал по тропинке.

Волк не сдвинулся с места. Запах не исчез с уходом космонавта, очевидно, какая-то песчинка упала на землю. Волк даже мог сказать, где она, хотя и не видел ее. Он лег, положив морду на лапы.

В его голове ворочались смутные мысли. Транслятор был, конечно, величайшим достижением, но он невольно обманывал людей, заставляя их думать (неспециалистов, разумеется), что коль скоро волк изъясняется по-человечьи, то и мыслит он примерно так же, но только хуже. Все было, однако, гораздо сложней. Волку не были свойственны формализованные логические построения. Отчасти их заменяли сцепления образов, чей ход был непостижим для человека. Тем не менее Волк имел собственное представление даже о космосе, ибо люди много говорили о нем, а он жадно впитывал все их суждения. Образ космоса, сложившийся в его сознании, был весьма далек от реального, и все же он не был абсурден. И сейчас Волк мысленно обращался к нему. Никогда еще ни один запах не казался ему столь странным. Верней, не совсем так. Странным его делало объяснение человека. Человек дал источнику запаха точное название, смысл которого Волку был ясен — песок. Но запах, который источала песчинка, противоречил определению. Будь на месте Волка человек и обладай он нюхом волка, такой человек легко примирил бы противоречие, связав, свойства конкретного со свойством такой абстракции, как «иная планета». Но подобное примирение — действительное или мнимое — было для Волка недостижимым, и он не мог избавиться от недоумения.

Он даже засопел, забыв, что транслятор немедленно переведет звуки в возглас: «Ну и ну!»

Слова отрезвили его и напомнили, что пора двигаться. Все же он еще поводил носом вокруг источника проклятого запаха. Если бы его спросили, что его так волнует, он вряд ли смог объяснить. Любопытство и любознательность свойственны животным не меньше, чем человеку. Загадочное привлекает, потому что непонятно его значение, неясно, что оно сулит — хорошее или дурное. А знать это необходимо всякому живому существу. Здесь инстинкт побарывает страх, внушаемый неизвестным. Любопытство Волка также было окрашено беспокойством. Всегда лучше предположить, что загадочное — враг. Впрочем, у Волка это ощущение умерялось давней привычкой к безопасности — с тех пор, как человек стал другом, волкам уже ничего не грозило ни в лесу, ни в городе.

Порыв ветра, упавший с помрачневшего неба, закружил пыль. Крохотный смерч пронесся перед носом Волка и умчал источник запаха.

Волк мигом, как это умеют делать только животные, отключился от прежних размышлений. Раз загадка исчезла, то и нечего о ней думать. Это не было забывчивостью. Волк никогда ничего не забывал: просто бесполезное не стоило внимания. А что может быть бесполезней унесенной ветром песчинки?!

Но школа мышления, которую он прошел у человека, наложила на него неизгладимый отпечаток. Волк знал, что он еще вернется к прерванным раздумьям.

А сейчас надо было отыскать Сель. Он побежал, держа направление к востоку от Космической башни. Инстинкт вел его словно по пеленгу. Разыгравшийся ветер ерошил шерсть. Всюду зажглись огни; вдоль стен заскользили стереодинамические картины; вспыхнули цветовые фонтаны; здания сверкали, как драгоценности; город мягко сиял, лучился, улыбаясь сомкнувшейся над ним темноте. Здесь, в его сердце, даже ворчание непогоды казалось исполненным благодушия. Где-то тут недавно проходила Сель, и надо было лишь сыскать нечувствительный, может быть, для ищейки, но не для друга след. Получасовые розыски наконец привели его к искомым дверям.

Волк и Сель расставались часто, потому что Волк не мог долго жить в городе, вне стаи, но от этого их дружба не слабела. Сель была зоопсихологом, но Волк для нее существовал не как объект изучения. Не был и домашним зверем, вроде собаки, чью привязанность можно завоевать мимолетной лаской. Сель видела в нем личность столь же глубокую, как и она сама, товарища, которого любят, не задавая вопросов «почему?» и «отчего?».

Поэтому встреча была, как всегда, бурной и нежной.

Как только они поужинали, Сель сказала:

— Поговорим об интересном?

То были их любимые вечерние минуты, когда с делами покончено, в комнате тихо, как на необитаемом острове, и нет ничьих глаз, кроме глаз человека и зверя.

Сель забралась с ногами на диван, Волк устроился рядом. Сель смягчила свет лампы. Пальцы девушки тонули в густой шерсти Волка. Ни один звук не проникал снаружи.

Спешить было некуда. Обычно в такие минуты Волк рассказывал о том, что привлекло его внимание, удивило или озадачило, потом Сель говорила о своих делах, потом они просто болтали, и мало что так привлекало Сель, как вот такое неторопливое погружение в мир чужого сознания.

Так же было и в этот раз. Волк, который не страдал последовательностью, говорил отрывисто, перебрасываясь с воспоминания на воспоминание. Сель больше молчала. В черных продолговатых зрачках зверя трепетал отблеск лампы; на мгновение приоткрывался влажно мерцающий ряд клыков, и дыхание Волка касалось лица Сель. Она немного отвыкла от Волка, и порой ее охватывало чувство нереальности, особенно когда в зрачках туманно отражалась она сама. Казалось, что можно наклониться и заглянуть в зрачок, как в колодец, чтобы увидеть на дне саму себя именно такой, какой она видится сознанию Волка — в том двойственном мире зазеркалья, куда она стремится и не может проникнуть.

— Может стать живым мертвое?

— Что, что? — очнулась Сель.

— Сегодня в городе учуял незнакомое. Мертвое. Оно лежало в кармане человека. Я спросил. Человек показал песок, сказал: песок. Ушел. Песчинка упала. Стала живой.

— Песок всегда мертвый.

— Знаю. Поэтому странно.

— Ничего не понимаю! Откуда ты взял, что песчинка ожила? Она что — стала двигаться?

— Нет. Она быстро пахла.

— Ну и что?

— Мертвое медленно меняет запах. Растение быстрей. Животное совсем быстро, когда взволновано.

— В самом деле?

— Да.

— И по скорости изменения запаха можно отличить камень от дерева, сталь от бабочки?!

— Да.

— Волк, ты никогда мне об этом не говорил!

— Ты не спрашивала.

— Это очень-очень интересно! Дальше, Волчишка, дальше!

— Почему песчинка стала живой?

— Да не могла она стать живой!

— Она стала.

Сель приподнялась. Ей показалось, что в глазах Волка мелькнула укоризна: почему она так медленно соображает?

— Давай, Волчишка, по порядку, — твердо сказала Сель. — Ведь не всегда ясное мне ясно тебе и очевидное для тебя понятно мне. Итак, ты бежал по городу…

— Да.

— И учуял песок, который лежал в кармане человека. С каких пор ты стал обращать внимание на обыкновенный песок?

— Незнакомый запах. Человек объяснил, что песок из космоса.

— Из космоса?! Тогда ясно. Нет, нет, о чем это я? Решительно ничего не понимаю. Как он выглядел?

— Человек?

— Песок!

— Как песок.

— И он был мертвый?

— Да.

— А когда песчинка упала…

— Она запахла, как живая.

— Ты об этом сказал человеку?

— Он ушел.

— Песчинка шевелилась?

— Нет.

— И все-таки стала живой?

— Да.

— Кто был этот человек?

— Он из космоса. С Сириуса.

— Это он тебе сказал?

— Да.

— Человек знает, что его песок из мертвого может делаться живым?

— Он сказал: это песок. Очень красивый. Он не сказал: это живое. Ты почему волнуешься?

— Потому что… Волк, ты не ошибся?

— Я не мог ошибиться.

— Да, да, знаю… И все-таки невероятно… Давай минутку помолчим.

Сель задумалась. Ее темные глаза стали еще более темными. Она оставалась неподвижной, но Волк словно бы видел ее бегущей. Это его беспокоило, потому что он не мог взять в толк причину, однако он понимал, что сейчас ему лучше ни о чем не спрашивать. Сель порывисто вскочила. Как была босиком, подбежала к информу.

— Снимки участников сириусской экспедиции, — сказала она в микрофон.

Спустя несколько секунд на экране информа возникло чье-то лицо.

— Он? — Сель обернулась к Волку.

— Нет.

— Этот, этот?

По экрану заскользили лица.

— Да, — наконец сказал Волк…

— Все сходится…

— Ты мне не объяснила, — решился напомнить Волк.

— Подожди, Волчишка…

Палец дважды замер над кнопкой, прежде чем ее нажать.

— Вызываю Борка, геолога сириусской экспедиции. Скорей всего он здесь, в городе. Передайте ему… — Сель запнулась. — Вызов экстренный.

Волка не удивило ни то, что Сель разговаривает с неодушевленным предметом, ни то, что этот предмет отыскивает человека, который находится неизвестно где. Он этого не понимал, но он к этому привык и относился к предметам типа информа так же, как к дождю и снегу, — раз они существуют, надо к ним приноравливаться. Но в поведении Сель, в словах и движениях он улавливал растущую тревогу и на всякий случай подобрался, чтобы быть наготове.

Минуты три прошло в молчании. Наконец стена, противоположная той, возле которой лежал Волк, протаяла, и комната как бы соединилась с другой, более просторной и ярко освещенной. Сидевший за столом человек поднял голову. Увидев девушку, он встал, и они оказались друг напротив друга — сдержанный порыв волнения и твердая осанка незыблемой уверенности.

— Извините, если окажется, что я зря побеспокоила вас, — быстро проговорила Сель. — Перейду к делу. Тот песок, который вы сегодня показывали Волку, еще у вас?

— Какому волку? — космонавт, не опуская взгляда, смотрел на Сель.

— Вот он.

— А, мой серый приятель! Теперь припоминаю. А в чем, собственно, дело?

— Это действительно песок?

— И даже очень красивый. — Борк медленно улыбнулся. — Показать?

Он вынул из стола знакомую Волку трубочку.

— Прелестен, правда?

— Это точно песок? Не колония живых организмов?

— Нет, конечно! Откуда такая мысль?

— Он прошел карантин?

— Разумеется! Простите, я все еще не понимаю…

— Возможно, это не совсем песок.

Улыбка Борка погасла. Он ждал.

Сель коротко пересказала все, что знала.

— Не хочу обидеть нашего серого друга, — в голосе Борка прозвучала ирония. — Согласитесь, однако, что…

— Волк никогда не ошибается в фактах, — резко сказала Сель. (Брови Борка поднялись.) — Он может ошибаться в выводах. Но если он говорит, что песчинка повела себя подобно живому организму, то так оно и есть.

— Трудно спорить с убежденностью. Допустим, мой диагноз неверен. Но неужели вы думаете, что сотрудники Карантина не отличат минерал от живого организма?

— Плесень… — тихо сказала Сель.

— Да, плесень. — Уверенность на мгновение покинула Борка. — Нет, не тот случай. — Его голос снова был тверд.

— Вы не хотите верить?

— Я не могу верить. Этот песок живой?! — Борк потряс пробирку. — Простите меня, но фантазия животных…

— Фантазия у них, к сожалению, развита слабо, — голос Сель прозвучал сухо. — Волк, это песок или нет?

— Не чую его.

— Ах да! Борк, это будет большим нахальством с моей стороны, если я все-таки попрошу вас приехать?

— Чтобы ваш зверь вынес свой приговор?

— Дело же не в этом!

— Вы правы. — Борк сделал шаг, и выражение его лица переменилось. — Извините, я забыл, что выстрелить может и сухая палка. Где вы находитесь? Буду через семь минут.

Комната Борка исчезла.

Сель вздохнула. Ее рука опустилась на голову Волка.

— Нам не верят, Волчишка… Да я и сама себе не верю.

— Объясни!

— Ты вряд ли поймешь. Я и сама не очень-то понимаю. В космосе, видишь ли, встречаются очень необычные формы жизни. Причудливые, странные… Поэтому все, что попадает оттуда на Землю, подвергается строжайшей проверке. Особенно живое. Не всегда живое опасно, чаще оно безвредно. Но однажды сквозь контроль проскочила плесень. Давно, тогда тебя не было. Началось страшное, мы с трудом справились. Надеюсь, что на этот раз…

— Я не хотел пугать..

— Знаю, знаю. Все объяснится скорей всего очень просто, и я, верно, ошибаюсь. А вот и Борк… Входите!

Борк энергично пожал протянутую ему руку, кивнул Волку и без лишних слов откупорил пробирку. У него был вид человека, который твердо решил ничему не удивляться.

— Что скажешь, Волк? — голос Сель дрогнул.

— Оно пахнет живым.

— Как! Ты же говорил…

— Тогда был песок. Сейчас нет.

Борк нахмурился. Он долго и испытующе смотрел на Волка, словно надеясь так уличить его в обмане. Потом, ни слова не говоря, взял чистый лист бумаги, отсыпал на него немного песка, достал микроанализатор. Вспыхнуло едва видимое облачко. Взглянув на шкалу прибора, Борк повернул ее к Сель.

— Видите?

— Эти цифры мне ничего не говорят.

— Они говорят о химическом составе. Они говорят о строении объекта. И то и другое свидетельствует, что это минерал.

— Но Волк…

— Послушайте. Вы зоопсихолог. Вы прекрасно знаете, что одиночных видов живых организмов не существует и существовать не может. А планета, откуда доставлен песок, мертва, как льдышка.

— Но в льдышке, случается, спят даже высокоорганизованные существа.

— Верно. Но если бы вы видели эту планету… Насколько я понял, для Волка живое от неживого отличается, так сказать, частотой запахоизлучения. Так?

— Да.

— По дороге я все обдумал. Отличие этого минерала от земных, помимо состава и структуры, в том, что ему присуща быстрая смена запахочастот. Вот и все. Вы разочарованы?

Сель покраснела.

— Наоборот, вы должны гордиться, — сказал Борк, словно оправдываясь. — Минерал я вез к Орцеву в университет. Но даже Орцев не скоро бы обратил внимание на это его свойство. Вас беспокоит еще что-то?

— Пустяки, — Сель нехотя улыбнулась. — Сначала для Волка мертвым был весь песок…

— Ясно, ясно. На запах, по словам нашего серого аналитика, влияет смена погоды. Так? Сейчас надвигается гроза.

— Вы всегда так логичны?

— К сожалению. Боюсь, что это неизлечимо.

— Почему «к сожалению»? Волк, давай извинимся за беспокойство…

— И забудем этот глупый эпизод. А если я рад, что таким образом познакомился с вами?

— А песок и в самом деле красив, — Сель нагнулась к столу, как бы не слыша слов Борка. — Какие отсветы… Они играют, дышат в каждой песчинке. Знаете, чем камень жив? Светом.

— Точно! В темноте камень мертв. Дерево — нет, животное — тем более, а камень — да. В этом смысле наши представления, пожалуй, схожи с представлениями четырехлапых умниц. Интересно, что он сейчас обо мне думает?

— Спрашивать его об этом не стоит.

— Почему?

— Большинство людей до сих пор уверено, что животные смотрят на них как на божество. Уверяю вас, ни одно животное на нас так не смотрит.

— Я не принадлежу к числу таких людей.

— А ваше самолюбие не пострадает, если Волк даст вам не слишком лестную характеристику? — спросила она, не отводя взгляда от мерцающих песчинок.

— Я ее заслужил?

— Надеюсь, что нет. Впрочем, спросите у Волка.

Борк смущенно пригладил волосы.

— И спрошу, — сказал он решительно.

Возглас Сель оборвал фразу.

— Смотрите, Борк!

Слова прозвучали, как осколки разбитого фарфора. Обернувшись, Борк мигом схватил то, что видела Сель, то, на что указывал ее дрожащий палец.

— Вам показалось…

— Они шевелятся, — вдруг подтвердил Волк.

И люди, отпрянув от стола, уставились на него, одинаково не похожие на тех, кем они были только что.

— Песчинки давно шевелятся.

Секунду все были неподвижными, затем повелительный жест Борка остановил рванувшуюся Сель. Шевеление некоторых откатившихся от общей массы песчинок было теперь так же ясно для человеческого глаза, как и для взгляда Волка.

— Они делятся, — голос Сель дрогнул. — Вот! И вот…

— Спокойно.

Точным и быстрым движением Борк ссыпал песок в пробирку. Источник зловещего мерцания исчез в кармане, и Сель стало легче, словно со стола убрали гадюку.

— Все, — слегка задыхаясь, сказал Борк. — Все, — повторил он, как бы убеждая себя и других. — Возможно, нет ничего опасного. Допустимы любые другие объяснения. Ничего не случилось — они заперты.

— Не все! — воскликнула Сель.

— А-а!

— Та единственная песчинка…

— Пустое. Найдем.

— Ее сдул ветер, — сказал Волк.

— Так, так… — Рука Борка медленно потянулась к информу.

— Это бесполезно! — остановила его Сель. — Легче найти… не знаю что.

— Знаю, но другого выхода нет.

— Есть. Волк!

— Здесь!

— Да, да, ты здесь… Волчишка, милый, ты можешь учуять ту песчинку? Можешь, можешь?

— Послушайте, Сель!

— Борк, если кто сможет отыскать, так это Волк.

— Да, — сказал Волк. — Найду, если она здесь.

— И все-таки… — Борк колебался.

— Спешите в лабораторию.

— Вы действительно уверены…

— Я знаю Волка.

— Тогда с ним пойду я! У меня ноги крепче.

— Но вы не понимаете Волка так, как я. Идите!

— Ладно, одно не мешает другому. В конце концов город можно закрыть на карантин. Не теряйте связь!

…На верхней площадке здания хозяйничал ветер. Его тугая масса налетала холодными гулкими порывами. Сель пронизал озноб. В клубящихся ущельях туч нервно мигали звезды. Пылающий меч Башни рассеивал вокруг себя тревожный отблеск. У горизонта в брюхе черных громад трепетали бледные, пока еще беззвучные молнии.

Ноздри Волка жадно втягивали ветер. Запахи мелькали подобно строчкам быстро листаемой книги. Фоном был далекий аромат лугов и перелесков. Среди городских запахов ярче всех выделялись тягучие испарения смазок, кисловатые запахи металла, царапающие, с сухим привкусом стекла ароматы полимеров. Ветер нес тысячи оттенков, и нос Волка ловил их, точно локатор. Ветер и помогал и мешал. Помогал, потому что раздувал пламя запахов и нес их за километры; мешал, потому что создавал путаницу, рвал слабые токи. К счастью, он менял направление и порой замирал, так что Волк мог обнюхивать город, как бы паря над ним. Сель стояла рядом, натянутая, как струна.

Конечно, она понимала, что Борк предпримет все возможное. Будут доставлены и пущены по следу овчарки. Немедленно будут откалиброваны на новый запах и использованы все лабораторные анализаторы. Но она также знала, что ни один аппарат не сравнится в чуткости с Волком и ни одна овчарка не возьмет след так, как это сделает Волк, который понимает — хотя, может быть, иначе, чем люди, — цель поисков. Кроме того, сейчас все решали часы и даже минуты.

Ловя подозрительные струи, Волк то и дело срывался с места. Казалось, он играет с невидимыми в темноте бабочками. Но иногда он подолгу замирал.

Город внизу сверкал даже ярче, чем когда-либо. Огни сильно и беспокойно мерцали в неспокойном воздухе. От ветра шерсть Волка вставала дыбом и ходила волнами; порой он казался Сель незнакомым, пугающим зверем.

Внезапно его нос припал к настилу. Затем Волк подпрыгнул. По бетону скрежетнули когти.

— Есть! Туда, там…

Вывести из ангара реалет было делом минуты. Машина взмыла над городом, и отблеск огней лег на ее широкие плоскости.

Но в воздухе нить запаха оборвалась. Напрасно Сель бросала реалет из стороны в сторону, то падая вниз, то взмывая высоко над крышами.

Сель ничего не говорила Волку, она и так знала, что тот делает невозможное.

Наконец, когда они попали в бившую снизу струю воздуха, Волк оживился.

— Ниже, ниже…

— Ниже?

— Да, да!

Сель заколебалась. Ниже был вентиляционный колодец. Окаймленное огнями устье сверкало, точно ожерелье. Лететь туда? Правила запрещали это. Спускаться на лифте, идти? А если снова потребуется реалет? Время, время!

Сель набрала индекс Борка.

Возникшее на экране лицо космонавта выражало досаду и спешку. При виде Сель оно смягчилось.

— Нашли?

Сель объяснила.

— Ни о чем не заботьтесь, — быстро проговорил Борк. — К черту правила, я договорюсь с патрульной службой. Но быстрей, как можно быстрей!

— Они живые?

— Нет! И может быть, это к худшему… Не расспрашивайте. На свободе могут быть два, даже три семени.

— И они?

— Ждем окончательных результатов. Сразу же сообщу. Отключаюсь.

Экран потух.

Реалет неподвижно висел над устьем. Ветер бился о борт и слегка раскачивал машину, точно лодку на якоре. Закусив губу, Сель неподвижно смотрела вниз. Отверстие было чуть шире диаметра реалета.

— Держись, Волк…

Реалет камнем полетел вниз. Только на скорости и только так можно было совершить маневр при боковом ветре. Замелькали лампы, перекрытия, пролеты, чьи-то испуганные лица на галереях.

— Еще ниже?

— Да.

Подземный ярус был перекрыт фильтрующей решеткой. Включив сирену, Сель ввела реалет в пространство надземного яруса, В полукилометре отсюда — она это знала — находился транспортный шлюз.

Сбавив ход до минимума, Сель вела реалет прямо над движущейся дорогой, прямо над головами людей. Снизу неслись крики.

«Что они обо мне думают?» — пронеслась мысль.

В глазах рябило от света и бликов.

В стенах грохотало эхо.

Выемка шлюза — наконец-то!

— Чуешь?

— Да, да!

Волк дышал, как от быстрого бега. Охота его радовала, безумная охота, преследование врага, который чем-то угрожает Сель.

В подземном ярусе располагались не только транспортные артерии, склады и коммунальные службы. Но сейчас поле зрения было ограничено стенами тоннеля. Полет здесь был чистым сумасшествием, но Сель действовала не наобум. Реалет она вела по той стороне, где не могло быть встречного экспресса. Встречный должен был пройти рядом, всего в двух метрах от левого крыла реалета. Это было более чем рискованно, но Сель решила, что успеет как-то увернуться, если встреча произойдет.

Рокочущий гул впереди настиг ее в то самое мгновение, когда показался перрон. Она действительно успела увернуться и взмыть над платформой. Ожидающие экспресс люди кинулись врассыпную.

Лететь далее не имело смысла. Сель и Волк выпрыгнули из реалета. Ей кричали, но она не слышала криков. Да, такого переполоха еще никто не устраивал…

Волк бежал зигзагами, Сель едва поспевала за ним, Лестница, переход, снова лестница… Сель начала задыхаться. Волк замедлил бег. Люди, мимо которых они проскакивали, замирали как изваяния. Уж очень это была контрастная картина: рослый могучий Волк и спешащая за ним тоненькая, в белом девушка, чьи волосы метались, как черное пламя.

Квадратная площадка. Дверцы одного из лифтов раздвигались. Двумя великолепными прыжками Волк опередил Сель. Какая-то старуха уже заносила ногу, когда Волк вскочил в кабину и мягким толчком заставил ее отшатнуться.

Женщина вскрикнула, и в этом крике Волк уловил нотки того же самого древнего атавистического страха, который пробуждался порой и в нем как родовое воспоминание о тех далеких днях, когда волки боялись людей, а люди боялись волков.

— Ты… что… Волк…

Резкая боль в груди мешала Сель говорить. Вместо ответа Волк положил лапу на башмак женщины.

— Вы… вы… — Женщина задыхалась от негодования и страха.

— Извините…

Что могла подумать о ней старуха!

— Приподнимите, пожалуйста, ногу…

Так как женщина совершенно потеряла и дар движения и дар речи, Сель сама приподняла ее ногу. В одном из рубцов подошвы она увидела две знакомые ей песчинки.

Вот и все. Вокруг толпились возмущенные люди. Волк на всякий случай выдвинулся вперед и небрежно зевнул, показывая великолепный набор клыков.

— Волк, смирно! Извините, — бросила Сель женщине, равно как и всем другим. Она выхватила карманный видеофон и тотчас забыла об окружающих.

— Борк, мы нашли, нашли! — закричала она, едва засветился экран.

— Сколько? — последовал торопливый вопрос.

— Обе!

— Сель, их может быть три.

— Да тише же! — Женщина кричала, мешая слушать. — Это я не тебе… Все настолько серьезно?

— Серьезней некуда. Размножаясь, они поглощают тепло. Да как! Они могут заморозить планету. Я бы никогда не поверил, что такое возможно. Но факты… Мы шляпы, глупые самонадеянные шляпы, обо всем беремся судить, даже не подозревая, сколько вокруг неизвестного. Ищите, Сель, ищите! Мы сейчас объявим всем, мы… Зовут, простите.

Сель не заметила, как воцарилось молчание. Люди слышали разговор и поспешно расступились перед девушкой. Только женщина бормотала что-то.

— Вот так, Волчишка, — тихо сказала Сель. — Начнем все сначала.

Когда они выбрались наверх, гроза уже началась. Мигание молний преломлялось в прозрачных плоскостях стен, трепещущий отблеск скользил по куполам и аркам, дробясь, рокотал гром. Потоки воды то вспыхивали серебром, то исчезали в темноте. Огненная струя Космической башни казалась ревущей. Вокруг ее пламенеющего острия клокотали желто-черные, бешено несущиеся тучи. Глубины города лили безмятежный свет, но снаружи громовые удары молний то раскалывали его льдистыми изломами, то погружали в зыбкий мрак.

Там и здесь небо рассекали реалеты с овчарками и приборами. Одежда Сель промокла, едва они вышли на открытую площадку. Волк долго кружился, но ничего не почуял. Они сели в реалет. Шло время, руки Сель окаменели за рулем, а следа все не было. Сель то и дело связывалась с Борком. Ответы были неутешительными. Нигде ничего.

— Может быть, их все-таки было две?

Сель бодрилась, но голос выдал усталость. Губы Борка дрогнули.

— Нет, — сказал он решительно. — Все песчинки стали тройными.

— И по-прежнему делятся?

— Перестали. Надолго ли? Пока ни одного случая четвертой генерации. Ищите третью, пока они затихли.

— Мы ищем.

Волк не находил себе места в кабине. Согласно распоряжению город всасывал воздух только через внешние наземные шлюзы и гнал его к центру, чтобы выбросить вертикально вверх. Это нарушало обычную циркуляцию, внутри города сновали вихри, непогода врывалась в крепость, зато все запахи стягивались к снующим реалетам. Волк метался от одного опущенного щитка к другому, его ноздри раздувались, как меха, никогда ни до, ни после он так не напрягал свои способности. То и дело ему казалось, что он уловил… Всякий раз надежда гасла, не успев разгореться. Возможно, искомая песчинка была унесена в глубины коллектора, возможно, ветер еще до дождя умчал ее далеко от города, — все могло быть.

«Налево, вверх, вниз, направо», — Сель исполняла, как автомат. Может быть, впервые за всю историю человек безоговорочно повиновался Волку.

Уже дважды ему в ноздри вторгался какой-то смущающий его запах. Он проверил его — нет, не сходится. И все-таки это был необычный запах. Не пластик, не сталь, не дерево… Но и не песчинка..

Волк ничего не сказал. В кабине свистел ветер. Мозг Волка работал медленно. Ему казалось, будто он что-то забыл и старается припомнить. Человек бы назвал это состояние иначе.

Оки еще с полчаса кружили над городом. Потом запах повторился.

— Налево.

Сель послушно повернула.

— Ближе. Вверх. Опусти. Ближе.

— Ближе нельзя, мы врежемся в здание.

— Надо.

— Ты учуял?!

— Странный запах. Если она не с Земли, то она может быть странной дважды.

— Ясней, Волк, ясней!

— Песчинка может быть странной всегда?

— Да, да! — Они оба кричали, чтобы превозмочь свист ветра. — Я поняла! Если она намокла, то ее запах мог измениться неузнаваемо, не так, как у земных материалов! Это?

— Может быть.

— Где же?

— Там!

Здание опоясывал узкий карниз. «Это» находилось где-то посредине. Сель лихорадочно соображала… Если бы окна были старинными! Но сквозь стеклянную стену на карниз не вылезешь. Оставалось посадить реалет на висячий балкон и оттуда…

Балкон был чуть шире реалета. Ожидая толчка, Сель даже зажмурилась. Волк выпрыгнул, едва она распахнула дверь. Ветер яростно прижал ее к сиденью. Волк протискивался сквозь прутья балюстрады. Сель глянула вниз, и ей стало не по себе. Но Волк уже шел по карнизу так, словно это была положенная на землю доска. Сель перевела дыхание.

Метр, еще один, еще и еще… Волк замер. Дважды молния освещала его широкую мокрую спину.

«Чего он медлит? Чего?» — недоуменно спрашивала себя Сель. Кричать она не решалась, боясь напугать.

Припав мордой к карнизу, Волк что-то пытался сделать.

Сель подалась, обхватив холодные перила.

Волк поднял голову, Сель не видела, но чувствовала его взгляд. И вдруг поняла: Волк нашел то, что они искали. Нашел и не может взять, потому что у него нет послушных человеческих пальцев, нет этих замечательных, нежных и гибких творений природы.

Сель похолодела. Волк медленно пятился по карнизу. Можно было, конечно, вызвать людей с ранцевыми двигателями, но кто поручится, что струи воды не смоют песчинку до их прихода? Прямо у подножия здания зияла воронка дождевого коллектора. Там был конец всему.

Нос Волка ткнулся в колено Сель. Слов не требовалось, сейчас слова были лишними. Волк требовал действия.

Рывком Сель перебросила ногу через перила. Она действовала как в лихорадке и в то же время со странным, удивившим ее спокойствием.

Спиной она прижалась к зданию. Ступни ног умещались на карнизе. Она знала, что нельзя смотреть вниз. Она, смотрела прямо перед собой и видела только огненную иглу Космической башни. Рвущийся в небо столб пламени давал мысленную опору. Сель сделала шаг. Спиной она чувствовала малейшие шероховатости стены. Ноги были словно не ее. В бок толкался ветер.

Еще шаг. Чем крепче она прижималась к зданию, тем ощутимей было его колыхание. Здание плавно раскачивалось. Амплитуда качаний была ничтожной, но она нарушала то равновесие, в котором застыла Сель. Стена здания, точно упершаяся в спину ладонь, мягко, но непреклонно отжимала тело.

Сель замерла, раскинув руки. Теперь качалась уже и Космическая башня. Да, она раскачивалась, и вместе с ней раскачивалась Сель. Темнота внизу притягивала взгляд как магнит.

Сель закрыла глаза. Исчезло все, осталось лишь мерное колебание стены. И боковые толчки ветра. И холод облепившей тело одежды.

Тело медленно входило в ритм толчков и колебаний, непроизвольно для сознания отыскивало ту равнодействующую, которая давала устойчивость.

С закрытыми глазами Сель сделала несколько шагов. Все было бы очень просто, если бы не воображение. Не к чему было закрывать веки, коль скоро воображение рисовало не только пропасть внизу, не только узость опоры, но и падение в бездну, то, как она начинается — со слабости колен, пустоты во всем теле, судорожных усилий, отчаяния последнего мига, последнего взмаха…

Воображение вело за собой послушное, тело, навязывая ему свой судорожный ритм. Дрожь охватила Сель. Она раскачивалась, теряя равновесие, задыхаясь от ужаса.

Чьи-то крепкие зубы сжали ее лодыжку. Сель облегченно вздохнула. Призраки отлетели. Нога в пасти Волка была как в мертвом зажиме. Ослабевшее тело вдруг получило неподвижную опору.

Прошло несколько секунд. Сель не решалась открыть глаза. Она отдыхала от игры воображения, от страха, от дрожи в ногах. Хватка Волка надежно держала ее над пропастью. Только сейчас Сель поняла всю меру безумия и самонадеянности, толкнувшей ее на карниз. Здесь было мало решимости и мужества, нужен был опыт. Она бы уже лежала внизу, если бы не опора, которую ей дал Волк. Если бы не чувство реальности, которое он ей вернул.

Твердый нажим зубов передался ей, как команда. Она переставила одну ногу, подтянула другую. Не надо было ни о чем думать, не надо было ничего чувствовать, надо было слепо двигаться, повинуясь направляющей хватке Волка. Чисто механические действия, страхуемые охватившими лодыжку тисками, Все оказалось очень просто, когда исчез страх и погасло воображение. Глаз Сель не открывала, чтобы не спугнуть блаженное спокойствие. Тело само находило равновесие, как только ему перестал мешать разум.

Наконец легкий прикус сказал ей: «Стоп!» Начиналось самое трудное. Надо было открыть глаза, взглянуть вниз…

Молнии били беспрерывно. Сель видела только то, что было в центре ее внимания, — бугристую, омываемую ливнем плоскость карниза. Фосфорический свет придавал ей сходство с лунной равниной. За ее краем притаилась тьма провала.

Сель показалось, что она видит песчинку, но, возможно, это была игра отблесков. Надо было наклониться. Ветер переменился и дул в грудь. Появилась еще одна неверная опора.

Сель согнула колено, перенесла на него тяжесть. Каменная равнина укрупнилась, приблизилась. Но пока Сель нагибалась, в поле зрения ворвался сверкающий огнями провал.

Это не произвело того впечатления, которого она боялась. Сознание, сосредоточенное на одной-единственной задаче, устояло. Лишь где-то в глубине шевельнулся прежний страх.

Теперь Сель отчетливо видела песчинку. Она лежала близ края и слегка подрагивала от взрывов падающих капель. Возможно, она могла так пролежать еще долго, но столь же вероятным могло быть и другое.

Некоторое время не было молний. Потом вспыхнуло сразу несколько. Песчинка заблестела, как алмаз. Сель быстро протянула руку.

…Когда они выбрались на площадку, Сель привалилась к стене. Пол слабо кружился. Ее рука лежала на спине Волка, и Сель чувствовала, как постепенно успокаивается порывистое дыхание зверя, воображению которого было доступно многое из того, что доступно человеку. У обоих одинаково колотилось сердце. Внизу лежал омываемый дождями город — Их город. Успокоительно стучала капель. Пол кружился все слабей и слабей, потом замер.

 

С. МИХАЙЛОВ

ТРИДЦАТЬ СРЕБРЕНИКОВ МАЙОРА ЯРДЛИ

Летопись деятельности крупнейших разведывательных служб мира, если такая когда-нибудь будет написана, несомненно, раскроет перед читателями самый фантастический калейдоскоп блестящих взлетов и катастрофических провалов; казалось бы, невероятных случайностей и, наоборот, событий, логически обоснованных всем ходом истории; свидетельств поражающего героизма и не менее неслыханного вероломства; операций, восхищающих методичностью, понадобившейся для успешной реализации многоступенчатого плана, и таких, чей исход зависел от решения, полученного со скоростью и находчивостью, недоступными современным компьютерам.

Вероятно, историки, располагая такой летописью, смогут выявить и обозначить все закономерности, все потаенные каноны развития, свойственные секретным службам, как и любому другому общественному институту. Но одна из таких закономерностей очевидна уже и сейчас.

Результативность разведки и контрразведки (если принимать во внимание не конечный исход той или иной разовой акции, а итоги всей работы разведывательной службы в целом) находится в самой непосредственной зависимости от того, служат ли они прогрессивному или реакционному строю, чьи интересы защищают, за какую историческую перспективу борются.

И дело здесь не только в том, что самая совершенная разведка не в силах приостановить ход истории. Общее, как известно, складывается из бесчисленного множества частностей. А поскольку характер, цели и принципы разведки определяются исторической ролью общества, создавшего ту или иную секретную службу, то она, пусть опосредствованно, влияет и на оперативную «технологию», и на моральные стороны разведывательной деятельности. В результате ее гибкость, действенность, надежность оказываются, несомненно, весомее, если (воспользуемся термином, освященным публицистикой времен Великой Отечественной войны) эта разведка служит правому делу.

Система «тотального шпионажа», осуществленная в гитлеровской Германии, разветвленнейшая сеть сыскных служб и каннибальский режим нацистских концлагерей не смогли парализовать деятельность, патриотических организаций, оказывавших сопротивление фашистскому режиму с первых и до последних дней существования «третьего райха».

Чекисты 20-х годов, не имевшие, по существу, никаких профессиональных навыков, вчерашние солдаты и военморы, на практике — трудной, порой смертельно опасной — постигавшие азы контрразведывательной работы в борьбе за дело революции, оказывались сильнее асов английской Интеллидженс сервис и французского Второго бюро, шпионов, прошедших школу полковника Вальтера Николаи и фанатиков-самураев из Общества Черного Дракона.

Закономерность, о которой мы говорим, свойственна не только XX веку с его гигантскими социально-экономическими сдвигами. И в прежние времена, на заре истории разведывательных служб, она также проявлялась. Иногда с предельной определенностью, порой — более замаскированно, а Случалось — и с отклонениями. Но ведь исключения, как известно, лишь подтверждают незыблемость правила.

…Вторая половина XVII века. Лорд-протектор, так именуют в официальных документах одного из виднейших вождей Великой английской революции Оливера Кромвеля, создает секретную службу, которая должна оберегать интересы страны от попыток реставрации роялистского режима. Революция, даже буржуазная, шаг вперед в сравнении с феодальной раздробленностью страны, с властью знати, не способной и не желающей стать причастной к экономическому прогрессу. И что же?

Изгнанного с родных островов Карла Стюарта поддерживают Франция и Испания, Германия и Нидерланды. Во главе сторонников реставрации — один из хитрейших политиков своего времени — регент Франции кардинал Мазарини. С ловкостью прирожденного интригана он укрывается в тени, но действует неутомимо. В ход пущено все. Фанатики и адские машины, золото и провокации. Фронт тайного «наступления» — от Северного до Средиземного моря.

Но все заговоры, покушения, мятежи не достигают цели, парализуются в зародыше или срабатывают вхолостую. Возглавляемая Джоном Терло контрразведка английской буржуазной революции успешно противостоит многолетним усилиям секретных служб крупнейших монархий Европы.

Автор бессмертной трилогий о подвигах четырех мушкетеров был не так уж далек от исторической правды, когда вложил в уста Оливера Кромвеля высказывание о том, что попытка Атоса, Арамиса, Портоса и д'Артаньяна чуть ли не с эшафота похитить приговоренного Карла I, удайся она, была бы только на пользу реформаторам. Имея за спиной секретную службу Джона Терло, лорд-протектор мог устранять своих политических противников так, чтобы не обострять отношений Англии с европейскими монархиями.

Обратим внимание читателей на тот факт, что, по свидетельству весьма авторитетных специалистов, всезнающий министр кромвелевской полиции значительной долей успехов был обязан искусному дешифровщику доктору Джону Уоллису Оксфордскому. И перенесемся на другой, континент, в последующие столетия.

…Вторая половина XVIII века. Американские колонии Британии начинают борьбу за свою независимость. Революция 1775–1783 годов приведет к рождению США — государства, которому суждено выдвинуться на первое место в числе империалистических держав, потеснив свою прежнюю метрополию. Но на первых этапах американская буржуазная революция — это антиколониальное движение против британского господства. И оно выдвигает своих героев, разведчиков, чьими подвигами по сей день обоснованно гордится каждый честный американец.

За несколько лет до знаменитого «бостонского чаепития» — дерзкой антианглийской демонстрации, послужившей как бы прелюдией к вооруженным столкновениям в Бостоне, а по его примеру и в других колониях, начали создаваться так называемые «комитеты связи», являвшиеся, по существу, центрами организации революционных сил. Между этими комитетами сразу же установились постоянные контакты, приведшие впоследствии к объединению повстанцев. Будущие мятежники закладывали тайные арсеналы, сумели наладить военное обучение граждан, производство снаряжения и боеприпасов. Но их конспиративные навыки оставляли желать лучшего.

Наивность патриотов в этой области сегодня не может не вызывать снисходительной улыбки: вопросы политической организации революционных сил чуть ли не накануне вооруженного восстания обсуждались ими в открытой печати. «Нью-Гэмпшир газетт», например, в июне 1773 года писала: «Союз колоний, который сейчас основан, имеет важное и очень большое значение для нашего континента… Объединенные американцы могут бросить вызов всем своим врагам, как открытым, так и тайным»; Вполне понятно, что англичане, обладавшие к этому времени достаточным опытом в закулисной политике и тайной войне, вполне определенно представлявшие себе реальность надвигавшейся угрозы, постарались встретить ее во всеоружии. Колонии были наводнены платными агентами британского разведывательного аппарата. Их число ко времени начала революции достигло 25 тысяч, а некоторые занимали виднейшие посты в «комитетах связи» и отрядах самообороны колонистов.

Значительная часть повстанческих баз располагалась в Конкорде, в восемнадцати милях от Бостона. Они были созданы видными деятелями революционного движения — Самюэлем Адамсом и Джоном Хэнкоком, объявленными англичанами вне закона и долгое время безуспешно разыскиваемыми полицией. Но в конце концов ищейкам Георга III удалось напасть на их след.

Один из способнейших английских агентов, Бенджамин Черч, сумевший стать чуть ли не третьим лицом в революционном движении Массачусетса, оповестил генерала Гейджа, что Адамс и Хэнкок скрываются на одной из тайных баз Конкорда.

Томас Гейдж, командующий регулярными войсками метрополии, отлично вышколенными и превосходно по тем временам вооруженными, как истый британский офицер, глубоко презирал «фермеров, ремесленников и докторишек», осмелившихся взяться за оружие. И потому донесение тайного агента привело его в хорошее настроение — открывалась реальная возможность разоружить и обезглавить повстанцев одним ударом.

Но поскольку успех операции в первую очередь зависел от степени ее неожиданности, Гейдж, выделив для карательной экспедиции только два полка, подготовку к походу провел в глубокой тайне. И все-таки она не увенчалась успехом.

Когда в ночь на 18 апреля 1775 года тысяча семьсот «красномундирников» двинулись из бостонских казарм в направлении Конкорда, во всех окрестных селениях уже гудели набатные колокола. «Люди минуты», так именовали себя бойцы местного ополчения, срывали со стен длинноствольные охотничьи винтовки, дедовские мушкеты, выпущенные компанией Гудзонова залива, и мчались к заранее намеченным пунктам сбора.

«Фермеры, ремесленники и докторишки» дали регулярным войскам метрополии достойный отпор. Потери англичан в этом бою втрое превысили американские, склады и арсеналы остались в руках повстанцев, а Хэнкок и Адамс вовремя сменили убежище на вполне безопасное.

Провалом тщательно подготовленной и так многое сулившей операции надменный генерал был обязан некоему Полю Риверу, человеку сугубо мирному, граверу по профессии, который, войдя в состав бостонского «комитета связи», взял на себя организацию разведывательной службы повстанцев.

На первых порах организации как таковой в общем-то не существовало. Как утверждают историки, Полю Риверу в критическую минуту пришлось самому вскочить на коня и помчаться, опережая английские полки, по окрестным селениям и фермам. Но, несмотря на очевидную «кустарность» методов работы, бостонский гравер сумел выполнить свой долг перед революционным «комитетом», а британский генерал с задачей, возложенной на него королем Георгом III, не справился.

Нет никакого сомнения в том, что британская контрразведка была по своему профессиональному уровню неизмеримо выше тех одиночек-патриотов, которым в начале войны за независимость мог доверять свои тайные задания генерал Вашингтон. Она довольно легко разоблачила капитана Хейла, принесшего себя в жертву во имя торжества дела революции. Но после казни капитана-разведчика командующему войсками повстанцев стало намного проще отбирать кандидатуры патриотов, готовых отправиться в тыл врага с самыми рискованными поручениями. Натан Хейл стал национальным героем колоний, а его гибель привлекла в число сотрудников созданного Вашингтоном управления секретной разведки многих отважных и изобретательных людей.

В их числе — Александр Брайн, чье своевременное оповещение революционных войск о планах английского генерала Бургойна обеспечило повстанцам победу в сражении на Бимисских высотах. И Бенджамин Толмедж, товарищ и соученик Хейла по Иельскому колледжу, талантливый организатор целой сети прекрасно законспирированных разведывательных групп. И работавший в непосредственной близости к штабу королевских войск Роберт Таунсенд, которого высоко ценил генерал Вашингтон.

В 70-х годах XVIII века Америка вела борьбу за независимость, и революционная армия не знала недостатка в умных, смелых и до конца преданных своей родине разведчиках. Подчеркнем еще раз: умных, преданных. А теперь обратимся к событиям, происходившим 150 лет спустя.

10 ноября 1918 года отзвучали последние залпы первой мировой войны. Войны, в которой Соединенные Штаты участвовали в весьма своеобразном качестве — поставщика. Причем не столько воинских соединений, оружия или боеприпасов, сколько звонкой монеты. Война превратила США в главного мирового кредитора по правительственным займам. Державы Антанты задолжали ей почти 9 миллиардов долларов.

Америка, по меткому выражению Алексея Толстого, «распухла от золота». Зарубежные капиталовложения американских предпринимателей выросли за это время вдвое. Усилиями заказчиков, в том числе и царской России, в стране была создана мощная военная промышленность. Промышленность, которую возглавляли люди, познавшие сверхприбыльность гонки вооружений.

Размах и цинизм спекуляций на армейских заказах повергал в изумление самого президента США, хотя, казалось бы, уж кто-кто, а он должен достаточно хорошо изучить нравы своих сограждан. Уже после войны в одном из документов, датированных 1921 годом, президент Гардинг сетовал: «Наше правительство израсходовало от 5 до 6 миллиардов долларов на производство авиации, артиллерии и производство артиллерийских снарядов… Официально установлено, что из военных материалов американского производства на фронте действовало менее 200 самолетов, менее 200 пушек и не более одного процента от общего числа израсходованных снарядов. Приблизительно 3,5 миллиарда долларов были израсходованы под руководством судостроительного комитета. Я же имею любопытные сведения из военного министерства, согласно которым только одно судно, построенное судостроительным комитетом, привезло американские войска для войны в Европу. Это — транспортное судно «Либерти», которое, по данным военного министерства, в октябре 1917 года доставило в Европу приблизительно 50 (!) солдат».

В общем, едва ли следует удивляться тому, что известие о документе, подписанном в Компьенском лесу, деловая Америка восприняла достаточно прохладно. «Мир — это, конечно, прекрасно, а вот как будет обстоять с бизнесом?»

Разумеется, опытный, политикан никогда не позволит себе вслух высказать что-нибудь подобное. Еще бы! Ведь на этом можно потерять изрядную толику избирательных бюллетеней. Но, как утверждал Талейран, для дипломатии слова — отнюдь не средство общения, а лишь инструмент возможно более полного сокрытия подлинных мыслей и планов. Из сенатских посланий и обращений к американскому народу тогдашних президентов — Гардинга и Вильсона миролюбивые заверения, словно из перенасыщенного раствора, чуть ли не выпадали в осадок. Но реальные дела правительства Соединенных Штатов в этот период говорят сами за себя.

Вскоре после Февральского переворота, летом 1917 года, в Россию была направлена дипломатическая миссия. В ее обязанности входило «детально обсудить» с представителями Временного правительства возможность России продолжать участие в войне.

Уже в этот период американские империалисты видели в растущей среди народа популярности партии большевиков серьезную угрозу своим агрессивным планам. Политика мира шла вразрез с интересами монополий, которые только за три года войны получили от царской России военных заказов на сумму 1287 миллионов долларов. Поэтому в состав миссии Рута были включены специалисты, по своему профилю не имевшие ничего общего с организацией экономической помощи воюющей державе.

«В России, — докладывал своему правительству генерал Джексон в июле 1918 года, — оставлена весьма эффективная тайная организация… для борьбы с большевиками». На ее вооружении находились и доллары, и фордовские грузовики, и виккерсовские пулеметы. С лета 1917 года в России на американские деньги издавалось около 20 газет антикоммунистического характера. Экс-министр Рут и посол Фрэнсис настаивали перед Временным правительством на организации суда над В. И. Лениным по обвинению его в «государственной измене». В декабре сотрудниками ВЧК были сорваны попытки американских агентов переправить генералу Каледину 70 автомобилей, а генералу Алексееву — полуторатысячный отряд бывших офицеров.

Октябрьский ураган опрокинул далеко идущие планы сговора между двумя буржуазными правительствами. Народы России, за годы империалистической бойни потерявшие только убитыми 2300 тысяч человек, получили долгожданную передышку. И Всероссийский съезд Советов провозгласил Декрет о мире первым государственным актом большевистского правительства.

И тут началось. 21 ноября 1917 года Советское правительство направило державам Антанты ноту с предложением заключить перемирие на всех фронтах и приступить к мирным переговорам. Через несколько дней американские представители официально уведомили НКИД РСФСР о приостановке Соединенными Штатами всех поставок в Россию. Неделю спустя штабу бывшего верховного главнокомандующего русской армии генерала Духонина, в обход вновь созданного законного правительства страны, были переданы протесты США и Франции против заключения перемирия с Германией. Это была первая попытка держав Антанты спровоцировать развязывание гражданской войны.

Подобная политика правительства отнюдь не отражала действительной воли народа США. Тысячи американцев, самых различных по профессиям, убеждениям, роду деятельности, с первых дней Октябрьской революции всем сердцем восприняли ее цели, принципы и лозунги. Однако конгресс и сенат США — ставленники империалистических монополий — заставили свою страну стать на путь открытой военной интервенции.

11 марта 1918 года президент Вильсон согласился санкционировать японскую интервенцию на Дальнем Востоке. В этот же день, в бухту Золотой Рог, многозначительно пошевеливая жерлами своих восьмидюймовок, вполз приземистый серо-стальной утюг — американский крейсер «Бруклин». Это послужило как бы сигналом для начала вторжения стран Антанты в советское Приморье. Правда, начали его «оккупационные войска Японии».

Тот факт, что на первом этапе дальневосточного похода «держав согласия» военные силы США не принимали в нем прямого участия, вовсе не означает наличия у американского правительства каких-либо сомнений в правомерности вооруженного вмешательства во внутренние дела России.

В эти дни отряды морской пехоты уже грузились на корабли Атлантического флота США, которые должны были доставить оккупационные войска к северным окраинам нашей Родины. Всего около двух месяцев оставалось до того дня, когда с борта крейсера «Олимпия» высадился первый американский десант в Мурманске. Но если на севере Соединенные Штаты могли действовать, не опасаясь серьезной конкуренции — увязшая в долгах Великобритания не стала бы в открытую ссориться со своим могущественным кредитором, — то на Дальнем Востоке дело обстояло несколько иначе. Соперничая с Японией, оспаривавшей главенство США в хозяйничанье на Тихом океане, Америка чувствовала себя не столь уверенно.

Предоставить Японии свободу действий? Но что будет с американскими концессиями — ведь вопрос о них с правительством адмирала Колчака уже согласован. Самим приступить к прямым военным действиям? Но не приведет ли это к распылению оккупационных сил? К тому же открыто выступать в роли агрессора президенту Вильсону — «идолу мещан и пацифистов» — очень и очень не хотелось.

На протяжении нескольких месяцев правительство США усиленно маневрировало, пытаясь найти такую внешне приличную форму соглашений со своими компаньонами, которая, во-первых, позволила бы не выступать в роли организатора интервенции, а во-вторых, обеспечила возможность впоследствии потеснить союзников и урвать от общей добычи долю, соответствующую американским аппетитам.

Лавирование это осуществлялось достаточно неуклюже. Японское правительство так и не получило документа, подписанного Вильсоном 1 марта. Советники Вильсона пришли в ужас, узнав, что президент фактически одобрил японские планы захвата советских территорий вплоть до Урала.

Уже к следующему уикенду в Белом доме подписывается совсем иной документ, долженствующий реабилитировать позицию США в глазах тогдашней общественности и будущих поколений. Согласие Соединенных Штатов на японскую агрессию сопровождается в нем множеством туманных оговорок. Не возражая против конкретных акций Японии в отношении Советской России, президент, в принципе и вообще, высказывает «искренние» сомнения в «мудрости» интервенционистских действий. Но даже это насквозь демагогичное и тщательно закамуфлированное заявление не попадает в руки японцев.

Американский посол в Токио получает строгую и точную инструкцию: при встрече с представителями императорского МИДа зачитать текст заявления, но не оставлять самого документа. Во все времена преступники старались получше припрятать неопровержимые улики. Но и азиатские дипломаты знают свое дело, 16 марта они сообщают послу, что японское правительство «не предпримет никаких действий, пока не будет достигнуто д о л ж н о е (разрядка моя. — Ф. С.) соглашение США с державами Антанты». Что ж, и это логично. Круговая порука — давний, проверенный инструмент и политического и уголовного гангстеризма.

Видя, что заокеанские сообщники категорически отказываются выступить в роли первого поджигателя, Вильсон в конце концов решает махнуть рукой на внешние приличия. Декларацией от 3 августа правительство Соединенных Штатов предложило японскому правительству, чтобы каждое из них послало контингент войск во Владивосток. А две недели спустя 27-й полк первого эшелона экспедиционного корпуса генерала Грэвса уже развернул боевые действия против партизанской армии Приморья, которую возглавлял Сергей Лазо.

О том, какой ущерб причинила, сколько крови и слез принесла народам России американо-японская (в ней принимали также участие Канада, Франция, Китай и Италия) оккупация Дальнего Востока, советскому читателю известно многое. О том, как бесславно она закончилась, — тоже. Вероятно, менее широкую известность получила оценка, которую сами американцы давали этому акту своей внешней политики.

Свидетель, чья должность исключает мысль о какой-то предвзятости, — сам командующий экспедиционным корпусом генерал Грэвс в своих позднейших мемуарах признавал: «Жестокости были такого рода, что они, несомненно, будут вспоминаться и пересказываться среди русского народа через 50 лет после их совершения». Соединенные Штаты в результате оккупации, опять-таки по утверждению Грэвса, «снискали себе ненависть со стороны более чем 90 % населения Сибири». Но и с этими признаниями читатель, интересующийся историей США, мог бы ознакомиться, в частности, по очень содержательной монографии Н. Н. Яковлева или по переведенным и изданным в начале 30-х годов мемуарам самого Грэвса. Они также общедоступны.

Напротив, лишь очень узкому кругу специалистов, да и то лишь очень многие, годы спустя, стало известно, что, помимо послов и министров, командующих и премьеров, президентов и императоров, за всеми тайными пружинами событий на Дальнем Востоке имел возможность следить человек, которому и по положению, и по должностным инструкциям полагалось бы быть о них в полном неведении.

Этот человек, энергичный и честолюбивый, одаренный и настойчивый, пришел на службу правительству США, движимый самыми наилучшими побуждениями. Работая как одержимый, он, как и Джон Уоллис Оксфордский, посвятил свой талант разгадке, казалось бы, не поддающихся дешифрованию кодов. И он добился своего, оказав Соединенным Штатам услугу, сложность и значение которой крупнейшие знатоки разведывательных акций выразили, закодировав ее как операцию «Чудо».

Но Америка его времени ничего не имела общего со страной, за чью свободу готовы были отдать жизнь Поль Ривер и Натан Хейл, Роберт Таунсенд и Бенджамин Толмедж. И та трансформация личности, о которой пойдет речь ниже, любопытнейшим образом отражает эту современную Америку.

Итак, в солнечное январское утро 1913 года в шифровальный отдел госдепартамента на скромную должность телеграфиста с окладом семнадцать с половиной долларов в неделю был назначен некий Герберт Осборн Ярдли — молодой человек, любивший решать кроссворды.

Он родился 13 апреля 1889 года на Среднем Западе, в небольшом городке Ворсингтоне. Отец его был начальником станции Пенсильванской железной дороги, мать занималась хозяйством, сам же он, если и отличался чем-то в детстве от своих сверстников по «паблик скул» — народной школе, то, пожалуй, лишь безукоризненным знанием азбуки Морзе.

Телеграфный аппарат в те годы был обязательной принадлежностью станционных контор на американских железных дорогах, в кабинете отца юный Герберт Ярдли проводил довольно много времени и еще в школьные годы научился работать ключом с лихостью бывалого телеграфиста. Это мастерство в значительной мере определило его жизненный путь.

Общей эрудицией новый сотрудник госдепартамента явно не был перегружен — ворсингтонская, а потом мичиганская школы, до колледжа он так и не добрался. Зато предприимчивости и упорства у него было в избытке. Обладал он и трезвостью мышления, достаточной, чтобы понимать — человек, не располагающий влиятельными связями и не могущий рассчитывать на внушительное наследство, обретет жизненный успех только в одном случае: если сильные мира сего твердо уверуют в то, что он им полезен и нужен.

После школы Герберт, твердо решивший самостоятельно выбиться в люди, какое-то время проработал телеграфистом в центре округа, а вскоре навсегда покинул родную Индиану и отправился в столицу Соединенных Штатов. Еще год ушел на службу в частной телеграфной компании, повышение квалификации, завязывание нужных знакомств. А в канун 1913 года последовало, наконец, назначение на государственную службу.

Представьте себе здание, построенное еще в эпоху королевы Виктории, старое и неудобное, которое расположено напротив Белого дома. Его окна выходят прямо на теннисные корты резиденции американских президентов. Чиновники, обосновавшиеся в этом особняке, могут наблюдать за одетыми в белое парами на кортах, угадывая на расстоянии, кто же из представителей именитых семейств Америки гостит у президента в этот раз.

А еще чиновники очень любят приходить в шифровальную комнату госдепартамента, занимающую высокое и весьма просторное помещение на первом этаже особняка. Аромат постоянно завариваемого кофе смешивается здесь с запахом крепких виргинских сигар, пулеметами трещат машинки, утяжеленные, особой конструкции, позволяющей получать до пятнадцати копий перепечатываемых материалов. Наружные двери шифровальной комнаты всегда закрыты, но здесь почти беспрерывно сменяются сотрудники разных дипломатических служб, они обмениваются новостями, зубоскалят, сплетничают.

Уставленная длиннейшими рабочими столами — в центре два для шифровальщиков, вдоль западной стены — один для телеграфистов, с огромным сейфом, где хранились кодовые книги, и бесконечным множеством простых железных ящиков, набитых копиями старых телеграмм, шифровальная госдепартамента не отвечала требованиям даже минимального комфорта. Но поскольку атмосфера здесь была почти всегда достаточно непринужденная, тут образовалось нечто вроде служебного клуба.

Разумеется, все это шло вразрез с элементарными правилами соблюдения секретности.

Шеф шифровальной службы Дэвид Сэлмон, лично отвечавший за безопасность шифров и кодов, был убежден в безукоризненном функционировании вверенного ему отдела. Из этого приятного заблуждения его вывел не кто иной, как вновь принятый телеграфист. Причем довольно скоро после своего зачисления на службу.

Быть может, этого бы и не произошло, если бы Герберт Ярдли был назначен своим начальником в дневную смену — оживленная обстановка неофициального клуба, общение с очень разными людьми могли бы занять внимание юноши. Но клерк-стажер в соответствии со своим служебным положением обязан был мириться с любыми неудобствами. И оказался в ночной смене, когда томительную скуку дежурств у молчащего аппарата развеять было положительно нечем.

Исключительно ради забавы молодой человек, в чьи обязанности входило получать и отправлять зашифрованные телеграммы (к работе с кодами он не был допущен), попробовал разобраться в производивших впечатление бессмыслицы пунктирах точек и тире. И вдруг обнаружил, что перевести их на обычный «телеграфно-английский» ему, Герберту Ярдли, вполне под силу. Это повторилось и, когда в руки любознательного телеграфиста попало несколько шифровок из посольств других государств. Ярдли насторожился.

Если он, не имея для этого никакой специальной подготовки, сравнительно легко овладевает тайнами переписки госдепартамента, значит не так уж они надежно охраняются, значит эта задача посильна и кому-то другому. А если этот «кто-то» враг? Перед клерком-стажером открывалась весьма соблазнительная возможность — продемонстрировать уязвимость принятой системы шифровки секретной корреспонденции. Это и льстило самолюбию — оказать услугу безопасности нации чего-нибудь да стоит, и давало надежды продвинуться по службе, уж, во всяком случае, в своем маленьком криптографическом мирке. А может, и не только в нем?

С этого момента служебное рвение Герберта Ярдли по меньшей мере утроилось обратно пропорционально его общительности. Он и раньше был не очень высокого мнения о своих сослуживцах. Но если до этого открытия Ярдли даже в самых смелых мечтах не мог рассчитывать подняться выше должности рядового шифровальщика, то теперь перед ним забрезжил манящий свет больших ожиданий.

Несколько смущало, правда, что Дэвид Сэлмон может вовсе не прийти в восторг от предприимчивости своего не в меру ретивого подчиненного. Однако решение этой проблемы Герберт Осборн отложил на будущее. А пока со всей присущей ему методичностью начал совершенствовать и оттачивать свой неожиданно обнаруженный талант.

Внешне обаятельный, всегда тщательно одетый и безукоризненно причесанный юноша стал завсегдатаем библиотек конгресса и госдепартамента. Он перечитал все, что только мог отыскать по нужной тематике: от рассказов Эдгара По, также не чуждого интереса к криптографии, до руководств по использованию военных шифров в американской армии. Тайком (Ярдли, разумеется, сознавал, что нарушает служебные инструкции) через приятелей он раздобыл очередную порцию иностранных шифрограмм, отклонил предложение шефа перевести его в дневную смену и тренировался, тренировался, тренировался.

Почти между делом он изучил историю учреждения, в котором теперь трудился. Она оказалась не такой уж давней, но весьма любопытной. Первая и совершенно примитивная криптографическая организация возникла в Америке «на заре республики», когда был образован Комитет секретной корреспонденции, являвшийся одновременно и центром связи, и зародышем дипломатических служб революции, а первым шифровальщиком, хотя официально он так и не назывался, стал Ричард Форрест.

В ту пору государственным секретарем был Джон Квинси Адамс, лидер и идеолог промышленной буржуазии США. Как и положено подлинному бизнесмену, г-н Адамс был предельно расчетлив, никогда не вкладывал доллара туда, где можно было обойтись пятью центами, и оберегал тайны своей переписки, не прибегая к услугам специального бюро. Фактически шифровальная служба была организована в 1867 году под руководством Томаса Моррисона. Силу она набирала достаточно быстро — к 1910 году в криптографическом бюро насчитывалось уже 29 клерков и телеграфистов, когда во всем государственном департаменте числилось всего 135 сотрудников.

Такой рост был обусловлен не только действием закона Паркинсона. Объем работы действительно оказался очень велик. К тому времени, когда Герберт Ярдли начал трудиться под началом Дэвида А. Сэлмона, возглавляемая этим бывшим сотрудником военного министерства группа ежемесячно обрабатывала до десяти тысяч документов и несколько тысяч телеграмм.

Не будет большим преувеличением сравнить первые шаги Герберта Ярдли на служебном поприще с судьбой жизнеспособного черенка, высаженного в исключительно благодатную почву. Судьба была на редкость благожелательна к этому провинциалу, наделив его самого качествами, которые могли проявиться на весьма специфичной работе, и поместив в обстановку, подстегивавшую его стремление к самосовершенствованию.

На первых порах, как уже говорилось, молодой клерк занялся криптоанализом просто от скуки. Друзей в Вашингтоне у него не было, молодые дипломаты из аппарата госдепартамента на младших сотрудников из шифровального отдела смотрели свысока, хотя и пользовались их гостеприимством, а с коллегами по работе у Ярдли было очень мало общего.

Он не благоговел перед таинственностью шифровальной службы, равно как и перед чопорной, подчеркнуто «дипломатической» атмосферой департамента. По его словам, он не нашел в этой святая святых ничего, кроме нудной, изнурительной работы, которую тяжело и медлительно выполняли лишенные честолюбия «переутомившиеся ничтожества». «Ежедневно, — писал позднее Ярдли, — история непрерывным потоком текла через их руки, но они думали об этом меньше, чем о счете в бейсбольном матче».

Понимая, какой серьезный козырь вручила в его руки фортуна, тщеславный, гордый и настойчивый, он терпеливо ждал своего часа.

Быть может, в рутине повседневной работы интерес Герберта Осборна к криптографии мог бы и поостыть, если бы не одно обстоятельство. Расшифрованные им телеграммы оказались источником настолько интересной информации, в сравнении с которой даже самый сногсшибательный полицейский роман становился ничуть не занимательнее воскресной проповеди.

Особенно остро Ярдли это ощутил после того, как завязал дружбу с дипломатом довольно высокого ранга — главой латиноамериканского отдела государственного департамента Уильямом Т. Дойлем. Сам по себе этот человек был достаточно интересен. Нью-йоркский адвокат, щеголь и волокита, завсегдатай нью-йоркских салонов, не будучи ни профессиональным политиком, ни кадровым работником дипломатического аппарата, Дойль сумел «внедриться» в проникнутый кастовым духом аппарат госдепартамента и сделать блестящую карьеру.

Вся деятельность Дойля являла собой один из ярких образчиков империалистической дипломатии, осуществляемой через негласных агентов. Уильям Т. Дойль, как свидетельствовал Ярдли, «держал в своих руках нити, которые заставляли армии, генералов и президентов Южной и Центральной Америки плясать под его дудку».

А когда Ярдли стал сопоставлять события, о которых сообщали газеты во время нередких отлучек его нового знакомого, с содержанием служебных телеграмм, поступивших в госдепартамент, его восхищение «талантами» Дойля переросло всякие границы. Стремясь выяснить тайную подоплеку тогдашних событий в Латинской Америке, в которых его кумир играл видную, хотя внешне и неприметную, роль, Ярдли перечитал официальные газетные отчеты и извлек из архива копии старых телеграмм. Перед молодым клерком раскрылась картина поистине удивительных событий.

Как известно, в начале 900-х годов в Карибском бассейне, который США постепенно прибирали к рукам, возник международный конфликт. Начался он с того, что Германия, Англия и Италия заявили материальные претензии венесуэльскому диктатору Киприано Кастро в связи с убытками, понесенными подданными этих стран во время внутренних волнений в Венесуэле в 1899–1902 годах. Заокеанские кредиторы требовали компенсации за задержанные венесуэльскими кораблями торговые суда этих стран, взыскания просроченных долгов.

А чтобы сделать посговорчивее обанкротившегося диктатора еще до получения формального отказа, германские и английские корабли захватили и потопили большую часть судов венесуэльского военного флота, обстреляли прибрежные укрепления, высадили десант, а затем блокировали побережье Венесуэлы.

О, как негодовали североамериканские газеты, как клеймили они позорные действия «европейских хищников, напавших на маленький свободолюбивый народ»!

Но из секретных телеграмм Дойля и сотрудников его отдела перед Ярдли начала складываться реальная подоплека событий. Острый приступ гуманизма и свободолюбия американской прессы получил очень простое объяснение.

Действительно, стремясь к установлению своего монополистического господства на берегах Карибского моря и опасаясь, что венесуэльские порты, занятые европейскими державами, станут базой для их дальнейшей территориальной экспансии в Центральной Америке, США добивались снятия блокады.

Но в то же время Соединенные Штаты требовали от разоренной Венесуэлы уплаты непосильных долгов. Необходим был прецедент, согласно которому латиноамериканские государства не смогли бы в будущем отвергать претензии иностранных кредиторов. В конечном итоге правительство Венесуэлы под давлением США обязалось возместить европейским державам убытки путем передачи им части доходов от пошлин, взимаемых в портах Ла-Гуйара и Пуэрто-Кавельо.

Завершившийся таким образом венесуэльский конфликт был использован правящими кругами США для того, чтобы, с одной стороны, обосновать право Соединенных Штатов на вооруженное вмешательство во внутренние дела латиноамериканских государств в качестве «полицейской силы» и тем самым полнее подчинить их своему влиянию, с другой — подорвать в них европейское влияние. Решению этих задач, продиктованных интересами американских монополий, и была подчинена деятельность официальных и неофициальных представительств США в Венесуэле и других странах Латинской Америки.

Знакомство с материалами, относившимися к венесуэльскому конфликту, оставило в сознании Герберта Осборна глубокий след. Познание тайных пружин, управляющих механизмом серьезных международных событий, знакомство с неприглядной ролью его родины в трагических событиях в Венесуэле нанесло серьезный удар по наивному юношескому патриотизму Ярдли. А незаурядное честолюбие по-прежнему подстегивало. Он еще больше хотел стать первоклассным криптографом. Но теперь уже меньше думал о пользе нации и куда больше — о своей собственной.

В один из этих дней внимание Ярдли привлекла телеграмма в пятьсот слов, адресованная в Белый дом лично президенту Вудро Вильсону его доверенным лицом полковником Эдвардом Хаузом, находившимся в Европе. Ярдли загорелся. Ему представилась реальная возможность испытать на прочность код, который считался самым стойким и применялся только в переписке президента США.

Он занялся телеграммой и дешифровал ее за два часа. В рапорте полковника Хауза излагалось конфиденциальное сообщение о беседе с кайзером и содержалась строго секретная информация о внутреннем положении Германии, имевшая огромное значение для Великобритании.

Будем объективны к молодому телеграфисту. Прочитав эту телеграмму, он не столько обрадовался очередному подтверждению своего возросшего мастерства, сколько обеспокоился и даже возмутился. «Как может Белый дом, — восклицал Ярдли, — так безрассудно доверять свои жизненно важные тайны шифру, рассыпающемуся под руками школьника?»

На протяжении последующих месяцев Ярдли регулярно читал все телеграммы, посылаемые в Белый дом и из него в Европу. Он стал обладателем самых сокровенных государственных тайн США. Некоторые из них не были известны даже государственному департаменту. До конца года Герберт Ярдли успел раскрыть еще несколько кодов американского внешнеполитического ведомства, но все еще не решался сказать об этом своему шефу. Он опасался причинить ущерб профессиональной гордости этого человека и, быть может, повредить тем самым собственной карьере.

Наконец Ярдли осенила, как ему казалось, блестящая идея. Он решил поделиться половиной своих успехов с Дэвидом Сэлмоном, предоставить тому возможность, разумеется без ущерба для его самолюбия, выступить рука об руку с подчиненным, стать соавтором исследовательской деятельности молодого криптографа.

Чтобы реализовать свой замысел, клерк подготовил пространный — около 100 страниц машинописного текста — меморандум «Решение проблем американских дипломатических кодов» и отнес его шефу, в надежде, что тот даст ход этой поистине талантливой разработке. Вручая Сэлмону итог почти пятилетнего труда, Ярдли, естественно, очень волновался — реакция шефа могла быть очень разной. Однако действительность превзошла самые мрачные его предположения. Реакции не было.

Похвалив сотрудника за «мастерски проведенный анализ», Сэлмон все оставил на своих местах и лишь постарался при разработке новых кодов учесть некоторые критические замечания криптографа.

Сейчас уже никто не узнает, что побудило шефа шифровальной службы занять такую позицию по отношению к несомненно тревожным сигналам. Была ли это тупая ограниченность бывшего солдафона, или просто равнодушие дослуживающего до пенсии пожилого человека, или очень точный ход опытного бюрократа, избавляющегося от несомненно более способного подчиненного. Но факт остается фактом. По честолюбивым надеждам Герберта Ярдли был нанесен очень серьезный удар.

В начале мая 1917 года разочарованный, более того — оскорбленный Ярдли сообщил Сэлмону о намерении перейти на службу в армию. «Было известно, — писал он позже по этому поводу, — что мы вступаем в войну. Я должен был быть терпеливым. Войны всегда открывают возможности». Напутствуемый наилучшими пожеланиями помощника государственного секретаря Уильяма Филиппса и хвалебной рекомендацией самого Сэлмона, Ярдли надеялся попасть в корпус связи и найти там применение своим талантам.

Последовательные перемещения в конце концов привели Ярдли в крохотный кабинет одного из военных колледжей, который занимал в ту пору некий майор Ральф ван Диман, снискавший впоследствии широкую известность как «отец американской военной разведки». Этот невысокий энергичный офицер отнесся к Герберту Ярдли с большим вниманием.

Ван Диман занимался тогда реорганизацией разведывательной службы американской армии, добиваясь признания разведки особым отделом генерального штаба. Обрадованный сочувствием и пониманием, Ярдли посвятил ван Димана в свою идею и предложил создать в составе разведывательного отдела строго секретное шифровальное бюро.

И само это предложение, и очевидные способности Ярдли произвели на майора сильное впечатление. Некоторое время спустя военной разведке придали новое подразделение — М.И.8 — «для криптографических нужд разведывательного отдела». Его начальником стал только что произведенный в лейтенанты Герберт О. Ярдли. Создаваемое в атмосфере глубокой тайны новое подразделение поместили сначала в здании библиотеки военного колледжа, затем в помещении на углу 15-й улицы и, наконец, на верхнем этаже дома на одной из центральных авеню.

Лейтенант Ярдли разбил свое шифровальное бюро на пять секций. Группу, в которой составлялись коды и шифры для обеспечения собственных нужд армии. Секции связи и стенографическую — для чтения перехваченных документов, записанных различными стенографическими системами. Лабораторию тайнописи для выявления невидимых чернил. И самую близкую его сердцу — криптографическую секцию, где производилась дешифровка кодов и шифров противника. Чтобы скрыть ее истинные функции, она именовалась «инструкторской».

Вполне понятно, что самого Ярдли в наибольшей степени интересовала работа пятой секции. Это была первая организация такого типа, его детище, реальное воплощение давно вынашиваемых им планов. И он не жалел сил, чтобы доказать необходимость подобного рода организаций во всей системе разведывательных органов страны.

Надо сказать, что пятая секция М.И.8 неоднократно подтверждала высокую эффективность криптографии и как средства получения ценнейшей информации о противнике, и как действенного подспорья в очень сложных контрразведывательных операциях. Расскажем вкратце об одной из них.

На протяжении долгого времени в Соединенных Штатах успешно действовала германская шпионка, укрывавшаяся под псевдонимами Мари де Викторика, баронесса Кречман, Мари де Вюссьер. С 1914 года английская разведка следовала по пятам за женщиной, известной как «прекрасная блондинка из Антверпена». О ней было известно многое. И в то же время — почти ничего. Начав свою деятельность в Европе, она затем перебралась в Соединенные Штаты. Коды, которыми пользовалась «Блондинка» для зашифровки своих писем, и химические составы невидимых чернил все время менялись. Но хотя это сильно осложняло работу Ярдли, тем не менее в апреле 1918 года именно по тайной корреспонденции шпионки удалось ее обнаружить.

Из расшифрованных писем были установлены тайные адреса, которыми пользовалась она в Голландии, Швеции, Швейцарии и в самих Соединенных Штатах. Эти адресаты и все связанные с ними лица были взяты под тщательное наблюдение. Вскоре секретные агенты заметили, что точно в определенный день недели, в одно и то же время кузина одного из подозреваемых входила в собор святого Патрика, занимающий целый квартал вдоль 5-й авеню в Нью-Йорке.

В том, что молодая девушка раз в неделю ходила на богослужение, не было, разумеется, ничего странного. Подозрительным показалось лишь то, что делалось это словно по особому расписанию. Но хотя довольно долго контрразведчики следили за каждым шагом «кузины», до 16 апреля 1918 года ничего необычного обнаружить не удавалось.

В этот вечер, как всегда, девушка вошла в почти пустой собор.

Она остановилась за церковной скамьей и некоторое время стояла на коленях, потом поднялась и быстро вышла, оставив на скамье газету. Сутулый, хорошо одетый человек, у которого в руке тоже была сложенная газета, стоял на коленях за той же скамьей. Подобрав обе газеты, он перекрестился, встал и вышел из собора. На улице «Сутулый» остановил такси и поехал в фешенебельный отель «Нассау», зашел в вестибюль, опустился в кресло, с видимым удовольствием закурил…

Примерно через полчаса «Сутулый» встал и вышел, уже известным приемом оставив газету на столике у кресла. Но сделал он это не раньше, чем красивая и хорошо одетая блондинка заняла место напротив. В ее руках тоже было несколько газет, которые она положила рядом с собой, и журнал. Посидев немного и просмотрев журнал, блондинка собрала все лежавшие на столике издания, подошла к лифту и поднялась к себе в номер.

Эта женщина и оказалась разыскиваемой английской разведкой мадам Мари де Викторика. Она была арестована в тот момент, когда в бинокль наблюдала из окон своего номера за проходившим в море транспортом военных судов, груженных снаряжением и войсками. Среди вещей мадам Мари были обнаружены два белых шелковых шарфа, пропитанных немецкими невидимыми чернилами. В газете, переданной ей «Сутулым», лежала 21 тысяча долларов от немецкого министра фон Эккарда.

В ходе следствия выяснилось, что Мари де Викторика с 1910 года была немецкой шпионкой. Она поддерживала связь со многими агентами разведывательной службы полковника Николаи, которые организовывали саботаж и диверсии на шахтах, пристанях, доках, верфях, судах и военных заводах, занимались сбором информации, осуществляли террористические акты.

В разоблачении этой разветвленной агентурной сети пятой секции М.И.8 принадлежала едва ли не ведущая роль. Лейтенант Ярдли был поистине неутомим. Он разбирался не только в кодах и невидимых чернилах, но изучил также многие германские системы радиосвязи. Приблизительно в это же время возникло предположение, что инструкции отдельным немецким агентам за границей передаются по радио, для чего использовалась, по-видимому, станция «Поз», находившаяся в Науене, близ Берлина. На это указывала большая мощность станции и частое повторение одних и тех же сообщений.

Довольно скоро было установлено, что все эти сообщения адресованы немецкому посланнику в Мехико-Сити. Располагая этими данными и координируя работу своих представителей в Мексике, Ярдли вскоре смог дешифровать сообщения станции в Науене.

Организация саботажа на американских военных заводах, разжигание расовых конфликтов и осуществление диверсий на нефтепромыслах страны — такова была «тематика» передач, транслировавшихся из Берлина в Мехико-Сити и обратно. Хотя для связи с Мехико-Сити станция «Поз» применяла очень сложную для дешифровки систему пятизначных групп, М.И.8 справилась с этой задачей.

К концу войны Ярдли, теперь уже капитан, значительно расширил и обогатил свой криптографический опыт. Незадолго до ее окончания он был командирован за океан, чтобы ближе познакомиться с криптографическими учреждениями союзников. Здесь его поджидало очередное разочарование.

В августе 1918 года Ярдли прибыл в Лондон с целью установить контакты с английскими коллегами, а ко времени заключения перемирия находился в Париже, где изучал методы работы так называемого «черного кабинета» — французского контрразведывательного криптографического бюро. Видимо, поэтому ему и поручили выполнять обязанности криптографа американской делегации на открывшейся в Версале мирной конференции.

Несмотря на свое скромное воинское звание, Ярдли не без основания считал, что сумел сделать весомый вклад в дело победы союзников. Ведь недаром же Фридрих Великий часто повторял, что один хороший шпион стоит порой целой армии. И конечно, самолюбие Ярдли было очень уязвлено новым назначением.

К тому же и общая обстановка на Парижской мирной конференции оставляла желать лучшего. Президент «Вильсон там оказался совершенным дурачком, которым Клемансо и Ллойд-Джордж вертели, как пешкой». Дипломаты Антанты дали ему возможность тешить себя иллюзиями о великом будущем США в Лиге наций, а сами тем временем стремились потеснить Соединенные Штаты где только возможно. Поневоле знакомящийся с секретной информацией Ярдли со все большим презрением наблюдал за маневрами вчерашних союзников Америки.

Политические унижения сопровождались и личными.

В Версале Ярдли стал очевидцем «тщательно отшлифованного лицемерия и элегантной игры… интриг и контринтриг», на фоне которых его собственная хитрость показалась ему ничтожной. «Дела сильных мира сего, — записывает он позже в своем дневнике, — вызывали у меня мало почтения». Самолюбие Ярдли страдало и от пренебрежительного отношения к нему английских и французских коллег, для которых он «был всего лишь выскочкой».

Самым убедительным свидетельством приближения морального краха Ярдли в этот период было его равнодушие, к известию, которое несколько лет назад заставило бы его любым способом поднять тревогу. Еще в ходе работы конференции из одной дешифрованной телеграммы криптограф американской делегации узнал о заговоре с целью отравить президента Вильсона. Нити заговора вели не в побежденную Германию, а… к французским и английским разведывательным службам. Проинформированный вышестоящий американский офицер убедил его не придавать значения сомнительной новости. И Ярдли, недавно еще неутомимый, неистовый Герберт Ярдли равнодушно согласился с подозрительными доводами. Из Европы он возвратился разочарованным, ожесточенным и циничным. Возвращение на родину душевного спокойствия не принесло.

Война кончилась. Военные учреждения начали сокращаться до пределов, предусмотренных бюджетом мирного времени. Это, естественно, коснулось и органов военной разведки. А ликвидация шифровального бюро для Ярдли означала бы крушение всех его жизненных планов. «Каждая война, — писал по этому поводу американский историк Л. Фараго, — порождает людей, у которых дремлющая склонность к приключениям расцветает буйным цветом и которым трудно возвращаться к нормам мирной жизни». Одним из таких и был Герберт О. Ярдли.

По расчетам шефа армейских криптографов, для эффективной работы секции требовалось не менее 100 тысяч долларов в год. Военно-морское министерство, соперничавшее с военным ведомством, отказалось субсидировать затею армейских разведчиков. И все же выход был найден. Государственный департамент, больше всех заинтересованный в такой работе в мирное время, согласился выделить недостающую сумму из своих средств. Фрэнк Полк, исполнявший обязанности государственного секретаря, и другие руководящие деятели внешнеполитического ведомства, хорошо знавшие Ярдли, достаточно высоко ценили его услуги и потому посчитали сделку выгодной.

Дело было довольно быстро улажено, но возникла новая проблема. Существовал закон, запрещающий включение подобной секретной организации в число учреждений государственного департамента, и поэтому она не могла находиться в Вашингтоне. Закон пришлось обходить, реализуя выделенные ассигнования в другом штате. После долгих препирательств Ярдли направился в Нью-Йорк подыскать помещение, где американский «черный кабинет» мог бы укрыться от любопытных глаз и иностранных правительств.

Сам по себе факт смены штаб-квартиры не сулил криптографам никаких особенных неудобств. Вашингтон или Нью-Йорк, какая, собственно, разница? Но для Ярдли, чье тщеславие было под стать его талантам, все это означало очередной и очень болезненный щелчок по самолюбию.

Он ощущал себя чем-то вроде очень дорого оплачиваемого, высококвалифицированного лакея, от чьих услуг по доброй воле не отказываются, но с кем господа никогда не сядут за один стол. И быть может, догадываясь об этом, ему постарались подсластить пилюлю, увеличив жалованье самого Ярдли до 7500 долларов в год.

В Нью-Йорке Бозо (под таким псевдонимом начал Ярдли работать в новой организации) обосновался сначала в доме на. 38-й, а затем на 37-й стрит, в тихом местечке между парком и Лексингтон-авеню. В верхнем этаже он устроил личную квартиру. Из М.И.8 Ярдли перевез в Нью-Йорк библиотеку словарей, карты, справочники, математические и статистические таблицы, уже расшифрованные коды и огромный архив газетных вырезок с сообщениями о наиболее существенных международных событиях.

Майор, да, теперь уже майор, Ярдли обрел самостоятельность и мог вести дело так, как считал нужным. Он очень много работал. Он следил одновременно за десятками официальных изданий и ежедневно прочитывал множество дешифрованных материалов. Это была весна 1919 года.

Морские пехотинцы с «Олимпии» горланили на улицах Мурманска, дымилось пепелище приморской деревни Ивановка, где интервенты уничтожили 1300 мирных жителей, посол США в Японии Моррис призывал отправить в Сибирь еще 25 тысяч американских солдат. Майор Ярдли был в курсе и слов, и дел своего правительства.

В июле 1919 года генерал Деннис Нолан (в годы войны он возглавлял разведку генерального штаба американских экспедиционных сил), ставший после Мальборо Черчилля начальником военной разведки США, неожиданно вызвал Ярдли в Вашингтон. Инициатива исходила от представителя государственного департамента. Заведующий дальневосточным отделом Джон ван Макмюррей без обиняков спросил Ярдли, может ли он что-нибудь сделать с японскими кодами.

— С японскими? Это сложнее, чем все, чем мы до сих пор занимались, — несколько неуверенно ответил Ярдли.

— Но это очень, очень важно. Слушайте. — И Макмюррей объяснил суть задачи. После окончания мировой войны Япония за короткое время стала великой державой. Ее быстро возрастающая военно-морская мощь вызывала в Соединенных Штатах большие опасения. — …Вот почему для нас так важно, — закончил дипломат, — знать все о намерениях японцев. Мы полагаем, что сможем получить очень ценные сведения из японской дипломатической переписки.

Просительный тон Макмюррея оказал на Ярдли известное влияние. Майор расценил этот неожиданный вызов как своего рода победу над госдепартаментом. «Они умоляли, — писал он позже, — обратить все силы шифрбюро на раскрытие тайн Японии».

Криптограф заверил Макмюррея, что или раскроет японский дипломатический код, или уйдет в отставку.

В этот период Япония действительно стала наиболее вероятным противником Соединенных Штатов. Опасаясь ее дальнейшего усиления, США почти одновременно предприняли два шага. Один — явный, второй — скрытый. Открытый состоял в том, что некоторые корабли американского военного флота срочно двинулись в Тихий океан. Тайный же представлял собой попытку получить с помощью Герберта Ярдли возможность читать секретную переписку и, таким образом, быть в курсе планов и намерений японцев.

Ярдли возвратился в Нью-Йорк, торопясь приняться за японскую шифровальную систему. Задача оказалась трудной. В его распоряжении было лишь около ста японских телеграмм. Каждая содержала колонки десятибуквенных закодированных групп, представлявших собой такую тарабарщину, что их невозможно было разобрать, даже если бы все это шло открытым текстом.

И все же Герберт Ярдли один за другим преодолевал тщательно воздвигнутые барьеры, упорно и методично штурмуя основы криптографической системы японских дипломатов. Вначале, чтобы выявить повторяемость, он статистически анализировал буквы и слоги, из которых формировались группы. Затем сопоставлял начальные и заключительные части различных телеграмм. А когда стало ясно, что при разработке кодов японцы используют двухбуквенные элементы, Ярдли составил контрольную таблицу японских слогов и фонетических символов и придал им романскую форму.

Принцип решения проблемы осенил его, когда майор-криптограф пытался уснуть после непрерывной двадцатичасовой работы. Что, если сопоставить содержание телеграммы с текущими международными событиями? Несомненно, в зашифрованном тексте есть фамилии известных лиц и названия географических пунктов. Это дало бы возможность раскрыть код.

Он немедленно спустился в свой рабочий кабинет и стал просматривать имеющиеся материалы под этим углом зрения. Вскоре Ярдли нашел весьма вероятную зацепку. В ту пору ирландские повстанцы боролись за независимость своей страны. Майор предположил, что во многих телеграммах может фигурировать, разумеется, в закодированном виде слово «Ирландия», а с ним по логике должно соседствовать слово «независимость».

Несколько часов напряженной работы, и вот японский код дал трещину. Выделены и внесены в новую таблицу первые десять слогов. Постепенно раскрывается весь код, примененный для шифровки анализируемой телеграммы, а это, в свою очередь, помогает понять внутренний механизм всей криптографической системы. Важнее всего было найти принцип, тогда решение самой проблемы становилось лишь вопросом времени.

В феврале 1920 года Ярдли смог отослать в Вашингтон первую дешифрованную и переведенную на английский язык японскую дипломатическую депешу. Это было началом. С середины 1920 года в государственный департамент пошли полностью дешифрованные телеграммы, практически не имевшие искажений!

Этот, успех был как нельзя ко времени. Интерес Вашингтона к японской дипломатической переписке возрастал с каждым днем. И рекомендации Ярдли были для госдепартамента как бы локатором, позволяющим нащупать верный путь в тумане дезинформации и дипломатического многословия.

В этот период свой первый существенный вклад Ярдли внес в обсуждение вопроса об одном из островов в западной части Каролинского архипелага. Остров этот ранее принадлежал Германии, а в 1914 году был оккупирован японцами, — что вызвало вспышку ожесточенных споров на международной конференции по Коммуникациям, состоявшейся в Вашингтоне в 1920 году.

Соединенные Штаты протестовали против оккупации Японией всей этой группы островов. Дело в том, что здесь проходил подводный кабель, связывающий Северную Америку с Восточной Азией и американское правительство сочло недопустимым ставить такую важную линию связи в зависимость от настроения японского правительства. В процессе спора Ярдли основательно подогрел ожесточение государственного департамента против Японии. Из дешифрованных им телеграмм выяснилось, что японцы перехватывали американские дипломатические и военные телеграммы, передающиеся по этому кабелю.

Очень скоро Ярдли предстояло сыграть еще более значительную роль. Осенью 1921 года должна была состояться международная конференция по ограничению военно-морского флота. Государственному департаменту было крайне важно знать содержание шифрованной переписки между министерством иностранных дел в Токио и японской делегацией на этой конференции.

…Ноябрь 1921 года выдался в Вашингтоне необыкновенно теплым. И это невольно вселяло надежду на благополучный исход представительного совещания. Столица Соединенных Штатов принарядилась, чтобы принять именитых гостей. По улицам проносились роскошные лимузины с дипломатическими флажками. В изысканных апартаментах Пан Америкэн Билдинг можно было увидеть крупнейших государственных деятелей капиталистического мира.

Конференция открылась 12 ноября ханжески-благочестивой речью президента США Уоррена Гардинга.

Американская делегация предложила в течение десяти лет не увеличивать военно-морской флот наиболее мощных держав и на это время установить между американскими, английскими и японскими флотами — соотношение 5:5:3. Рекомендовалось также не пополнять флот кораблями водоизмещением свыше десяти тысяч тонн, с артиллерийским вооружением более восьми дюймов, ограничить общий тоннаж авианосцев и определить максимальное водоизмещение линкоров, авианосцев и крейсеров.

План, предложенный американской делегацией, встретил резко критическое отношение. Например, полковник Репингтон — редактор военного отдела лондонского «Таймс» — комментировал его так: «Государственный секретарь Юз в течение тридцати пяти минут потопил больше кораблей, чем все адмиралы на протяжении столетий».

Предложение американцев поставило японское правительство в нелегкое положение. В связи с внутренними экономическими трудностями оно в общем-то не прочь было принять предложения о сокращении военно-морского флота, но не решалось проводить эту линию открыто. Сторонники агрессивного курса внутри страны в этот период уже набрали силу и оказывали на правительство уверенное давление. Полное согласие с требованиями Америки угрожало правительственным кризисом. В связи с этим японской делегации предписывалось настойчиво возражать против американских предложений и добиваться хотя бы незначительного увеличения доли в соотношении флотов.

Довольно скоро конференция зашла в тупик, и сдвинуть дело с мертвой точки никак не удавалось. Правда, не столько из-за японцев, сколько из-за упорной бескомпромиссной позиции американцев. 24 ноября газеты выступили с мрачным прогнозом, утверждая, что договор не будет подписан и конференция закончится безрезультатно. В Лондоне, Париже, Риме и Токио осуждали США за нежелание идти на уступки.

Такая тактика, как могло показаться на первый взгляд, «соответствовала наивности американской дипломатии и неопытности государственного секретаря». Но 11 декабря, когда все уже потеряли надежду, японская делегация неожиданно капитулировала. Принц Токугава — президент палаты и руководитель делегации на Вашингтонской конференции — объявил, что Япония безоговорочно принимает предложения американской делегации.

Соглашение было оформлено в виде договора пяти держав. Итоги Вашингтонской конференции бывший государственный секретарь США Эли Рут подвел в таких словах: «Я не знаю, случалось ли когда-нибудь, чтобы столь малые усилия дали столь большие результаты».

Надо сказать, что до Вашингтонской конференции Соединенным Штатам не так уж часто удавалось добиваться дипломатических успехов. В госдепартаменте сложилась даже традиция оправдывать неудачи «святой неподкупностью и возвышенными принципами». Тем большее впечатление, эффект «величайшего триумфа», удивившего мир, произвели итоги конференции 1921 года.

Как же случилось, что Юз, новичок в международных делах, перехитрил закаленных ветеранов дипломатических служб Великобритании, Франции и Японии? Все это было итогом очень точной, заранее продуманной игры. В лице Чарльза Юза государственный департамент имел незаурядного деятеля с железными нервами и редким умением прикрываться маской простачка. А Герберт Ярдли со своим «черным кабинетом» поставлял государственному секретарю абсолютно надежную информацию, позволявшую Юзу и его коллегам на несколько ходов вперед предугадывать маневры японского правительства и его делегации.

Во время конференции специальный курьер ежедневно совершал рейсы между Нью-Йорком и Вашингтоном, передавая в собственные руки заведующего дальневосточным отделом госдепартамента и члена технического штаба делегации США Джона Макмюррея сумки с корреспонденцией. На должность курьера (рядового чиновника не сочли достаточно надежным) специально отозвали в Штаты Трэси Лея, который занимал консульский пост за границей.

Первой дешифрованной телеграммой, имевшей прямое отношение к делам, обсуждавшимся на конференции, была телеграмма японского посла в Лондоне своему правительству, датированная 5 июля 1921 года. Из текста телеграммы явствовало, что японский посол и лорд Керзон договорились об укреплении англо-японского союза. Затем было дешифровано телеграфное сообщение барона Сидехара, японского посла в Вашингтоне, министерству иностранных дел в Токио от 10 июля. Сидехара, излагая содержание своей беседы с государственным секретарем Юзом, указал, что правительство Гардинга готовит конференцию по ограничению военно-морских вооружений.

Много телеграмм было дешифровано и в последующие дни. Телеграмма от 13 июля особенно ясно показала всю пользу этого источника информации: в ней Токио рекомендовал Сидехаре не спешить с одобрением американской инициативы, так как она наверняка будет направлена главным образом против Японии, и в обмен потребовать согласия на действия против Китая и советской Сибири.

«Неизвестно, во что выльется предстоящее обсуждение, — писал барону Сидехаре заведующий американским отделом министерства иностранных дел Японии Цунео Мацудайра, — но при любых обстоятельствах оно не должно связывать нам руки в отношении Китая и Сибири. В этом нам великие державы не должны препятствовать».

Возможность получать такого рода информацию позволяла государственному департаменту знать о планах и действиях противника, о его сильных и слабых местах, о его надеждах и опасениях. Но тут случилась неприятность, грозившая лишить США этой возможности и свести на нет роль Ярдли: с 15 июля японцы ввели в действие новую сложную систему шифровки.

Нельзя сказать, что это застало криптографов врасплох. Майор Ярдли прекрасно знал, что все шифровальные бюро периодически меняют коды, а в особо важных случаях готовят специальные (с января 1920 года он сам раскрыл пятнадцать различных японских шифров). Более того, он пытался даже предугадать, каким будет новый код японцев. Однако попытки раскрыть его оставались тщетными. Бюро Ярдли лихорадочно искало ключ к новой системе, но этого не удалось сделать ни в августе, ни в сентябре.

Календарь торопливо отсчитывал дни и недели. Американская делегация, работавшая теперь, можно сказать, вслепую, судорожно искала способ подготовить (на случай, если японцы окажутся совсем уж несговорчивыми) какой-то обходный контрманевр. Токио, увидевший в этой заминке определенный шанс на реализацию чаяний собственных экспансионистов, одно за другим слал своей делегации требования не сдавать позиций, выторговывать все, что можно. Обстановка на конференции продолжала накаляться. В Вашингтоне рвали и метали.

Неожиданно государственный департамент получил столь необходимую ему помощь. Военно-морская разведка США сумела добыть информацию, в которой остро нуждался Юз и которую теперь не мог предоставить Ярдли.

После решения о созыве конференции в Вашингтоне главному командованию военно-морских сил США было крайне важно знать, какова окажется позиция Японии. Капитан Эндрю Лонг, начальник военно-морской разведки США, поручил военно-морскому атташе в Токио капитану 1-го ранга Эдварду Уотсону «выяснить, в каких пределах японцы пойдут на компромисс».

Уотсон, инициативный и находчивый офицер, был идеальным разведчиком для работы в стране, которую военно-морское министерство считало наиболее вероятным противником. Раз в неделю он встречался с влиятельными офицерами японского флота в одном из элегантных чайных домиков района Цимбаци, вел внешне непринужденные беседы, из которых ловко выуживал важные сведения.

Насколько важные — представить нетрудно, если напомнить, что завсегдатаями этого домика были капитан 1-го ранга, начальник военно-морской разведки Японии (позднее адмирал и посол) Касисабуро Комура, капитан 1-го ранга (позднее адмирал и начальник главного морского штаба) Осами Нагано, капитан 3-го ранга (позднее адмирал-премьер и военно-морской министр) Мицумаси Ионайи. То была как бы могущественная внутренняя пружина главного военно-морского штаба.

В этом обществе Уотсон и собирал нужную ему информацию. Он тщательно разработал тактику и технику подобных бесед, умело сочетал чувствительные темы и крепкие коктейли, делавшие его японских друзей разговорчивыми, а случалось — изобретал что-нибудь совершенно неожиданное.

Незадолго до открытия конференции, чтобы усыпить бдительность своих партнеров, сделать вид, будто эти встречи не имеют для него сколько-нибудь важного значения, Уотсон решил пропустить несколько вечеринок и отправил туда своих помощников: капитан-лейтенанта Эллиса Захариаса и капитан-лейтенанта Джона У. Макклэрена. Предварительный инструктаж был предельно тщателен. «Информационные сведения, которые нам разрешили выдать японцам, — потом докладывал Э. Захариас, — были тщательно просеяны, взвешены и распределены по времени, наводящие вопросы заранее продуманы. Мы отрепетировали даже интонации в предстоящем разговоре, научились притворно удивляться с самым искренним видом и наметили паузы между предложениями. Мы готовились хорошо сыграть свою роль в этом представлении».

Отсутствие Уотсона на вечеринке сделало атмосферу совсем непринужденной и принесло как раз те результаты, на которые он и рассчитывал. Захариасу и Макклэрену удалось получить нужную информацию. Она дала ключ к плану, которым должен был руководствоваться глава японской делегации на Вашингтонской конференции барон Като.

Когда несколько дней спустя Уотсон посылал свой подробный итоговый отчет об этой встрече в разведывательный отдел флота, он мог с уверенностью доложить, что «Япония в конце концов согласится с соотношением флотов, предложенным государственным секретарем Юзом». Такая информация в большой степени предопределила результаты конференции. По оценке американских специалистов, капитан Уотсон и его молодые помощники хорошо подготовили эту «зыбкую, но тонкую разведывательную операцию».

Тем временем Ярдли продолжал день и ночь работать над раскрытием нового японского кода, который оказался намного более трудным, чем все предыдущие. Текст, зашифрованный этим кодом, включал в себя десятибуквенные группы и, казалось, должен был составляться из двухбуквенных или четырехбуквенных элементов. Но если во всех телеграммах, зашифрованных японскими кодами, ранее раскрытыми Ярдли, сумма букв делилась на два, то в новых шифрограммах не делилась. Это опрокидывало все расчеты.

Лишь к началу августа Ярдли понял, в чем дело. Японцы, чтобы сделать новый код более стойким, составили его из комбинаций трехбуквенных и двухбуквенных элементов. Когда криптографы стали разбивать десятибуквенные группы на двух- и трехбуквенные элементы, все стало на свои места.

«Черный кабинет» снова читал японские телеграммы, бережно собирая строительный материал, из которого Юз должен был соорудить свою позицию на конференции великих держав. Услуги Ярдли — и сам он это прекрасно понимал — опять были для США чрезвычайно важны. Хотя государственный секретарь уже знал от военно-морской разведки о готовности японцев согласиться с американскими предложениями, на плечи майора, работавшего в Нью-Йорке, ложилась важная задача — обеспечить тактическую информацию, день за днем, телеграмма за телеграммой раскрывающую хитросплетения японской политики.

Решающее известие пришло 28 ноября. Это была телеграмма, подписанная министром иностранных дел Японии Иосуи Уцидой и дававшая послу Сидехаре инструкции для японской делегации. В них был первый серьезный признак ослабления сопротивления японцев. «Необходимо, — писал Уцида, — избегать всяких столкновений с Великобританией и Соединенными Штатами, особенно с Соединенными Штатами, по вопросу об ограничении вооружений». Как явствовало из телеграммы, японцы намерены были принять американские предложения о включении в договор «гарантий сокращения или по меньшей мере сохранения статус-кво в вооруженных силах на Тихом океане».

В телеграмме от 8 декабря, направленной своему правительству, министр Като потребовал, чтобы ему разрешили либо отвергнуть предложения американцев, либо согласиться с ними. Это прозвучало как ультиматум. 10 декабря из Токио прибыло разрешение подписать договор. Оно было изложено в телеграмме № 155, которую принц Токугава 11 декабря огласил на конференции: «Мы считали соотношение сил как десять к семи абсолютно необходимым для соблюдения национальных интересов Японии. Однако США упорно отстаивали предложения Юза. Таким образом, не было возможности выйти из создавшегося противоречия. Теперь, если руководствоваться интересами стабилизации международных отношений и духом доброй воли, вам не остается ничего другого, как согласиться с предложениями Соединенных Штатов». Это было важной победой внешнеполитического курса США.

Ликующие американские дипломаты в какой-то мере поделились своим триумфом с Ярдли и его анонимными помощниками. «Все мы, — признавал впоследствии Ярдли, — получили щедрые подарки от руководителей государственного департамента и военного министерства, а также их благодарность и заверения в том, что наша каторжная работа на протяжении конференции оценена правительством».

7 ноября 1923 года майору Ярдли вручили сообщение военного министерства США о награждении его орденом «За отличную службу». Хотя в уведомлении говорилось, что он награжден за «выдающееся заслуги и отличную службу… в период мировой войны», в действительности орден был дан за раскрытие японских кодов во время Вашингтонской конференции.

Однако Ярдли не считал свою работу вознагражденной сообразно ее истинному значению. Достаточно обоснованно он полагал главным архитектором этой американской дипломатической победы себя, а не работников госдепартамента. «Не так уж трудно играть в покер, — с раздражением повторял он, — если предварительно заглянешь в карты противника». Необходимость, выполняя серьезнейшие государственные поручения, оставаться в тени ранила его теперь уже болезненное самолюбие.

К тому же, и это было, пожалуй, самым главным, Ярдли искренне не мог понять, почему, на каком основании и государственный секретарь Юз, и вся остальная дипломатическая камарилья позволяют себе держаться с криптографами так, как будто те выполняют какую-то второстепенную, грязную, недостойную порядочных людей работу.

Уж кто-кто, а он, шеф криптографической службы, на протяжении многих лет посвященный в святая святых и госдепартамента, и военного министерства, лучше кого-нибудь другого знал подноготную всей американской дипломатической и военной политики. Они, по убеждению Ярдли, были так же черны, столь же бесчеловечны, как самый грязный шпионаж, самые разрушительные диверсии.

Возвращение майора Ярдли в Нью-Йорк не походило на марш триумфатора. Угрюмый и ссутулившийся, он сидел в кресле экспресса, машинально пробегая взглядом заголовки газет. Ему было уже за тридцать. По американским понятиям, время, отпущенное для жизненного старта, уже истекло. Чего же добился он, несомненно, один из талантливейших криптографов своего времени. Еще и еще раз перебирал Ярдли в памяти события последних лет. Вспомнить было что.

За время существования «черного кабинета» — с 1917 года, его сотрудники дешифровали более 45 тысяч криптограмм и раскрыли коды двадцати стран, в том числе всех крупнейших держав мира. Это расценивалось как «выдающийся успех». И что же?

Опять он должен возвращаться в неприметный особняк на углу 37-й стрит, снова и снова ждать часа, когда о нем вспомнят, а потом работать, работать, работать до изнеможения, до одури, чтобы опять честно заработанный орден сунули тайком, как чаевые швейцару, которые дают не глядя и брезгливо отдергивают руку.

Было над чем задуматься…

7 марта 1925 года какой-то американец, будто бы работавший в криптографическом бюро военного министерства, установил контакт с японским посольством в Вашингтоне. Он предупредил советника Исабуро Иосиду, замещавшего в то время посла, что «военное министерство США имеет весьма квалифицированное дешифровальное бюро» и что «нет такого иностранного кода, который не смогло бы раскрыть» это таинственное учреждение. Анонимный информатор рекомендовал как «единственную возможность предохранить коды (японские) — менять их как можно чаще».

Этот сенсационный материал 10 марта 1925 года был препровожден в Токио (секретный, № 48). Однако в японских архивах, по утверждению Л. Фараго, специально занимавшегося исследованием этого вопроса, до сих пор не обнаружено каких-либо документов, указывающих на то, что в связи с этим предостережением были приняты какие-либо меры для усиления безопасности своей криптографической системы. Кем был доброжелатель-аноним, тоже с достоверностью пока не установлено.

Но некоторые вполне обоснованные предположения на этот счет можно сделать. Хотя бы из сопоставления с событиями, последовавшими очень скоро и теперь уже расследованными в деталях. Летом 1928 года в Нью-Йорке Ярдли отправился в гости к своим приятелям-японцам, рассчитывая, как он писал в служебном отчете, извлечь кое-какие разведывательные данные из беседы с Косиро Такадой, представлявшим токийскую газету. К этому времени разочарование и озлобление Ярдли достигли кульминации. Еще будучи телеграфистом государственного департамента, он лелеял мечту о том, что под его началом будет центральное криптографическое агентство США с сотнями служащих «для раскрытия секретов столиц мира».

Удачные начинания в М.И.8 и большой успех в 1921–1922 годах превратили эту мечту в навязчивую идею. Но Ярдли не получил того признания и не достиг того положения, к которому так стремился. Его власть и влияние были ограничены, а поле деятельности не так широко, как ему хотелось бы. «Компания дилетантов — так он называл своих коллег из других криптографических бюро — упрочилась на важных постах».

Считая, что правительство отнеслось к нему неблагодарно и даже вероломно, Ярдли решил, что это освобождает его от всяких моральных обязательств. Кроме того, он испытывал и финансовые затруднения. Его привычка жить на широкую ногу в дни процветания требовала все больше и больше денег. Он искал пути, чтобы «расквитаться со всеми» за причиненную обиду и вместе с тем удовлетворить настоятельную потребность в деньгах.

Через несколько недель после беседы с Косиро Такадой Ярдли позвонил ему по телефону и договорился о новой встрече. Заявив Такаде, что располагает ценной для японского правительства информацией, Ярдли просил свести его с послом Тцунео Мацудайрой. Такая встреча состоялась в ближайшие же дни. Договорившись с Ярдли обо всем, японский посол предложил ему во время очередного приезда в Вашингтон позвонить в особняк на Крисчент Плейс, где он найдет надежного человека, которому сможет передать информацию.

На Крисчент Плейс, 1661, около Коннектикут-авеню, в маленьком каменном доме Ярдли принял советник японского посольства Сетцузо Савада. Ярдли сразу же приступил к делу. Представившись как старший криптограф американского правительства, он довольно подробно рассказал о своих возможностях и изъявил готовность продать наиважнейшие государственные секреты США за десять тысяч долларов наличными.

Предложение было сделано настолько неожиданно и в лоб, что поначалу вызвало подозрения. Если верить его первому сообщению в Токио, где советник описывал странное обращение старшего криптографа, Савада сказал Ярдли: «Но ведь у вас, судя по характеру работы, куча денег! Почему же вам понадобилось продать свою страну?»

«Очень просто, сэр, — ответил Ярдли. — Случилось так, что мне нужно еще больше».

Разумеется, Савада понимал, какая беспримерная возможность откроется перед ним, если информация Ярдли окажется правдивой. После того как его рапорт достиг Токио, в Вашингтон с дипломатическими паспортами на вымышленные имена срочно направили двух лучших японских криптографов. Они должны были определить, насколько серьезно и перспективно предложение Ярдли, и соответственно проконсультировать Саваду. Одним из них был капитан Кинго Инсус из военно-морского флота, прикомандированный к министерству иностранных дел для организации «исследовательской дешифровальной группы» в отделе связи, другим — Наоси Озеки, руководивший криптографами министерства иностранных дел.

Савада и Ярдли, поторговавшись, сошлись на том, что японцы выплатят майору семь тысяч долларов, в дальнейшем же, если сотрудничество продолжится, он сможет получить больше.

Сделка оказалась на редкость выгодной для японцев. Они получили исчерпывающую информацию о всех тайнах американского «черного кабинета», познакомились с методологией Ярдли, в частности, той, которая применялась при раскрытии японских кодов. Кроме того, Ярдли передал им копии рабочих документов, а также материалы, связанные с дешифровкой других иностранных кодов, в том числе и кода министерства иностранных дел Великобритании, в котором японцы были крайне заинтересованы.

Советник Савада на какое-то время остался в Вашингтоне, чтобы поддерживать связь с Ярдли, а в 1929 году был отозван в Токио и поставлен во главе отдела связи министерства иностранных дел. Считалось, что Савада хорошо разбирается в действиях противника по раскрытию японских шифров и более, чем кто-либо другой, подходит для этой роли. Перед ним была поставлена задача улучшить работу криптографического бюро. Информация, полученная им от Ярдли, сыграла в этом важную роль — она способствовала ускорению автоматизации японской криптографии путем создания шифровальных машин.

Машин, работа с которыми была бы абсолютно надежной, японским специалистам в общем-то не удалось создать. О том, каким образом была в конце концов налажена расшифровка материалов, прошедших через эти автоматизированные кодирующие устройства, существует довольно много различных версий.

Но какая бы из них ни была ближе всего к реальным фактам, детали здесь не так уж важны. Гораздо существеннее другое. Американцы сумели наладить регулярное чтение дипломатической переписки японцев, имели неопровержимые доказательства того, что Страна Восходящего Солнца вот-вот развернет военные действия, и даже знали, где они начнутся.

Почему же оказался возможен Пирл-Харбор? За что заплатили своей жизнью тысячи американских моряков, погибших в первые часы войны на взорвавшихся, опрокинувшихся, сгоревших, затонувших крейсерах и линкорах?

Ладислас Фараго в предисловии к фундаментальному исследованию «Операция «Чудо» и трагедия Пирл-Харбора» возлагает ответственность за гибель американского флота на тех сотрудников госдепартамента, военных и военно-морских ведомств, которые знали и видели, что острие японской агрессии будет направлено на советский Дальний Восток.

Вот как описывает Л. Фараго последний мирный вечер Вашингтона 6 декабря 1941 года. Шифровка, недвусмысленно говорящая о том, что военные действия начнутся в течение ближайших 24 часов, уже прочитана высшими военными чинами армии и флота. Чем они заняты?

«Государственный секретарь Кор дел Хэлл, Генри Стимсон и Фронн Накс — пожилые люди, не обремененные обязанностями светской жизни, были дома, так же как и начальник генерального штаба генерал Маршалл… Адмирал Гарольд Р. Старк — начальник штаба ВМС США, вместе со своим старым другом капитаном Гарольдом Крином ожидали в национальном театре начала оперетты Зигмунда Ромберга «Принц-студент».

Начальник оперативного управления штаба ВМС контрадмирал Лиф Нойес вместе с мисс Нойес находился в кино.

Капитан 1-го ранга Теодор С. Уилкинсон — начальник военно-морской разведки — тоже ушел домой в четыре тридцать. Он пошел пешком вдоль парка Потомак, беседуя с группой молодых офицеров. Им повстречался Турнер, который накануне высказывал кое-какие опасения, и Уилкинсон поспешил его успокоить.

— Вы ошиблись, Келлиг — окликнул Уилкинсон Турнера.

Тот сначала не понял.

— В чем я ошибся?

— Ошиблись в своих предположениях. Японцы нападут, но, — Уилкинсон хитро улыбнулся, — но не на Соединенные Штаты».

В этот час авианосцы адмирала Ямамото уже приближались к Пирл-Харбору.

Из-за предательства Ярдли японское правительство было полностью в курсе настроений, царивших в Вашингтоне в декабре 1941 года. Ему понадобилась лишь малая толика дезинформации, чтобы заставить американцев поверить в то, о чем они мечтали, — в повторение японской агрессии против Советского Союза. Пробуждение от сладких снов всегда несколько разочаровывает.

А Ярдли? Что же, собственная судьба майора сложилась вполне благополучно. В 1929 году он оставил «черный кабинет» и занялся литературной деятельностью. Некоторое время он читал лекции в Чикагском университете для сотрудников научной лаборатории по предотвращению преступности, а затем в течение шести лет работал в учебных заведениях других американских городов.

В 1938 году он получил предложение генералиссимуса Чан-Кай-ши поступить к нему на службу. Перед Ярдли снова были поставлены криптографические задачи — перехватывать японские военные телеграфные сообщения и дешифровать их. Под именем Герберта Осборна он поехал в Китай через Европу. Боясь, что японцы могут совершить на него нападение, Ярдли тщательно, до деталей продумывал свою поездку, занявшую два месяца. С помощью более чем семисот китайцев, в числе которых были переводчики и радисты, Ярдли успешно дешифровывал японские сообщения и докладывал об их содержании Чан-Кай-ши.

Весной 1940 года некий генерал X уведомил Ярдли о том, что его знания опять необходимы Вашингтону. Когда майор прибыл в США, ему вручили специальную пишущую машинку с японским шрифтом. С ее помощью криптограф подготовил для американских войск связи несколько брошюр с описанием японских военных кодов, шифров и методами их дешифровки, которыми он овладел за двухлетнее пребывание в Китае. Этим Ярдли был занят около шести месяцев. Затем канадское правительство пригласило его в Оттаву.

Следственные и разведывательные учреждения, канадская конная полиция и военные департаменты были наслышаны об успехах Ярдли. Его спросили, не согласится ли он работать на них и, в частности, помочь в расшифровке радиопередачи из Берлина агентам абвера в Южной Америке. В эту пору Лондон не доверял своему большому североамериканскому доминиону и не передавал канадцам сведения, которые получал через перехватывающие радиостанции, расположенные в приморских районах Канады.

Разгневанные члены канадского парламента решили создать свою собственную группу, занимающуюся дешифровкой. Так Ярдли стал снабжать Канаду информацией, в которой английское правительство ей отказывало. Два обстоятельства — внезапное нападение на Пирл-Харбор и решительный протест Лондона против «измены» ее доминиона — вынудили американского криптографа вернуться в Вашингтон. После возвращения он служил в тыловых ведомствах и продолжал заниматься литературной деятельностью.

Скончался он в 1958 году мирно, благопристойно, в собственной постели и был погребен с воинскими почестями на Арлингтонском кладбище — месте последнего упокоения национальных героев Соединенных Штатов. Документы, из которых стало известно о его предательстве, попали в руки американских властей два года спустя.

 

М. БЕЛЕНЬКИЙ, Л. СКРЯГИН

ОДИН НА ОДИН С СОБОЙ

 

Рисунки С. ПРУСОВА

Четыре типичных английских двухэтажных дома, сложенных из красного кирпича, на типичном английском газоне… Так выглядит Британский национальный морской музей в Гринвиче. Кроме нулевого меридиана, здесь «прописан» легендарный чайный клипер «Катти Сарк» и яхта «Джипси-Мот IV», на которой капитан-одиночка Френсис Чичестер обогнул земной шар. Весной прошлого года одному из авторов этого очерка посчастливилось говорить здесь, в Гринвиче, на борту «Джипси-Мота IV», с семидесятилетним капитаном. На вопрос, что потребовало от него наибольшей выдержки и душевных сил, Чичестер ответил:

— Одиночество!

Неслучайность ответа сэра Френсиса подтвердилась в тот же день, когда автор увидел в одном из холлов Морского музея выставку, посвященную 250-летию со дня выхода в свет знаменитой книги Даниеля Дефо о преодолении одиночества.

Целый зал, от пола до потолка, был заставлен ее изданиями. Крохотные томики и роскошно иллюстрированные альбомы. Гравюры по дереву, меди и стали, рисунки и тиснения, вышивки и статуэтки. Бесчисленные переводы, пересказы, подражания, «продолжения». Наверное, не будет преувеличением сказать, что за эти два с половиной столетия с книгой о Робинзоне Крузо познакомилось все знающее грамоту человечество.

В чем причина такого неослабного интереса? Были ли реальные прототипы у персонажей книги? Как развивалась ее тема? Этими вопросами задались авторы, начав свой поиск в море книг советских и зарубежных библиотек. Часть фактов, возможно, уже известна читателю. О других он прочтет впервые. Но так или иначе разговор стоит начать.

 

СТРОПТИВЫЙ БОЦМАН

Сентябрьские волглые лучи висли над мачтами английского корабля «Пять портов», а тяжелые, словно литые, валы заставляли его то и дело кланяться берегу — заросшему лесом базальтовому клочку суши. После утренней молитвы и подъема флага команда была выстроена вдоль борта и теперь внимательно следила за действиями судового барабанщика. На сей раз тот выступал во второй своей роли — экзекутора. Не торопясь, обстоятельно, он кончил привязывать к вантам высокого рыжеволосого человека в холщовых брюках и сделал несколько шагов к шканцам — возвышению на корме, где стоял капитан, единственный, казалось бы, не заинтересованный в происходящем, ибо взгляд его рассеянно скользил по морю.

— Можно начинать, сэр? — осведомился один из офицеров.

— Начинайте, — сухо бросил капитан.

Старший офицер махнул рукой барабанщику. Тот разобрал линьки — тонкие куски манильского троса, привязанные к рукоятке, примерился и обрушил первый удар на спину наказываемого. Второй пришелся по плечу, третий зацепил шею… Потом пятый, шестой… На спине человека появились красные полосы… На десятом ударе он стал мотать головой, выцедив стон. На пятнадцатом капитан, продолжавший все это время рассеянно переводить взгляд с моря на берег, обронил:

— На этот раз хватит!

Барабанщик отвязал наказанного и мимо строя, поддерживая за локоть, повел его к шканцам.

— Надеюсь, впредь вы уясните себе, Селькирк, что дело боцмана — управлять экипажем, а не перечить капитану, — сказал, прикоснувшись крахмальным платком к бакенбардам, командир фрегата «Пять портов» Генри Страдлинг.

Наказанный помолчал мгновенье, набрал в легкие воздуха и хрипло ответил:

— Если я не подхожу вам, разрешите мне оставить ваше судно, сэр!

Все замерли..

Капитан Страдлинг медленно опустил руку с зажатым платком, лоб его налился медью.

— Берите свои пожитки и гребите к берегу! И разрази меня гром, если вас на выстрел допустят когда-нибудь к кораблю ее величества!

Селькирк молча повернул к кубрику. И не было, наверное, на борту матроса, в котором не шевельнулось бы сочувствие к боцману. Своей распорядительностью он не раз выручал экипаж, а во время бури, сильно потрепавшей «Пять портов» у тихоокеанского побережья Испанской Америки, чудом успел убрать паруса до того, как налетел шквал. Если бы не это, не добрались бы они до этих пустых клочков суши, называемых Хуан-Фернандесом.

Словно какое-то проклятие тяготело над кораблями «Святой Георгий» и «Пять портов», вышедшими под началом старого морского волка капитана Вильяма Дэмпьера из Англии для «раскрытия новых путей в Тихом океане», как говорилось в королевском рескрипте. Эта зыбкая формула означала очень широкие полномочия, в том числе и грабеж испанских владений, и нападение при случае на испанские корабли. Плавание сулило немалую добычу, и матросы с нетерпением ждали прибытия в далекие воды. Сам Дэмпьер находился на «Георгии»; «Пять портов» вел капитан Страдлинг, известный своим крутым нравом. С самого отхода, едва скрылись за кормой дрожавшие в ночи огни Бристоля, у капитана возникли нелады с боцманом. Селькирк, который из своих двадцати семи лет двенадцать провел на море, счел для себя обидным смолчать в ответ на ругань капитана.

Недельный шторм, нагнавший их после того, как эскадра Дэмпьера счастливо обогнула мыс Горн, окончательно вымотал экипаж. К тому же корабли потеряли из виду друг друга, и «Пять портов», давший течь, с трудом доплелся до Хуан-Фернандеса. Команда радостно приготовилась ощутить твердь под подошвами своих башмаков, но капитан Страдлинг приказал всем оставаться на борту. Это было уже слишком! Столько времени мотаться на волне, и сейчас, когда вот она, земля, — ласковая, заросшая влажным лесом, — видеть ее, дразнящую, только издали!

Боцман снарядил шлюпку и с частью команды отправился, несмотря на запрет капитана, за водой. С собой они взяли мушкеты пострелять коз и корзины для раков. Поход прошел отлично — проведя два дня на острове, моряки вернулись с добычей.

Наутро капитан Страдлинг велел всыпать строптивому шотландцу пятнадцать линьков за непослушание и теперь вот ссаживает его в тысяче километров от ближайшего большого берега.

С борта «Пяти портов» уже спущен плотик, куда полетел узел с постелью, суконная куртка и штаны из синей грубой фланели, кремневое ружье, мешочек пуль, отдельно — кожаный кошель с порохом, кремень, медный котелок, компас, кирка, кожаный пояс с широким морским ножом, библия. Гневная обида и суматоха высадки не лишили разума и деловой сметки боцмана Александра Селькирка — ведь он знал, что ему придется остаться на острове одному, а значит, надо запастись всем необходимым…

…Пассажиры не верят своим глазам: что происходит? Не наваждение ли это? Или просто в глазах еще не остыло солнце, хотя их туристский лайнер порядком уже спустился ниже тропика Козерога? От маленького островка в архипелаге Хуан-Фернандес отвалил плот, самый настоящий деревянный плот, а на нем двое людей, каких можно увидеть разве что на иллюстрациях в старых книгах. Один — в куртке из козьей шкуры и высокой шапке, напоминающей кивер. Второй — бронзовотелый, в одной набедренной повязке. Который сейчас год?.. Который век?..

Этот маскарад входит в стоимость билета и предусмотрен программой туристского круиза вокруг Южной Америки. А имя, произнесенное на палубе белого теплохода, развеивает разом недоумение…

Все происходило именно так сентябрьским утром 1704 года. Только человек на плоту был одет в форму матроса британского королевского флота, и греб он в одиночку в противоположном направлении — от корабля к острову.

…Весла в руки — боцман Селькирк оттолкнулся от борта «Пяти портов». Он не беспокоится: он ненадолго задержится на Мас-а-Тьерра. Корабли частенько заходят сюда за свежей водой, команде предоставляется возможность половить раков или пострелять одичавших коз. Ничего, следующий же корабль подберет его — и тогда прощай, ненавистный капитан Страдлинг! Сколько он перевидал капитанов с той поры, как оставил родную шотландскую деревушку Ларго! Седьмой по счету сын сапожника, он бежал на корабль, не снеся позора, после того как пастор с амвона сурово выбранил его за «дурное поведение». С тех пор он скитался по морям.

В двух кабельтовых от берега он вдруг останавливается и после минутного колебания поворачивает назад. Этот чертов Страдлинг — с него станется обвинить боцмана в дезертирстве. И тогда, по возвращений в Англию, у боцмана есть все шансы провести лет пятнадцать на каторге. Нет, так просто, за здорово живешь, он его не купит!..

Селькирк подгребает к высокому почернелому борту судна. Наверху показывается шляпа капитана.

— Что ты забыл здесь?

— Я хотел бы подняться на борт, сэр…

— Убирайся к дьяволам и забудь о моей палубе!

Шляпа исчезла. Может, попытаться еще? Но ведь боцман знает, что Страдлинг никогда не отменит своего решения, проси его об этом хоть сам господь. Будь что будет… Да разве первый он, Селькирк, остающийся одиночкой на острове Мас-а-Тьерра! Именно здесь прожил более трех лет матрос-индеец из племени москито, историю которого описал тот самый Вильям Дэмпьер, командующий эскадрой, состоящей из кораблей «Святой Георгий» и «Пять портов». Судьба свела Селькирка с Дэмпьером в этом несчастливом рейсе и сведет еще не однажды.

…Пока боцман с «Пяти портов» гребет к Мас-а-Тьерра, одному из трех островков в архипелаге Хуан-Фернандес, чтобы начать, сам того не ведая, путь в бессмертие, у нас есть время рассказать об одиночке, обитавшем до него на этом же самом клочке суши. Цитируем по старинной книге «Рассказы о кораблекрушениях» француза А. Плюшара, изданной в переводе В. М. Строева в типографии Императорской Академии наук в 1854 году с дозволения ценсора А. Фрейганга:

«Капитан Дэмпьер упоминает в своем журнале, веденном во время экспедиции в Южном море в 1680 и 1681 годах, об индейском моските Уиле, который был брошен на этом острове в 1681 году.

26 декабря, говорит он, корабль наш стал на якорь у восточного берега острова Хуан-Фернайдеса, чтобы запастись водой и наловить коз. Дело это было почти кончено, как 12 января 1681 года мы увидели три испанские корабля; они обходили кругом острова. Не будучи в состоянии держаться против такой силы, мы сели на свой корабль, все, кроме Уиля, который пошел на охоту. Испанцы тщетно преследовали англичан.

В августе 1683 года семьдесят англичан, искателей приключений и морских разбойников, вместе с Дэмпьером отправились из Виргинии, из города Ачанака, под начальством Кука для крейсерства около берегов Чили и Перу. Долго двигаясь против неблагоприятного ветра, морские разбойники 23 марта 1684 года бросили якорь в заливе на юге острова Фернандеса. Они тотчас же спустили шлюпку и отправились на берег посмотреть на москита, которого оставили тут в 1681 году.

Он жил на всем острове один, и испанцы не взяли его в плен, потому что не нашли. У него было только ружье и нож, немного пороха и дроби. Когда он истощил весь запас дроби и пороха, то превратил нож свой в пилу и распилил дуло ружья на кусочки, из которых сделал крючья, крючки и длинный нож. Он раскалял железо на огне и потом бил его камнями, давая ему форму, какую хотел. Потом он пилил куски свои ножом и оттачивал. Это кажется удивительным тому, кто не знает ловкости индийцев. Тут нет ничего необыкновенного: они всегда так делают на родине и приготавливают орудия для рыбной, ловли без наковальни и молота; правда, дело у них идет не скоро.

Уиль рассказывал, что сначала принужден был есть сивучей, пищу очень невкусную, но потом бил их только для того, чтобы вырезать ремни из кожи, которую сдирал с них же. В полумиле от моря стояла его хижина, крытая козьими шкурами; кровать покоилась на двух кольях в два фута вышиною; покрывалась она такими же кожами.

Он увидел, продолжает Дэмпьер, корабль наш накануне того дня, когда мы отправили лодку на остров, и, не сомневаясь, что мы — англичане, убил утром трех коз и сварил их с капустой, чтобы угостить нас. Эти факты замечательны в человеке, который мог бы сделаться дикарем в продолжение трехлетнего безмолвия.

Потом он вышел на песчаный берег, чтобы поздравить нас с приездом. Когда мы вышли на берег, индейский москит по имени Робин первый выскочил из лодки и, подбежав к Уилю, бросился перед ним на колени и коснулся головою до земли, Уиль поднял его, поцеловал, потом сам стал на колени и поклонился в ноги товарищу. Наш москит поднял его. Мы с умилением смотрели на такое трогательное свидание, полное взаимной любви и искренности. Когда эти соотечественники кончили изъявления дружбы, мы подошли и поцеловали Уиля, которого против чаяния нашего нашли целым и невредимым. Он был в восторге, что видит старых друзей. Через несколько времени мы взяли его на корабль».

Селькирк, без сомнения, знал о злоключениях индейца Уиля от самого автора записок — капитана Вильяма Дэмпьера.

Без малого три с половиной года провел Уиль на острове без людей. Но ведь это было за двадцать лет до Селькирка! Сейчас корабли подходят куда чаще к Мас-а-Тьерра. Да и снаряжен шотландец куда лучше и обстоятельней предшественника. Однако, если бы Селькирку сказали, какой ему уготовлен срок одиночества, он — кто знает! — может быть, немедля повернул обратно к «Пяти портам» и стал молить Страдлинга взять его на борт хотя бы штрафным матросом.

Все же приветливый песчаный берег Мас-а-Тьерра, где журчали ручьи, ползали черепахи и лениво шевелились крабы, в горах бегали козы, а в чаще не было хищных зверей, сулил не такое уж несчастное существование. Тем более что следующий корабль, как свято верил Селькирк, должен был вот-вот подойти к архипелагу.

На самом же деле лишь два корабля за все годы пристали к острову, и оба были испанские. Заметив огонь на берегу, испанцы подошли ближе, но, увидев странно одетого человека, стали стрелять по нему, а затем долго преследовали по лесу. Впоследствии Селькирк скажет, что «скорее посягнул бы на свою жизнь, чем отдался бы испанцам, которые, верно, убили бы меня или сослали в рудники, чтобы я не мог сообщить иностранцам известий о Южном море».

Но не будем торопить время, тем более что для шотландца, оставшегося на пустынном острове, оно остановило свой бег.

Первые восемь месяцев были ужасны. Селькирк «едва мог восторжествовать над грустью в таком страшном уединении, с трудом удерживаясь, чтобы не наложить на себя руки». И дело было не в лишениях и голоде — матроса, ставшего сухопутным отшельником, снедала тревога неизвестности. Тревога, которая точит душу почище иной болезни. Изо дня в день, с утра до вечера сидел он на берегу, не отрывая глаз от моря, пока наступающие сумерки не скрывали от него горизонт. Ночью он лежал без сна, прислушиваясь к вою чудовищ на берегу, а при первых бликах рассвета его вновь начинало мучить сознание своей одинокой, жалкой судьбы. Целые недели кряду он бродил по острову, всматривался, прислушивался, плакал, разговаривал сам с собой.

Но с течением времени моряк стал обретать здоровье духа, главным образом потому, что работал все больше и больше. Боцман сколотил из стволов перечного дерева две хижины — большую («спальню») и маленькую («кладовую»). Перечное же дерево служило ему для тепла и освещения, а «его ароматический запах благодетельно действовал на усталые чувства моряка».

Правда, ночами его пугали раздававшиеся на острове какие-то жуткие, душераздирающие крики. Казалось, это обитатели преисподней, находившейся, очевидно, неподалеку, оглашали мир своими стонами. Но к концу первого года жизни на Мас-а-Тьерра эта страшная загадка разрешилась просто: то ревели безобидные морские львы!

Постепенно моряк все больше обживал свой маленький, однако, бесконечно разнообразный мир. Постепенно, «ощупью», он пришел к мысли, что при умелом подходе природа перестает быть враждебной человеку, а, напротив, охотно отдает себя в распоряжение ему. И еще: работа позволяла ему как бы ощущать свою соединенность с судьбами остальных людей, в этот самый час и миг противостоящих стихиям.

«Когда вышел у него весь порох, он бегал за зверями и таким образом ловил их. Постоянным упражнением достиг он того, что мог бегать по лесам, равнинам, утесам с неимоверною быстротою. Он ловил коз и на спине своей приносил их к дому. Раз он безостановочно преследовал козу и схватил ее на краю пропасти, куда и упал вместе с нею. Падение так оглушило его, что он лишился чувств от страха и боли. Когда пришел в себя, то увидел, что коза лежит под ним мертвая. Он пролежал более суток на одном месте и едва мог дотащиться до своей хижины, которая находилась на расстоянии целой мили. Из нее не выходил он десять дней…

Вследствие долгой привычки начал он находить вкус в говядине без соли и без хлеба; летом нашел он много превосходной репы, которая была, вероятно, посеяна давно экипажем какого-нибудь корабля. Также добывал он хорошую капусту с деревьев. Он приправлял еду так называемым английским перцем, которого на острове было много. Там же нашел он черный перец, назвал его малагита и узнал, что перец очень полезен при желудочных болезнях.

Наконец, перестав скучать, он развлекал себя тем, что вырезывал имя свое на деревьях, с означением дня и года, или пел и учил кошек и коз плясать с ним. Сначала кошки и крысы вместе были против него; они расплодились на острове, вероятно, с кораблей, которые заходили сюда за водой и дровами. Крысы грызли ему ноги и платье. Чтобы избавиться от них, он приручил к себе кошек, давая им куски мяса; они сотнями ночевали около его хижины и скоро избавили Селькирка от крыс. Так победил он затруднения в печальном уединении и наконец жил в нем довольно удобно».

Эти несколько отрывков взяты из книги капитана королевского флота Вудса Роджерса, в последний день января 1709 года во главе двух кораблей ставшего на якорь возле островов Хуан-Фернандес. Под его началом были два капера из Бристоля. Капитаном одного из них — «Герцога», тридцатипушечного судна при 117 человеках команды — был Вильям Дэмпьер. Да-да, тот самый!

…Вечером 1 февраля на острове Мас-а-Тьерра вспыхнули огни. На кораблях Роджерса их приняли за огни французских судов, стоявших в отдалении на якоре. На самом же деле то были костры Селькирка.

Утром лодка доставила его, одетого в козьи шкуры, на борт одного из судов. «Он почти забыл говорить за время четырех лет, произносил полуслова. Сначала мы понимали его с большим трудом». Еще одна деталь, свидетельствующая о силе воли шотландца: «Мы сразу предложили ему рома, но он отказался, боясь, чтобы он не повредил ему, потому что он на острове привык пить одну воду».

Итак, затворничество Александра Селькирка кончилось 2 февраля 1709 года, 1580 дней спустя после ссоры с капитаном «Пяти портов».

— Поблагодарите провидение за то, что Страдлинг ссадил вас здесь, — сказал ему капитан Роджерс, после того как Селькирк, спустя несколько дней обретя все-таки дар речи, поведал ему вкратце свою историю.

— Почему же?

— Отойдя от Хуан-Фернандеса, «Пять портов» вскоре попал в бурю и пошел ко дну…

Дэмпьер отрекомендовал Селькирка как отличного моряка, и капитан Роджерс взял его с собой дальше в кругосветное плавание подшкипером. Лишь в 1711 году, не видав родных берегов почти восемь лет, Александр Селькирк прибыл на борту «Герцога» в Англию.

Буквально на другой же день боцман-отшельник стал самой популярной фигурой в порту. Стало модным съездить побеседовать с человеком, общавшимся в течение стольких лет только с козами. Правда, справедливости ради, отметим, что островитянин не стал за это время Цицероном, а похвальное воздержание от крепких напитков, отмеченное Роджерсом, сменилось злоупотреблением ими.

Как бы то ни было, но интерес к матросу-островитянину вырос еще пуще после того, как капитан Вудс Роджерс выпустил свою книгу «Путешествие вокруг света с 1708 по 1711 год» (в те времена в ходу были бесхитростные заглавия).

Центральной главой в книге был «Рассказ о том, каким способом Александр Селькирк прожил четыре года на острове».

Публика изумлялась, узнав, что «когда Селькирк пошел с нами на охоту, то обогнал лучших наших бегунов и превосходную собаку, которую мы держали на корабле». Восхищались сметкой и распорядительностью одиночки: «Когда одежда свалилась с его плеч, он сшил себе панталоны из козьей шкуры; нитками ему служили козьи жилы, а иголкой — гвоздь». Читатели того времени, сами многие познавшие и дальние походы, и долгие отсутствия, жаждали подробностей. 1 декабря 1713 года один из самых громких журналистов тех лет, Ричард Стил, напечатал в журнале «Инглишмен» большую статью со слов Селькирка (сейчас бы это назвали «литературной записью»).

Но куда более важным событием следует признать встречу Селькирка в Бристоле с другим известным журналистом того времени — Даниелем Дефо. Без сомнений, при иных обстоятельствах приключение Селькирка в конце концов так бы и кануло в хронике бурных событий последующих веков.

Но имя его осталось в истории, ибо в результате этой встречи появилась книга. Вот ее полное название:

«Жизнь и необыкновенные, поразительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, прожившего двадцать восемь лет в полном одиночестве на необитаемом острове у берегов Америки близ устья великой реки Ориноко, куда он был выброшен кораблекрушением, во время которого весь экипаж корабля, кроме него, погиб, с изложением его неожиданного освобождения пиратами, написанные им самим».

Именно поэтому вспоминаем мы сейчас о шотландце, умершем в звании лейтенанта королевского флота на борту клипера «Веймут» четыре года спустя после выхода книги и похороненного по давней традиции в волнах зашитым в парус.

Как выглядел боцман-отшельник, знают те, кому довелось видеть в Шотландии, в местечке Ларго, отлитую из бронзы фигуру, обращенную лицом в сторону моря над входом в старинный дом Селькирков. А на клочке суши, называемом Мас-а-Тьерра, у входа в пещеру сейчас привинчена медная доска, установленная в 1863 году экипажем одного американского судна «в память об Александре Селькирке, прожившем на этом острове в полном одиночестве четыре года и четыре месяца». Как писал русский просветитель Новиков, «приятно видеть, из чего взял Даниил де Фе свое сочинение, которое все мы читали в детстве и которое будут читать наши потомки с наслаждением. Надобно сказать, что воображение английского романиста создало превосходнейшие узоры на этой простой, безыскусственной канве. Фе, вероятно, знал, кроме истории Селькирка, и похождение несчастного москита. Впрочем, лучшие и превосходнейшие сцены в Робинзоне принадлежат самому автору, а не рассказам о похождениях несчастных мореходов, которым случалось оставаться без всякой помощи на необитаемых и бесплодных островах».

К моменту сенсационного возвращения Селькирка и выхода книги капитана Вудса Роджерса с главой о приключениях боцмана на острове Мас-а-Тьерра знаменитому журналисту Даниелю Дефо исполнилось шестьдесят лет. Прекрасный сюжет — одиссея этого шотландца. Превосходный! Ведь это была, по сути, нарисованная жизнью иллюстрация к мыслям Дефо о том, что человек, не стесненный тесными рамками законоположений, ведет наиболее естественный для себя образ жизни. Превосходный сюжет!..

Дефо почти закончил к этому времени трактат по мореплаванию, где писал, что англичанам необходимо контролировать выход в океан реки Ориноко, магистрали, по которой удобнее всего будет проникнуть на Южноамериканский континент. Решено! Он переделает трактат в роман о жизни на острове в этих широтах героя по имени Робинзон Крузо. Робинзон — это чуть переправленное имя индейца Робина — помните? — о котором упоминал Вильям Дэмпьер. А Крузо — фамилия товарища Дефо по школе, фамилия редкая, а значит, запоминающаяся.

Дефо садится за работу. Словно кто-то другой, молодой, неутомимый, водит ею рукой. Шестидесятилетний писатель работает по двенадцать-четырнадцать часов в сутки и, забывшись сном, наутро свежий, трудится вновь и вновь. Увлекала и новизна жанра — ведь это был первый его роман.

Дефо перенес действие из одного океана в другой: с архипелага Хуан-Фернандес в Тихом океане на Тобаго, в Атлантику. Он оставил там своего героя не на четыре года и четыре месяца, а на двадцать восемь лет. И главное — Робинзон не только моряк, но еще и купец, человек, по убеждению Дефо, наделенный всеми добродетелями. Недаром же первая британская компания по заморской торговле называлась. «Обществом купцов-авантюристов»!

Книга — 350 страниц, в коричневом переплете — вышла в субботу 25 апреля 1719 года. На ней не было имени автора. Выл лишь обозначен кораблик — фирменный знак издателя Тейлора из лондонского Сити. Читатели восприняли книгу как подлинные записки моряка из Йорка.

«Робинзон» был встречен с триумфом. Сейчас бы сказали, что сочинение сразу возглавило список бестселлеров. В салонах и «кофейных домах» (Европа недавно узнала вкус этого напитка, что, впрочем, не мешало подавать в «коффи-хаузах» и напитки покрепче) люди беседовали, припоминая подробности приключений славного негоцианта Робинзона и его друга Пятницы, точно так же как беседуют и сейчас, два с половиной столетия спустя.

Этот непреходящий читательский интерес дает повод для размышлений. Собственно говоря, приключенческая литература в широком смысле слова существовала задолго до романа Даниеля Дефо. Шумерский миф о Гильгамеше, вавилонские и древнеегипетские предания, дилогия Гомера — все это прекрасные образцы «остросюжетной литературы». «Робинзон» стал новаторской книгой вот почему: до него герои «литературы противостояния» всегда могли рассчитывать на чью-нибудь помощь, в том числе (герои древних греков) и на самую «действенную» — на помощь богов. Моряк из Йорка, выброшенный бурей на остров, мог надеяться только на себя. Он стал, таким образом, провозвестником нового, нарождавшегося метода мышления. А отсюда следует очень ценная мысль, стержневая идея Дефо — человек может все.

И еще: изо всех положений, описанных в приключенческой литературе, нам, как и читателям того времени, всего легче представить себе одиночество. Это чувство в той или иной степени знакомо каждому. Поэтому, как это ни странно, но ситуацию «человек на необитаемом острове» нам легче всего вообразить и пережить. Нам радостно читать, как Робинзон, представитель рода человеческого, по-хозяйски обживает доставшийся ему «универсум». Именно в работе он чувствует свою соединенность с судьбой, с уделом всех остальных людей. Именно это заставляет его преодолеть одиночество.

Но Дефо сознавал, что погрешил бы против истины, если бы смог провести своего героя сквозь четвертьвековое одиночество. Конечно, действовать в одиночку — еще не значит быть одиноким. Моряк, уходя в плавание, оставляет за спиной гавань, куда, он знает, верит, рано или поздно вернется. Ведь ради дома он пускается в опасное плавание. Человек без своей гавани, без родины становится скитальцем, и жалок тогда его удел. Его обволакивает вязкое одиночество, тем более страшное, что это одиночество среди людей.

Робинзон не скиталец. Он знает, что рано или поздно вернется в дом. Дефо провел его сквозь тяготы будничной жизни, из которых моряк вышел еще более закаленным. Но заставить его прожить полжизни без людского контакта писатель не смог — он посылает на остров Пятницу.

Это было, пожалуй, главной писательской выдумкой Дефо. Все остальное написано на основе точного знания фактов и правды ситуаций. В деталях его повествования, в дотошности бесконечных перечислений кроется большая убедительная сила.

Юрий Олеша записывает в своей книге «Ни дня без строчки»: «Я вдруг замечаю: мне безумно интересно читать перечисление частей одежды. Читательски интересно… В «Робинзоне» увлекательнейшими страницами мне кажутся те, где описывается, как Робинзон перевозил с погибшего корабля на остров провиант, вещи, всякие запасы; причем автор дает точный список продуктов, с указанием веса, количества штук и т. д.».

Книга о Робинзоне предвосхищает документально-художественный жанр, ставший столь популярным впоследствии. Ученый, правда, заметит в книге немало несообразностей. Дефо ничтоже сумняшеся переносит флору и фауну острова Мас-а-Тьерра к экватору — на Тобаго. Морские львы, пугавшие Селькирка, ревут и в «Робинзоне», хотя эти звери не водятся в теплых морях. Растения тихоокеанских островов благополучно цветут у Дефо в другой части света. Досадно, конечно… Но в конечном счете «детали» можно отнести к литературной условности — все-таки роман…

 

НЕОБЖИТЫЕ ОСТРОВА

Ну, а что же реальные острова — Мас-а-Тьерра, на котором прожил Селькирк, и Тобаго, куда фантазия Дефо поселила отважного моряка из Йорка? Как и следовало ожидать, с течением времени разгорелся спор о праве называться «островом Робинзона Крузо». Выгоды этого титула стали особенно ощутимыми с развитием массового туризма.

Крохотный, убежавший от больших магистралей кусочек суши в архипелаге Хуан-Фернандес не смог составить конкуренцию райской зелени Тобаго. Там открыто с полдюжины отелей под незатейливой вывеской «Робинзон Крузо» и даже оборудована пещера, где «первое время жил Робинзон». Желающие могут облачиться в козью шкуру и шапку в форме кивера, чтобы запечатлеть себя в одежде Робинзона перед объективом.

На Мас-а-Тьерра же мало что изменилось с той поры, когда капитан Вудс Роджерс заметил с борта своего корабля огни боцмана-шотландца. Разве что теперь остров обитаем. Первые жители — чилийцы — прибыли сюда два столетия спустя после отъезда Селькирка. Их сейчас около трехсот человек — рыбаки, ловцы крабов, лангуст и креветок. Раз в неделю на острове приземляется маленький самолет, чтобы отвезти улов на продажу в Вальпараисо, что лежит в 383 морских милях, или еще дальше, по ту сторону Анд — в Буэнос-Айрес или Монтевидео. Суда избегают крутых берегов и редко причаливают здесь. Над бухтой, куда вошли корабли, освободившие Селькирка от плена одиночества, видна седловина, тот самый «наблюдательный пункт» Селькирка-Робинзона, откуда он обозревал горизонт в надежде увидеть парус. Можно представить себе, как тяжко ему было забираться туда, — ведь путь проходит по застывшему потоку вулканического пепла, во время дождей превращающегося в жирный слой грязи.

Местные рыбаки знают, что когда-то, давным-давно, здесь жил один-одинешенек моряк. Но книги о нем они не читали по той простой причине, что в большинстве своем не знают грамоты. Зато рядом с пещерой, где скрывался первое время от непогоды Селькирк, живет теперь один чилиец — бизнесмен-неудачник. Прогорев в коммерции, он поселился на Мас-а-Тьерра лет двадцать назад. При нем компаньон и слуга, которого он зовет… Пятница. Все, как видите, выдержано в лучших традициях. Эти двое теперь изображают для редких туристов героя знаменитого романа и спасенного им «дикаря», зарабатывая на хлеб…

Недавно было принято решение переименовать остров Мас-а-Тьерра в остров Селькирка, а Мас-а-Фуэра в остров Робинзона Крузо. Пожалуй, это единственный случай, когда географию вдохновил герой литературного произведения.

Вот, пожалуй, и все. Хотя нет — в Эдинбурге, в музее, на почетном месте выставлены вещи, принадлежавшие моряку-шотландцу: нож, сундучок, пистолет. Над каждым — аккуратная табличка: «Личная вещь Александра Селькирка (Робинзона Крузо), уроженца Ларго, графство Файф…»

…Прекрасен аромат старинных книг, вобравших в себя запах кожи, пошедшей на переплет, и сгоревших свечей, при свете которых их читали: запах Времени. В старинных изданиях истории парусного флота находим мы упоминания об островах, ставших прибежищем других робинзонов. Вот свидетельство испанского матроса Педро Серрано, добравшегося после кораблекрушения до клочка суши у берегов Перу и сумевшего прожить на почти бесплодной скале семь лет — с 1540 по 1547 год. Само по себе это кажется невероятным, но хроника утверждает: да, это было. Чтобы спасти тело от ожогов полуденного солнца, Педро забирался по шею в воду и часами сидел там. Огонь он добывал, как пещерный человек, — трением.

В XVIII веке много говорили об эпопее португальца Ферна-на Лопеша. Он прожил на пустынном тогда острове Святой Елены тридцать четыре года. Правда, Лопеш не однажды мог сесть на подходивший к берегу корабль. Но дело в том, что капитан, высадивший Лопеша за какой-то проступок на остров, наказал его по жестоким законам того времени: приказал отрезать ему нос и оба уха. Так что Фернан предпочел уединение на Святой Елене насмешкам уличных бездельников в Лиссабоне. Постепенно Лопеш завел хозяйство, стал сажать овощи и собирать фрукты, которые он давал матросам пристававших к берегу кораблей, — мучившимся от скорбута, как тогда называли цингу.

Но с XIX века остров Святой Елены стали связывать с именем сосланного сюда другого, куда более знаменитого отшельника.

 

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ «АННЫ ФОБС»

Робинзонады — мы имеем в виду реальные, а не книжные — с годами множились, расширяя свою географию, переносясь все в новые и новые моря. Однако почти во всех случаях приходились на острова в теплом или умеренном поясе.

Следующую историю, говоря словами Ле Руа, французского мореплавателя на русской службе, «трудно числить между вероятными». Впервые один из авторов услыхал ее в Шотландии. Записанная со слов рассказчика в Глазго, она оказалась очень лаконичной: человек не помнил многих подробностей и обстоятельств. Помнил лишь имя героя этой истории — Брюс Гордон. Через несколько лет в Ленинграде, в Центральной военно-морской библиотеке, нам попала в руки старинная английская книга под названием «Хроника морей, или Собрание невероятных происшествий в морских просторах», и там одна из глав была посвящена шотландскому моряку Брюсу Гордону.

Вот эта история.

В 1767 году из шотландского порта Абердин в море вышло небольшое парусное судно «Анна Фобс». Оно отправилось на промысел китов к берегам Гренландии.

Поначалу плавание шло благополучно: погода была отличной и море спокойным. У берегов Исландии «Анна Фобс» встретила ледяное поле шириной в 30 морских миль. Пришлось его огибать. При подходе к 70-й параллели наблюдатель заорал, что видит огромное стадо китов. Но загарпунить моряки смогли только одного — остальные ушли на север. Капитан парусника Эммей Хьюз, несмотря на уговоры старшего штурмана, решил преследовать китов. И действительно, вскоре расчет капитана оправдался: «Анна Фобс» догнала стадо. Закипела работа — охота велась и днем и ночью.

Редкие смельчаки отваживались в те годы заходить так далеко на север: если корабль окажется зажатым среди льда, морякам грозила мучительная смерть.

«Анна Фобс» уже почти наполнила свои трюмы ворванью, и экипаж думал возвращаться. Однако капитан китобойца, окрыленный успехом, решил идти за зверем дальше. Никакие уговоры не помогали. Молотя кулаком по столу, пьяный от радости и рома капитан Хьюз гремел:

— Я ничего не боюсь! Если мне понадобится, «Анна Фобс» пойдет на Северный полюс и оттуда возьмет курс на Испанию или Китай!

Подхваченное сильным течением, судно медленно двигалось на север. Когда капитан протрезвел и смог сам взять высоту солнца, его охватил ужас: он не слышал, чтобы кто-нибудь забирался до этой параллели. Хьюз отдал команду поднять все паруса и поворачивать на юг.

Но было уже поздно: льды густо окружали парусник со всех сторон, а на море опускался туман…

На следующий день, когда появилось солнце, капитан приказал матросу Брюсу Гордону подняться на мачту и посмотреть, с какой стороны видна чистая вода. Не успел матрос взобраться до верха стеньги, как «Анну Фобс» сдавили два ледяных поля. Мачты корабля дрогнули, корпус накренился, и парусник стал валиться на левый борт. Матрос Гордон очутился на льду. Он вскочил на ноги и с ужасом огляделся. «Анны Фобс» не было, она исчезла, как призрак. Моряк остался один на льдине. Без теплой одежды, без воды и пищи…

Однако случилось так, что раздавленный корабль из-за перемещения льдин на следующий день выдавило вверх килем на поверхность.

Гордон понял, что единственный шанс на спасение — это добраться до перевернутого парусника. Дорогу ему преграждали вспученные острые торосы. Надо было еще суметь перебраться через них.

На льдине моряк нашел кусок от шлюпочной мачты. С этим посохом он и добрался до корабля. Но, обойдя его вдоль корпуса, он увидел, что попасть внутрь невозможно. Обессиленный, он опустился на снег. Нестерпимая жажда мучила Гордона. Он стал сосать лед, но тот был соленым…

Вокруг судна валялось множество самых различных предметов: разбитые шлюпки, сломанные весла, крюки, обломки дерева. Невдалеке находился большой айсберг. Гордон принял его сначала за гору. Край айсберга нависал над льдиной и, казалось, был другого цвета. Так и есть: лед айсберга был пресным, моряк утолил жажду.

Снова вернувшись к кораблю, Гордон нашел среди обломков крюк и гарпун. С помощью этих нехитрых инструментов теперь он попал через окно кормовой каюты внутрь «Анны Фобс». Каюта была наполовину забита льдом; все в ней перевернуто вверх дном. Первое, что увидел Гордон в каюте, — это галеты, твердые как камень корабельные галеты. Никогда в жизни еще они не казались ему такими вкусными, как сейчас. Поев немного, он начал по одной перебирать вещи. Больше всего в капитанской каюте было бутылок со спиртным, но все оказались пустыми или разбитыми, так что найденный штопор моряку не пригодился. Кроме штопора, его достоянием стали ножи, вилки, ложки.

Холод постепенно пробирал его до костей. Чтобы согреться, он разломал переборку и влез в соседний отсек. Здесь, на его счастье, оказался большой бочонок, в котором содержалась смесь спирта с ромом. Просверлив отверстие в бочонке, он припал к нему и пил, пил, пока не заснул мертвецким сном. Когда моряк проснулся и попытался перевернуться на другой бок, он понял, что тело его окоченело. Еще несколько часов — и он наверняка бы замерз. С большим трудом Гордон снял с себя стоявшую колом одежду и растер тело спиртом.

В это время снаружи послышались какие-то странные звуки. Сначала он принял их за человеческие голоса. Ослабевший от голода, еще не придя в себя от принятой дозы содержимого бочонка, Гордон закричал что-то в ответ, с трудом открыл дверь кладовой, где он уснул, и… застыл от ужаса. У разбитого окна кормовой каюты стоял большой белый медведь.

Когда глаза моряка немного привыкли к слепящему свету, он увидел поблизости еще нескольких медведей. Чуя запах китовой ворвани, они лапами раскапывали снег под палубой, прижатой к льдине. В четырех метрах от лаза два зверя обгладывали труп капитана «Анны Фобс». В ужасе матрос закричал: «Прочь, твари!» Медведи все, как один, в удивлении встали на задние лапы. Это были страшные, огромные звери. Постояв примерно с минуту в такой позе, медведи как ни в чем не бывало вернулись к своим занятиям.

Дальнейшие попытки Гордона спугнуть хищников голосом лишь усложнили дело: медведи кинулись на него самого.

Чтобы спастись, моряку пришлось забаррикадироваться в своем убежище. Чтобы придать себе бодрости, он вернулся в кладовую хлебнуть из бочонка. После этого, сделав себе из одеял, взятых с коек, подобие пояса, Гордон снова погрузился в забытье…

…Над льдиной с вмерзшей, в нее «Анной Фобс» опустилась длинная арктическая ночь. Гордон прикинул, что имеющихся запасов пищи хватит, чтобы дотянуть до лета. Вместо воды можно использовать иней, намерзающий на полу и стенах перевернутого корабля, — соскабливать его, оттаивать и пить. Гордон тщательно обследовал помещения, собрав в одну кучу все запасы съестного. Приятной находкой был еще один маленький бочонок с бренди. Этот напиток был лучше на вкус, чем адская смесь спирта с ромом. Правда, от последнего Гордона сразу же клонило ко сну, а сон для него был спасением. Иногда он спал сутками: организм пользовался этим инстинктом самосохранения.

Где теперь находится его дрейфующая льдина, он не знал. Ему казалось, что скорее всего где-то посередине между Гренландией и Нордкапом. Моряк решил подготовиться как следует к длинной зиме. Гордон нашел в шкафу капитанской каюты много одежды. Это был настоящий клад, хотя каждая вещь превратилась в кусок соленого льда. Теперь непременно нужно было проникнуть в главный трюм корабля и в кладовую на баке: там должны были найтись уголь и, конечно, другие полезные вещи. На это у Брюса Гордона ушло несколько дней. Сначала никак не удавалось пробиться в трюм: груз разлившейся и смерзшейся ворвани закрывал вход, и матрос расчистил себе дорогу лишь с огромным трудом.

Первой, самой ценной находкой в трюме были кресало и кремень. Потом Гордону удалось добраться до мешков с углем. Топором он разрубил уголь на мелкие куски и потащил в жилой отсек. Огонь — это была вода, пища, тепло, сухая одежда… Жизнь!

Но разжечь огонь внутри деревянной «Анны Фобс» он не решался, нужно было сперва сделать дымоход и очаг. Перепробовав несколько вариантов, Гордон остановился на самом простом: железный лист посередине палубы, где он разводил костер; при этом дым вытягивало через пробитое около киля отверстие наружу.

Тянулись месяцы и месяцы арктической зимы… Иногда к кораблю подходили медведи, но они уже не представляли опасности для полярного Робинзона: он почти не выходил из своего убежища наружу, а вход был хорошенько забаррикадирован.

Однажды ночью, во время снежной метели, Гордон проснулся от шума. Какие-то загадочные звуки слышались за дверью, в помещении, где хранились продукты. Потом кто-то подошел к двери и стал царапаться. Брюс затаил дыхание. Словно бы кто-то безрезультатно пытался выдавить дверь. Брюс Гордон встал, взял большой острый нож, который всегда лежал у него под рукой, и стал ждать. Шум и царапание прекратились. Послышались новые звуки — хруст галет. Моряк понял, что это медведь.

Гордон разжег огонь, взял в другую руку фонарь и ударом ноги распахнул дверь. Зверь, испугавшись, стремглав кинулся к дыре в корпусе и застрял в ней. Моряк подскочил к медведю сзади и дважды ударил ножом под лопатку. Хлынула кровь — зверь тут же подох.

Брюс втянул его за заднюю лапу в помещение. Здесь он внимательно осмотрел тушу. Это была кормящая медведица. Гордон содрал с нее шкуру и разрезал тушу на ровные куски. Когда они замерзнут, подсчитал он, у него будет почти 500 килограммов отличного мяса. Потом он прибрал помещение, вытер кровь, выскоблил шкуру и постелил ее себе вместо ковра. Теперь спать будет совсем удобно.

Но, проснувшись, он снова услышал за дверью какие-то непонятные звуки — теперь за ней оказался маленький медвежонок; он жалобно скулил от голода. Гордон впустил его к себе. Медвежонок, увидя шкуру, с радостью бросился на нее, стал обнюхивать и лизать. Моряку стало жаль зверька. Он дал ему галет. Медвежонок понюхал и стал с жадностью грызть, но тут же подавился: к такой пище он не привык. Гордон взял тогда фонарь, топор и полез в трюм, где хранилось китовое мясо. Он отрубил небольшой кусок и принес его медвежонку.

Моряк решил приручить медвежонка и назвал его Нэнси, по имени своей невесты, которая осталась в Шотландии и, как он надеялся, ждала его.

Сначала медвежонок боялся Гордона, но скоро привык. Кормил тот его часто, но очень маленькими порциями.

Нэнси спала часто и подолгу. В это время моряк занимался хозяйством, а проще говоря — исследовал корабль, ставший его домом. На палубе он нашел небольшой люк, ведущий в форпик. Такая же дверь вела в носовую каюту. С форпика Гордон мог попасть в носовой трюм, где нашел еще запас угля и несколько бочек с водой. Ворвань он решил использовать для освещения, а также кормить ею Нэнси. В носовом трюме он обнаружил бочонок соленой говядины и большой окорок. День, когда он нашел несколько пачек неиспорченного табака, был для него настоящим праздником.

Теперь, когда ему не удавалось разбудить Нэнси для очередной кормежки, он раскуривал трубку и пускал дым ей в нос — медвежонок чихал, открывал глаза и снова чихал.

Со временем Гордон стал брать Нэнси с собой на прогулки по льдине. Медвежонок катался по снегу и скреб когтями лед. Скоро Нэнси окрепла, подросла и стала величиной с телку. Моряку было уже тяжело ее носить на руках. Зверь быстро привык к Гордону и неотступно следовал за ним. Позже Нэнси стала откликаться на свое имя.

Гордон не мог удержаться от смеха, представляя, как он выглядит со стороны, одетый в капитанский сюртук и держащий медведицу за лапу!

Тем временем начинало появляться солнце. Оно все чаще и чаще выглядывало с южной стороны льдины. Когда оно светило, Гордон ходил к айсбергу и топором прорубал в нем ступеньки: он решил сделать на его вершине наблюдательный пункт. Начиналась полярная весна. Над головой спасшегося моряка пролетали стаи птиц; их крики мучительно напоминали о доме…

Гордон боялся, что льды вместе с его жилищем может унести течением еще дальше на север, где уж наверняка нет людей. У него оставалось еще довольно много пищи. Он высушил ящик пороху… Надо было попытаться что-то предпринять.

Опасаясь, как бы его льдина не раскололась (корабль, не поддерживаемый льдом, ушел бы на дно), он решил оборудовать себе второе жилье на айсберге. Для этого он вырубил в нем несколько пещер и перенес туда часть своих запасов, включая бренди и порох. В одной из пещер он даже сделал печь, которую выложил чугунными чушками балласта, найденными в трюме корабля. Около двух месяцев Брюс Тордон провел на вершине айсберга. Когда темнело, он возвращался к кораблю. Нэнси следовала за ним, как собачонка.

Как-то утром по высота солнца Гордон определил, что наступила середина полярного лета. Как всегда, он отправился на свой наблюдательный пост и с вершины его увидел, что к северу море примерно на одну милю было полностью чисто от льда. — Несколько дней матрос с медведицей оставался на айсберге в одной из пещер. Как-то ночью он проснулся от громкого треска. Айсберг с «его» льдиной откололись от большого ледяного поля, началось полярное плавание шотландца.

Иногда на край плывущей льдины вылезали ленивые моржи. Тюлени не осмеливались это делать, потому что Нэнси была начеку.

Брюс Гордон дрейфовал на льдине шесть месяцев, не зная при этом, где он находится и в какую сторону он плывет. Однажды он заметил айсберг, материк или, возможно, большой остров. И действительно, вскоре его настолько близко подогнало к земле, что он видел людей на берегу. Гордон сложил руки рупором и во всю силу легких стал кричать. Но в это время Нэнси, научившаяся ему подражать, тоже подошла к краю айсберга и громко зарычала. Люди на берегу скрылись за камнями. Редкий шанс на спасение был потерян. Айсберг с льдиной, в которую врос корпус «Анны Фобс», уносило течением в Полярное море…

Видимый мир вновь начали заволакивать туманы, солнце не поднималось выше горизонта. Опять началось плавание в никуда. Время тянулось медленно и монотонно. Гордон готовил себе пищу, дремал, читал лоцию, которую он выучил наизусть (это была единственная книга на корабле), или разговаривал с медведицей.

Однажды в начале второй зимы (айсберг и льдина с кораблем вновь вмерзли в ледяное поле) до слуха моряка донесся выстрел. Пушка? В самом деле, как будто ударила корабельная пушка. Но откуда могло взяться здесь судно? Гордон стремглав бросился по ледяным ступеням вниз, схватил приготовленный на этот случай пистоль и тоже пальнул. Потом — еще раз. Еще… После третьего выстрела вновь раздался ответный удар пушки. Он подумал, что это могли стрелять не с кораблей, а с земли.

Гордон решил не терять времени. Он сложил порох, пули, немного пищи и бутылку спирта в мешок и по льду направился в сторону, где, по его расчету, должны быть люди.

Он шел долго. Сколько точно, он бы затруднился сказать. Неожиданно Нэнси, шедшая рядом, начала беспокоиться. Она часто останавливалась и нюхала снег с правой стороны. Брюс Гордон повернул вправо и, к своему удивлению, увидел следы, много следов. Здесь прошло человек тридцать с собаками. Воодушевленный надеждой, Гордон ускорил шаг. Нэнси иногда обгоняла его, бежала по следу и вновь возвращалась. Потом вдруг побежала назад. Оглянувшись, Гордон заметил белого медведя.

Бежать было бесполезно: медведь все равно настиг бы его. Человек пригнулся, надеясь остаться незамеченным на снегу. Но зверь уже почуял его запах и подходил все ближе. Гордон вскочил на ноги и бросился бежать без оглядки. По звуку он определил, что его догоняют. В ужасе он бросил мешок и, держа длинный нож, продолжал бег. Обернувшись еще раз, он увидел, что двое медведей остановились над его узлом и стали рвать его зубами. Вглядевшись, Гордон узнал в одном из медведей свою Нэнси. Большой медведь, видимо заинтересовавшись спутницей, стал ласково ворчать…

Моряк же пошел дальше, стараясь в полусумраке не потерять следы. Он шел, стиснув зубы, часто падая в снег. Он шел, уже механически переставляя ноги, пока не услыхал впереди лай собак. Потом кто-то прикрикнул на них.

Услышав голоса, Гордон выглянул из-за камня и увидел людей. Их было трое. С удивлением смотрели они на невесть откуда взявшуюся из «белого безмолвия» фигуру…

Люди отвели его к старосте, который, по-видимому, был также священником небольшого селения, в которое судьба привела Гордона.

В колонии насчитывалось тридцать женщин и десять мужчин. Остальные мужчины погибли в море или на охоте.

Гордон понял, что попал в Гренландию, к норвежскому роду, предки которого давно переселились на эти пустынные берега.

С ними Гордон прожил четыре года. Однажды в селение дошел слух, что к югу, милях в ста тридцати, видели китобоев и охотников на тюленей. Гордон решил добраться до них. Ему предложили выбрать лучший из челнов. Тепло попрощавшись с норвежцами, он отправился в путь.

Моряк плыл вдоль берега, останавливаясь на ночь. Однажды утром он отчетливо увидел в бухте несколько кораблей, которые поднимали паруса, готовясь уйти на юг.

Он перетащил по берегу свой челн, снова сел в него и стал грести к кораблям. Но угнаться за ними он не смог.

Гордону ничего не оставалось, как вновь грести к берегу. Утром моряк забрался на скалу. К великой своей радости, он увидел еще один корабль, стоявший за мысом. Через полчаса он уже был на палубе.

Это был «Бриель» из Амстердама, который возвращался после промысла в Голландию. От капитана Брюс Гордон узнал, что с момента гибели «Анны Фобс» прошло почти семь лет.

Четыре недели спустя «Бриель» встретил шедшее навстречу рыболовное судно. На нем Брюс Гордон добрался до своей родной Шотландии.

Нельзя сказать, чтобы рассказы Гордона встретили дома с доверием. Правда, сам факт его возвращения говорил за себя. Но все остальное… За ним закрепилось прозвище Мюнхгаузена.

Шли годы… Шотландцы ходили на промысел в Арктику, и капитаны подтверждали все топографические особенности берегов, о которых упоминал Гордон. Полярного Робинзона уже наперебой упрашивали рассказать о пережитом, а лучше — написать о своем приключении, но писать моряк был не мастер. Осталась лишь запись рассказа Брюса Гордона, сделанная кем-то из тех, кто его слышал.

 

КТО СЛЕДУЮЩИЙ?

Последняя робинзонада, о которой мы хотим повести речь, собственно, не окончена и по сей день. В эстафету добровольного одиночества на этом клочке суши включаются все новые люди.

Для начала приведем несколько цифр. Остров Кокос у берегов Коста-Рики имеет 6500 метров в длину и 3200 метров в ширину; его обрывистые берега поднимаются из воды на высоту 150–180 метров. И последняя цифра — 100 миллионов долларов. Или около того. Такова, по примерным прикидкам, стоимость сокровищ, захороненных на острове.

На протяжении двух с половиной веков остров был своеобразным «сейфом» многих судов почти всех морских держав. Приставали к его берегам и корабли под черным вымпелом «Веселого Роджерса», украшенные черепом и двумя скрещенными костями.

И вполне понятно, почему за последние сто лет посетило его более пятисот экспедиций робинзонов наживы.

Самой последней была высадка трех французов в 1963 году. Жан Портель, Клод Шальес и Робер Вернь отправились не столько за сокровищами, в существование которых они, откровенно говоря, верили не очень, сколько за материалом для серии радиорепортажей и книги.

Главным для них была встреча с Приключением — без этого вся затея выглядела бессмыслицей.

Но приключение, это капризное дитя судьбы, чаще всего нежданно: негаданно сваливается на долю человека, когда он не подготовлен к свиданию с ним, и, наоборот, долго играет в прятки с теми, кто специально отправился на его поиски. Трое французов решили «затеряться» на острове и потому не взяли радиопередатчика — чтобы не было соблазна дать о себе знать в эфир. Зато у них был магнитофон со множеством кассет, фото- и киноаппаратура. Впрочем, говорить о снаряжении экспедиции нет надобности, ибо подготовлена она была из рук вон плохо. Второпях французы забыли, скажем, взять сахар, зато погрузили запас дрожжей, которого хватило бы на выпечку хлеба для всего Сан-Хосе. Все это было непростительно, особенно для старшего из них, Робера Верня, опытного путешественника, ходившего несколько раз в группе отважного вулканолога Гаруна Тазиева.

Правда, все-таки надо отдать ему и должное. Приехав в Сан-Хосе, группа раскололась. Вернь настаивал, что надо как следует подготовиться, а двое молодых его спутников торопили с немедленной высадкой. Вернь колебался. Уж очень несерьезно выглядело это предприятие. Вскоре он заявил французскому консулу, что с первым же пароходом возвращается домой. В тот же вечер Портель и Шальес подошли к нему в баре.

— Робер, — сказали они, — если ты не едешь с нами завтра на остров, мы шлем телеграмму в Париж нашему адвокату с требованием начать против тебя дело о возмещении убытков.

Довод возымел свое действие. Так французы оказались на Кокосе.

Ровно месяц спустя после высадки, в пятницу 21 декабря 1963 года, искатели приключений решили обогнуть остров на резиновой лодке и высадиться в труднодоступной бухте. Внезапно налетевший шквал подхватил суденышко и с маху ударил его о скалу. Жан Портель и Клод Шальес тут же утонули. Вернь, по его словам, не услышал даже их криков. Ему самому удалось ухватиться за лодку и кое-как выбраться на берег.

Вот при каких обстоятельствах 42-летний француз начал свою робинзонаду.

Но, строго говоря, можно ли назвать робинзонадой 51-дневное пребывание Верня на Кокосе?

Вернь не страдал от голода; у него была одежда. Но над ним тяжким камнем довлел страх — гнетущий страх одиночества. Он не пытался занять деятельностью однообразие дней. Он пассивно ждал, с каждым днем все глубже впадая в депрессию. Под конец у него начались галлюцинации. До боли всматриваясь в горизонт, он видел корабли, много кораблей… Вот они один за другим проходят чередой мимо… Вернь кидался к драной автопокрышке, плескал на нее из канистры бензином и поджигал, поднимая к небу черный султан дыма. Ничего. Ах, как он клял себя сейчас за то, что они не взяли рацию!..

Незадолго до несчастья на Кокосе другой француз, телевизионный репортер Жорж Декон, отправился на необитаемый остров в Полинезии, чтобы провести там полгода. Но спустя четыре месяца он не выдержал и дал в эфир отчаянный «SOS». А его, Верня, так скоро никто не услышит… Чудовищно!

«Я боюсь…», «Мне страшно…», «Если я заболею…», «Один…» — мелькает в его дневнике.

Через два месяца костариканский сейнер, шедший на лов тунца, заметил случайно сигнал на острове и взял на борт Робера Верня. История эта получила большую огласку. Не только потому, что случилась беда, не только потому, что было назначено полицейское расследование обстоятельств гибели двух молодых французов. «Дело Верня» показало, что и для представителя современной цивилизации одиночество — тема, которую толкуют в самых разных аспектах философы, социологи, психологи, — остается в конечном счете самым тяжелым испытанием.