НФ: Альманах научной фантастики. Выпуск 11 (1972)

Биленкин Дмитрий Александрович

Булычев Кир

Варшавский Илья Иосифович

Горбовский Александр Альфредович

Жемайтис Сергей Георгиевич

Перельман Яков Исидорович

Подольный Роман Григорьевич

Попогребский Петр Алексеевич

Ревич Всеволод Александрович

Родных Александр Алексеевич

Шах Георгий Хосроевич

Содержание:

В. Ревич. Заглянем в далекое будущее

Кир Булычев. Великий дух и беглецы (1972)

Сергей Жемайтис. Тигровая звезда (1971)

Александр Горбовский. Эксперимент с неуправляемыми последствиями (1972)

Дмитрий Биленкин. Холод на Трансплутоне (1971)

В. Ревич. Знакомьтесь: дебютанты

Петр Попогребский. «Абицелла» (1972)

Георгий Шах. И деревья, как всадники… (1972)

В. Ревич. Удивительное рядом

Роман Подольный. Скрипка для Эйнштейна (1972)

Илья Варшавский. Сюжет для романа (1971)

В. Ревич. Только ли улыбка?

Александр Горбовский. Совпадение (1972)

Дмитрий Биленкин. Поездка в заповедник (1972)

В. Ревич. Листая пожелтевшие страницы

Александр Родных. Самокатная подземная железная дорога между С.-Петербургом и Москвою (1902)

Яков Перельман. Сказочная дорога

В.

Ревич.

Послесловие составителя

 

КИР БУЛЫЧЕВ. ВЕЛИКИЙ ДУХ И БЕГЛЕЦЫ

 

Глава 1. Избушка

Павлыш проверил анабиозный отсек, там все было в порядке. Странно, еще недавно он спорил с Бауэром, доказывал ему, что этот отсек - анахронизм, и если уж переоборудовать корабль на гравитационный двигатель, то можно заодно и ликвидировать отсек - лишнее место, лишний вес… И Бауэр сказал тогда: «Но может же так случиться…» Хотя оба понимали, что случиться так не может. И случилось.

Уже месяц, как «Компас» падал. Он падал, и неизвестно было, чем кончится это падение. «Компас» проваливался в пространство, в бесконечность. Уже месяц, как он был объявлен пропавшим без вести, его разыскивали все станции и корабли сектора и не могли найти.

Находят в конце концов путешественников, пропавших без вести в пустыне, находят самолеты, разбившиеся в горах, находят флаер, унесенный ураганом, находят затонувшую субмарину. Потому что место, область их исчезновения конечны, ограничены дном моря, горной долиной, пределами пустыни. Космический корабль, пропавший без вести, найти нельзя. Тем более если он не выходит на связь.

Надежность корабля, доведенная до совершенства, таит в себе риск. Гравитационный отражатель надежен, связь, которую поддерживает корабль на гравитационных волнах, также надежна, но если система отказывает в одной точке, возникает опасность цепной реакции. И если не уловленный приборами во время прыжка метеорит из антивещества коснулся гравитационного отражателя и, исчезнув сам, уничтожил отражатель «Компаса», то он уничтожил и космосвязь, потому что отражатель - одновременно антенна для гравитационных волн. И корабль, прервавший прыжок в точке, установить которую удалось не сразу и с недостаточной степенью точности, оказывается неуправляем, безгласен и слеп.

«Компас» был жив, но не подавал признаков жизни. Он будет жить еще несколько дней или несколько лет, потому что он - высокоорганизованный кусок металла, напичканный изысканной, но ненужной теперь техникой. Ибо он - корабль, и цель его - перевозить людей и грузы между портами Галактики. Как только он лишается возможности делать это - он становится лишь железной банкой с муравьишками внутри. И железная банка падает в бездонное пространство…

Павлыш остановился перед дверью на мостик. Капитан просил его проверить, как дела в анабиозном отсеке. В анабиозном отсеке все было отлично. Павлыш увидел свою руку, лежащую на ручке двери, и подумал о том, что он сам, доктор Павлыш, молодой, красивый, умный, не может умереть. Собственная смерть - беда, которая не может с тобой приключиться. А так как это теоретическое размышление не могло изменить действительной сути явлений, то Павлыш оторвал взгляд от своей руки и вошел на мостик.

Капитан был один. Капитан постарел за месяц, прошедший со дня катастрофы. Капитан был более одинок, чем Павлыш, потому что он разделял одиночество и беспомощность своего корабля.

– Все в порядке? - спросил он.

– Да.

Павлыш подошел к штурманскому столу с расстеленной на нем картой сектора. На ней были проложены пути «Компаса». Путь, по которому ему следовало идти; вычисленный путь, который «Компас» должен был пролететь во время прыжка; приблизительная точка, в которой корабль прекратил прыжок, и еще более приблизительный путь с того момента и до сегодняшнего дня. Прыжок должен был перенести его через весь сектор. Авария же бросила его в центре сектора, на периферии пылевого мешка, не позволившего ориентироваться визуальными методами. И путь отсюда был проложен условно, пунктиром…

– Слушайте, доктор, - сказал капитан. - Есть шанс, правда, небольшой…

Несчастье случилось с «Компасом» в районе малоизученном, но не пустынном. Это давало шансы на спасение и уменьшало их. Можно было надеяться сесть на планету - тормозные двигатели остались целы. Но, с другой стороны, «Компас» мог стать пленником звезды, притяжения которой был бы не в силах преодолеть. Есть надежда, что «Компас» пронзит сектор и окажется в районе обжитых путей системы Второго Союза. Надежда была реальна. Но с одним условием: достижение Второго Союза при постоянной скорости займет восемь с половиной лет… И когда осознание этого пришло к космонавтам после недели расчетов, споров, сомнений и ложных прозрений, решено было использовать анабиозные ванны, те самые, само существование которых казалось Павлышу анахронизмом.

Почти весь экипаж «Компаса» должен был уйти в сон. Почти весь - кроме капитана, дежурного механика и врача. И было уговорено, что через год, если все пойдет благополучно, механика и Павлыша сменят. Капитана менять никто не будет. Это приказ и воля капитана.

За месяц, прошедший с того дня, Павлыш восстановил забытый испанский язык, выиграл у механика сто сорок партий в шахматы и несколько меньше проиграл капитану. Он прибавил полтора килограмма в весе и порой подумывал о том, что лучше аннигилировал бы весь корабль, чем ждать неизвестно чего восемь, десять… сколько лет?

Шесть дней назад внезапно появилась возможность, что путешествие скоро закончится. Впереди возникла небольшая желтая звезда с одинокой планетой. Звезда была почти на пути «Компаса», и корабль несся к ней со скоростью чуть более ста тысяч километров в секунду. Шесть дней назад капитан сказал своему экипажу - Павлышу и механику, - что есть один шанс из десяти опуститься на планету. Даже если она необитаема и непригодна для жизни, на ней, вернее всего, действует автоматический маяк, и можно будет дать о себе знать. Все зависело от того, как близко пройдет «Компас» от планеты. Если достаточно близко, то мощности тормозных двигателей хватит на посадку, если далеко, то топливо будет истрачено на коррекцию и садиться будет не на чем.

– Так что же, капитан? Мы попытаемся сесть или летим дальше?

– А вы бы что сделали, Павлыш?

– Даже если у нас мало…

– Ты молод, Павлыш, и потому годы кажутся тебе длинными и невосполнимыми.

– Я не так молод, но где гарантия, что после всех этих лет в нашей жестянке мы не погибнем от голода или аварии, которую не сможем ликвидировать, не провалимся в какую-нибудь дыру и не пролетим мимо торгового пути, чтобы снова углубиться в пустоту?

– Гарантии нет. Но дело вот в чем: для того чтобы выйти к планете, мы должны истратить почти половину мощности тормозных двигателей. Из-за гибели отражателя изменена конфигурация корабля, и по расчетам получается, что остальное пойдет на компенсацию эксцентрического вращения. На чем будем садиться, не представляю…

– А что за планета?

– Если я не ошибаюсь, планета хорошая, нормальная, земного типа. Наша беда, что ее открыли недавно и на ней нет ни станции, ни базы. Хотя должен быть маяк.

– Вы уверены?

– Я могу предполагать, что это система 16-АПР8. Погляди по справочнику.

Под этим индексом значилась система желтой звезды с одной планетой и двумя астероидными поясами. Планета была земного типа. Ей присвоили название Форпост. После ее краткого описания шло примечание: «Закрыта для исследований».

И все. Это могло значить что угодно - от наличия там разумной жизни до болезнетворных бактерий, опасных для человека. За справкой шла сноска на последний том общего атласа, который на «Компасе» не успели получить.

– Через три часа начинаю эволюцию, - сказал капитан. - Механик мне нужен. Ты - нет.

– Но мы не успеем разбудить штурмана и второго механика. На это потребуется часов восемь. Почему вы не сказали раньше?

– Мы обойдемся вдвоем.

Капитан уже четверо суток не спал, и инъекции переставали оказывать действие. Он устал.

– Дай мне еще шарик.

– Опасно.

– Потом вылечишь, если что. Сейчас мне нужна ясная голова.

Павлыш был готов к этой просьбе. Шарики находились в кармане. Он прижал один из них к кисти капитана, лежавшей на пульте. Содержимое всосалось под кожу.

– Я принял решение раньше, но не стал тебя ставить в известность, потому что возражения лишь отняли бы время на дискуссии. А сейчас нам некогда дискутировать.

– Но все-таки?

– Все-таки заключается в том, что посадка будет трудной. Не знаю, останется ли что-нибудь от «Компаса».

Голос капитана звучал равнодушно и холодно. Уже много дней капитан говорил так: он не мог побороть в себе глубокого и безнадежного отчаяния. Он не был виноват, но его корабль разбит. Право судить себя капитан оставил за собой.

– Чем больше людей мы сейчас поднимем, тем больше людей мы подвергнем опасности. Анабиозные камеры - самое защищенное место корабля. Анабиозные ванны - самое защищенное место в камере. Больше всего шансов выжить у тех, кто находится в ваннах.

– Я могу быть штурманом. Вы знаете, что я подготовлен к этому.

– Не нужен мне сейчас штурман! Зачем мне штурман? Чтобы бросить, как ты выразился, жестяную банку на пустую планету?

– Да.

– Слушай меня, Павлыш. Ты судовой врач. Ты отвечаешь, в пределах своих возможностей, за здоровье и жизнь команды. Поэтому при посадке твое место будет вместе с экипажем. В анабиозном отсеке.

– Вы тоже относитесь к команде. И механик. Моя помощь может понадобиться и вам.

– Правильно. Но в таком случае мне нужен живой врач. Если надо будет собирать нас по частям, для этого ты должен уцелеть. Приказываю тебе отправиться в анабиозный отсек. Я, конечно, хотел бы загнать тебя самого в ванну, но боюсь, что это превышает мою власть над тобой.

– Вы правы. И я, возражая вам, руководствуюсь теми же соображениями интересов экипажа. Мои услуги могут понадобиться сразу после посадки. Кроме того, вывод людей из анабиоза также труден без участия врача…

– Ладно, я ведь не спорю. Так что прошу тебя через два часа отправиться в анабиозный отсек, я сам спущусь туда и проверю, надежно ли ты пристегнут. И будь разумен, не пытайся прибежать на мостик и принять участие в наших скучных делах. Ты будешь мне мешать…

– Хорошо, - согласился Павлыш.

– А сейчас займись-ка, пожалуйста, обедом. Накорми нас как следует. Нет никакой гарантии, что мы доживем до следующего обеда.

– Надо будет дожить. Мы отвечаем за тех, кто спит…

– Не надо меня учить, - сказал капитан. Он очень устал. - И не теряй времени даром.

***

…Тень «Компаса» добралась до Павлыша. Тень была длинной и росла с каждой минутой. Целый день солнце ползло невысоко над горизонтом и вот решилось наконец уйти на покой.

Павлыша удручала предопределенность. Правда, она протягивалась всего на несколько дней в будущее, но этого достаточно для возникновения неприязни к серому берегу и махине покореженного металла, именуемой по инерции кораблем «Компас».

Страшная тварь вылетела из колючих зарослей, подступавших к пляжу, и уселась в тени корабля. Тварь была ростом с собаку, но хрупка и члениста. Она пристально смотрела на Павлыша печальными стрекозиными глазами. Мошкара смерчиком замельтешила над ней. Тварь наконец приняла решение, подпрыгнула и принялась биться об обгоревший бок корабля, словно комар об оконное стекло.

Можно было написать письмо. Вчера Павлыш написал уже одно. Склеил конверт из чистого листа бумаги и даже нарисовал на нем серый берег, зеленое море с полосами барашков, синие колючие кусты. И написал на марке: «Авиапочта. Планета Форпост». Все как в старые добрые времена. А вместо почтового ящика использовал остатки мусоропровода.

Павлыш поднялся, стряхнул с колен песок и ракушки и побрел к люку. Четыре дня назад он открывал его больше часа, думал, что никогда не сможет этого сделать. Тогда казалось, что открытый люк - спасение. На самом деле это ничего не решало.

Тварь стукнулась о шлем, толчок был вял, и Павлыш, отмахнувшись, сломал ее пополам. Туча мошкары сразу скрыла останки твари. Павлыш закрыл люк, припер его изнутри стальным стержнем. Мошкара боялась тени, внутрь не залетала. Но с наступлением вечера мог появиться какой-нибудь гость покрупнее. Павлыш ощупью разделся, повесил скафандр в нишу.

Аварийное освещение в коридоре работало из рук вон плохо. Свет мерцал, терялся в углах. Его все равно придется отключить. И это прискорбно - будет темно. Павлыш решил изобрести светильник на сливочном масле. Или спиртовку. Представил себя пишущим очередное письмо при свете самодельного светильника и тут же ударился об торчащий из стены обломок трубы.

Корабль был разбит. Это никуда не годилось. Корабль создан для того, чтобы никогда не разбиваться. Если уж случается несчастье - он взрывается, исчезает бесследно. Но корабль, разбитый, как автомобиль о столб, - это невероятно. Налетевший с моря ветер качал развалину, на пол посыпался сор, и в перекореженных недрах судна что-то заскрипело, заныло.

Не было энергии. Не было связи. Если бы капитан остался жив или кто-нибудь из механиков - может, они что-то и придумали бы. Хотя вряд ли. Корабельный врач Павлыш придумать ничего пока не смог. Чтобы не раскисать, он запускал зонды, методично обыскивал трюмы, привел в относительный порядок мостик и вел корабельный журнал.

Было еще одно дело. Главное и печальное. Анабиозные ванны. У них автономный блок питания. Температура поддерживалась на нормальном уровне. Так будет, подсчитал Павлыш, еще два месяца. На самом экономном режиме. И все. Павлыш останется последним человеком на этой планете. Потом умрет тоже. Может быть, скоро, если не приспособится к местному воздуху. Может быть, проживет до старости.

Павлыш представил себя старичком в рваном измызганном скафандре. Старичок выходит на лесенку перед вросшим в серый песок кораблем и кормит с ладони членистых тварей. Они толкаются, мешают друг дружке и глядят на него внимательно и строго. Потом старичок возвращается в чистенькую, ветхую кабинку, убранную сухими веточками, и, подслеповато щурясь, раскрывает дневник…

Был, правда, еще один вариант. Отключить анабиозные ванны. Ни один из спящих не заметит перехода к смерти. Энергию блока можно переключить тогда на один из отсеков и прожить в безопасности несколько лет. От такой возможности стало еще паскудней. Павлыш заглянул в реанимационную камеру, бывшую реанимационную камеру. Он каждый день заглядывал туда, пытаясь настроиться на возможность чуда. За дверью его встречала та же безнадежная путаница проводов и осколки приборов. И сколько ни приглядывайся, ни один провод не вернется на место. Нет, разбудить экипаж он не сможет.

И все-таки они были еще живы. И он был не один. И пока оставалась забота о живых, оставалась цель.

Павлыш вошел в отсек анабиоза. Отсек был спрятан в центре корабля, охвачен надежными объятиями амортизаторов и почти не пострадал. Здесь было холодней, чем в коридоре. Под матовыми колпаками ванн угадывались человеческие фигуры.

– Бывают же случайности, - сказал Павлыш термометру. - Сегодня мы сюда попали. Завтра еще кто-нибудь. Возьмет и попадет.

Павлыш знал, что никто сюда не попадет. Незачем. Когда-то, несколько лет назад, планету посетила разведгруппа, провела здесь две недели, составила карты, взяла образцы флоры и фауны, выяснила, что день здесь равен четырем земным дням, а ночь четырем земным ночам, установила, что планета пока интереса для людей не представляет. И улетела. А может, даже и группы не было. Пролетел автомат-разведчик, покружил…

Павлыш щелкнул пальцем по матовому куполу ванны, будто хотел разбудить лежавшего там Глеба Бауэра, усмехнулся и вышел.

Солнце, по расчетам, должно опуститься уже к самой воде. Момент этот мог представить интерес для будущих исследователей. Так что перед ужином имело смысл снова выбраться на пляж и заснять смену дня и ночи. Кроме всего, это могло быть красиво…

***

Это было красиво. Солнце, беспрестанно увеличиваясь и краснея, ползло по касательной к ярко-зеленой линии горизонта. Солнце было полосатым - по лиловым штрихам бежали, вспыхивали белые искры. Небо, ярко-бирюзовое в той стороне, где солнце, становилось над головой изумрудным, глубоким и густым, а за спиной уже стояла черно-зеленая ночь, и серые облака, зарождаясь где-то на суше, ползли к морю, прикрывая в тумане яркие звезды. Кустарник на дюнах превратился в черный частокол, сплошной и монолитный, оттуда шли шипение, треск и бормотание, настолько чужие и угрожающие, что Павлыш предпочел не отходить от корабля. Он снимал закат ручной любительской камерой - единственной сохранившейся на борту - и слушал шорохи за спиной. Ему хотелось, чтобы скорей кончилась пленка, чтобы скорей солнце расплылось в оранжевое пятно, провалилось в зелень воды. Но пленка не кончалась, оставалось ее минут на пять, да и солнце не спешило уйти на покой.

Мошкара пропала, и это было непривычным - Павлыш за четверо суток привык к ее деловитому кружению, к ее явной безобидности. Ночь грозила чем-то новым, незнакомым, злым, ибо планета была еще молода и жизнь на ней погружена в беспощадную борьбу за существование, где побежденного не обращали в рабство, не перевоспитывали, а пожирали.

Наконец солнце, до половины погрузившись в воду, распластавшись по ней чечевицей, уползло направо, туда, где вдоль горизонта тянулась черная полоска суши, окружающая залив, на берегу которого упал «Компас».

– Ну что же, - сказал себе Павлыш. - Доснимем и начнем первую полярную зимовку. Четыре дня сплошной ночи.

Собственный голос был приглушен и почти незнаком. Кусты отозвались на него вспышкой шумной активности. Павлыш не смог заставить себя дождаться полного заката. Палец сам нажал на кнопку «стоп». Ноги сами сделали шаг к люку - надежному входу в пещеру, столь нужную любому троглодиту.

И тут Павлыш увидел огонек.

Огонек вспыхнул на самом конце мыса - черной полоски по горизонту, невдалеке от которой спускалось в воду солнце. Сначала Павлыш подумал, что солнце отразилось от скалы или волны. Подумал, что обманывают уставшие глаза.

Через двадцать секунд огонек вспыхнул снова, в той же точке. И больше вспышек Павлыш не увидел - солнце подкатилось к мысу, било в лицо, и собственные его вспышки мельтешили и обманывали. Павлыш не мог более ждать. Он вскарабкался в люк; не снимая скафандра и шлема, пробежал, чертыхаясь и спотыкаясь об острые края предметов, на резервный пульт управления. Основной мостик, где при неудачной посадке находились капитан и механик, был размозжен.

Чуть фосфоресцировал в темноте экран телеглаза. На нем Павлыш собирался посмотреть отснятую пленку. Может быть, камера, не отрываясь глядевшая на горизонт, заметила огонек раньше, чем Павлыш.

Был снова закат. Снова солнце по касательной ползло вдоль зеленой гряды, разбрасывая слишком яркие краски, снова по нему бежали лилово-сизые полосы и вспыхивали искры. Глаз камеры последовал за солнцем. У Павлыша устали руки. Они немного дрожали, и оттого волновалась и покачивалась на импровизированном экране изумрудная вода.

– Смотри, - предупредил себя Павлыш: в правой стороне кадра обнаружилась оконечность мыса. И тут же в этом месте, безусловно и объективно увиденный камерой, вспыхнул огонек.

Экран погас. Павлыш оказался в полной темноте. Лишь перед глазами мелькали багровые и зеленые пятна. Он ощупью отмотал пленку обратно и остановил тот кадр, где вспыхнул огонек. На экране застыло, остановилось солнце, застыла и белая точка у правой кромки экрана: огонек.

Огонек должен был оказаться оптическим обманом, галлюцинацией. Видно, Павлыш подсознательно боялся поверить - оттого убеждал себя в нереальности огонька. Если убедить себя, что это мираж… Но огонек не был миражем. Камера тоже увидела его.

– А почему бы и нет? - спросил Павлыш.

Корабль ничего не ответил. Он надеялся на Павлыша.

Чего же я здесь стою? Солнце уже спряталось и не мешает смотреть на мыс. А вдруг огонька уже нет?

Павлыш подумал, что если где-то неподалеку есть разумные существа, по крайней мере, разумные настолько, что обладают сильным источником света, то ни к чему беречь аварийные аккумуляторы. Он на ощупь отыскал кнопку, врубил на полную мощность освещение, и корабль ожил, в нем стало теплее, раздвинулись стены, и коварные предметы - обломки труб, петли проводов, заусеницы обшивки - спрятались по углам и не мешали Павлышу пробежать коридором к люку, к вечеру, переставшему быть страшным и враждебным.

Солнце и в самом деле село. Осталось лишь глухое малиновое пятно, и облака, добравшиеся до него, образовали в нем темно-серые провалы. Павлыш оперся руками о края люка, высунулся по пояс наружу и считал: один, два, три, пять… Вспышка!

Огонек продержался секунду, и Павлыш успел усесться поудобнее на край люка, свесить вниз ноги в тяжелых башмаках, прежде чем он вспыхнул снова. У огонька был чрезвычайно приятный цвет. Какой? Чрезвычайно приятный белый цвет. А может быть, желтый?

Когда разгладилось и посинело пятно, остававшееся от солнца, огонек перестал мигать. Он загорелся ровно, будто кто-то, долго шутивший с выключателем, уверился наконец в приходе ночи и, включив свет на полную мощность, уселся за стол ужинать. И ждать гостей.

Из темноты к Павлышу бросилось нечто большое. Павлыш не успел подобрать ног и укрыться в корабль. Лишь вытянул вперед руку. Нечто оказалось уже знакомой тварью. Тварь опутала сухими тонкими ножками руку Павлыша, и стрекозиные глаза укоризненно сверкнули, отразив свет, падавший из люка. Павлыш стряхнул тварь, как стряхивают в кошмаре страшного паука, и та шлепнулась о песок.

Закружилась голова. Тут только он понял, что забыл опустить забрало шлема и дышит воздухом планеты. А с осознанием этого пришла дурнота. Павлыш закрыл люк и уселся прямо на пол шлюза. Опустил забрало и увеличил подачу кислорода, чтобы отдышаться.

Теперь надо дать сигнал, думал Павлыш: пустить ракету, зажечь прожектор. Надо позвать на помощь.

Но ракет не было. А если были, поиски их займут еще несколько суток. Прожекторы разбиты. Есть фонарь, даже два фонаря, но оба довольно слабые, шлемовые. Ну что же, начнем со шлемовых фонарей.

Павлыш довольно долго стоял у открытого люка, закрывая и открывая ладонью свет и свободной рукой отмахиваясь от тварей, лезущих на свет, как мотыльки. Огонек не реагировал - светил так же ярко и ровно. Хозяева его явно не догадывались о том, что кто-то неподалеку потерпел бедствие. Потом, хоть это уже вряд ли бы помогло, Павлыш вытащил из корабля множество предметов, которые могли гореть, и поджег их. Костер был вялым - в воздухе слишком мало кислорода, да и твари, слетевшиеся словно на праздник, бросались в огонь и обугливались, шипели, как мокрые дрова. Павлыш перевел весь свой запас спирта и после десяти минут борьбы с тварями бросил эту затею.

Он отошел к люку и глядел на огонек. Он не мог к нему привыкнуть. Огонек был из сказки: окошком в домике лесника, костром охотников… А может быть, пламенем под котлом людоеда?

– Ладно, - сказал Павлыш тварям, шевелившимся живой кучей над теплыми еще, обуглившимися дверцами шкафчиков, книгами и тряпками. - Я пошел.

Ему бы прислушаться к внутреннему голосу, который по долгу службы должен объяснить, что путешествие разумнее начать через четверо земных суток, когда рассветет и неизвестные ночные твари улягутся спать. Но внутренний голос молчал - видно, и ему казалось невыносимым столь долгое бездействие.

***

Хорошо, когда есть решение, которое можно принять. Раньше и этого не было. Решение требовало действий, многочисленных, разнообразных и спешных. Чем-то это было похоже на отъезд в отпуск - надо прибрать в квартире, оставить корм рыбкам в аквариуме, договориться с соседкой, чтобы поливала цветы, позвонить друзьям, позаботиться о билете…

Во-первых, Павлыш отправился в анабиозную камеру. Поход к огоньку мог продлиться часа три, и за это время ничто не должно было нарушить спокойный сон экипажа. Если что-нибудь с ними произойдет - пропал весь смысл похода. Павлыш обесточил корабль и подключил к блоку питания камеры уже порядком севшие аварийные аккумуляторы. Проверил стабильность температуры в ваннах, контрольную аппаратуру. Насколько Павлыш мог судить - камере ничто не угрожало. Даже если Павлыш будет отсутствовать целый месяц. Правда, человеку, идущему в трехчасовую прогулку по берегу моря, ни к чему планировать на месяц вперед, но прогулка предполагалась несколько необычная. Павлыш не без оснований думал, что станет первым человеком, путешествующим ночью по берегу здешнего моря.

Затем следовало позаботиться о собственном снаряжении, запасе воды и пищи, оружия (на корабле удалось разыскать пистолет). Наконец, надо было задраить сломанный люк так, чтобы даже слон (если по ночам здесь бродят слоны) не смог бы его отворить.

Закончив дела, Павлыш выбрался наружу и неожиданно почувствовал почти элегическую грусть. Затянувшиеся сумерки - а им, видно, и конца не будет - окрасили негостеприимный мир во множество разновидностей черного и серого цвета, и единственной родной вещью в этом царстве был искалеченный «Компас», печально гудящий под порывами ветра, одинокий и беспомощный.

– Ну-ну, не расстраивайся, - сказал кораблю Павлыш и погладил корпус, изъязвленный аварийной посадкой. - Я скоро вернусь. Дойду по бережку до избушки и обратно.

Огонек горел ровно, ждал. Павлыш в последний раз проверил поступление кислорода - его хватит на шесть часов, в крайнем случае можно дышать и воздухом планеты. Хоть это неприятно и весьма вредно. Павлыш вытащил пистолет, прицелился в камень на берегу и выстрелил. Луч полоснул по камню, распилил его пополам, и половинки засветились багрово и жарко. Пора было идти.

Павлыш разгреб башмаком кучу обгоревших тварей - костер давно уже погас и остыл. Павлыш перепрыгнул через него - не из молодечества: хотел узнать, достаточно ли надежно все приторочено.

Удобнее идти было по самой кромке пляжа. Здесь волны, забегавшие длинными языками на берег, оставляя после себя вялую пену, спрессовали песок, и он стал упругим и твердым. Фонарь был пока не нужен - и так видно все, что нужно видеть: бесконечную полосу песка, темную воду слева, черный кустарник на дюнах справа. И так до бесконечности, до огонька.

Павлыш прошел несколько десятков шагов, остановился, оглянулся на корабль. Тот был велик, непроницаем и страшно одинок. Несколько раз Павлыш оглядывался - корабль все уменьшался, мутнел, сливался с небом, и где-то в конце первого километра пути Павлыш вдруг понял, как сам он мал, беззащитен и чужд морю. И ему стало страшно, и захотелось убежать к кораблю, скрыться в люке. Он вдруг понадеялся, что забыл нечто очень важное для пути, ради чего, хочешь не хочешь, придется возвращаться. Но пока придумывал, обеспокоилось чувство долга, зашевелился стыд, заскребла под ложечкой совесть - возвращаться никак было нельзя, и тогда Павлыш попытался представить себя женой Лота, уверить, что обернись он - превратится в соляной столп. И к утру его слижут жадные до кристаллической соли обитатели кустов.

Павлыш решил петь. Пел он плохо. И после второго куплета кустарник замолк, затаился, прислушиваясь. Кустарнику пение не нравилось. Песок разматывался под ногами ровной лентой, порой язык доползал до ноги путника, и Павлыш сворачивал чуть выше, обходя пену. Один раз его испугало белое пятно впереди. Пятно было неподвижным и зловещим. Павлыш замедлил шаги, нащупал рукоять пистолета. Пятно росло, и видно было, как нечто черное, многопалое высунулось из него, готовясь схватить пришельца. Но Павлыш все-таки шел, выставив вперед пистолет, и ждал, чтобы пятно решилось на нападение. Павлыш был здесь новичком, а для новичка самое неразумное первым начинать пальбу.

Пятно оказалось большой раковиной, а может, и панцирем какого-то морского жителя. Несколько тварей ползали по нему, вытаскивая тонкими лапками остатки внутренностей. Они и показались Павлышу издали щупальцами пятна.

– Кыш, несчастные! - сказал Павлыш тварям, и те послушно снялись, улетели к кустам, видно, приняв Павлыша за крупного хищника, любителя морской падали. Из-под раковины прыснула жадная мелочь, зарываясь в песок, удирая к воде. В темноте не разобрать ни форм, ни повадок - некоторые тонули, растворяясь в пене, другие фосфоресцировали и светящимися точками суетились у берега.

Почему-то после случая с раковиной Павлыш почувствовал себя уверенней - обитатели моря и кустов были заняты своими делами и на Павлыша нападать не собирались. Павлыш понимал, что уверенность его зиждется на заблуждении; ведь если существуют раковины - есть твари, которые этими раковинами питаются. А если есть твари, то кто-то пожирает их. И еще кто-то пожирает тех, кто питается тварями. И так далее.

Прошел уже час с тех пор, как Павлыш покинул корабль, позади по крайней мере пять километров пути. Единственное, что всерьез беспокоило сейчас Павлыша, - то, что огонек не приближался. Так же далек был черный мыс, так же ровна полоса песка. Правда, это не могло продолжаться вечно. Хоть диаметр Форпоста больше земного, но планета все равно круглая, и достаточно отдаленные предметы, хочешь того или нет, скрываются за горизонтом…

И тут Павлыш увидел реку.

Вначале был шум. Он примешивался к однообразному ритму прибоя и насторожил Павлыша. Вливаясь в море, река разбилась на множество рукавов, мелких и быстрых. Берег здесь, окаймленный речным песком, выдавался в море небольшим полуостровом. Между рукавами и с обеих сторон дельты земля была покрыта темными пятнами лишайника, травой, какие-то растения, схожие с трезубцами, гнездились прямо в воде. Переход вроде бы не представлял трудностей, но когда в нескольких метрах от воды нога Павлыша вдруг провалилась по щиколотку, он понял, что от реки можно ждать каверзы.

Уже следующий шаг дался труднее. Песок стал податливым, вялым, он с хлюпаньем затягивал ногу и с сожалением отпускал ее.

«В конце концов, - подумал Павлыш, - мне ничего не грозит. Я в скафандре и, даже если провалюсь где-нибудь поглубже, не промочу ног».

И не успела эта мысль покинуть голову, как Павлыш потерял опору под ногами и окунулся по пояс. И это было еще не все, попытка двинуться из этой ловушки вперед заставила погрузиться еще на несколько сантиметров. Скафандр был мягким, и жижа, поймавшая в плен Павлыша, давила на грудь, подбираясь к плечам. Павлыш вспомнил, что в подобных случаях охотникам, угодившим в болото, всегда попадается под руку сук или хотя бы куст. Сука поблизости не было, но куст рос впереди, метрах в трех. Павлыш рассудил, что возле куста должно быть тверже, и прыгнул вперед.

Наверно, со стороны прыжок его выглядел странно: существо, ушедшее по грудь в песок, делает судорожное движение, вырывает несколько сантиметров тела из плена, продвигается на полметра вперед и тут же почти полностью пропадает из вида.

Прыжок был ошибкой, объяснимой лишь тем, что Павлышу никогда раньше ни с болотами, ни с зыбучими песками сталкиваться не приходилось. Теперь над поверхностью, чуть колышащейся, вздыбливающейся пузырями, виднелась лишь верхняя половина шлема и кисти рук. Павлыш скосил глаза и увидел, что черная граница песка медленно, но ощутимо поднимается по прозрачному забралу. Павлыш пока не беспокоился - все произошло так быстро и внезапно, что он просто не успел толком обеспокоиться. Стараясь не делать лишних движений, потому что каждое движение лишь погружало его глубже, Павлыш повернул голову к дальнему мысу. Огонек светил. Ждал. Пришлось задрать голову, над песком оставалась лишь верхушка шлема с ненужной антенной, настроенной на корабль, в котором никто не услышит. И еще через несколько секунд огонек пропал. И все пропало. Было темно, страшно тесно и совершенно непонятно, что же делать дальше.

Страх пришел с темнотой. Павлыш понял, что дышит часто и неглубоко, не хватало воздуха, хоть это и было неправдой - баллоны добросовестно выдавали ровно столько воздуха, сколько положено. Шлем был достаточно тверд, так что угроза погибнуть от удушья не возникала. Погибнуть… И как только это слово промелькнуло в мыслях, то зацепилось за что-то в мозгу и осталось там. Погибнуть. А ведь в этой яме можно в два счета погибнуть. Ведь останься здесь - и погибнешь. Как рыба, выкинутая на берег, как мышь в мышеловке. Погибнуть…

Слово имело какую-то магическую силу. Это было отвратительное слово, мерзкое, злое. Павлыш понимал, что оно не может к нему относиться потому, что его ждут Глеб Бауэр и штурман Батуринский - без Павлыша они тоже погибнут. И если когда-нибудь придет сюда корабль, а он обязательно придет, то будет поздно; если придет сюда корабль, они найдут людей в анабиозных ваннах, найдут тела погибших, уложенные им, Павлышом, в морозильник, поймут, что кто-то остался на корабле и потом исчез. И будут его искать - и конечно, никогда не найдут. Даже если планету заселят, множество людей будет жить на ней - все равно никто никогда не найдет доктора Павлыша, шатена, рост 183, глаза голубые…

– А ну хватит, - приказал себе Павлыш. - Так можно думать до рассвета.

Надо было выбираться. Павлыш понял, что совсем не хочет погибать в этой проклятой яме. Следовало отыскать выход из ловушки. Вот и все.

Твердый песок - за спиной. Больше рисковать нельзя. Никаких движений вперед - только назад, к берегу.

Павлыш попробовал поднять руки. Это можно было сделать, но с трудом, песок был тугим и тяжелым. Павлыш попытался подгребать руками перед собой, но лишь глубже ушел в жижу, и пришлось снова замереть, чтобы побороть вспышку паники, сжавшую мозг. Паника была иррациональна - тело, ощутившее опасность, начало метаться. Бился в голове мозг, и сердце колотилось морзянкой.

Павлыш переждал панику на борту. Он уже знал, что сильнее ее, он оставался на капитанском мостике - бунтари же бесцельно бегали по палубе и размахивали руками. И тут - неожиданно - ноги ощутили твердую почву.

– Великолепно, - произнес Павлыш, успокаивая бунтарей и трусов, гнездившихся в его теле. - Я же вам всегда говорил, что эта трясина не бездонная. Обычная яма. Мы стоим на дне и теперь пойдем обратно.

Сказать было легче, чем сделать. Песок не хотел отпускать Павлыша и тянул его вниз, в глубину, дно было скользким и ненадежным. Но Павлыш все-таки сделал шаг вверх по склону ямы и, сделав его, понял, что он чертовски устал, особенно мешал груз жижи, напор ее, тиски. Почему-то представился водолаз, медленно идущий в глубине…

– Стойте, - воскликнул Павлыш. - Мы догадались.

Через минуту правая рука пробилась сквозь песок и нащупала кнопку подачи воздуха. Павлыш выжал ее до отказа и не отпускал, пока воздух, сдавливавший горло, грозящий выжать из орбит глаза, останавливающий сердце, не наполнил скафандр настолько, что следующий шаг наверх дался значительно легче…

Павлыш отпустил кнопку подачи воздуха лишь тогда, когда вылез по пояс из зыбучего песка и, стерев свободной рукой грязь со шлема, увидел огонек. Тот горел.

Павлыш долго сидел на берегу, вытянув ноги и позволяя волнам накатываться на них. Он улыбался, не мог не улыбаться, и несколько раз поднимал руки, чтобы убедиться, как легко и свободно живется на воздухе.

Река текла в море, так же спокойно, как и раньше, и совершенно невозможно было угадать место недавнего заточения. Песок разгладился, смирился с потерей пленника - ждал новых жертв.

Но главная задача так и не была решена. Река преграждала дорогу, и реку следовало перейти, чтобы продолжить путь по ровному берегу, начинавшемуся снова в каких-то ста метрах от Павлыша.

Отдышавшись, Павлыш поднялся и пошел по песку к кустам. Раковинки хрустели под башмаками, и шорохи впереди, треск ветвей, писк приближались, становились все явственней. Павлыш остановился, вспомнил, что в пистолет мог набиться песок. Вытащил, провел рукой по стволу. Ствол был чист.

Павлыш шел, держась подальше от щебечущей, безобидной на вид речки, взобрался на невысокий холм и остановился перед стеной кустов. Кусты протянули навстречу колючие сухие ветви, они стояли тесно, словно воины, встречавшие врага. Павлыш попытался раздвинуть кусты, но ветви цеплялись колючками друг за друга, пришлось пожалеть, что не надел перчаток.

Провозившись несколько минут у стены кустов, тщетно стараясь отыскать в них лазейку, Павлыш с отчаяния полоснул по ним лучом пистолета. Луч прорезал в кустарнике узкую щель, поднялся белый столб дыма, и кусты настороженно затихли. Павлыш включил шлемовый фонарь и увидел, как кустарник - единое целое - залечивал рану, как тянулись через щель пальцы ветвей, когти колючек, осыпались на землю мертвые сучки и на их месте вырастали свежие побеги.

Луч фонаря привлек тварей, и Павлыш впервые увидел, как вылетают они из кустарника, сквозь возникающие в непроницаемой стене отверстия, которые исчезают вновь, будто захлопывается дверь.

Павлыш выключил фонарь и отступил, отмахиваясь от тварей, которые стучали прозрачными крыльями по шлему и заглядывали в глаза.

Он вернулся к берегу. Прямой путь через реку не годился. Сквозь кусты не пробиться и не добраться до такого места выше по течению, где нет зыбучих песков. Возвращаться нельзя. Оставался третий путь - по морскому дну. Он не сулил удовольствий, но выбора не было. Павлыш ступил в воду.

Дно понижалось полого, волны стучали по ногам, отталкивали к берегу и чуть светились, очерчивая силуэт любого предмета, попавшего в воду. Павлыш медленно переступал по твердому дну, стараясь держаться у края дельты. Вскоре пришлось зайти по грудь, движения стали плавными и неловкими, словно во сне. Шагах в пятидесяти от берега дно неожиданно ушло из-под ног, и Павлыш был вынужден погрузиться в воду с головой. Плыть он не мог - скафандр тяжел, хотя, к сожалению, не настолько, чтобы подошвы надежно припечатывались ко дну. При каждом шаге Павлыш терял равновесие, его тянуло кверху, и, как назло, не попадалось под башмаками никакого камня, чтобы взять в руку.

Фосфоресцирующая живность прыскала в стороны от неуклюжего человека. Под водой было совсем темно, и Павлыш включил фонарь, чтобы не сбиться с пути. Справа был песчаный откос, уходивший вверх к краю дельты, слева дно опускалось ступеньками. Течение речки ощущалось здесь явственно - вода давила в бок, гнала в глубину, и видно было, как по дну передвигались струйки песка, уносимые течением.

Спустившись еще глубже, Павлыш попал в джунгли водорослей, мягких и податливых. Никто не мешал Павлышу идти по дну моря, никто не встретился ему, но это не вселяло спокойствия, потому что Павлыш не мог отделаться от ощущения, что за ним следят, пытаются угадать, насколько он силен и опасен.

…Морда глядела на него из водорослей единственным узким глазом. Свет шлемового фонаря отразился в глазу, и глаз еще более сузился, силясь, видно, разобрать, что же скрывается за пятном света.

Павлыш замер и от резкой остановки потерял равновесие, течение подхватило его, приподняло и повалило вперед, к морде. Павлыш взмахнул руками, чтобы удержаться на месте, и задрал голову, опасаясь потерять морду из луча света. Он был беспомощен и даже не мог достать пистолета, так как для этого сначала надо было вернуть руки к телу.

Глаз закрылся, но вместо него появился разинутый рот - пасть, усеянная иглами. Павлыш отлично мог бы уместиться в пасти, и воображение мгновенно достроило к морде соответствующее тело и хвост с шипами на конце. Морда закрыла рот и вновь открыла глаз. Чудовище, возможно, было удивлено странным поведением пришельца - чуть касаясь конечностями дна, пришелец поводил в воде руками, качался, поворачивался и при этом приближался к морде.

Чудовище не выдержало жуткого зрелища. Чудовище, видно, решило, что Павлыш хочет его съесть. Морда вдруг развернулась и бросилась наутек. У морды не было тела, не было хвоста с шипами - лишь нечто вроде скошенного затылка, снабженного плавниками.

Стебли водорослей завертелись в водовороте, поднятом мордой.

Павлыш наконец встал на ноги. Перед тем как продолжить путь, он постоял с минуту, отдышался, достал пистолет и решил не выпускать его из руки, пока не выберется наружу.

И через несколько шагов обнаружил, что был прав, приняв такую меру предосторожности. Хотя спасло его не это - а та самая морда, которая, убегая от него, первой попала в ловушку.

Паутина, вернее не паутина, а ловушка, напоминающая чем-то паутину, почти невидимая среди водорослей, была слабо натянута и колебалась вместе с растениями, окружавшими ее. Испуганная морда без туловища влетела в нее с размаху, оказалась в зеленом мешке, мгновенно скрывшем ее, опутавшем зелеными стеблями. И теперь билась в мешке, а по поверхности его, шустро перебирая лапками, сбегались многоножки с тяжелыми светящимися жвалами и впивались в морду, рвали ее, не обращая внимания на яркий луч фонаря, и вода мутнела от крови, и движения жертвы становились все более вялыми, судорожными.

Павлыш стоял, смотрел на гибель морды, и им овладела нерешительность - воображение немедленно населило подводные джунгли сотнями зеленых мешков, и казалось, первый же шаг приведет в ловушку. И когда Павлыш все-таки двинулся, он пошел назад, по уже пройденному, известному пути, потом, выбравшись из водорослей, спустился глубже, чтобы обойти джунгли по краю: у многоножек были сильные и острые жвала - скафандр не приспособлен для защиты от таких хищников.

В глубине мешало идти течение. Оно было подобно сильному ветру. Павлыш все-таки разыскал длинный, похожий на обломанный палец камень и взял его в свободную руку, чтобы не всплывать при каждом шаге. Стена водорослей покачивалась совсем рядом, и Павлышу показалось, что в одном месте, в прогалине между растениями, он увидел еще одну паутину, у основания которой дежурили многоножки. А может быть, показалось.

Павлыш взглянул на циферблат. Уже прошло два часа с тех пор, как он покинул корабль, прогулка затянулась. Заросли поредели - видно, им лучше жилось в том месте, где пресная вода реки смешивалась с морской. Значит, можно понемногу забирать к берегу. Скоро путешествие по морскому дну закончится. Павлыш начал взбираться по пологим ступенькам вверх и, закинув голову, увидел, что над головой сквозь тонкий слой воды видны звезды и полоски пены на верхушках волн.

И тут его сильно ударили в спину. Он качнулся вперед, ударился лбом о забрало и попытался обернуться - злость брала, как медленно приходилось поворачиваться, чтобы встретить лицом следующий удар.

Сзади никого не было.

Павлыш постоял с минуту, вглядываясь в темноту, поводя фонарем, и снова почувствовал удар в спину. Словно некто быстрый и веселый заигрывал с ним.

– Ах, так, - проговорил Павлыш. - Как хотите. Я пошел на берег.

Он снова совершил полуоборот вокруг своей оси, но тут же резко обернулся и столкнулся нос к носу с тупорылым существом, подобным громадному червю. Существо, увидев, что обнаружено, мгновенно взвилось вверх, выскочило, подняв столб брызг, из воды и исчезло.

– Так и не познакомились, - кинул ему вслед Павлыш. - Хоть вы крайне милы.

Он сделал еще шаг и почувствовал, что вода расступилась. Павлыш стоял по горло в воде. Берег был пуст и уходил вдаль, к огоньку (его Павлыш увидел сразу) ровной полосой. Река шумела сзади, бессильная остановить его. Павлыш уронил камень, выключил фонарь и поднял ногу, чтобы выйти из воды. И тут же кто-то его схватил за другую ногу и сильно рванул вглубь.

Вода взбурлила. Павлыш потерял ориентировку и понимал только, что его тащат вглубь, чего ему никак не хотелось. Он старался выдернуть ногу, включить фонарь, выстрелить в того, кто тащит его, - все это одновременно.

Наконец фонарь вспыхнул, но в замутненной воде Павлыш никак не мог разглядеть своего врага, и тогда он, достав все-таки пистолет, выстрелил в ту сторону. Луч пистолета был ослепительно ярок, хватка ослабла, Павлыш сел на дно и понял, что его старался увлечь вглубь игривый червь. Теперь же он извивался, рассеченный лучом надвое. Павлыш пожалел червя и подумал, что тому просто не хотелось расставаться с человеком, к которому он почувствовал симпатию. Вот и вел познакомиться с семьей - ведь не знал же, бедняга, за какую конечность люди водят друг друга в гости.

Павлыш уже хотел было выходить на берег, как из глубины выскочила стая узких, похожих на веретено рыб, привлеченных, видно, запахом крови червя. Веретена раздваивались, словно щипцы, впивались в червя, их было много, очень много, и зрелище схватки половинок червя с хищниками было настолько страшно, буйно, первобытно, что Павлыш не мог оторваться от него. Стоял и смотрел. И лишь когда одно из веретен метнулось к нему, проверяя, кто светится так ярко, Павлыш понял, что задерживаться никак не следует, и поспешил к берегу, выключив фонарь и надеясь, что червяк - более аппетитная пища, чем его скафандр.

К сожалению, веретено думало иначе. Оно впилось в бок и рвало ткань, как злая собака. Павлышу пришлось разрезать хищника лучом. Тут же, будто услышав крик о помощи, несколько веретен покинули червя и бросились вдогонку за Павлышом. Павлыш отступал к берегу, разя лучом по ловким, быстрым телам хищников, но казалось, что на место погибшего тут же приплывает другой, да еще двое или трое принимаются пожирать разрезанного лучом собрата. Раза два хищники добирались до скафандра, но ткань не поддавалась зубам, и они продолжали дергать и клевать скафандр, будто его упрямство прибавляло им силы.

Одному из хищников удалось все-таки прокусить скафандр. И ногу. Павлыш, рыча от боли, чувствуя, как вода через отверстие льется в скафандр и смешивается с кровью, как все новые и новые веретена впиваются в ноги, с отчаянием рвался к берегу, полосуя по воде слабеющим лучом, и вода кипела вокруг, и фейерверком разлетались искры и клубы пара.

Павлыш выбрался на песок, вытащил вцепившихся бульдожьей хваткой хищников - вернее, части их, ибо все они были мертвы, разрезаны лучом. Павлыш присел на песок и отдирал их от скафандра. Одна из штанин по колено была полна воды, и, освободившись от веретен, раскидав их головы по песку (сразу из кустов прилетели членистые твари и засуетились, замельтешили лапками, благодаря за угощение), Павлыш обхватил щиколотку двумя руками, провел ими по ноге, чтобы вода вылилась из скафандра через дырку.

В месте разрыва ногу саднило - зубы веретен вонзились в икру, - но остановить кровь было нечем. Павлыш совершил непростительную для врача ошибку - не взял с собой даже пластыря.

– Гнать надо таких, - сказал Павлыш себе. - Ожидал провести приятный вечерок. Совершить прогулку под луной.

Он почувствовал, что страшно устал, что хочет лечь и никуда больше не ходить. И даже не возвращаться к кораблю, потому что идти надо снова по морскому дну, а такие путешествия можно совершать только раз в жизни. Просто закопайся в песок и спи, подсказывало усталое тело. Никто тебя не тронет. Отдохнешь часок-другой и потом пойдешь дальше. Немного мутило, и было трудно дышать.

Конечно же, понял Павлыш. Сквозь дыру идет здешний воздух. Вот неудача. Павлыш отмотал кусок шнура, висевшего аксельбантом через плечо, - захватил на случай, если понадобится веревка, отрезал лучом пистолета кусок с полметра и наложил пониже колена жгут. Это было не очень разумно - нога затечет и идти будет труднее, - но на смеси своего и местного воздуха тоже долго не протянешь.

Отрезав шнур, Павлыш заметил, что пистолет дает совсем слабый луч: то ли слишком часто стрелял, то ли энергия утекла раньше, еще на корабле. Павлыш спрятал пистолет. Оставался нож, но вряд ли его можно считать надежным оружием.

Затем Павлыш сделал еще одно неприятное открытие - в битве на дне каким-то образом раскрылся ранец и запасы пищи достались рыбам. На дне ранца обнаружился лишь тюбик с соком. И Павлыш выпил половину, тщательно закрутив крышку и спрятав остатки понадежнее.

Разумность требовала возвратиться на корабль. Может, удастся подзарядить пистолет и, главное, возобновить запасы воды, сменить скафандр. Дальше идти безрассудно. С каждым шагом возвращение становилось все более проблематичным, тем более неизвестно, что ждет впереди и что скрывается за огоньком. Может, это просто действующий вулкан?

Чтобы больше не рассуждать, Павлыш поднялся - нога болела - и быстро пошел по песку к огоньку, не оглядываясь назад.

Хотелось пить. Когда знаешь, что осталось на два глотка, всегда хочется пить. Чтобы отвлечься, Павлыш сконцентрировал внимание на боли в ноге, хоть, впрочем, уже шагов через двести не надо было делать это специально - нога онемела и ныла, словно зуб. Еще не хватало, чтобы они были ядовитыми, подумал Павлыш. И что стоило сразу побежать к берегу, как только их увидел. А ведь стоял и смотрел, потеряв целую минуту.

Упрямства хватило еще на полкилометра. Потом пришлось присесть и распустить шнур, усилить приток кислорода, чтобы не стало дурно. Но все равно было дурно. «Пожалуй, я потерял много крови», - думал Павлыш.

Он снова затянул шнур - все равно отдых не помог, лишь кислород зазря уходил в небо - и доковылял до кустов. Кусты изменились, они были здесь выше, не такие колючие, больше похожи на деревья. Даже удалось высмотреть себе палку, и Павлыш сначала хотел срезать ее ножом, но руки не слушались, пришлось опять достать пистолет и отпилить ее лучом.

Дальше Павлыш шел, опираясь на палку и подтягивая больную ногу, и был он, наверно, похож на умирающего путника в пустыне или на полярного исследователя давних времен, из последних сил стремящегося к полюсу. И если за полярным путешественником положено бежать верному псу, то и у Павлыша были спутники, не столь приятные, как псы, но верные - несколько тварей прыгали по песку, взлетали, поднимались над головой и вновь опускались на песок. Они были неназойливы, даже вежливы. Но им очень хотелось, чтобы двуногое существо скорее упало и подохло.

А когда-нибудь здесь будут жить люди, думал Павлыш. Построят дома и дороги, может быть, назовут какую-нибудь из улиц именем «Компаса». Длинными вечерами станут приходить на берег моря по тропинкам, проложенным в кустарнике, любоваться полосатым солнцем, зеленой водой, и прирученные твари будут присматривать за детьми или восседать на хозяйских плечах. Люди ведь быстро умудряются ставить все с ног на голову. Может быть, даже начнут собирать зеленую паутину с водорослей и изготовлять из нее изящные шали, вечные, переливчатые, легкие. А пока он, Павлыш, ковыляет по песку и его преследуют совершенно неприрученные твари, не ведающие, что человек - царь природы, они полагают, что он всего-навсего потенциальная падаль. Совершенно один…

Но кто зажег огонек? Кто ждет путника за отворенными ставнями? Приветлив ли? Удивится? Встретит выстрелом, испугавшись незнакомца? Ведь если разумные существа появились здесь сравнительно недавно, то они могут оказаться недостаточно разумными, чтобы спешить на помощь каким-то космонавтам.

Но главное - дойти. Неважно сейчас, враг там ждет или друг, вулкан это или светящийся куст. Если начать рассуждения, дать сомнениям одолеть тебя, силы кончатся. Упадешь и доставишь незаслуженную радость членистым тварям.

А огонек между тем приблизился… Берег довольно круто загибался к мысу, в конце которого - невероятно далеко, но куда ближе, чем раньше, - горел огонек. Кусты отступили от берега, разорванные невысокой скалистой грядой, хребтом мыса. Включив на минуту фонарь, Павлыш разглядел поблескивающие черные скалы, однообразно зубчатые, как старая крепостная стена. Потом пришлось фонарь выключить снова - твари самоотверженно бросались на него, и, если раньше их удары казались легкими, теперь каждое столкновение отзывалось вспышкой боли, доползшей уже к бедру, и приступом тошноты.

Стало еще темнее: облака превратились в сплошную пелену и принесли дождик - частый, мелкий, стекавший по забралу ветвистыми струйками. Павлышу вдруг захотелось, чтобы дождь охладил лицо - он ведь должен быть свежим, живым… Павлыш поднял забрало шлема и наклонил голову вперед. Капли, падавшие на лоб, были теплыми, и удивительно - дождь пах, он нес странные, дурманящие запахи земли, скрывающейся за кустами, запахи дремучих лесов, сочных степей, громадных, распластанных по земле хищных цветов, ущелий, наполненных лавой, ледников, поросших голубыми лишайниками, гниющих пней, из которых ночами вылетают разноцветные искры…

Отчаянным усилием, теряя уже сознание, одурманенный видениями, которые принес теплый дождь, Павлыш опустил забрало. Пришлось сесть на песок и гнать видения. Дышать глубоко и ровно и бороться с неодолимым желанием заснуть и забыться. И Павлыш старался разозлиться. Он ругал себя, смеялся над собой, издевался, он кричал что-то обидное тварям, рассевшимся в кружок на песке, терпеливым тварям…

Потом он снова шел. И ему казалось, что за ним следует слон. Большой белый слон с упругим хоботом и вислыми ушами. Слон топал по песку и подгонял Павлыша. Слон был видением. Твари тоже были видением. Огонек был видением. Ничего в самом деле не существовало - только песок и вода. Вода была зеленая и добрая. В ней мягко лежать. Она понесет обратно, к кораблю, положит у люка, и Глеб Бауэр, сам, своей волей вышедший из анабиоза, подойдет, возьмет Павлыша на руки, отнесет в каюту и скажет: ты молодец, Слава, ты далеко ушел.

Потом было просветление. Боль. Сизое небо. Жесткий песок. Скалы, нависшие над узкой песчаной полоской, скрывающие огонек. И тогда, борясь с болью и благодаря ее за то, что вернула разум, Павлыш прислонился к скале, достал тюбик с соком, допил его. И стало еще муторней, но голова просветлела. И Павлыш заспешил вперед, боясь снова потерять сознание, сойти с ума, поверить в ласковость волн и покой.

Но слон все шел и шел сзади. Он остался от видений. И шаги его были реальны, тяжелы, казалось, что песок вздрагивает и прогибается под ним.

Беспокоило отсутствие огонька. Вдруг пройдешь мимо, но нет никаких сил повернуть, взобраться на скалу, осмотреться. Павлыш не был в состоянии сообразить, сколько времени прошло с тех пор, как он свернул на мыс. Провалы в сознании могли быть мгновенными, а могли продолжаться долго.

А слон совсем близко. Дышит в спину. Павлышу всего-то нужно - повернуть голову, и видение исчезнет. Но никак не мог заставить себя это сделать. Он устал не только физически. Устало все: и разум, и воображение, и чувства, - мозг отказывался впитывать новые образы, реагировать на них, пугаться или игнорировать. Было, в общем, все равно - идет ли сзади слон или он плод воображения, остаток бреда.

И все-таки Павлыш оглянулся. Он надеялся, что никого там нет, кроме тварей.

Но слон был. Нет, не слон, никакой не слон. Просто аморфная громада непонятным образом покачивалась сзади, соизмеряя движение со скоростью человека, даже припадая на одну сторону, будто приволакивая ногу. У нее не было ни глаз, ни хобота. Только в самых неожиданных местах вдруг вспучивалась светлая оболочка, образуя короткие щупальца.

Павлыш включил фонарь. И тут же пропала боль: пришла злость, которую так безуспешно старался вызвать в себе Павлыш. Ведь несколько десятков метров, несколько шагов осталось до цели, до огонька. Так нельзя. Это нечестно. Это просто нечестно со стороны планеты.

Громада не отступила. Лишь в том месте, куда уперся луч фонаря, образовалась впадина, словно свет ощутимо давил на оболочку. Павлыш провел лучом по телу громады, и та с неожиданной легкостью ушла из-под луча, разделившись на две формы, став похожей на песочные часы.

Павлыш выхватил пистолет, нажал гашетку, но луч пистолета протянулся тонкой полоской, нежаркой и нестрашной, и оборвался у громады. Павлыш выкинул пистолет. Он был тяжел, он оттягивал руку и был совершенно не нужен.

Павлыш и громада стояли друг перед другом. Павлыш выключил фонарь. Громада расширилась в середине и снова стала кулем картошки размером с избу. Одна из тварей неосторожно подлетела близко к громаде, и вытянувшиеся из оболочки щупальца подхватили ее и упрятали в тело. И нет твари.

– К черту! - сказал Павлыш, и громада качнулась, услышав голос. - Я все равно дойду.

Он повернулся к громаде спиной, потому что ничего иного не оставалось. И пошел. Дождь слишком громко стучал по шлему, и звенело в ушах. Но надо было идти и не оборачиваться.

Громада была ближе. Он чувствовал это и не оглядывался.

Скалы расступились. Мыс кончался. Одна скала, выше других, с плоской вершиной, стояла на самой оконечности мыса. И на ней горел огонек. Не огонек - ослепительно яркий фонарь. Фонарь находился на столбе. Вокруг фонаря вертелись твари, и земля возле столба была усеяна их трупами. До площадки, на которой горел фонарь, было рукой подать. Черный кубик, метра в два высотой, умещался на этой площадке рядом с фонарем. Там, верно, находилась силовая установка, питающая фонарь. И все.

Не было ни домика с открытыми окнами, ни пещеры, в которой горел огонь, не было даже действующего вулкана. Был автоматический маяк, установленный кем-то, кто живет далеко и вряд ли наведывается сюда.

И путешествие потеряло смысл. Павлыш вполз на скалу - с одной стороны она была пологой. Но этот последний отрезок пути отнял все силы - да их и неоткуда было брать: ты можешь пройти почти все и вынести почти все, если впереди есть цель. А если ее нет…

Громада тоже ползла на скалу - чуть быстрее, чем Павлыш. Когда он дотронулся наконец до столба, металлического, блестящего под дождем, гладкого, громада выпустила щупальца.

Павлыш выхватил нож, полоснул им по первому из взобравшихся на площадку щупальцев, оно сразу исчезло, спряталось, но на место его взобралось новое. Павлыш помогал себе лучом фонаря, заставлявшим щупальца замирать, но их было много, и уже со всех сторон они лезли на маленькую площадку, поднимаясь над краем, как лепестки хризантемы.

Павлыш отступил к черному кубу энергоблока. В нем виднелся люк. Люк был заперт, и Павлыш шарил по гладкой поверхности, надеясь отыскать кнопку или ручку, и не смел повернуться к кубу лицом, потому что надо было полосовать ножом по упрямым лепесткам хризантемы, мотать головой, задерживая их лучом. А лепестки, загибаясь, сползали к центру, к ногам Павлыша. Люк открылся внезапно, и Павлыш, падая внутрь, потерял сознание.

***

Павлыш открыл глаза. Ровно горел свет.

Он лежал в неудобной позе, упираясь головой в угол куба.

Павлыш приподнялся на локте. За открытым люком поблескивали капли дождя, освещенные лучами маяка, и капли чуть вздрагивали на лету, как вздрагивает все, если смотреть сквозь силовую защиту.

Павлыш сел. Огляделся. Голова болела так, что хотелось отвинтить ее и пожить хоть немного без головы. Ноги не было. Вернее, Павлыш ее не чувствовал. Черный снаружи, куб изнутри оказался светлым, белым и оттого выглядел больше размером. Во всю боковую стену тянулся пульт. И над ним была небольшая картина, обычная стереокартинка, которые посылают люди друг другу на Новый год: березовая роща, солнечные блики по листьям, мягкая трава и облака на очень голубом небе. Космонавты вдалеке от Земли становятся сентиментальными. И если где-то в пути, на Сатурне ли, на Марсе, их догонит почта, они хранят эти открытки. И вешают их на стены кают.

Все остальное было понятно и просто: пульт дальней связи, запасной скафандр на случай, если потерпевший бедствие космонавт доберется до автоматического маяка, оставленного разведчиками на безлюдной планете, шкафчик с водой, лекарствами, едой, оружие, переносной энергоблок…

Когда-то давно люди в тайге, уходя из затерянной в глуши избушки, оставляли в ней запас соли, спички, патроны - они могли пригодиться заблудившемуся путнику. И эти радиомаяки по традиции так и звались избушками. Неизвестно, кто и когда придумал это название, - привилось.

Шуршали приборы - и в Центр непрерывно шла информация о температуре воздуха, влажности, сейсмике планеты. Планета, по сути, еще была не открыта. Но избушка стояла. И ждала человека. И даже прикрыла его силовым полем, когда настигал преследователь, и даже открыла ему дверь, потому что могла отличить человека от любого другого существа.

Сначала Павлыш забрался в аптечку, разыскал антисептик, тонизирующие таблетки, стащил с себя скафандр, сочувственно покачал головой, увидев, во что превратилась нога. К нему вернулось чувство юмора, и он даже пожалел, что в избушке нет камеры, чтобы запечатлеть это сизое бревно, столь недавно бывшее ногой судового врача Павлыша. Потом потратил несколько минут, стараясь вернуть себе подобие человеческого вида.

Затем проковылял к пульту связи, переключив рацию на ручное управление, и отбил SOS по космическим каналам. Вне очереди. И знал, слышал, как замирает связь в Галактике, как прерывают работу станции планет и кораблей, как прислушиваются радисты к слабым, далеким призывам, как в Космическом центре загораются сигналы тревоги и антенны вертятся, настраиваясь на избушку номер такой-то, и вот неизвестный еще Павлышу корабль, находящийся в секторе 12, получает приказ срочно изменить курс…

Когда пришло подтверждение связи, Павлыш даже узнал название спасательного корабля. И будет он здесь через неделю. Или чуть-чуть раньше.

А потом Павлыш спал. Он спал часов шесть и проснулся от ощущения неловкости, необходимости что-то предпринять, сделать, куда-то спешить. И понял, что дальше сидеть и отдыхать в этом уютном кубике никак нельзя. Просто неприлично. Особенно когда нога почти прошла (хоть и побаливает), а в карманах запасного скафандра умещаются сразу два пистолета.

И Павлыш сообщил в Центр, что возвращается на корабль. Там ответили: «Добро», потому что не знали, что до корабля десять километров пешком, - да и что десять километров для диспетчера Центра, мерявшего расстояния только парсеками?

Павлыш вышел из избушки. Было совсем темно. Сумерки кончились. Твари бились, как мотыльки, о стекла маяка.

Павлыш представил, как противно ему будет лезть в воду, когда будет он обходить предательскую речку, поморщился, подумав, что слон может придти не один, а с товарищами. Но, в конце концов, все это были пустяки. Спасательный корабль в любом случае через неделю или чуть-чуть раньше приземлится на берегу.

И Павлыш, прихрамывая, пошел по плотному песку, у самой зеленой воды. Волны приносили на гребнях светлую фосфоресцирующую пену и старались лизнуть башмаки. И шел мелкий дождь, несущий видения о лесах, степях и хищных цветах.

 

Глава 2. Желтая стрела

Жало выбрался наконец на ровную площадку, прислонил к скале копье и присел на корточки. Он устал. Если воины Старшего заметили, что его нет в деревне, они уже бегут вдогонку, пригнувшись, касаясь земли наконечниками копий, чтобы не упустить след.

С площадки не видно пещер и Цветочной поляны. Осыпь у ледника пуста, и лишь две большие мухи дерутся над камнями, не могут поделить какого-то зверька. Их крылья отражают синь ледникового обрыва. Если погоня близка, то воины должны пройти по осыпи. Другого пути нет. Они будут осторожны, потому что знают, как ловок Жало со своей пращой.

Солнце уже согнало ночной иней со скал. Длинные сизые облака уползали к Синим горам. Колючие заросли раскрыли навстречу солнцу узкие листья. Там, в тени, прячется Белая смерть, которая стережет долину. Мимо зарослей не пробраться. И никто не знает, где на скале нарисована желтая стрела. О ней рассказал перед смертью Немой Ураган.

Немой Ураган знал, что утром за ним придут воины Старшего. Боги не оставят его жить. Он нарушил закон и пытался уйти из долины к морю, где пасутся стада долгоногов и бродят дикие люди. Море - бесконечная зеленая вода. Ураган разводил руками, чтобы показать, как много воды. Ураган до самой смерти так и не научился хорошо говорить. Он помогал себе руками, но только Жало и Речка понимали его. Он всегда хотел уйти из долины, и Старший однажды пытался убить его, но боги не согласились, не дали знака. Боги бывают милостивы, но когда Урагана, изуродованного Белой смертью, нашли на Цветочной поляне, Старший ушел в храм. Это было ночью, и Ураган успел рассказать Жало о желтой стреле в скалах. А утром Старший вернулся из храма, где молился всю ночь. И сказал, что боги берут Урагана к себе. Ураган не мог идти. Воины принесли его к храму. И там Ураган перестал жить.

Белая смерть стерегла выход из долины. Те охотники, кто не успевал придти в деревню до темноты, редко возвращались обратно. Ночью Белая смерть подходила к самой деревне и топталась у возделанных полей. Старший говорил, что она стережет поля от ночных мух и долгоногов. Ночью нельзя было выходить из пещер и хижин.

Жало дождался рассвета и ушел, когда небо стало серым. С рассветом Белая смерть прячется в заросли за Цветочной поляной. Если подняться по скалам, следуя за желтой стрелой, то можно выйти из долины. Там страна Диких. И море.

Погони не было. Жало подобрал копье и начал спускаться по склону, поросшему редкими деревьями. Иглы деревьев были опутаны розовой паутиной. Паутину таскали за собой многоножки, накрывая ею цветы, и, не опасаясь мух, высасывали сок. Со склона заросли кустов, в которых таилась Белая смерть, казались ровными, как болото. Когда налетал ветер, по кустам проходили серебряные волны - листья переворачивались обратной стороной. Внутри была тайна. Лишь большие мухи и Звери, Живущие в Темноте, знали путь сквозь колючки. Раньше, рассказывали охотники, жители деревни поджигали кустарник, и сонные, перепуганные твари выскакивали на солнце. Тогда было много мяса. С тех пор как в кустах поселилась Белая смерть, охотники обходили их стороной.

Жало был еще молод, и охотники не брали его с собой. Он рыхлил суком землю, в которую женщины кидали семена. Так велели боги. Через одну зиму Жало станет настоящим мужчиной. Тогда боги, может быть, разрешат ему стать охотником. А Старший выберет ему жену. Жало лучше всех в деревне умел метать камни из пращи и попадать копьем с двадцати шагов в шкуру долгонога. Но шкура была старая. Долгоноги редко приходили в долину. Старший сказал: если боги решат, что Жало будет охотником, он даст ему хорошую жену. Может быть, даже свою дочь. Это была большая честь, но Жало не хотел жениться на Светлой Заре. Он хотел увидеть море - большое, как небо, зеленое и глубокое, о котором рассказал Ураган.

Мухи, заметив Жало, перелетели с осыпи и завертелись над головой. Жало кинул в них камнем, чтобы отпугнуть. Воины Старшего увидят, где вьются мухи, и поймут, что здесь человек.

Скоро будет поворот к Мокрой скале. Жало остановился и прислушался. Сзади покатился камень. Кто-то шел по его следам. Жало бросился в тень дерева, и многоножки, сматывая паутинные мешочки, спрятались в глубь ветвей. Жало положил в пращу круглый камень и поднял руку. Из-за скалы вышла девушка и остановилась в нерешительности. Солнце светило ей в спину, но Жало сразу догадался, что это Речка. Он опустил руку.

– Жало, - позвала Речка. - Ты здесь?

Жало еще глубже отошел в тень и принюхался - не идут ли за девушкой воины. Но запах был только один. Тогда он, подождав, пока Речка поравняется с деревом, прыгнул на нее сзади и схватил за волосы. Речка извивалась в его руках, кусалась и царапалась. Жало удерживал ее за плечи, смеялся и повторял:

– Разве так ходят по долине, глупая? Тебя сожрет любая тварь.

– Я знала, что ты здесь, - сказала Речка, высвободившись из его рук. - Я шла по следам. Здесь нет никого, кроме тебя.

– Я оставил след?

– До ручья. Потом ты шел по ручью и вышел у крутого камня. Но я знала, куда ты идешь. Ты идешь к перевалу. Я нашла твой след на Цветочной поляне. Не бойся. Солнце поднялось высоко, и наши следы унесет ветер.

– Ты зачем пришла? - спросил Жало, прислонясь спиной к стволу дерева. Многоножки проторили дорогу по его голой груди и, пофыркивая, тащили в норы розовые мешочки с нектаром.

Речка протянула руку, набрала горсть многоножек и принялась отрывать мешочки со сладким нектаром. Она ела сама и угостила Жало.

– Я спросила у матери, - произнесла Речка. - Ты еще спал. Ночью. Я спросила, будешь ли ты работать в поле. Она сказала, что ты с утра пойдешь к ручью, за рыбой. Ты обманул мать, но я догадалась. Возьми меня с собой.

– Нельзя, - ответил Жало. - Там Белая смерть.

– Я все равно уйду из деревни. Старший сказал, что после одной ночи отдаст меня в жены Скале. У Скалы уже три жены. Он страшный.

– Скала - великий охотник, - проговорил Жало.

– Я не хочу быть женой Скалы. Возьми меня с собой.

– Я иду по дороге Немого Урагана. Я иду один. Никто еще не прошел этой дорогой.

– Немой Ураган был моим отцом.

– Ты женщина. Ты слабая. Ты не умеешь метать копье.

– Я буду твоей женой.

Жало ничего не ответил. Он хотел, чтобы Речка стала его женой. Но Старший сказал - нельзя. Немой Ураган овдовел и взял в жены мать Жало, когда его отец не вернулся ночью с охоты. Хоть у Жало и Речки были разные отцы и матери, их считали братом и сестрой. Старший сказал, что отдаст Речку Скале. Жало был зол на Старшего, но не сказал тогда ничего. Потому что нельзя идти против воли богов.

– Ты не боишься богов? - спросил Жало.

– Но мы с тобой уйдем из долины. За перевалом другие боги. Так говорил отец.

– Если Белая смерть возьмет меня, Старший прикажет тебя убить.

– Я не боюсь. Я - дочь Немого Урагана. - Речка села на землю и вытянула ноги. - Я три часа бежала по твоим следам, - сказала она. - И нашла тебя. Я могу стать охотником.

Жало рассмеялся.

– Женщины кидают в землю зерна и варят мясо. Охотники - мужчины.

– Ты сам копаешь землю, - напомнила Речка.

Она погладила его ногу. Жало посмотрел сверху вниз. Волосы девушки, сбритые в храме в день совершеннолетия, уже отросли до плеч. У нее была высокая грудь, веселые глаза и крепкие, красиво татуированные руки.

– Я хотел взять тебя в жены. Но нельзя нарушать волю богов.

– За перевалом другие боги. Наши боги туда не ходят!

– Погоди. - Жало подтянулся на суке дерева, вспрыгнул на него, чтобы сверху посмотреть на тропу. - Ты так громко говоришь, что воины услышат тебя.

– Они еще спят. Дверь в их дом закрыта.

– Старший все слышит. Он никогда не спит. Помнишь, как мы с тобой украли ногу подземного зверя? И спрятались в маленькой пещере. Никто нас не видел.

– Толстый Жук нас видел. Он рассказал Старшему.

– Нет, Толстый Жук не знал, где наша пещера. А Старший пришел туда. - Жало переступил с ноги на ногу, и многоножки посыпались на землю.

– А потом, - засмеялась Речка, - он вел нас по деревне, останавливался у каждого дома, вызывал всех на улицу и говорил: «Эти дети украли мясо».

– «Они украли мясо, которого мало».

– Правильно. «Они украли мясо, которого так мало». И бил нас палкой. Но ты не плакал.

– Я не плакал. А он сказал, что мы теперь не увидим мяса до самого лета. Так велят боги. И будем работать в поле с утра до ночи. А мне хотелось мяса.

– Но отец давал нам мяса, разве ты забыл? Он давал нам от своей доли. Он объяснял, что не хочет, чтобы мы умерли с голоду.

Речка поднялась на ноги, потянулась, подобрала с земли копье Жало и спросила:

– Мы пойдем к перевалу? Или ты забыл?

Жало спрыгнул с сука. Он обиделся. Речка не должна была напоминать мужчине, что ему следует делать. Но она была права. Что толку сидеть на суку и болтать ногами.

Утро кончилось. Тени стали короче, и ветер стих. От темной массы кустов поднимался легкий пар - растения отдавали воду, накопленную за длинную ночь. Запахи земли, животных, растений стали гуще, многочисленнее, и следы, оставленные зверьми и людьми, пропадали в испарениях долины. Лучшие часы охоты - от рассвета до жары - прошли. Жало потянул легонько Речку за кольцо в носу.

– Будь покорна, жена, - сказал он слова, которые можно было произносить лишь Старшему.

– Пусти, мне больно.

Они шли вдоль кустарника, но ни разу не ступили в его тень. Жало вспугнул красную змею, метнул в нее камнем из пращи, змея взвизгнула, завертелась в траве и рассыпалась на десяток змеенышей. Между кустарниками и скалами оставался узкий проход, пропадающий шагов через сто. Но Жало смело шел вперед. Так велел Ураган. Речка ступала ему вслед и дышала в затылок. Иногда она протягивала вперед руку и касалась пальцами спины юноши. Жало дергал плечом, сбрасывал руку. Ему тоже было страшно. Если из кустов кто-нибудь выскочит, бежать некуда. Три шага - и скала.

Потом осталось два шага. Потом настал момент, когда можно было развести руками и правая упрется в иглы кустарника, а левая коснется холодной мокрой скалы. По скале стекали тонкие струйки воды, и брызги попадали на кожу. Здесь было холоднее, чем у деревьев. Жало замер. Впереди, в нескольких шагах, кустарник сливался со скалой, прижимался к ней.

– Здесь, - сказал Жало тихо, чтобы не разбудить тварей, спящих в кустах.

– Дороги нет, - шепнула Речка. - Ты не ошибся?

– Ураган сказал: «Где кусты и скала станут вместе, беги вперед».

– Никто еще не ходил здесь.

– Твой отец ходил. Он был великий охотник.

Жало ткнул копьем в кусты. Ветка шевельнулась, словно живая, и подобрала иглы. Жало отвел копьем ветку от скалы и шагнул вперед. Речка держалась за его набедренную повязку. Жало копьем отодвигал ветки и протискивался между ними и скалой. Ветви смыкались сзади, стало темнее, и кто-то зашевелился совсем рядом.

Речка вскрикнула от испуга, Жало кинулся вперед, кусты хватали его крючками иголок, рвали кожу, и обеспокоенные обитатели темноты ворчали, пищали и шипели вслед.

Жало бежал, зажмурив глаза, и не он, а Речка первой поняла, что они ушли из долины. Кусты расступились, и беглецы оказались в широкой расщелине, дно которой устилали мелкие камни, а скалы по сторонам, темные, покрытые лишайником, сходились над головой.

Жало перевел дух. Речка сорвала пук травы и вытирала кровь с лица и груди. Жало поторопил ее.

– Если мы разбудили Белую смерть, она нас здесь легко догонит. Мы пойдем до желтой стрелы.

– Мне больно.

– Тогда оставайся. Или иди в деревню.

– Я не могу. Меня отдадут богам.

Жало не стал больше тратить время на разговоры с девушкой. Он быстро пошел вперед, не сводя глаз с левой скалы. На ней должна быть желтая стрела.

Речка плелась за спиной, всхлипывая, и ругала спутника.

Сзади раздался свист.

– Белая смерть! - крикнул Жало. - Мы разбудили ее. Не оборачивайся!

Речка все-таки оглянулась. Кусты шевелились, колыхались, будто старались выплюнуть что-то большое. Среди ветвей мелькали светлые пятна, и никак нельзя было разобрать ни формы, ни размеров Белой смерти.

Жало бежал впереди, и расщелина все не кончалась. Перед глазами маячил все тот же кусок неба и полосы облаков на нем. Вдруг скалы раздались в стороны, и беглецы оказались на краю обрыва. Обрыв уходил отвесно вниз к зеленому полю, посреди которого извивалась медленная река. Она терялась в тумане, за которым было море.

Заунывный свист и пощелкивание приближались. Белая смерть настигала их, и на этот раз обернулся Жало. У Белой смерти не было глаз, рта и ног. Она переливалась, как тесто, выпуская короткие отростки, тянула их к беглецам.

– Стрела! - крикнула Речка.

Небольшая желтая стрелка косо указывала вверх, на карниз, узкий и почти незаметный со дна расщелины.

Жало не стал тратить времени на разговоры. Он сгреб Речку в охапку и подсадил ее к карнизу. Речка вцепилась в камень, подтянулась и исчезла за скалой. И тут же протянула руку, чтобы помочь юноше взобраться. Жало оперся о копье, пальцы босых ног вцепились в шершавый камень. Речка, не выпуская руки, отступила дальше вдоль стены.

Один из белых отростков потянулся к карнизу. Жало ткнул в него копьем, и отросток сразу исчез.

Они стояли, прижавшись спинами к скале, и молчали. Они были первыми, кто встретил Белую смерть и остался в живых. Боги сжалились над ними.

Карниз постепенно расширялся и спускался вниз, к реке. Ветер, прилетевший с моря, упруго бил в лицо, будто боялся, что, ослабевшие после страшной встречи, они сорвутся с карниза и упадут вниз.

Они прошли немного по карнизу, а когда он расширился, присели. Жало протянул руки и показал Речке, как они дрожат.

– А у меня нет ног, - сказала Речка.

Туман рассеивался, и казалось, что небо, такое большое с высоты, загибается книзу, темнеет и по нему идут белые полоски. В небо вливалась река, разбившись на множество узких протоков.

– Море, - сказал Жало. - Ураган говорил, что море - сестра неба. Теперь нас никто не догонит.

Карниз вел к речной долине, к розовым сладким деревьям. Стадо долгоногов паслось около одного из них. Жало никогда не видел столько долгоногов сразу.

– Мясо, - проговорил он. - Много мяса.

Пощелкивание Белой смерти, словно дурной сон, возникло совсем рядом. Чудовище, распластавшись по стене, забралось на карниз и медленно ползло вперед. Жало пошел было ему навстречу, но Речка вцепилась ему в руку.

– Не смей! - кричала она. - Мы убежим от него. Белую смерть нельзя убить.

Жало отступил.

– Бежим!

Они бежали вниз, хватаясь за выступающие камни, перепрыгивая через трещины. Откуда-то взялись большие мухи. Их привлекал пот. Мухи вились над головами и старались остановить беглецов. Белая смерть отстала. Она струилась по карнизу, меняя форму. Она двигалась медленно, но упорно, потому что знала, что людям не убежать от нее. Белой смерти не нужен отдых. Она никогда не спит.

Карниз превратился в осыпь. Между обломками скал росли кустики и желтые свистящие цветы. Долгоноги заметили людей и бросились наутек, высоко подбрасывая толстые зады. С осыпи видна была скала, с которой они спустились. Она тянулась в обе стороны, от моря до синих гор, и расщелина, по которой вышли Жало с Речкой, казалась отсюда черной трещинкой - словно кто-то всадил в скалу острый нож. На середине скалы виднелось белое пятно. Пятно уверенно ползло вниз.

– Мы дойдем до реки, - сказал Жало, - и войдем в воду. Белая смерть не умеет плавать.

– Ты откуда знаешь?

– Так говорил Немой Ураган. Когда он был в другом племени, они спасались от ночных зверей тем, что входили в воду. Потом мы найдем то место, где можно перейти реку пешком. Ураган говорил, что такое место есть, но забыл, где оно. И придем в племя Урагана.

– Я не умею плавать.

– Я тоже. Никто в нашем племени не умеет плавать. Но мы ушли, и никто не смог нас поймать. Даже Белая смерть. Я - настоящий охотник. Я возьму тебя в жены и потом, с новым племенем, вернусь в деревню и убью Старшего.

– Ты настоящий охотник, Жало, - согласилась Речка. - Но пойдем скорее к воде. Смотри, Белая смерть уже близко.

Белая смерть, добравшись до широкой части карниза, поползла куда быстрее. По осыпи она покатилась, словно шар, выставляя вперед, чтобы удержаться, короткие толстые отростки.

Но беглецы не успели сделать и нескольких шагов к реке, как пришлось остановиться. Вдоль воды шли люди.

– Это охотники, - сказал Жало. - Поспешим к ним. Это охотники из племени Урагана. Я знаю знак племени. Они нас не тронут.

– Стой, - ответила Речка. - Ложись в траву, пока они нас не заметили. Ты видишь, какие у них копья?

Жало послушно нырнул в траву и осторожно выглянул из-за камня. У людей, шедших вдоль реки, копья были раздвоены на концах, чтобы рвать мясо и чтобы рана была глубокой и смертельной. Таким копьем трудно убить зверя. Даже долгоног может спастись от такого удара. Таким копьем охотятся только на человека. Это были воины Старшего.

Жало катался по земле, кусал свои руки, бил кулаками по камням. От ярости и страха он ничего не видел.

– Это духи! - кричал он. - Это духи воинов! Они не могли выйти из долины!

– Тише, - умоляла его Речка. - Тише, они услышат.

Но Жало уже вскочил во весь рост и кинулся навстречу воинам, потому что им овладело бешенство, в которое впадает всякий мужчина племени, если чувствует, что близка его смерть.

Речка попыталась остановить его. Она бежала, спотыкаясь, за Жало, кричала, плакала. А сзади, все ближе, все слышнее, раздавалось пощелкивание Белой смерти.

Воины увидели юношу. Они рассыпались полукругом, чтобы ему некуда было уйти, и ждали, пока он приблизится, чтобы бить наверняка. Один из них развернул небольшую сеть, связанную из стеблей голубого тростника. И Речка поняла, что они хотят взять Жало живьем. Это было еще хуже. Значит, они принесут его в жертву богам, как принесли в жертву Немого Урагана.

Захваченная зрелищем, Речка не заметила, как на нее упала тень, и лишь ожог отростка Белой смерти заставил ее прыгнуть вперед и закричать.

Крик ее донесся до бегущего юноши и остановил его. До охотников оставалось несколько десятков шагов.

Жало увидел, что Речка бежит к нему, а громада Белой смерти преследует ее по пятам и отростки чуть не касаются ее спины.

И что-то странное случилось с Жало. Он вдруг забыл о воинах. Безумие покинуло его. Голова стала ясной, и ноги налились силой. Он кинулся наперерез Речке, вдоль цепи воинов, так, чтобы пробежать перед ней. Это ему удалось. Жало схватил девушку за руку и потащил за собой. Воины замешкались от неожиданности, а Белая смерть не успела изменить направление и проскочила вперед.

Через минуту все изменилось. Воины поняли, что добыча может ускользнуть, и последовали за Жало, держась ближе к берегу, чтобы не натолкнуться на Белую смерть, а чудовище вобрало в себя отростки и покатилось вслед за беглецами. В конце концов кто-то из преследователей обязательно настиг бы беглецов, которые оказались между двух огней.

Белая смерть оказалась проворнее. Она догнала их у небольшого крутого пригорка, куда Жало втащил изнемогающую Речку. И тут же белый шар расплылся по траве, стал жидким и со всех сторон окружил собой пригорок. Белая жижа стала стягиваться кверху, и воины остановились в отдалении, глядя, как уменьшается зеленая площадка под ногами юноши и девушки, как беспорядочно и отчаянно Жало тычет копьем в отростки Белой смерти.

И в этот момент из-за большого дерева вышел еще один свидетель этой сцены. Он не принадлежал ни к одному из племен. Он был выше ростом и тоньше. У него была блестящая большая голова, перепончатый хобот, горб за спиной и странные блестящие одежды. Он поднял руку с блестящей короткой палкой, и из палки вылетела струя белого ослепляющего огня. Струя достигла белого кольца, и кольцо чернело, съеживалось, пряча щупальца. И этот человек или бог продолжал жечь Белую смерть, пока остатки ее, обгоревшие, мертвые, не сползли с пригорка и не рассыпались пеплом по траве.

Тогда Жало отпустил Речку, она упала на траву, а юноша встал на колени и закрыл ладонями глаза.

 

Глава 3. Пещеры

Тишина преследовала Павлыша до самого корабля. Казалось, с торжеством ночи все твари затаились в норах или залегли в беспробудный сон. Даже под водой ему никто не встретился. А может, до них донесся слух, что этот одинокий человек чувствует себя сильным, непобедимым и неуязвимым. А причиной тому не только новый скафандр, в котором можно не беспокоиться о нехватке кислорода или когтях морских жителей, но и сознание победы. А оттого недавнее путешествие к огоньку стало чем-то вроде воспоминания о миновавшей зубной боли, которую можно представить, но нельзя вернуть.

Но еще было беспокойство о корабле. Оно росло с каждым шагом, и треск ракушек под подошвами башмаков отсчитывал секунды, с каждой из которых явственней была картина, где неизвестное чудище спокойно разбирает доморощенную баррикаду, оставленную Павлышом у люка «Компаса».

Тишина казалась зловещей. Невысокие ленивые волны приподнимали головы над черной маслянистой поверхностью океана и искристой пленкой растекались по песку. Воспоминанием о длинном дне осталась лишь узкая зеленая полоса над горизонтом, но свет, позволяющий разглядеть ленту пляжа и стену кустов на дюнах, исходил не от догорающего заката и не от светящегося моря - из-за дюн поднялась медная луна и залила ночь отблеском далекого пожара.

Огонек остался далеко сзади. Он подмигивал равномерно и надежно. Он внушал уверенность в будущем. В отдаленном будущем, которое никак уже не зависело от Павлыша. Но от него зависела безопасность корабля в ближайшие дни, безопасность от случайностей, которыми столь богата эта планета.

Звезды отражались в лужицах, оставшихся после прилива, и светлая полоса пены отделяла песок от моря. Идти было легко. Слежавшийся песок пружинил под ногами.

Наконец черным провалом в звездном небе впереди обозначился «Компас». Павлыш включил на полную мощность шлемовый фонарь, и круглое пятно света уперлось в покореженный металл корпуса. Павлыш обошел груду деревяшек и обгорелых тварей - остатки неудачного костра. Казалось, что все это случилось очень давно, много лет назад: и первые вспышки маяка, и отчаянные попытки привлечь внимание жителей далекой избушки.

Хитрые затворы люка, придуманные Павлышом, были не тронуты. Никто не пытался проникнуть в корабль в отсутствие его сторожа.

Из шлюзовой камеры Павлыш включил аварийное освещение и воздушные насосы. Спасательный корабль придет через неделю, и можно позволить себе роскошь - жить со светом и без скафандра.

Павлыш задраил дверь в шлюзовую камеру и прислушался к свисту воздуха, который весело врывался в отсек, будто соскучился в темноте резервуаров. Можно было снять нагубник. Привычные запахи корабля, которые пережили крушение и которые останутся в корабле еще долго после того, как последний человек покинет его, окружили доктора, словно теплые кошки, радующиеся возвращению хозяина.

Душ не работал. Павлыш сбросил скафандр и вышел в коридор.

Плафоны в коридоре горели вполнакала, и, случись это месяц назад, Павлышу показалось бы здесь темно и неуютно, но после долгого путешествия в темноте коридор представился Павлышу сверкающим веселыми и яркими огнями. Все было в порядке. Сейчас откроется дверь и выйдет капитан. Он спросит: «Почему вас так долго не было, доктор?»

Но капитан не вышел. Капитан был мертв. Павлыш дошел до конца коридора и, перед тем как заглянуть в анабиозные камеры, обернулся, пытаясь вновь вызвать в себе приятный обман, ощущение, что ты не один.

Какой-то человек выглянул из-за угла и, заметив Павлыша, спрятался. Несколько секунд Павлыш продолжал оставаться в блаженном состоянии - он воспринял этого человека как продолжение игры в живой корабль. Но тут же сработала внутренняя система предупреждения. Павлыш, ты один на корабле. Здесь не может больше никого быть. Это галлюцинация.

– Это галлюцинация, - сказал вслух Павлыш, чтобы развеять видение.

Стереть память о нем. Надо держать себя в руках. Но что такое странное было в облике человека, нырнувшего за угол? Он не принадлежал к экипажу корабля - ни к живым, ни к мертвым. Он не был образом кого-то из земных знакомых Павлыша. Это был чужой человек. Высок ли он, низок, мужчина он или женщина - этого разглядеть Павлыш не успел. Но он был уверен, что никогда не видел этого человека раньше.

Галлюцинация галлюцинацией, но надо проверить. Павлыш вдруг пожалел, что оставил пистолет в скафандре. Он возвращался по коридору медленно, готовый прижаться к стене или нырнуть в одну из кают. Ему вдруг стало страшно - может, потому, что самое трудное было уже позади и новая опасность, возникшая столь неожиданно, застигла его врасплох. Крадучись по коридору, Павлыш поймал себя на том, что уговаривает человека оказаться игрой воображения.

За углом никого не было. Люк в шлюзовую камеру был задраен, и плафон под потолком чуть мерцал, будто издевался над Павлышом. Если человек скрывается где-то здесь, то Павлыш должен услышать его дыхание - тишина мертвого корабля была почти невыносимой, тяжелой и гулкой.

Простояв с минуту неподвижно, Павлыш уверился в том, что он на корабле один. Подвели нервы. И все-таки надо было убедиться в этом до конца. Павлыш взял из шкафчика нагубник, накинул на спину баллон и вошел в шлюзовую камеру. Здесь тоже было пусто. Павлыш откинул сломанный люк. Его встретили темнота и шуршание моря. И уж совсем на всякий случай Павлыш взял ручной фонарь и провел его лучом по песку - там было пусто, по морю - море было пустынным. И к кустам. Тут луч света поймал фигуру человека, бегущего по рыхлому песку. Фигура задержалась на мгновение, метнулась в сторону, чтобы уйти от светлого круга, и исчезла в колючках. Кусты не помешали гостю скрыться в их чаще.

Значит, это была не галлюцинация. Гость существовал, обитал на этой планете, был любопытен и осторожен.

Павлыш подержал еще немного свет на той части кустов, где скрылся гость, потом потушил фонарь и вернулся на корабль. Его вновь охватило беспокойство. Ночной житель планеты мог добраться до анабиозных камер.

Павлыш ворвался в анабиозный отсек, забыв снять нагубник и положить фонарь на место. Дверь туда была задраена, но Павлыш все равно не успокоился, пока не оказался внутри и не увидел показания приборов. Приборы работали нормально. Ночной гость сюда не добрался.

Павлыш обошел весь корабль, заглядывая в отсеки и трюмы, пробираясь среди разбитого оборудования и искореженных переборок. Ему вдруг показалось, что открылся грузовой люк, и он потратил минут двадцать, прежде чем убедился, что люк заклинило так надежно, что без лазера его не вскроешь. И все-таки он не мог успокоиться. Вернулся в шлюзовую, надел скафандр, взял пистолет и выбрался наружу. Он медленно повторил путь гостя, стараясь разглядеть его следы. Он дошел, увязая в песке, до самых кустов. Но ни следов, ни просвета в кустах, где мог бы скрыться человек, он не обнаружил. История получилась странная, не очень правдоподобная, и захотелось, чтобы поскорее прилетел спасательный корабль.

Перед тем как лечь спать, Павлыш забаррикадировал люк и прибавил света. Есть расхотелось, и он долго не мог заснуть, прислушиваясь к звукам за притворенной дверью. Звуков не было. Пистолет он положил под подушку. Так и заснул, держа под подушкой руку…

Снились утомительные кошмары, в которых Павлыш вновь и вновь шел по берегу, тонул, и перед ним, оглядываясь и маня рукой, шел ночной гость. Заманивая к черной бездне.

Павлыш проспал двенадцать часов и проснулся в деловом, трезвом настроении. В конце концов, нет ничего удивительного, что на планете живут ее хозяева. Возможно, что они еще не делают орудий и не строят домов, так что при разведполете их не обнаружили. Разумные они или стремятся к такому состоянию - в любом случае они любопытны, за что их никак нельзя корить.

Он лежал и прислушивался к шорохам. Потом вздохнул, сказал сам себе: «Доброе утро». Ему осталось провести здесь шесть суток в полном одиночестве. Когда ясно виден предел твоей робинзонаде, общие цели в жизни претерпевают метаморфозу. Проблемы выживания, спасения товарищей, перспектива медленной смерти - все это пропало. Но шесть дней - совсем не малый срок, и глупо провести их, лежа на койке и читая в очередной раз пятый том Ключевского. Потом знакомые будут спрашивать: а что ты, Слава, делал, когда вернулся на корабль? Можно ответить им - залег в спячку. Знакомые улыбнутся, ничего не скажут и подумают: вот дурак. Попасть на новую планету - и проспать на ней шесть дней подряд.

Если верить справочнику, через трое суток наступит утро. Тогда надо будет пойти по берегу в обратную от маяка сторону. Где-то там должен быть просвет в бесконечных кустах, и можно будет заглянуть внутрь, посмотреть, где и как обитает ночной гость.

Придя к такому удачному решению, Павлыш, чтобы не тратить времени даром, выбрался наружу, отыскал в груде щепок более или менее сохранившиеся тела летучих тварей и перетащил их в лабораторию. Дверь в анабиозный отсек он задраил намертво, так что если сам доктор заразится какой-нибудь местной дрянью, ни один вирус к ваннам не проникнет.

В лаборатории пришлось повозиться, пока в куче обломков удалось отыскать и привести в рабочее состояние кое-какие инструменты. Павлышу со школьных лет не приходилось препарировать без помощи микроскопа, под тусклой желтой лампочкой, пользуясь вместо предметных стекол донышком от колб и стаканов. Павлыш, с наслаждением ругая первобытные условия своего существования, разделал несколько тварей, увлекся, выловил в море на свет фонаря трех мелких морских жителей, отыскал в трюме контейнер со спиртом, перетащил из камбуза гнутые кастрюли, сковородки, превратил лабораторию в весьма неряшливую кунсткамеру, нажил мозоль и несколько водяных пузырей на ладонях и к исходу третьего дня стал первым в Галактике специалистом по биологии планеты. Правда, по биологии низших форм ее жизни, строение которых давало все основания полагать, что эволюция здесь зашла довольно далеко и утром на свету можно будет весьма расширить свои знания.

Самый интересный сюрприз таили в себе кусты. Они оказались не только растениями, но и животными - сложным и любопытным симбиозом между растениями с полыми стеблями и простейшими организмами, населявшими внутренность стеблей. Организмы эти были общественными - сродни муравьям, - именно они заставляли ветви сопротивляться попыткам чужаков проникнуть внутрь кустарника, где кишела разнообразная жизнь, связанная - от летучих тварей до микробов - в единую систему.

Павлыш долго бился над задачей, как притвориться своим, заставить кусты расступиться перед ним, но пришлось отказаться от этой затеи - на горизонте появилась голубая полоса. Надвигался рассвет, и пора было готовиться к большой экспедиции под кодовым названием «Робинзон идет по острову».

Если у тебя несколько дней безбедной жизни, если тебе ничто не угрожает, то сидеть в корабле, пить чай и препарировать мошек - занятие не для цивилизованного человека. Цивилизованный человек хочет открыть новый материк и назвать неведомую реку именем любимой женщины - скажем, мамы. Так что зуд любознательности, одолевший Павлыша, был естествен для прирожденного землепроходца.

На этот раз Павлыш проявил великолепную изобретательность, которой позавидовал бы неандерталец, уходящий из пещеры на трехмесячную охоту и оставляющий там, по соседству с хищными зверьми, любимую жену и детей. Когда он наконец запер входной люк и вспомнил, что забыл нож, лежащий на полке в шлюзовой камере, то справиться с запором ему удалось лишь через полчаса, и то лишь после того, как, придя в полное отчаяние, в упор выстрелил в него из пистолета. Потом пришлось мастерить новый запор. В результате Павлыш покинул стоянку корабля, когда солнце уже поднялось над границей воды и песка, продираясь сквозь сизые полосы облаков. Вновь, как и вечером, пришлось идти навстречу солнцу, только в противоположную сторону.

Павлыш экипировался основательно, так что ему были не страшны ни звери, ни стихийные бедствия. За спиной висели запасные баллоны - кислорода на трое суток. Сбоку сверкал пистолет, на другом бедре хороший охотничий нож, кустарным образом переделанный из кухонного. Поверх баллонов горбился рюкзак с запасом пищи и воды и даже надувным спальным мешком - вдруг придется остановиться на отдых.

Часа через три, когда солнце растопило иней на кустах, когда поднялся ветер и переворачивал, серебрил узкие листья кустов, Павлыш наконец увидел то, что искал. Широкая река вливалась в море, прерывая монотонную линию кустарника. Берег реки был болотистым, но пружинил под ногами и держал Павлыша. Короткие острые стебли травы с синими венчиками колючек цеплялись за башмаки, и с них в разные стороны прыскала летучая мелочь. Из кустов встревоженно выскочили спугнутые твари, покрутились над Павлышом и спрятались обратно. Берег стал выше, суше, кусты расступились, и Павлыш очутился у края широкой долины.

С одной стороны долина была ограничена морем, отороченным полосой кустарника, с другой упиралась в отвесный, без разрывов, скалистый обрыв. Река поворачивала километрах в трех от устья и текла вдоль долины, деля ее на две длинные зеленые полосы.

Павлыш дошел до поворота реки. Здесь течение было быстрым, и в чистой воде виднелись обкатанные камни и длинные нити водорослей. Короткие оранжевые черви дергались, словно прыгали друг за дружкой между водорослей, и, прежде чем войти в воду, Павлыш кинул в них камнем, отгоняя от брода.

Быстрое течение мешало идти, вода вздыбливалась у ног, всплескивала, урча, и дневной мир этой планеты пришелся Павлышу по душе. Большая птица с длинным гибким хвостом сделала круг над Павлышом, ринулась вниз и тяжело поднялась с воды, держа в желтых зубах небольшое водяное животное.

В самом глубоком месте вода оказалась Павлышу до пояса, и поток чуть не снес его в глубину, но тут же берег пошел вверх, и Павлыш, отряхиваясь, словно пес, выбрался на траву к большому дереву, покрытому розовой листвой. Вблизи оказалось, что это не листва, а паутинные мешочки, которые таскали за собой страшные гусеницы, перебираясь с ветки на ветку. Гусеницы при виде Павлыша поднимали головы и пугали его - шевелили передними ножками. Гусеницы Павлышу не понравились, и он отошел от дерева.

Неподалеку бродило стадо каких-то животных. Животные были весьма странного вида. Несколько пар длинных тонких лап несли тело, схожее с бурдюком. Вместо головы из бурдюка торчали хоботки. Сверху бурдюк был украшен острыми шипами. Животные шустро рвали хоботками траву и совали себе под живот - видно, там пряталась пасть. Павлыш достал камеру и несколько минут снимал подробный и неспешный фильм о жизни долины и даже заставил себя вновь приблизиться к розовому дереву с отвратительными гусеницами, которые весьма разозлились, увидев, как он возвращается, и делали вид, что вот-вот прыгнут ему в лицо.

Напоследок Павлыш отснял панораму скалистой стены. Нечто светлое и округлое двигалось по обрыву. Павлыш дал максимальное увеличение, и в видоискателе обнаружилась белая бесформенная туша, ползущая по узкому карнизу. Павлыш тушу узнал. Это был тот белый слон, что чуть не погубил его ночью, у маяка. Надо быть осторожным. Оказывается, эти гады выползают из своих нор и днем.

Камера скользнула дальше, вниз, и в объектив ее попали еще два существа. Эти существа значительно уступали слону в размерах и явно передвигались на двух ногах. Они пробирались по тому же карнизу, что и слон, и не надо быть гением, чтобы догадаться: слон их преследует.

– Здравствуйте, - сказал Павлыш вслух. - Вот мы и встретились, ночные гости. В случае чего можете рассчитывать на нашу помощь.

Павлыш переместился к вершине небольшого холма, где росло дерево без паутины и гусениц на нем. Это был отличный наблюдательный пост. Оставалось только ждать, как развернутся события дальше. В любом случае пока что белый слон не настигал двуногих. У них были еще шансы скрыться. А если им удастся сделать это без его помощи - тем лучше. Всегда предпочтительнее не вмешиваться в чужие дела. Где гарантия, что господствующая, разумная форма жизни на этой планете - не белые слоны? И за Павлышом тогда гнался какой-нибудь береговой сторож или любитель лунного света, принявший Павлыша за сувенир или за двуногую обезьяну, представляющую собой изысканное лакомство в слоновьих зажиточных слоях?

Беглецы спустились к долине, задержались на осыпи, видимо, совещаясь. В руке одного из них Павлыш углядел длинную палку или копье. Это говорило в пользу разумности двуногих и было приятным открытием. Как-то естественнее завести дружбу с себе подобными, чем с пятнадцатиногими пауками - хотя среди них встречается немало милейших и умнейших особей.

Двуногие направились к реке. Они шли не спеша, уверенные, что слону их не догнать, и не видели, как слон, миновав узкий карниз, вобрал в себя щупальца и покатился вниз по осыпи, словно мягкий мяч. С каждой секундой он сокращал расстояние между собой и двуногими. Рука Павлыша сама потянулась к пистолету.

Но тут одно из существ заметило приближение слона и предупреждающе крикнуло. Двуногие припустили к реке. Потом остановились. Что-то новое привлекло их внимание.

Павлыш опустил пистолет - сигналить беглецам не надо, - посмотрел в направлении их взгляда и увидел, что вдоль берега идут другие двуногие. Тех, новых, было шестеро. Все они вооружены копьями, похожими на огромные вилки.

Переведя взгляд обратно к первым двум, Павлыш увидел, как они нырнули в траву.

Ага, сказал он себе. Враждующие племена. И наших меньше. Положение обостряется. Сзади слон, спереди соперники. Что будем делать?

Один из двуногих (Павлыш невольно, как болельщик на стадионе, разделил присутствующих на команды и выбрал ту, за которую намерен болеть) катался в ярости по траве и бил кулаками по камням. Он вопил, как будто его резали живьем. Другой его спутник суетился рядом, пытался образумить товарища. Из этой попытки ничего не вышло. Первый вскочил на ноги, подобрал копье и бросился на шестерых врагов.

Как древний викинг, впавший в боевое безумие, комментировал Павлыш. Ему было очень жалко парня, который шел навстречу бессмысленной смерти. Второй бежал вслед за викингом и все пытался удержать его от сражения.

Шестеро у реки тоже увидели нападающего. Они без излишней спешки рассыпались в цепь и начали сходиться так, чтобы захватить парня в полукольцо. Один из них развернул небольшую сеть.

Будут брать живьем, подумал Павлыш. А может, и нет - как гладиаторы, накинут сеть и прибьют копьями. Выйти бы сейчас и заявить: я ваш новый бог, прекратите кровопролитие.

Но Павлыш не успел выполнить своих намерений. Второй из беглецов, остановившийся в нерешительности, не заметил, как к нему бесшумно подкрался белый слон. Слон протянул вперед щупальца; почувствовав их прикосновение, беглец рванулся вперед. Крик о помощи достиг его спутника, что бежал навстречу врагам. И тот замер на месте. Затем, поняв, что товарищ в опасности, повернул обратно, словно забыл о шестерых врагах.

Теперь следствию ясно, кто из вас разумен, а кто нет - констатировал Павлыш. Копья и сети сами по себе аргумент, но то, что ты бежишь на помощь, когда тебе так хочется подраться с врагами, очень располагает в твою пользу.

Первый беглец подхватил товарища и оттащил его с пути белого слона. Чудовище потопталось на месте и вновь пустилось вдогонку. Шестеро врагов остановились, не решаясь приблизиться.

Беглецы взобрались на крутой пригорок, совсем неподалеку от Павлыша. Белый слон настиг их, но, вместо того чтобы ползти вверх, избрал иную тактику. Он решил действовать наверняка. Расплывшись в кисель, он охватил кольцом подножие пригорка и, стягиваясь, как резиновое кольцо, пополз вверх, оставляя все меньше и меньше свободного пространства вокруг беглецов. Один из них колол копьем приближавшиеся щупальца, поддерживая потерявшего сознание товарища.

И когда уже казалось, что все погибло и спасения нет, а шестеро здоровых мужиков, вместо того чтобы прийти на помощь, стоят мирно в стороне и деловито обсуждают происходящее, Павлыш нажал курок, и раскаленный луч, вырвавшись из дула пистолета, распорол кольцо белой хищной массы. И Павлыш не отпускал курка, пока белая плоть чудовища не превратилась в серый пепел.

Теперь скрываться было поздно. Тем более что своих двуногих нельзя оставлять на произвол судьбы. Уйдешь, и те шестеро, опомнившись, чего доброго пристукнут их.

Павлыш, памятуя о необходимой эффектности появления, сошел с холма и медленно направился к участникам и зрителям только что закончившегося боя.

***

Павлыш показался Жало горбатым великаном в блестящей одежде, с большой прозрачной головой, внутри которой, как зародыш в икринке, виднелась другая, белая с голубыми глазами, в них темнел странный зрачок - словно кто-то уронил в голубую лужу черное семечко. В руке у великана была короткая блестящая трубка, из которой только что вырвался луч света, убивший Белую смерть. Жало не знал, убьет великан его, как и Белую смерть, или помилует. И Жало опустился на колени и бросил копье, чтобы показать, что он безоружен.

Павлыш тоже рассмотрел наконец Жало. Это было странное существо, схожее на первый взгляд с человеком, но в то же время никак не человек. Его темная синеватая кожа была покрыта редкой бурой шерстью, более плотной на голове и груди. Бедра были обмотаны повязкой, с которой свисала связанная в кольцо веревка. Кривые короткие ноги заканчивались расплющенными ступнями, и длинные когти на руках, казалось, росли прямо из ладони. Но более всего Павлыша удивили глаза. Желтые, они были разрезаны вертикальным зрачком, словно у кошки. Черная полоска сужалась и расширялась, чутко реагируя на малейшую перемену освещения.

У ног спасенного лежало второе существо, оно было меньше размером и оказалось самкой.

Шестеро врагов подошли ближе и остановились за спиной Павлыша. Жало, взглянув в сторону своего спасителя, быстрым движением подобрал копье и затараторил, обнажая редкие клыки.

Павлыш вспомнил и настроил черную коробочку «лингвиста» на прием информации. Пусть послушает, наберется грамматики и лексики. Тогда можно будет объясниться. А пока Павлыш сказал, стараясь, чтобы слова его звучали убедительно:

– Не волнуйся, дружище. При мне они тебя не тронут.

Потом обернулся к воинам Старшего:

– Попрошу без кровопролития.

И показал им пистолет.

Воины посовещались, потом тот, кто постарше, густо обросший лежалой клочковатой шерстью, поморгал кошачьими глазами и произнес небольшую речь, указывая копьем на каменную стену, солнце и различные предметы вокруг. Речи Павлыш не понял. Переводчик тихо жужжал на груди, но из его черной коробочки не выходило ни единого членораздельного слова. Все-таки Павлыш предположил, что общий смысл речи сводится к тому, что они рады бы подчиниться, да долг не велит им отпускать беглецов на волю.

Павлыш вновь оказался перед дилеммой. Не исключено, что его двуногие натворили что-нибудь дома. Съели, к примеру, свою бабушку, и теперь им грозит общественное порицание. Разгонишь карательную экспедицию - поможешь росту преступности на этой планете. Хотя возможны и другие варианты.

Так что Павлыш просто пожал плечами и дал возможность событиям идти своим чередом.

Старший шестерых обратился теперь с речью к беглецу. Тот сначала возражал, и оратор повысил тон. Наконец Жало (это было первое слово, которое удалось понять лингвисту) понурил голову, подхватил совсем ослабевшую девушку и поплелся к стене. Уходя, он обернулся и, если Павлыш правильно истолковал его взгляд, попытался внушить ему: «Идем с нами! Мне так страшно!»

И Павлыш последовал в хвосте небольшой процессии.

Ему представлялась соблазнительная возможность увидеть, как живут двуногие. Вряд ли путь очень далек: обе партии - и преследователи, и беглецы - шли налегке. Кислород есть. Вернуться обратно никогда не поздно. И в крайнем случае можно прийти на помощь желтоглазому беглецу. Разум здесь в младенчестве. И вряд ли жизнь особи ценится высоко.

Заметив, что Павлыш следует сзади, главный воин остановился и сказал что-то.

Лингвист вздохнул и перевел неуверенно: «Уходи, сильный дух».

Павлыш погладил черную коробочку и сказал лингвисту: «Молодец!»

Лингвист тут же (неизвестно, насколько правильно) передал слова Павлыша на языке аборигенов, и воин даже споткнулся от удивления. Больше он не сказал ни слова, повернулся и бросился догонять остальных.

Павлыш шел за ним след в след. Воин был ниже его на голову. Сквозь редкую пегую шерсть на затылке просвечивала синеватая кожа. На спине шерсть светлела, дыбясь гребешком вдоль позвоночника. В шерсти возились букашки.

Воины вели пленников не к карнизу, а прямо к обрыву, значительно правее расщелины. У скалы остановились. Один из воинов быстро вскарабкался на дерево и оглядел с него долину.

– Никого нет! - крикнул он. - Никто не видит.

Основание стены было в этом месте засыпано глыбами, сорвавшимися сверху. Воины отвалили одну из глыб, и за ней обнаружился черный лаз.

– Вы здесь живете? - спросил Павлыш.

Воины посмотрели на Павлыша как на идиота. Пришлый дух сказал глупость. Кто может жить в черной пещере?

– Мы живем в деревне, - ответил Жало.

– Ага, - согласился Павлыш. В будущем надо избегать наивных вопросов. Вполне возможно, что его безопасность в какой-то степени зависит от его репутации как духа. Покажись он воинам безвредным, они могут проткнуть его копьем, дабы не вмешивался в чужие дела.

Пока воины растаскивали камни, чтобы пройти внутрь, Павлыш глядел на них и думал, что они не похожи на ночного гостя на корабле. Коридор был тогда достаточно освещен, и гость показался Павлышу более похожим на человека. И потом, Павлыш вспомнил, как гость бежал по песку и кустам. Бежал он, не сгибая спины, да и руки его были куда тоньше и короче, чем у аборигенов. Впрочем, здесь может оказаться несколько племен. Жили же на Земле одновременно кроманьонцы и неандертальцы.

Воины сложили камни у входа в пещеру таким образом, что можно было вытащить нижний и остальные засыпали бы вход в нее снова. Снаружи и не догадаешься о его существовании. Павлыш отдал должное их сообразительности. Затем двое забрались внутрь, повозились, выбивая искры из камней, и засветили заготовленные факелы.

Перед тем как войти в черную дыру, Жало вновь обернулся и спросил Павлыша, словно угадав, что у того появились сомнения, стоит ли соваться в темноту:

– Ты идешь, дух?

Павлышу стало совестно перед парнем, которого вроде бы обязался защищать. И он ответил по возможности тверже:

– Не бойся, иди.

Послушно защебетал лингвист.

Один из воинов задержался у входа, нагнулся, вырвал нижний камень, и глыбы обрушились, отрезав солнечный свет и звуки утренней долины. Остался лишь мрак, отступающий шаг за шагом перед зыбким мерцанием факелов.

***

Путь по пещере был долог, однообразен и утомителен. Павлыш не включал фонаря. Впереди покачивались оранжевые пятна факельных огней. Клочья дыма, схожие по цвету со стенами, отрезали порой Павлыша от согнутой спины воина, шедшего впереди. И тогда рождалось странное ощущение: будто бы замурован в горе и следующий шаг приведет к стене. Павлыш даже протягивал вперед руку, чтобы пальцы, проникая сквозь податливый дым, изгнали из мозга ложный образ.

Воины находили нужные повороты, отыскивали ответвления пещеры по лишь им заметным и понятным признакам, и Павлыш, который некоторое время старался запомнить путь, вскоре понял, что, если ему придется возвращаться одному, он все равно заблудится.

Запомнился лишь обширный зал. Мокрые стены уходили вверх, в темноту, искрились сталагмиты, и где-то, невидимый, шумел ручей. Павлыш решил сфотографировать зал, дал вспышку, и спутники его пали ниц. Может, решили, что разверзлось небо. Пришлось подождать, пока они придут в себя, подберут упавшие факелы.

– Ничего страшного, - бросил Павлыш. - Можно идти.

– Мы ничем не обидели тебя, дух, - сказал укоризненно главный воин.

– И я вас, - улыбнулся Павлыш. Но улыбки никто не увидел, а эмоций лингвист передавать не умел.

Подземный ход перешел в лестницу. Ступени были выбиты неровно, приходилось нащупывать следующую башмаком и держаться за стену.

Передние остановились. Путь закончился. Впереди была деревянная дверь. Первый воин постучал в нее древком копья.

– Кто пришел? - донесся голос с той стороны.

– Слуги богов, - ответил воин.

– С добром ли пришли?

– С удачей. Боги будут довольны.

Дверь отворилась со скрипом, и в расширяющуюся щель проник желтый свет. Когда Павлыш вошел внутрь, воин, шедший последним, запер дверь на щеколду. А тот, кто впустил их, отступил к стене и спросил:

– Я позову Старшего?

– Да. И скажи ему, что с беглецами пришел незнакомый дух.

– Где? - спросил воин, разыскивая взглядом Павлыша. Помещение было освещено плошками с жиром, стоявшими вдоль стен. Он увидел Павлыша и произнес: - Откуда этот дух?

– Он пришел сам. Мы не приглашали его. Так скажи Старшему.

– Я его позову.

Жало и Речка стояли посреди комнаты, будто отделенные от остальных невидимым барьером.

Павлыш достал камеру, но воин заметил движение, понял его и сказал:

– Не ослепляй нас, дух. Подожди, пока придет Старший.

Человек, вошедший в комнату, остановился на пороге. Неровный свет плошек и дым от погашенных факелов мешали Павлышу разглядеть его как следует. Он либо вождь, либо жрец племени. Голос его был высок и резок. Лингвист перевел слова:

– Беглецов закройте. Мы подумаем, что с ними сделать. Боги скажут.

Старший был мал ростом, зябко кутался в толстую грубую ткань.

Жало обернулся к Павлышу:

– Защити меня, дух.

Павлыш сделал шаг вперед, и воины расступились, чтобы пропустить его.

– Здравствуй, Великий дух, - сказал Старший. - Ты знаешь, что мы не можем отпустить их, боги накажут.

– Жизнь в руках богов, - проговорил один из воинов.

– Жизнь в руках богов, - забормотали, словно заклинание, остальные.

– Ты пойдешь со мной, дух? - спросил Старший.

– Да, - ответил Павлыш. - Я хочу, чтобы им не было причинено вреда.

– Идем. - Старший, не двигаясь с места, ожидал, пока Павлыш приблизится к нему.

Павлыш ожидал увидеть старика, мудреца, хитрого старейшину племени. Старший оказался не стар, стоял, чуть наклонившись вперед, настороженно и крепко. Нижняя челюсть его была скошена, и темное лицо покрыто желтой шерстью. Глаза спрятались под нависшими надбровными дугами, и взгляд упирался в грудь Павлышу.

– Идем, - сказал Старший. Он повернулся и миновал дверь, уверенный, что дух последует за ним. Уши Старшего были прижаты к затылку. Они были странной формы, не такие, как у прочих - длинные, заостренные.

Следующая комната была мала, полутемна, и Старший быстро прошел ее. Он чуть припадал на правую ногу. Сзади доносились голоса, споры.

– Жало боится, - сказал Старший, не оборачиваясь. - Он нарушил закон.

– Что он сделал? - спросил Павлыш.

Старший толкнул еще одну дверь. Он вел Павлыша по длинному коридору. Плошки с жиром покачивались под потолком.

– Он нарушил закон, - уронил Старший. Он не хотел уточнять.

– В чем его проступок? - настаивал Павлыш.

– Дух знает, - ответил Старший. - Дух знает дела смертных.

– Я пришел в долину, когда твои воины уже настигли его.

– Ты знаешь, - повторил Старший.

В конце коридора появилось светлое яркое пятно. Дневной свет. Старший взмахнул рукой, спугнув со стены спящих, прицепившихся ножками к потолку тварей. Твари засуетились, замельтешили прозрачными крыльями, пропали в светлом прямоугольнике. Павлыш зажмурился. На глазах выступили слезы. Павлыш приподнял забрало и приостановился, чтобы их вытереть. Старший обернулся. Он стоял у входа, опершись о стену, и довольно спокойно наблюдал за действиями Павлыша. Жители Форпоста были нелюбопытны.

Они вышли на небольшую площадку. Кроме отверстия, которое вело к подземелью, на площадку выходило еще три черных отверстия. Четвертое было прикрыто деревянной дверью из тонких бревнышек, связанных веревками.

С площадки открывался вид на голую долину, огражденную отвесными скалами. Здесь, в верхней части, долина была узкой. Противоположный склон глядел на Павлыша черными дырами других пещер. На дне долины сгрудились хижины, сложенные из камня и покрытые листьями и прутьями. Рядом протекал голубой ручей, который ниже, там, где долина расширялась, впадал в небольшое озеро, окруженное деревьями. Еще дальше в долину вонзился язык ледника, отороченный каменной осыпью, откуда брал начало еще один ручей, также стремившийся к озеру. Язык ледника создавал перемычку, за которой, еле различимые в дымке, виднелись заросли деревьев и кустарник, тянувшиеся до самого откоса. Откос запирал долину. Выхода из нее не было видно.

– Пойдем, - позвал Старший.

Он направился к закрытой двери. Теперь, при дневном свете, Старший показался Павлышу менее похожим на разумное существо, чем Жало и Речка, даже чем воины. Хотя Павлыш мог ошибаться. Нельзя мерить чужую жизнь по своим меркам и строить ее по своему образу и подобию. Не исключено, что местный гений куда больше похож на орангутанга, чем деревенский дурачок, который может оказаться двойником Павлыша.

– Опять в пещеру? - спросил Павлыш, проявляя явное нежелание расставаться с солнечным светом.

– Это мой дом. Ты не знаешь?

– Не приходилось бывать, - ответил Павлыш.

Возможно, духам в долине положено быть всезнающими, и Павлыш подрывал этими словами свою репутацию.

– Ты пойдешь в храм? - поинтересовался Старший. - Ты спешишь?

– Как сказать. А впрочем, все равно, - признался Павлыш. - Зайдем к тебе.

Один из воинов вышел на площадку и присел на корточки у стены, греясь на солнце. Старший не обратил на него внимания.

– Тогда пойдем ко мне.

Старший раскрыл дверь и вошел первым.

Павлыш последовал за ним. В распахнутую дверь проникал свет, и ветерок шевелил вытертый светлый мех на шкурах, которыми был покрыт пол. Посреди комнаты лежал большой плоский камень, на нем стояла глиняная плошка с каким-то варевом. Павлыш вспомнил, что проголодался. В углу помещались прислоненные к стене копья, громоздились глиняные горшки и плошки, рога, сучья - все вместе казалось бутафорской прогоревшего театра.

– Я знал, что ты придешь, - сказал Старший, усаживаясь на шкуру.

– Откуда? - спросил Павлыш.

– Я знал.

У Старшего была странная привычка повторять фразы, вместо того чтобы ответить на вопрос, на который почему-то отвечать не хотелось. При этом он взглядывал на Павлыша, узкие зрачки сходились в черную ниточку, и казалось, он ведет игру, правила которой известны и ему, и духу, столь обыденно появившемуся в долине.

Пауза несколько затянулась. Старший ждал, что скажет Павлыш. А Павлыш не знал, то ли начать задавать вопросы о племени, то ли уйти отсюда, спуститься вниз, к хижинам. Если бы на его месте был специалист по контактам, все было бы проще - у разведчиков есть решения на все случаи жизни. Или почти на все.

– Что вы хотите сделать с теми? - спросил наконец Павлыш.

– Отведем их в храм, - ответил Старший, будто это само собой разумелось. Возможно, и так. Возможно, за все проступки положено было отводить людей в храм.

– Они останутся живы?

Старший не ответил. Поднес ко рту плошку и отхлебнул из нее. Павлышу не предложил. Тогда Павлыш, которому захотелось пить, достал из кармана скафандра тюбик с соком, откинул забрало шлема и утолил жажду. Потом положил пустой тюбик на стол, рядом с плошкой.

Старший смотрел на него заинтересованно, не более того. И лишь когда тюбик покатился по столу и звякнул о плошку, Старший изумился. Он отпрянул от стола, поглядел на Павлыша, как на сумасшедшего. Протянул длинную волосатую руку и осторожно дотронулся до тюбика, словно ожидал, что тюбик исчезнет. Тюбик не исчез. Старший поднес его к носу, обнюхал и положил на место. Покачал головой.

– Ты удивлен? - спросил Павлыш.

– Духам позволено многое, - уклонился Старший.

– Я хотел бы спуститься в деревню, - сказал Павлыш.

– Вниз?

– Да.

– Тебе плохо здесь?

– Нет, хорошо. Но я хочу взглянуть на деревню.

– Ты не пойдешь в храм? - спросил Старший.

– Пойду. Мне интересно сходить в храм.

Старший опять удивился.

– Интересно? - Низкий лоб наморщился. Старший решал какую-то задачу. - Ты пойдешь в храм, - заключил он наконец. - И будешь там ждать.

– Ну ладно, - согласился Павлыш. - И долго я там буду ждать?

– Нет.

Тюбик интриговал Старшего. Рука все время возвращалась к нему, длинные когти переворачивали желтую игрушку.

– Ты убил Белую смерть, - произнес Старший. - Зачем ты убил ее?

– Белую смерть? - переспросил Павлыш. - Я не знаю ее.

– Там, у реки. Воины сказали мне, что ты убил Белую смерть.

Павлыш догадался, что так называют здесь слона, который хотел сожрать Жало и Речку.

– Да, - подтвердил он. - Белая смерть угрожала людям.

– Но они нарушили закон.

– А разве Белую смерть нельзя убивать?

– Жало нарушил закон.

Господи, подумал Павлыш, разберись с ними. Беседа зашла в тупик. И Старший и Павлыш не понимали друг друга. Нечто совершенно очевидное ускользало от понимания Павлыша. И он чувствовал, что Старший знает больше, чем Павлыш. Но что?

– Кто-то из твоих людей ходил в мой дом? - спросил Павлыш.

– Где твой дом?

– На берегу моря. За рекой.

– Твой дом?

– Ну да, конечно. Я прилетел с неба. И мой дом на берегу моря. Потом я улечу обратно.

– Конечно, - согласился Старший.

– Кто-нибудь ходил туда?

– Никто не выходил из долины, - произнес Старший.

– Неправда, - сказал Павлыш.

– Никто не выходит из долины. Если он выходит, он нарушает закон. И его убьет Белая смерть.

– Твои воины вышли из долины, - напомнил Павлыш.

– Мои воины шли по следам того, кто нарушил закон.

Заколдованный круг. Никому нельзя, но воинам можно, потому что никому нельзя.

– Пойдем, - предложил Старший. - Пойдем в храм.

Они вышли на площадку. Воин все так же сидел у стены, дремал. Длинная серая туча проходила краем над дальним концом долины, и там шел дождь. У одной из хижин возились в пыли дети. Ветер поднимал пыль и крутил ее смерчиком у обрыва. Планета была мирной, доброй, и даже захотелось снять шлем и глубоко вдохнуть свежего горного воздуха. Которого не было.

– Нам далеко идти? - спросил Павлыш.

– Ты знаешь.

– Ага, - согласился Павлыш. Духу положено знать, где стоит храм.

Старший подошел к краю площадки, и там обнаружилась тропа, идущая вдоль обрыва. Шагов через десять Старший остановился, поглядел на Павлыша и затем неожиданно присел, вытянул руки и прыгнул вперед. Павлыш посмотрел под ноги. Под тонким слоем гравия и песка проглядывали сучья. Похоже было, что они таят под собой ловушку. Павлыш примерился и прыгнул вперед так, чтобы встать рядом со Старшим. Это сделать было нелегко - мешали вещи, притороченные к скафандру. Но Павлышу не хотелось терять лицо. Если абориген прыгает - духу тем более положено. Прыжок оказался неудачным. До Старшего оставалось еще около метра. Под башмаками хрустнуло, и земля ушла из-под ног. Павлыш умудрился упасть вперед, и руки его оказались на тропе. Вниз, в глубокую расщелину, летели сучья и камни. Стук стихал где-то далеко внизу.

Павлыш даже не успел испугаться. Ноги скользили по обрыву, никак не удавалось упереться носками башмаков, чтобы вылезти на тропу.

– Помоги, - сказал Павлыш как можно спокойнее Старшему. Тот не двинулся с места. Он думал. Дух, видно, не выдержал испытаний, и Старший переваривал в мозгу окрепшие сомнения.

Башмак наконец отыскал уступчик. Павлыш уперся локтями в край тропы и подтянулся вперед. Вдруг его охватило нехорошее предчувствие. Он поглядел вверх. Старший сделал неуверенный шаг вперед, но встретился взглядом с глазами Павлыша и остановился.

– Отойди, - велел Павлыш.

Говорить было трудно. Камень, на который опиралась нога, улетел вниз, за своими собратьями, но, к счастью, Павлыш уже по пояс вылез наверх. Рывком он вытащил на тропу колено и поднялся, стараясь не повредить баллоны.

Старший стоял, прислонившись спиной к обрыву, почесывая живот, блаженно сощурив глаза, будто начисто забыл о существовании духа.

Павлыш поднялся на ноги, отряхнул пыль со скафандра и позволил себе обернуться. Ложный мостик перекрывал расщелину. Павлышу захотелось обидеть коварного хозяина.

– Ты боишься, что по тропе поднимутся люди снизу?

– Я ничего не боюсь, - ответил Старший. - Мы идем в храм?

– Да, - сказал Павлыш. В конце концов, он сам был виноват. В следующий раз надо быть осторожнее. Форпост не любит, когда гости здесь расслабляются.

Павлыш ступал вслед за Старшим. Старший остерегался опасности снизу. Своих соплеменников? Белую смерть? Соседей из другого племени?

Храм был вырублен в скале, как и дом Старшего. Может, использовали старую пещеру. Похоже, что гора здесь изъедена пещерами. От широкой площадки ко входу храма вела лестница, сложенная из грубо обтесанных ступеней. Сам вход был невелик, сужался кверху, по сторонам возвышались две невысокие колонны, на каждой вытесан глаз, разделенный пополам узким зрачком. И все.

– Иди туда, - сказал Старший.

– А ты?

– Я пойду обратно.

Что еще за трюк задумал его спутник? Павлыш решил, что, вернее всего, на голову ему свалится каменная балка. И это его не устраивало.

– Ты пойдешь первым, - решил он.

– Почему? - удивился Старший. Гребень шерсти на голове у него приподнялся.

– Я пойду вниз, в деревню.

– Нельзя, - произнес Старший.

– Старший! - раздался крик снизу.

– Что?

По тропе большими прыжками приближался воин. Старший сделал шаг ему навстречу, и воин, сообразив, видно, что новости, которые он несет, не предназначаются для духов, наклонился к уху Старшего и прошептал что-то.

Новости Старшему пришлись не по душе.

Шерсть на загривке стала торчком, перекатились под волосами мышцы плеч, согнулись в коленях ноги, словно для прыжка.

– Х-хе! - крикнул он.

Рванулся вперед, когтями вцепился в лицо воина, тот выпустил копье, упал на колени и пытался оторвать от лица когти. Старший пинал его ногами, потом неуловимым движением подхватил с земли копье и метнул в воина. Тот успел отскочить, и наконечник разбился о камень, брызнув осколками.

Старший уже бежал вниз по тропе, забыв о корчащемся в пыли воине, о Павлыше, отпрянувшем в сторону.

Рычание Старшего исчезло за поворотом, будто проглоченное скалой. Павлыш подошел к воину. Тот оскалился, угрожая.

– Ну и черт с вами, - решил Павлыш. - Мы воспитывались в разных колледжах.

Отправиться в храм? Этого хотел Старший. Старшему Павлыш не верил. Лучше спуститься к деревне. Черт его знает, что еще придумает Старший, когда вспомнит о Павлыше. Воин зализывал разодранную руку.

Павлыш пошел вниз, но не по тропе, а через широкую осыпь, к хижинам.

Площадка перед ними была пуста, утоптана, пыльна. От кучи отбросов к Павлышу бросились насекомые, засуетились над шлемом. Ребенок с обглоданной костью в лапке выполз на солнце и при виде человека замер в ужасе. Шерсть на ребенке была редкой, светлой, личико пряталось под выпуклым лбом, посреди которого можно было разглядеть третий глаз. Ребенок был хвостат - хвост закручен крючком, и в нем торчала еще одна кость. Длинные руки высунулись из хижины и втащили ребенка за хвост внутрь. Оттуда сразу донесся визг. Дверь в другую хижину была задвинута большим камнем. Павлыш нагнулся к камню, прислушался. Кто-то часто и неровно дышал.

Павлыш пошел дальше. Хижины были похожи одна на другую, даже не хижины, а примитивные убежища, кое-как перекрытые сучьями и сухими листьями.

Павлыш отошел к берегу и оттуда снял панорамный вид деревни. Потом оглянулся, поглядел наверх. Вход в пещеру, через которую он проник в долину, не был виден. На площадке у храма темнело пятно - воин так и остался лежать у ступеней.

Павлышом вдруг овладело беспокойство. Что могло так разозлить Старшего? Может быть, воины сделали что-нибудь дурное с пленниками? Может быть, Жало с девушкой убежали? Как он не подумал об этом раньше?

Павлыш повернул обратно к осыпи и у ручья столкнулся со старой женщиной. Она спускалась вдоль ручья и, видно, не знала еще о появлении в деревне страшного духа. Женщина удивила Павлыша тем, что сильно отличалась от прочих виденных им аборигенов. Она шла, касаясь земли кончиками пальцев, и руки ее были так длинны, что ей не приходилось для этого нагибаться. Неровно слепленный большой горшок покачивался на плоской голове, казалось, что старуха придерживает его бровями - лба у нее совсем не было. Глаза, скрытые в глубоких глазницах, горели желтым светом. Старуха присела, словно ее не держали ноги, и забормотала невнятно, подняв трясущиеся руки к лицу.

– Не бойся, - сказал Павлыш, - я не сделаю тебе дурного.

– Дух, дух, Великий дух… - бормотала старуха. Лингвист потрескивал, силясь перевести ее слова. - Дай… мясо… дай… пощади.

Старуха свалилась на камни, локоть попал в ручей, вода с журчанием обтекала мокрую шерсть.

– Можно подумать, что встреча со мной хоть и страшна, но не неожиданна, - произнес Павлыш вслух, отходя от старухи и направляясь к храму.

Воин поднялся, увидев Павлыша. Песок вокруг него потемнел от крови.

– Иди домой, - приказал ему Павлыш. - А то истечешь кровью.

Воин как будто не понял его, хоть лингвист внятно прощебетал перевод. Павлыш поглядел на вход в храм, возникло желание заглянуть туда на минутку, но он решил отложить визит.

Провал, ловушка, в которую чуть было не угодил Павлыш, разрезала тропу. На этот раз Павлыш, разбежался так, чтобы с запасом перепрыгнуть его. Звякнули за спиной баллоны.

На площадке перед пещерой и жилищем Старшего не было ни души.

– Эй, хозяева, - позвал Павлыш. - Куда вы запропастились?

Никто не откликнулся. Лишь, испуганная криком, выскочила из темного лаза летучая мышь и исчезла, подхваченная порывом ветра.

Павлыш включил шлемовый фонарь и осторожно двинулся в темный коридор, ведущий к комнатам перед подземным ходом. Он ступал медленно, но песчинки хрустели под подошвами, и оттого тишина была еще более гулкой и глубокой. Павлыш обошел все помещения, но и воины, и их пленники словно сквозь землю провалились. Дверь в подземелье была приоткрыта, но, как ни вслушивался Павлыш в темноту, ни шороха, ни звука не донеслось до него.

 

Глава 4. Юноша

Могучий дух ушел за Старшим. Жало понял, что погиб. Смерть была непостижима, но реальна в его мире, и обитатели долины редко доживали до зрелых лет. Смерть таилась в болезнях, подстерегала на охоте и в поле, она могла обернуться лавиной, ядовитой гусеницей, сухим кашлем, немилостью Старшего. Но в любом случае Старший прикажет взять тело умершего в храм, за крепкую дверь. И воины, внесшие труп, вернутся к порогу и будут на ступенях петь страшные песни о смерти, из которой нет пути обратно. И лишь Старший останется в храме. А потом воины вновь войдут в храм и вынесут тело, разрезанное, чтобы выпустить злых демонов, что прячутся в мертвых и больных. И тело сожгут. Еще недавно, деды помнят, мертвых съедали, и лучшие куски доставались воинам. Но это было в дикие времена.

Жало знал о смерти, видел ее, но это была чужая смерть. Своя смерть далека, своя смерть должна уйти, как уходит утренний дождь. Она уйдет обратно, в тот мир духов, в бесплотный мир, в котором нет долгоногов, яркого солнца и чистой воды.

– Теперь ты больше не убежишь, - сказал сизый воин, которого звали Тучей и которого Старший взял мальчишкой из деревни. Туча толкнул Жало в спину, к темноте, и засмеялся.

– Туча, - подала голос Речка, - ты помнишь, что у нас с тобой одна бабушка?

– Я воин храма, - произнес Туча, - у меня нет матери и отца.

– Так было раньше, - ответил Жало. - Теперь у каждого есть мать и отец. Так говорил Немой Ураган.

– Ты чего с ними разговариваешь? - прикрикнул на Тучу главный воин, косой Иней.

… От толчка Жало упал на каменный пол. Дверь заскрипела. Слышно было, как Туча устраивается у двери, с той стороны, стеречь пленников.

– Я пошел, - бросил Иней. - Не спи.

– Иди, - ответил Туча.

Стало тихо.

В темноте Жало отыскал руку Речки и уселся рядом, прижался, чтобы было теплее. Стены нависали, сходясь к низкому потолку. Жало чувствовал их.

– Туча, - позвал он, - наш дух вернется за нами. Он накажет тебя.

– Не знаю, - произнес Туча. - Старший пошел с ним в храм. Старший знает пути богов.

Речка вскрикнула - скользкая змейка скользнула по ступням.

– Не бойся, - сказал Жало.

Туча запел песню о великой тайне, о дороге к Темному ручью. Желтый лучик света, проникавший в щель двери, переместился. Туча подвинул поближе светильник, потому что, как и все люди долины, боялся темноты.

Речка когтем впилась в ладонь.

– Что ты? - прошептал Жало.

– Тише. Здесь кто-то есть.

– Здесь только змеи.

– Здесь есть кто-то большой. Он следит за нами.

Речка втиснулась в угол, к сырой стене, шерсть на спине вздыбилась.

Теперь и Жало почувствовал жуткое присутствие. Чуткие уши не доносили ни звука. Не было запаха. Не было ничего. Было присутствие. Кто-то стоял в углу пещеры и разглядывал пленников.

– Уйди, дух, - попросил Жало. - Уйди, если ты не хочешь нам помочь.

– Может, это наш дух? - предположила Речка.

– О чем вы там разговариваете? - спросил Туча из-за двери.

Оттуда, из угла пещеры, где стояло что-то, раздался короткий смешок.

Туча распахнул дверь и сунул внутрь руку со светильником.

– Что здесь? - крикнул он.

Светильник на секунду вырвал из темноты человеческую фигуру, неясную, смутную, уходящую в стену, растворяющуюся в ней.

– Это не наш дух, - сказала Речка.

Но Жало думал о другом. Рука воина держала светильник. Рука была близка. Жало рванул Тучу за руку, и тот, ударившись о косяк, влетел в камеру, охнул, упал на каменный пол. Жало ударил его еще раз, подобрал копье и, не оглядываясь, побежал в глубь пещеры, по пути, который недавно они прошли все вместе - воины, их пленники и добрый дух с блестящей головой. В долине, на свету, их поймают сразу же. Воины едят мясо и хорошо бегают. Только в темной пещере можно было скрыться и отыскать потом дорогу на волю. Речка бежала сзади. Память привела к деревянной двери. Страж возле нее приподнялся испуганно, услышав глухой топот, выставил копье, щурясь в темноту, и Жало, выскочивший из-за угла, опрокинул его, навалился плечом на дверь. Та треснула и поддалась. Жало чуть не упал на каменной лестнице - Речка едва успела поддержать его. Слабый отблеск света падал сверху, впереди ждала Большая Тьма, надежда была на слух, обоняние и память, цепкую память первобытного существа, сохранившую повороты, спуски, подъемы долгого пути от реки.

Сзади были крики, рассерженный вой воинов и стук окостеневших подошв. Жало бежал, вытянув вперед руку с копьем, угадывая нависший камень или трещину, и иногда, не поворачивая головы, говорил о них Речке, потому что Речка была слабее и бежала, доверяясь ему.

Преследователи не отставали. Они тоже знали эту пещеру, знали ее куда лучше беглецов, они были рассержены и должны были догнать, потому что в ином случае их ждал гнев Старшего. И они боялись его гнева.

Был большой зал с камнями, вылезающими из пола, и камнями, подобно сосулькам свисающими сверху. Воины настигали беглецов.

– Скоро мы выйдем? - спросила Речка. - Я устала. Я скоро упаду.

Жало понял, что не добежать. Догонят. Он свернул в сторону, в неизвестную темноту, забежал за большую глыбу и упал навзничь. Речка опустилась рядом.

– Мы отдохнем?

– Теперь молчи, - прошептал Жало. - Совсем молчи. Не дыши.

Топот и крики были так близко, что Жало с трудом удерживал себя, чтобы не метнуться дальше, вглубь, куда угодно, лишь бы подальше от смерти, от страшных воинов. Он прижался к земле и придавил рукой Речку, которая вздрагивала, задыхалась и пыталась вскочить.

– Тише, - молил он беззвучно. - Тише.

Шаги пронеслись совсем близко, прерывистое дыхание, хрип и крики, несущие смерть.

Потом стало тише.

– Мы будем ждать? - спросила Речка, приподняв голову.

– Немного, - ответил Жало. - Они вернутся и будут искать нас.

– А мы?

– Мы отдохнем и будем ползти к выходу. Но не главным путем, а здесь, среди камней. Ты помнишь, сколько бежало воинов?

– Нет. Много.

– Может, шесть. Может, семь. Надо знать. Мы будем бежать потом узкой пещерой. Если не все вернутся, мы попадем между ними.

– Ты убьешь их, Жало?

– Если один - может быть, убью. Если два - они убьют меня.

Жало устал, ему хотелось прижаться к Речке и заснуть.

– Ты великий охотник, Жало, - сказала Речка.

В отдаленных, глухих криках была растерянность.

– Жало, - произнесла Речка. - А может, мы побежим обратно, пока они там? И спрячемся в деревне.

– Нельзя, - ответил Жало. - Там Старший. И другие воины.

– Тогда не будем ждать. Они вынюхают нас. Ты слышишь, течет вода? Пойдем по воде. Она смоет следы.

– А если вода глубокая?

– Нельзя ждать.

– Погоди. Сейчас они пробегут назад, и тогда мы пойдем.

Они говорили тихо, совсем тихо. Но пещера разносила даже шепот, и Старший, бежавший по следам воинов, бежавший молча, потому что по крикам впереди уже понял, что воины потеряли след, заглядывавший в закоулки и трещины, крадущийся на цыпочках, - Старший услышал шепот и подобрался совсем близко, прежде чем Жало учуял его запах. Слишком близко…

– Стой, - сказал Старший тихо. - Ты не знаешь пути в темноте. Тебе некуда бежать.

Старший мог бы позвать воинов. Вместо этого говорил тихо. Он был осторожен. Стоял в десятке шагов от беглецов, за камнем. Он точно знал, где они, - их выдавал запах и тепло тел. Никто в племени не чувствовал так тепло живых тел, как Старший. Он мог бы стать великим охотником.

Копье ударилось о камень, сломалось, и Старший, выйдя вперед, наступил на древко.

– Жало, ты больше ничего не сможешь сделать. Иди сюда. И пусть Речка идет впереди. Духи злы.

– Не ходи, Жало, - сказала Речка.

– Но духи и великодушны, - продолжал Старший, будто не слышал слов Речки. - Они могут простить тебя. Я не знаю.

Голоса воинов приближались. Они шли обратно, заглядывая в ответвления пещеры, перекликаясь.

– Если ты пойдешь сам, - предложил Старший, - я проведу тебя обратно и запру. И вы будете ждать решения духов. Если придут воины, они тебя убьют. Они злы, и я не смогу остановить их. Ты знаешь. Иди.

– Не ходи, Жало, - молила Речка.

Жало змеей, на животе, пополз навстречу размеренному тихому голосу Старшего. Еще немного, и можно будет прыгнуть и…

Старший услышал, почуял, отступил на шаг в сторону, и Жало не смог ударить его, как хотел. Он упал рядом, вцепившись в жесткую шерсть Старшего, и с минуту было слышно лишь дыхание врагов, скрип зубов и шуршание подошв по камням. Речка бросилась на помощь, но никак не могла разобрать в темноте, где же горло Старшего. И тут Старший закричал, хрипло, как зверь, и крик его, путаясь в камнях среди скал, заполнил всю пещеру.

Воины были уже близко. Когда они навалились на беглецов, то не решились пустить в ход копья, чтобы не ранить Старшего - казалось, что громадный мохнатый зверь обхватил их тысячью лап и когтей. Жало отпустил Старшего, разбросал лапы воинов и прыгнул на сталагмит. Он остановился на мгновение - сзади копошились тела, визжала Речка. Жало колебался - что делать. И Речка угадала его мысли.

– Беги, - крикнула она. - Беги! Скорее беги к реке!

И Жало послушно побежал вдоль пещеры, и его подгонял крик Речки.

Крик стих, лишь отдаленное рычание воинов и невнятные слова Старшего неслись по пещере…

***

Павлыш снова вышел на площадку перед пещерой. Куда провалились все воины? Снова ушли в подземелье? Может быть, другое племя напало на них? Нет, вернее всего, что-то неладное с пленниками. Но соваться самому в черную пещеру, где воины, наверное, знают все закоулки…

Павлыш заглянул в комнату Старшего. Надо же попасть в столь нелепое положение. В конце концов, логика требует, чтобы ты, Слава, оставил в покое этих существ. Если заняться спасением окружающих, можно добиться прямо противоположных результатов. Не вернуться ли тебе, судовой лекарь, к исполнению своих обязанностей? Но ребят жалко - парня с девушкой. Иногда так хочется руководствоваться своими ненадежными симпатиями и антипатиями!

Павлыш вошел в комнату Старшего и уселся на шкуру. Здесь было совсем тихо и не донимали мухи - огромные зеленокрылые насекомые, с разлету бившиеся о забрало шлема.

Сидеть в пещере вождя или главного жреца - кто их здесь разберет! - было нелепо. Конкистадору пристало преодолевать пустыни и джунгли, забираться в крайнем случае в горы или что-то переплывать. Но сидеть в чужой пустой пещере и ждать, когда о тебе вспомнят, для конкистадора невыносимо.

В объемистых справочниках по проблемам контакта, где предусмотрено абсолютно все, есть ли параграф: что делать, если о тебе забыли дикие хозяева, которые должны трепетать перед тобой либо выказывать гневное недоверие?

Может, сходить на «Компас», справиться у компьютера, а потом вернуться - к этому времени Старший как раз придет домой и спросит: «А ты что здесь делаешь, грозный пришелец?»

Павлыш улыбнулся своим мыслям.

Он поднял голову.

Напротив него, на шкуре, там, где так недавно восседал Старший, уютно устроился большеглазый юноша. Прижал колени к подбородку, подложив под него ладони. Смотрел на Павлыша в упор, глаза его были велики, прозрачны, и зрачок занимал весь глаз. У юноши была длинная шея, и голова вытянута вверх, сжата с боков, словно природа, создавая его, старалась подчеркнуть птичье изящество этого существа. Юноша был в костюме, облегающем его плотно, без швов и складок. Но без шлема. И руки его были пусты.

– Здравствуйте, - сказал Павлыш и только тогда удивился: - Вы как сюда попали?

– Я был здесь, - ответил юноша. Глаза его медленно пульсировали.

Мозг Павлыша усиленно работал, перебирая варианты: откуда это существо, этот юноша? Он знает русский язык. Он здесь без шлема, без скафандра, одет легко - то есть живет здесь, привычен к этому миру.

– Вы были в «Компасе»? - спросил Павлыш.

– Был. Вы спугнули меня.

– Почему вы ушли?

– Вы не спрашиваете, почему я пришел?

– Это почти одно и то же.

– Я не желал зла. Мне было любопытно. Я не хотел, чтобы вы меня видели. Зачем? Вы спокойно улетели бы обратно. Как только дождались помощи. Но когда я понял, что вы меня увидели, у меня возникло подозрение, что вас тоже охватит любопытство. И я не ошибся.

– Вы не хотели этого?

– Нет. И я, к сожалению, недооценил вас. Я не думал, что вам удастся проникнуть в долину.

– Откуда вы знаете мой язык? - спросил Павлыш.

– Знаю. - Юноша не стал развивать эту тему. Заговорил о другом: - Простите, что вам пришлось подвергнуться стольким неприятностям из-за аварии. Но, к сожалению, меня не было в те дни в долине. Я не мог прийти к вам на помощь. Потом Старший сказал мне, что его люди видели падающую звезду. И я заинтересовался. Сначала я решил, что корабль погиб. А вы добрались до маяка, не так ли?

– Так, - ответил Павлыш. - Робот опускался здесь несколько лет назад?

– Несколько десятилетий, - поправил его юноша.

– И не обнаружил здесь следов разумной цивилизации.

– Роботы могут ошибаться. Следы, которые доступны их суждению, должны быть весьма очевидны.

– Вы говорите по-русски почти без акцента. - Павлыш настойчиво и безнадежно пытался удовлетворить любопытство.

– Спасибо за комплимент.

– Ни Старший, ни воины не были особо поражены моим появлением. Меня это удивило с самого начала.

– Вот видите, вы наблюдательны. - Юноша остановил жестом Павлыша, намеревающегося продолжать. - Теперь выслушайте меня внимательно. Я обещаю, что завтра же приду к вам на корабль. И тогда все расскажу. И о себе, и о вас, и о том, почему я знаю ваш язык. Тут нет никакой тайны. Однако сейчас у нас очень мало времени. В любую минуту сюда могут войти.

С этими словами юноша легко вскочил, он оказался высок и хрупок.

– Да, кстати, - спросил Павлыш, - где Старший? Неужели мои пленники сбежали?

– Какие пленники? Вставайте.

– Жало и Речка. - Павлыш поднялся и посторонился, пропуская юношу. Ему показалось вдруг, что, толкни он его, - юноша переломится.

– Вы уже познакомились?

– И при очень драматических обстоятельствах…

– Жало и Речка сидят в отведенной для них камере. Ничего с ними не сделается. Я там был несколько минут назад. - Юноша задержался в двери темным силуэтом, тонкие руки замерли в воздухе. - Я вас прошу, и это весьма серьезно, - произнес юноша, - не вмешивайтесь в дела этой долины. Я сейчас уведу вас отсюда лишь мне известным путем. Потом постараюсь распутать то, что вы натворили.

– Я ничего такого не натворил.

– Не перебивайте меня. Вы будете ждать меня на корабле. Я приду. Может, даже не завтра, а сегодня же, через несколько часов. Я даю слово, что все расскажу. Ясно? А сейчас следуйте за мной. И чем быстрее забудут о вас в этой деревне, тем лучше. Опасны не ваши действия, а сам факт вашего появления.

Над площадкой вились твари, суетились над входом в пещеру. Разогнав их взмахом руки, навстречу шел Старший. Он опустил руку, отер когти о шерсть на бедре, наклонил набок голову и что-то проворчал про себя.

Юноша замер на месте, и Павлыш чуть было не налетел на него.

– Поздно, - сказал юноша по-русски. - Опоздали. Молчите. Говорить буду я.

И тут же заверещал лингвист, потому что юноша перешел на местный язык.

– Ты где пропадал? - спросил он. Голос его был высок и отрывист.

Два воина, шедшие из пещеры вслед за Старшим, остановились, попятились назад, в темноту.

– Великий дух! - воскликнул Старший, сгибаясь к земле и запрокидывая при этом голову вверх, чтобы не упустить глазами взгляда юноши. - Повелитель духов, я виноват перед тобой. Но я думал, что он лживый дух, подосланный Великой Тьмой.

– Иди за мной, - приказал юноша, обходя Павлыша и отступая к комнате Старшего. - Не дело разговаривать под открытым небом. Нас могут увидеть. А видеть меня нельзя.

– Ты прав, Великий дух, - согласился, касаясь когтями земли, Старший. - Пусть стены закроют нас от чужих глаз.

Павлыш мог поклясться, что на лапах Старшего была кровь.

***

– Говори, - разрешил юноша, обращаясь к Старшему. Руки его все время были в движении, казалось, что они живут независимо от тела. - Говори, что произошло.

– Они опять сбежали, - ответил Старший. - Я не знаю как.

– В чем их грех? - спросил юноша. - Я видел их в пещере. Но не знаю, в чем их грех. Говори быстро.

– Мы поймали их, - объяснил Старший. - Они бежали, но мы поймали их.

– Говори с начала.

– Ты не знаешь? - Старший поднял голову, и Павлыш увидел кровоточащие порезы на его шее - наверно, следы когтей.

– Не спрашивай духа. - Рука юноши взлетела вверх, и длинный палец на секунду замер у лица Старшего. - Ты знаешь, что нельзя спрашивать духа. Если я сказал, что хочу знать, - рассказывай.

Тыльной стороной лапы Старший вытер кровь с шеи.

– Речка плохая, - начал он. - Ты помнишь, дух, что отец ее пришел с гор. Мы хотели убить его, но ты сказал - пусть живет.

– Ее отца звали Немой Ураган? - спросил юноша.

– Да. Немой Ураган. Потом он хотел уйти из долины. Его пришлось унести в храм. Ты помнишь.

– Я помню. И у него осталась дочь?

– Речка. И еще был один молодой. Жало. Он тоже наслушался речей Немого Урагана. Он хотел уйти. Речка ушла с ним.

– Как он узнал дорогу?

– Наверно, Немой Ураган рассказал ему о пути в скалах.

– Я же велел найти путь, по которому прошел Немой Ураган, и завалить камнями.

– Путь берегла Белая смерть. Путь мог пригодиться.

Юноша забыл о присутствии Павлыша. Пальцы его пробежали по груди, засуетились у плеч.

– Ты хочешь сказать, что они ушли к реке?

– Да. Они ушли к реке. На рассвете. Когда я узнал, я послал вдогонку воинов. Через пещеру. Воины догнали их. И Белая смерть тоже.

– Они ушли от Белой смерти?

– Они не ушли. Но твой брат убил Белую смерть.

– Мой брат? - удивился юноша.

Старший мотнул головой в сторону Павлыша.

Юноша только тогда вспомнил о существовании Павлыша.

– Вы?

– Тут я и появляюсь на сцене, - признался Павлыш. Чувствовал он себя неловко. Будто залез в чужой огород и попался сторожу.

– Виноват я сам, - быстро сказал юноша по-русски. - Не надо было мне отлучаться.

– Они вернулись вместе, - произнес Старший, не глядя на Павлыша. - Воины не смели спорить с духом.

– Хорошо, что вы не продолжали творить суд и расправу, - бросил юноша Павлышу.

– Я не агрессивен, - возразил Павлыш, подходя к копьям, сваленным в углу, и пробуя пальцем каменное острие. - Скорее я зевака. Я готов неделями наблюдать, как ползет кузнечик по листу лопуха или как убирают снег на улицах. Между прочим, удивительное зрелище.

Юноша поморщился, словно ему было больно.

– Не время шутить, - ответил он и обернулся к Старшему, приглашая продолжать.

– Великий дух вчера сказал, что может прийти его брат. Но глаза мои обманули меня. Я старый человек и не достоин быть Старшим. Боги наградили твоего брата плотью.

– Боги всемогущи, - проговорил юноша назидательно.

– Твой брат чуть не погиб, провалившись в ловушку на тропе. Я решил, что меня обманули духи тьмы. Ты же оставил меня в неведении.

– А что с Речкой и Жало? - спросил Павлыш.

Старший не ответил. Он молча смотрел на юношу, словно ждал разрешения говорить.

– Говори, - сказал юноша.

– Мы настигли их.

– Они в темнице?

– Его скоро поймают. Воины гонятся за ним.

– Так. - Юноша наклонился вперед, чуть не касаясь Старшего кончиками вытянутых, дрожащих, как струны, пальцев. - Так.

– Не гневайся, Великий дух. Его поймают.

– А Речка где? Что с девушкой? - спросил Павлыш.

– Ее догнали. Она дралась, как дикий зверь.

– Что с ней?

– Она умерла.

– Как? - Юноша еще качнулся вперед.

– Я не мог остановить воинов. Она дралась. Воины были злы.

– Без моего разрешения? - Юноша взмахнул рукой, будто хотел ударить ею по камню.

«Ушибется», - мелькнула мысль у Павлыша.

Рука свободно прошла сквозь камень, и, заметив это, юноша тут же подтянул ее к груди, кинул взгляд на Павлыша и проговорил быстро, словно ничего не произошло:

– Ты совершил плохое дело, Старший. Ты ослушался богов, ибо сказано, что нельзя убивать, не получив слова.

– Я виноват, Великий дух.

Старший был и в самом деле напуган. Его даже не удивило происшествие с рукой Великого духа. Он склонил голову, спрятал ее в шерсти плеч, острые локти торчали под углом к вздыбившемуся хребту.

– Ты убил девушку. Ты упустил Жало. Куда он побежал?

– К долине, к реке. Но его настигнут у завала. Я бы добежал с воинами, но я стар и не могу бегать быстро.

Юноша на мгновение приоткрыл глаза, думал. Посмотрел на Павлыша, сказал по-русски:

– Прошу вас, не волнуйтесь, посидите здесь. Никуда не отлучайтесь. Если бы не вы, девушка была бы жива.

– Хорошо, - ответил Павлыш растерянно.

Юноша обернулся к Старшему:

– Иди за воинами. Ты вернулся, потому что боялся Жало. Ты не хочешь умереть. Иди за воинами. Я пойду вперед и увижу, куда побежал Жало. Я укажу тебе путь. Иди же.

Старший, пятясь, выполз из пещеры, зашлепал подошвами.

– Я скоро вернусь, - продолжал юноша. - Я - напрямик.

Он встал и направился к дальнему углу пещеры.

– Ждите.

Он вошел в стену, словно канул в густой туман.

***

Жало добежал до завала. Тонкие лучики света прорывались в щели между камнями, и вдоль каждого лучика струился теплый живой воздух.

Речки не было слышно. Сейчас Жало не думал о ней. Он видел лишь камни, черные камни и свет, пробивающийся сквозь них. Он толкнул глыбу, она чуть шевельнулась, но не сдвинулась с места. Теперь уже были слышны шаги и крики, совсем недалеко - а может, еще далеко: звук по пещере летит не так, как на земле.

Жало навалился на камень плечом; отпрыгнул в сторону, когда камень все-таки не поддался, отбежал на несколько шагов, снова бросился на глыбу, и снова неудача. Было бы время, он не спеша расшатал бы камни, нашел тот, который держит на себе завал.

Шаги сзади на мгновение затихли. Воины слушали.

– Он там! - Это был голос Инея.

Жало толкнул самый верхний камень, тот отвалился и покатился навстречу яркому солнцу, и лучи солнца ослепили беглеца.

– Вот он! - Голос был совсем рядом.

Жало нырнул в отверстие и, обдирая шерсть на боках, рвался наружу, как червяк, зажатый в пальцах. Он тянул себя руками, перебирая ими по откосу, подтягиваясь к острым краям скал. В последний момент в пятку ударило копье, брошенное подбежавшим ближе других воином… Но Жало уже катился по камням и траве, не чувствуя боли; вскочил на четвереньки и побежал громадными скачками вперед, к реке, поджимая раненую ногу.

Его спасло именно то, что он не сумел разобрать завал у входа в пещеру. Отверстие, сквозь которое он выскользнул, было узко даже для него. Не подгоняй его ужас, он никогда бы не протиснулся в эту дыру. Первый же воин, устремившийся за ним, плечами заклинился в камнях, и прошло несколько минут, прежде чем улеглась свалка у завала - распаленные погоней, запахом крови, воины мешали друг другу. А когда они, раскатив камни, выбежали в долину, Жало был уже у самой реки.

Он приостановился на мгновение. Глаза привыкли к свету, страх, только что державший в когтях все тело, отступил куда-то к спине, затаился в позвоночнике, ждал, что копье вонзится в хребет, пригвоздит к земле. Жало метнулся за дерево, обернулся. Воины, суетившиеся у входа в пещеру, казались маленькими, почти не страшными. Жало услышал собственный хрип, дыхание металось в горле, руки были пусты: ни палки рядом, ни камня. Река бурлила на перекате, и Жало знал, что идти надо дальше, на ту сторону, к низким холмам.

Он ступил в воду. Вода была теплее, чем в ручье, что протекал у деревни. Но в ручье вода лишь чуть покрывала камни на дне, а здесь впереди она становилась темной, и не видна была земля, которая скрывается под водой. Но Жало не думал об этом. Воины заметили его и бежали вслед. Из-под разрезанной копьем ступни протянулась красная струйка, смешиваясь с водой, и мелкие черви уже сплывались, чтобы полакомиться кровью.

Жало сделал шаг вперед, и нога провалилась по колено в мягкий ил. Вода подталкивала беглеца к следующему шагу. Он зашел по пояс. Тот берег был еще далеко. Почти так же далеко, как будто он и не вступал в воду. Жало показалось, что воины уже догоняют его. И он, не прекращая идти вперед, оглянулся. Нет, воины отстали… Нога потеряла опору, дна не было, Жало с головой ухнул в воду, река подхватила его и понесла, крутя, затягивая вглубь, не давая вдохнуть…

Жало рванулся вверх, к воздуху, мелко дергая руками и ногами… Может быть, он бы и выплыл: инстинкт щенка, брошенного в воду, память о тех отдаленных временах, когда предки его жили в воде, существовала где-то в теле, но река была быстра. Она не давала плыть, крутила в водоворотах, но она же и выбросила его на недалекий перекат, ударила о гальку, и, не сознавая, что делает, Жало выпрыгнул из воды, как выпрыгивает испуганная рыба.

Здесь было мелко.

Жало стоял, покачиваясь, широко расставив ноги, не решаясь сделать ни шага, чтобы река вновь не подхватила его. В ушах, заполненных водой, стоял ровный шум. Но где преследователи?

Жало посмотрел назад. Вода, стекавшая по лицу, заливала глаза. Жало отер ее - и было больно дотрагиваться до лица. Воины уже подбежали к реке и столпились там, где его подхватила и потащила река. Жало увидел, как один из воинов поднял руку с копьем.

Когда копье шлепнулось в воду, чуть-чуть не долетев до беглеца, Жало схватил его и побежал дальше. В одном месте он снова провалился по пояс, но тут же дно поднялось - он побежал теперь по мелкому, прозрачному, прогретому солнцем песку, а воины кричали что-то непонятное вслед - все еще шумела в ушах вода, - но не решались войти в реку, потому что боялись большой воды.

Жало забился в кустарник, упал, пополз вглубь, забыв о зверях, что таятся в колючках, оставляя широкий след - клочья шерсти и пятна крови. Кусты, пошептавшись, вновь смыкали листья и ветви, и Жало полз и полз, даже когда уже потерял сознание.

Очнулся он, может, через несколько дыханий, а может, через половину дня - он не мог сказать. Рядом кто-то беззвучно шел сквозь кустарник. Жало не тронули ни звери, ни ползучие птицы, ни мокрые змеи, скользившие рядом, чтобы посмотреть, кто осмелился забраться в чащу. Но в непостижимом, бесплотном, беззвучном присутствии кого-то была беда, опасность. Жало замер, заставив себя прервать неровное дыхание. Он смотрел между воздушных корней.

Там через прогалину быстро шел дух - нет, не тот, утренний, добрый, а настоящий Великий дух, которого Жало видел, когда его и других мальчиков Старший привел в храм, где они должны были пройти Первое испытание. Тогда этот дух сидел на троне в храме, одетый в золотой плащ, окруженный ярким сиянием. Тогда дух был милостив и спрашивал о разном. И велел делать нечто, о чем и Жало, и другие мальчики забыли, потому что Великий дух приказал им об этом забыть.

Дух шел прямо, кусты перекрывали ему путь колючими ветвями, но дух не останавливался, не разводил ветви - колючки входили в его грудь и пронзали ноги, корявые стволы исчезали в нем и выходили вновь из спины, когда дух проходил дальше. Для духа не было преград. Дух искал его, Жало, ничтожного беглеца, убежавшего от смерти, песчинку, нарушившую закон долины. И Жало вспомнил - а это дозволено было запомнить в храме, - что он должен всегда и во всем слушаться Старшего, потому что Старший выполняет волю богов. И горе тому, кто осмелится этого не сделать.

Дух был один. Воины, видно, остались у реки.

Дух остановился, будто в нерешительности. Наверно, почуял беглеца. Дух смотрел в ту сторону, где укрылся Жало.

– Выходи, - проговорил он громко. - Выходи и будь послушен. Я вижу тебя.

Руки оперлись о траву, подчиняясь приказу, дрогнули ноги, стараясь послушаться. Но Жало был слишком слаб, и слабость эта, вопреки старанию победить израненное тело, задержала его, не позволила даже открыть рот, чтобы откликнуться, отдать себя во власть всемогущему, всевидящему духу.

И эта задержка привела к странному. Дух двинулся в другую сторону, отвернулся от тянущегося к нему беглеца и громко сказал:

– Выходи, я вижу тебя!

Но теперь он не мог видеть Жало. Он смотрел не на него. И Жало вдруг понял, что дух не всемогущ. Что дух не увидел его, говорил просто так, пугал, надеялся на то, что Жало сам придет к нему.

Дух уже пошел дальше, удаляясь, проходя сквозь кусты, сквозь стволы низких деревьев, бесплотный, но схожий с человеком. Кусты не шевелились, и не было слышно шагов.

***

– Логическая неувязка, - произнес Павлыш вслух.

Он вновь уселся на шкуру. Он был растерян и обижен. Больше обижен. Он ни при чем в смерти Речки. Если ее убили воины, они это сделали без него. Наоборот, он же спас ребят от Белой смерти. Юноша боялся Павлыша. Нет, не самого Павлыша - что ему Павлыш, если он может проходить сквозь стены? Он боялся присутствия чужого человека в долине. Этим как-то нарушались его планы. И убежали Жало с Речкой, во второй раз убежали, без всякой помощи Павлыша. Он был тогда там, у храма. Да, а как же юноша проходит сквозь стены? Значит ли это, что на Форпосте обитает раса «юношей», столь далеко ушедшая вперед, что добилась проницаемости материи? Значит, тут цивилизация древняя, высокоразвитая и в то же время не технологическая - без городов, машин… Где же она прячется? Под землей? В океане? И посылает миссионеров к отсталым племенам? Космос велик и неразгадан - люди коснулись лишь самых краев его, разгадали лишь первые тайны… И уж совсем сказочный образ возник в мозгу - раса существ бесплотных, полупрозрачных, живущих в воздухе, в облаках, повелевающая приземленными грубыми дикарями… Чепуха. Юноша был вполне телесен, никуда не взлетал и, если ему надо было, убегал на ногах. А камень? Как рука прошла сквозь камень? Движение было нечаянным - проницаемость юноши не была сознательным действием. А почему тогда он не провалился в землю?

Павлыш постучал пальцем по плоскому камню-столу. Камень был прохладен, безнадежно тверд. Над проницаемостью бились ученые на Земле и у Корон. Но пока без практических результатов. Павлыш подошел к стене, к тому месту, в которое ушел юноша. Никакой потайной двери, никакой щели. Все происходило без фокусов. И вряд ли можно говорить об оптических иллюзиях.

Невнятные голоса донеслись снаружи. Зашуршал лингвист, но не смог разобрать, о чем говорят.

Павлыш подошел к выходу. В долине потемнело: скрылось солнце, рваная туча прилетела с моря, шла низко, касаясь вершин скал. Два воина спускались по тропе, волоча за собой человеческое тело. Тело Речки. Остановились перед трещиной, куда чуть не провалился Павлыш, совещаясь, как перетащить тело вниз. А на дне долины, у хижин, тоже возникло движение, словно только сейчас туда докатилась весть о чем-то неладном, происходящем в пещере. Горстка темных фигурок неуверенно и бестолково продвигалась к ручью и замирала на берегу, будто ручей был рубежом, который невозможно перейти.

Роль наблюдателя, зеваки хороша и интересна лишь тогда, когда тебя не мучает желание вмешаться, пока не начинает грызть ощущение того, что ты, оставаясь наблюдателем, теряешь нечто важное, что не ускользнуло бы от тебя, будь ты участником событий. А бывает и так, что может понадобиться твоя помощь.

Черт с ним, с обещанием сидеть в пещере. Павлыш быстро пошел вниз, к воинам, стараясь не выпускать их из виду.

Один из воинов легко перескочил через трещину. Второй перекинул ему конец веревки, обмотанный вокруг тела девушки. Затем последовал за ним. Вдвоем они потянули тело к себе, оно сползло в трещину и глухо, влажно ударилось о стену. Воины выволокли его наверх и пошли дальше, вниз, не оглядываясь. Желтая пыль поднималась от их шагов, клубилась над Речкой.

Павлыш догнал их у храма. Один из воинов услышал шаги, взглянул, не испугался, решил, что так и надо, раз дух следит за их действиями. Они втащили Речку в темный проем, но сами в храме не остались. Вышли и присели на ступеньках.

Дверь медленно закрывалась.

Павлыш прошел мимо отводивших глаза воинов, толкнул дверь, мягко подавшуюся от толчка. За дверью обнаружился небольшой круглый зал; слабо, но ровно светился сглаженный купол потолка.

Помещение было пустым.

Павлыш стоял спиной к полуоткрытой двери, глядел на пол, где должно было лежать тело девушки, и чувствовал физическую усталость от нелепых загадок планеты. Воины не могли унести Речку далеко от порога. Для этого просто не хватило бы времени. Подходя к храму, Павлыш отлично видел, что они были внутри меньше минуты - ровно столько, сколько требовалось, чтобы втащить тело, оставить его в зале и вернуться ко входу. Никакого люка на полу не было. Камень - выровненный, правда, но самый настоящий камень. Значит, если отвергнуть мистику, кто-то ждал воинов в храме и взял у них тело. Отнес куда-то дальше, во внутренние помещения. Возможно, другие воины или служители храма. Должна быть еще одна дверь. Значит, сейчас Павлыш стоит в «прихожей».

***

Свет, падавший прямоугольником от входа, чуть-чуть не достигал дальней стены, и по освещенному полу от башмаков Павлыша протянулись две темные полосы - тень ног. Дверь в следующий зал находилась в том же направлении, спрятанная за каменной плитой, стоявшей торчком у дальней стены. Поэтому Павлыш ее и не заметил сразу. Там, впереди, было шуршание, легкий стук, возня. Павлыш достал пистолет, взвесил на ладони и положил обратно. Как сказал юноша, он уже достаточно натворил дел в долине. Да и вряд ли воины осмелятся тронуть духа. Если на то нет специального указания Старшего. Сзади прилетел порыв мокрого ветра - двигался дождь.

Павлыш обогнул плиту. За ней обнаружился ровно вытесанный проем, и, прежде чем ступить в темноту очередного за сегодняшний день коридора, Павлыш включил шлемовый фонарь, запрокинул голову, посмотрел наверх. В каменном косяке была щель - дверь опускалась сверху.

Будь что будет. Павлыш быстро шагнул за порог.

– Есть кто живой? - спросил Павлыш. Повел головой - конус света уперся в стену, метнулся, рассеялся в темноте…

И тут же зажегся свет. Он возник сверху, расширяясь, разгораясь, обозначая сперва темные формы окружающих предметов, потом заползая в углы, выстраивая вещи, давая им цвет и фактуру.

Тело девушки лежало на низком ложе, покрытом светлой блестящей тканью. Голова была повернута набок, губы приоткрыты, желтеет полоска зубов, руки приподняты к груди, словно в попытке защититься, судорожно сжаты темные кулачки. За ложем - длинный серый пульт. Кнопки, индикаторы, экранчики - глаза. Щупальца, руки, лапы, выросшие из серого металла, повисли безжизненно, замерли под странными углами. Две машины - тоже со щупальцами, множество ножек поддерживает их над полом, наверное, это роботы, - застыли неподалеку, перемигиваются огоньками. Свет ярок в громадном зале, там дальше ящики, шкуры животных, банки и сосуды с внутренними органами, образцами растений. Странный музей, лаборатория-жилище миссионера.

А может, и он гость здесь, пришла мысль. Не смог улететь, застрял, коротает век, командуя диким племенем?

Павлыш думал так, а сам склонился над девушкой. Нельзя ли что-нибудь сделать? Вдруг она еще жива?

Девушка была жива.

Формально жива. Раз, другой сократилось умирающее сердце. Пропал, снова возник пульс. Павлыш достал диагноста. Диагност был мал, умещался в ранце, взял его Павлыш на всякий случай, скорее по профессиональной привычке. Диагност зажужжал, впился в грудь девушки тонкой иглой, протянул стрекало ко лбу, заглянул под веко. Был, наверно, доволен, разумная машинка, соскучившаяся по работе. Роботы подъехали поближе, Павлыш сказал им:

– Не мешайте.

Один из роботов отстучал непонятное. Зацокал.

Лингвист молчал - не понял.

Проводки, тончайшие гибкие кабельки протянулись от диагноста к ногам и рукам девушки. Потом защелкал морзянкой огонек на макушке. Работая, диагност готовил шприц. Присоски обхватили горло, под давлением вгоняя под кожу стимулянты. Диагност мог оказать первую помощь, не советуясь с Павлышом. Если помощь нужна срочно. Откинулась крышка, выскочила пластиковая карточка. Павлыш прочел предварительный диагноз: перелом ребер, ссадины, ушибы, повреждения внутренних органов, кровоизлияния. Он не хотел бы оказаться на месте Речки.

Оставил диагноста на месте, пусть сигнализирует, если что случится. Сам открыл карман-аптечку. «Возможен летальный исход», - повторил заключительную фразу доклада диагноста.

Работать было приятно. Павлыш понимал чувства диагноста, не отказывал машине в праве на них - сам соскучился по работе. Предоставлялась возможность - спасти жизнь. Диагност выкинул вторую карточку - результаты анализов. Без них нельзя было продолжать лечение. Состав крови, антитела, температура. Кое-что можно будет сделать и своими силами. Нужна вода. Местная вода.

– Послушай, - обратился Павлыш к роботу, пользуясь лингвистом, настроенным на местный язык. - Сбегай за водой к ручью.

Робот не двинулся с места.

– Не понимаешь, когда с тобой разговаривают?

Робот молчал.

– Придется самому сходить. Только предупреждаю… - Павлыш старался казаться строгим. - Чтобы до девушки не дотрагиваться. Ясно?

Потом диагносту:

– Останешься здесь, лапушка. Чуть что - сигнализируй.

Павлыш настроил внутреннюю связь на диагноста. В ушах неровно застучало сердце Речки, со всхлипом тянулся воздух в легкие.

Павлыш побежал к выходу, за водой.

Роботы стояли неподвижно.

***

У входа были шум, свалка. Воины пытались задержать растрепанную женщину. Та рвалась к ступеням, бормотала, вскрикивала невнятно. Несколько других женщин стояли поодаль, не вмешивались, лишь подбадривали нападавшую, ругали воинов.

Щелкнув, включился лингвист.

– Убийцы! Звери, подземные черви! Убийцы! - Лингвист пытался перевести речи всех женщин одновременно, торопился, сбивался, сам себя перебивал:

– Отойди! Узнает Старший, ты не будешь жить! Не кусайся!

Это слова воинов. И снова:

– Убийцы! Где мои дети? Где Жало? Я видела снизу! Мы видели снизу, как вы тащили Речку! За что ее убили? Звери!

Воины не решались пустить в ход копья, опасаясь женщин - может быть, их собственных матерей, теток, сестер. Лишь отталкивали их, огрызаясь, рычали.

Первым Павлыша увидели женщины, стоявшие в стороне.

– Дух! - закричала одна из них.

Женщины отпрянули, спрятали лица от взора духа. Замерли воины. Лишь одна, не слыша ничего, пыталась пробраться к храму.

– Остановитесь, - произнес Павлыш.

Женщина услышала, заметила его. К удивлению Павлыша, она не склонилась, как остальные, - казалось, ее ярость удвоилась.

– Ты убил ее!

Воины скрестили копья, она повисла на них, размахивая когтями.

– Ты ее мать? - спросил Павлыш.

– Убийца!

– Она мать Жало, - ответил воин.

– И Речка - ее дочь, - крикнула из толпы старуха. - Речку привел к ней Немой Ураган.

– Мои дети! Где мои дети?

Женщина укусила одного из воинов в плечо, и тот выпустил копье, прижал ладонь к шерсти.

– Ты жестокий дух! Духи - убийцы! Они убили моих детей!

Женщины говорили: «Да, да», но тихо, прикрывая лица руками.

– Спокойно, - сказал Павлыш. - Я пока никого не убил.

– Вот придет Старший, он узнает о твоих словах, женщина, - пригрозил воин, вцепившись здоровой рукой в ее волосы.

– Где Речка? Где Жало? - кричала женщина. - Они были красивые, смелые, добрые. Лучше всех в деревне! За что ты убил Речку? Я видела, как вы тащили ее, чтобы духи вынули из нее сердце.

Женщины вторили ей, словно хор в греческой трагедии.

– Сколько же нужно повторять! - закричал тогда Павлыш, чтобы перекрыть гам. - Речка жива. Она только больна, ранена.

В ушах - передавал диагност - слабо билось сердце Речки.

– Пусти меня к ней!

– С удовольствием. Только сначала нужна вода. Кувшин с водой. Пусть мне принесут.

– Вода?

– Да, для Речки. Она хочет пить, разве не понятно?

– Сейчас, - сообразила девушка из хора и замелькала черными пятками по тропинке вниз, к ручью.

– Дух просит воды! - в священном восторге подхватили другие женщины.

Еще две или три из них бросились вслед за девушкой.

«Ну вот, вроде намечается прогресс, - подумал Павлыш. - Юноша опять будет недоволен, хотя я, кажется, укрепляю его репутацию среди женщин долины».

– А где Речка? Я хочу ее видеть, - настаивала мать Жало.

– Погоди. Принесут воды, вместе пойдем.

– Ей больно?

– Она выздоровеет, - вежливо заверил женщину Павлыш. - Через полчаса или через час вы сможете взять ее домой.

Воины успокоились, уселись на ступеньки у ног Павлыша.

Мать стояла, сгорбившись, глядела в землю. Ждала. Она непочтительно говорила с духом, она вышла из себя и заслужила кару.

Первые капли дождя взбили пыльные фонтанчики на площадке. Стемнело.

– Будет большой дождь, - произнесла старуха, вроде бы та, что встретилась недавно Павлышу у ручья. Она осталась стоять на краю площадки.

– Старуха знает травы, - сообщил доверительно воин, запрокинув к духу голову, отчего обнажились его клыки.

– Это хорошо, - согласился Павлыш. - Она пойдет со мной в храм.

– Людям нельзя в храм, - ответил воин. - Только когда Великий дух призовет их.

– Я не пойду, - отказалась старуха. - Если Старший отдаст Речку матери, я приду в ее дом. Я знаю травы.

Две девушки, запыхавшись, волокли грубо слепленный кувшин. Вода выплескивалась на землю.

– Давайте возьму, - предложил Павлыш.

Девушки не посмели приблизиться к нему, опустили кувшин на землю. Павлыш поднял его и, всходя по ступенькам, предложил матери:

– Можете идти со мной.

Потом воинам, хотевшим было воспротивиться:

– А вас я позову потом. Вы мне можете пригодиться.

Женщина мелко семенила за Павлышом, не оглядываясь, не отставая. Роботы, завидя ее, двинулись было навстречу. Павлыш остановил их:

– Без вас обойдемся. А то обесточу.

Роботы не поняли. Они, тихо жужжа, подбирались к женщине. Усики на их головах шевелились, вспыхивали. Женщина стояла рядом, она даже не увидела Речку: зажмурилась на ярком свету при виде машин.

Павлыш опустил кувшин около ложа; выставляя руки вперед, решительно отпихнул роботов. Те остановились.

– Ага, прямых действий вы побаиваетесь. - Павлыш обернулся к женщине: - Гляди на свою Речку, только не мешай мне. Машины тебя не тронут.

Женщина опустилась на корточки в ногах Речки так, чтобы не выпускать роботов из виду, косилась на них опасливо. И шептала: «Что они сделали с тобой, маленькая? Что они с тобой сделали?»

Диагност уже заготовил целую кипу карточек - докладов о состоянии больной. Павлыш забрал карточки, быстро просмотрел их. Женщина разглядела диагноста и спросила снизу, не отрывая от него глаз:

– Что он там делает?

– Это мой друг, - ответил Павлыш, - маленький дух. Он лечит.

Женщина протянула вперед руку, гладила ступни девушки.

Не было кружки, чашки. Павлыш забыл попросить принести что-нибудь поменьше. Пришлось отвинтить колпачок с фонарика диагноста. В воде Павлыш растворил лекарства, дал их попробовать своему маленькому духу. Тот сверил состав со своими данными, дал добро. Павлыш влил содержимое колпачка в рот Речке. Другой рукой держал кисть - пульс был ровным: диагност не терял времени даром. Через минуту, длинную, прошедшую в молчании, диагност засуетился вновь. Лекарства оказывали должный эффект. Речка застонала, приподняла руку, словно защищаясь, открыла глаза. Павлыш думал, что она испугается, но она сразу узнала его.

– Ты здесь? - прошептала она чуть слышно. - А где Жало?

– Он убежал от них.

– А где ты был раньше? Почему не пришел?

– Я не знал.

– Плохо, - сказала девушка. - Они меня били.

– Все, - заверил Павлыш. - Больше это не повторится.

Он не был уверен, что говорил правду, - сегодня он уйдет отсюда и оставит их беззащитными. Кто же этот юноша?

– Не уходи от нас, - произнесла Речка.

Если она и удивилась, увидев его утром у реки, то теперь уже воспринимала его присутствие как нечто естественное. Он был ее дух, добрый дух, потому что она верила в духов и хотела в них верить, ибо миром, даже таким бедным, люди управлять не в состоянии. Могучие силы неба и подземелий поступают как хотят с маленькими людьми.

– Не уходи, - прошептала мать.

***

Жало очень устал и хотел бы поспать. Он даже присел на корточки под большим деревом и подумал: я посплю, а потом проснусь и побегу быстро. Это была очень хитрая и удобная мысль - глаза сразу стали закрываться и голова клониться на грудь.

Но тут Жало вспомнил о Речке. Может, она живая?

Вдруг ее еще не убили? Он не может оставить ее кровь не отомщенной - так нельзя делать. А если он будет спать, Старший отнесет Речку в храм к Великому духу, и там ее разрежут…

Стало страшно, что Речку разрежут. Жало завыл, так ему было страшно. Даже себя он так не жалел.

От страха Жало вскочил - сразу сон ушел. Он поднял копье с раздвоенным наконечником, которое кинул в него воин, и начал переступать с ноги на ногу в такт движениям, превращая вой в песню - как поют старухи в день мертвых.

Он знал, что надо делать. Надо бежать.

Надо бежать до сломанного дерева с разбитым молнией стволом.

Надо бежать до скалы, похожей на три сомкнутых пальца.

Надо бежать до ямы, на дне которой растут колючие кусты.

Надо бежать до того места, где в речку впадает ручей с желтой водой.

Надо бежать вверх по этому ручью…

Это было как песня. И песню Жало выучил, потому что Немой Ураган заставлял петь ее каждый вечер тихо, чтобы не услышали в соседней пещере. Немой Ураган не мог говорить, но Жало знал язык его пальцев.

Он бежал мимо сломанного дерева, мимо скалы Трех пальцев, мимо ямы, вверх по желтому ручью - он ухал и громко пел, чтобы другие звери разбежались, а люди услышали. Когда люди услышат, они не будут кидать дротики. Творящий зло всегда беззвучен. Тот, кто предупреждает топотом и криком, - не враг.

Жало устал - такой тяжелый день, - и ноги бежали еле-еле…

Он не добежал до конца песни, которой его научил Немой Ураган.

Путь ему преградили воины - они вышли из-за скал и замерли, подняв копья. Такие копья, которых в долине нет. Совсем странные копья, похожие на ладонь с выпрямленными пальцами.

Воины были в шкурах - таких шкур тоже нет в долине, кто видел шкуры цвета песка с черными пятнами?

Жало не знал, те ли это люди, к которым он бежал.

Если не те, они сейчас ударят его копьями и прекратят его жизнь.

Он знал, как это произойдет: он упадет на траву, и в горле его будет торчать древко дротика, а вокруг головы на песке или на земле будет красная кровь.

Жало остановился и опустил копье.

Копье звякнуло о камень.

Воины молчали.

Волосы у них были длинные, падали на плечи. В долине мужчины обрезают волосы на уровне ушей. А эти люди не обрезают. Старший сказал бы, что они совсем дикие. Как звери. Но у Немого Урагана волосы всегда были длиннее, чем у остальных жителей горной долины.

Жало поднял руки к глазам и, сузив большие и указательные пальцы, провел ими под глазами и потом выше, к вискам.

Это удивило встречных воинов.

Жало не знал, почему это их удивило. Немой Ураган, научив его такому жесту, не сказал, что он - табу. Что его можно совершать лишь тому, кто вождь или сын вождя. И если этот жест сделает простой воин или человек другой крови, то с неба упадет камень и убьет его. Никто никогда не пробовал проверить это табу. Всем хотелось жить.

Небо не разверзлось и не упало на святотатца.

И тогда воины расступились и жестами и скупыми звуками стали объяснять гостю, что готовы отнести его в становище.

Благодаря Немому Урагану Жало понимал все движения их пальцев и некоторые из звуков - и отвечал им на их языке.

До становища было недалеко. Воины шли сзади, охватив его полукольцом, - он ведь мог быть злым духом, которого послало к ним черное Подземелье, чтобы обмануть и потом пожрать всех мужчин.

Но когда они пришли в становище и старшие люди собрались и стали говорить с гостем Короткие Волосы, то все поняли, что это не посланник Подземелья, а самый настоящий сын великого вождя Немого Урагана, который исчез много зим назад… и никто уже не помнил, почему исчез, куда исчез - память племени уходила в прошлое лишь на десять зим. Только потому, что Немой Ураган был великим вождем и о нем пели песни, память о его подвигах оказалась длиннее.

Жало знал запретные знаки вождей.

Жало сказал, что его знаки требуют, чтобы воины племени пошли в горную долину и убили его врагов.

Это было справедливо, и Жало имел право требовать этого - он был сыном Урагана и знал запретные для смертных знаки.

Только воины не спешили идти за ним - они готовились к охоте. Они не хотели воевать.

Но старые люди, пошептавшись, сказали:

– Надо идти с сыном Урагана. Надо делать, как велят узы крови. Но лучше спуститься к долине по реке, на лодке…

Некоторые воины рычали от недовольства.

Но нельзя не слушаться богов и стариков. И набрали целую лодку воинов. И поплыли… Жало хотел спать, но не мог показать такой слабости. Он стоял посреди лодки и держал копье.

Он чувствовал себя великим вождем…

***

– Вы с ума сошли, Павлыш, - резко произнес голос от входа. - Я же просил, умолял вас оставаться у Старшего. И вы обещали больше не вмешиваться в дела долины.

Юноша отмахнулся от жалобно загудевших роботов, подошел ближе.

При виде его мать упала ниц. Он был настоящим хозяином долины.

– Девушка жива? - удивился юноша. - Старший сказал мне, что ее убили.

– Она умерла бы, если бы я не пришел сюда, - сказал Павлыш.

Резкость в голосе Павлыша заставила юношу метнуть к нему тонкие пальцы, словно умоляя о чем-то. Руки тут же взвились вверх, к пульсирующим глазам.

– Не думайте, что я изверг, - сказал юноша. - И не воображайте, Павлыш, что попали в какой-то притон убийц. Я вам искренне благодарен, что вы спасли девушку. Это у вас диагност? Очень любопытно. Смерть девушки никак не входила в мои планы. Но поймите, мы имеем дело с примитивной цивилизацией, даже не цивилизацией, со стаей. Жестокости присущи разумным существам на этой стадии развития. Если бы не ваше вмешательство, девушка все равно была бы мертва - так уж написано ей на роду.

– Почему же? - спросил Павлыш, все еще раздраженно. - Кто предписывает ей умереть?

– Не я, - заверил юноша. - Ее собственная жизнь, ее поступки, которыми я стараюсь руководить, клянусь вам, руководить к лучшему. Она по своей воле убежала на рассвете из долины. И без вашего участия погибла бы, убитая Белой смертью. Меня здесь не было. Я не знал об этом. Я не могу читать мысли. Вы ее спасли. Очень хорошо. Но не прошло и часа, как она убежала снова. И я поверил Старшему, что она мертва. Поверил, в этом моя ошибка, но я не застрахован от ошибок.

– Хорошо, - согласился Павлыш. - Я не спорю. Я не знаю ничего о вас - вы обо мне знаете много.

– Я обещал рассказать и расскажу, как только вы вернетесь на корабль.

– Я не уверен, что смогу ждать.

– Почему?

– Как вам объяснить? Когда вмешиваешься…

– Кто вас просил об этом? Неужели вас не научили на Земле, что недопустимо вмешиваться в чужие дела?

– А вы?

– Я? Я знаю, что делаю, - вы же действуете вслепую. В этом разница между нами. - Великий дух приблизился к женщине. - Раз девушка жива, ее, очевидно, можно убрать отсюда? Ваше мнение?

– Наверно, ей не хуже будет дома. Жизни ее ничего, пожалуй, не угрожает.

– Отлично. - Юноша не скрывал, что доволен таким оборотом дела.

Он сказал что-то роботам, и те подкатились к ложу. Женщина приподнялась, оскалилась, защищая Речку.

– Не бойся, - успокоил ее Великий дух. - Они только унесут твою дочь к выходу.

Речка попыталась вырваться из цепких щупалец роботов, но тут же силы оставили ее.

– Погодите, - сказал Павлыш. - Отгоните своих церберов.

– Кого?

Павлыш уже подхватил девушку на руки и пошел к выходу. Мать семенила рядом, поддерживая ноги Речки.

Юноша последовал за ними. Он молчал.

У выхода, на ступеньках, Павлыш остановился и, не оборачиваясь, предложил Великому духу:

– Пусть ее отнесут воины.

– Я как раз собирался это сказать.

А когда они, проводив взглядом воинов, послушно и на этот раз осторожно несших девушку к деревне, возвратились в храм, Павлыш спросил:

– Надеюсь, Старший не будет преследовать ее?

– Я ему скажу, - согласился юноша, указывая Павлышу на ложе, еще теплое от тела девушки.

Павлыш подобрал с пола забытого диагноста, уселся. Юноша прошел к пульту, взглянув на показания приборов.

– Надвигается большая гроза, - объявил он.

– Это вас беспокоит?

– Старший с частью воинов остался у реки. Ищут Жало.

– Они убьют его?

– Я приказал доставить его живым.

– Если он дастся живым им в руки, - заметил Павлыш. - И если они совладают с желанием убивать.

– Они должны уже вернуться. Они ищут вдоль скал. На том берегу его нет.

– Вы сами смотрели?

– Да, сам. Воины сказали мне, что он перебрался через реку. Боюсь, что это - только их воображение. Они просто боятся остаться у реки. Там дикие племена. Меня беспокоит, что Жало может найти общий язык с дикарями.

– Ну и пусть находит. Или вы предпочли бы, чтобы он был убит, раз не воинами, то дикарями?

– Лучше бы он умер, - проговорил юноша сухо.

– Да почему же? Я устал от загадок.

Юноша в волнении прошел сквозь ложе, и Павлыш чуть было не сказал ему: «Осторожнее, ударитесь о край». Но не успел - ноги юноши вошли в ложе, будто их отрезало по колени. И через шаг юноша снова восстановился полностью, не заметив даже, что столь свободно проник сквозь очевидное плотное вещество.

– Я продолжаю настаивать, чтобы вы ушли, - произнес юноша. - Я не могу вас удалить отсюда силой.

Павлыш был не в состоянии одолеть охватившее его упрямство. Он подозревал, что, уйди он сейчас отсюда, никогда не узнает, что же все-таки здесь происходит.

– Я боюсь промокнуть, - улыбнулся он.

– Вы же в скафандре, - не оценил юмора юноша.

– Все равно боюсь. Давайте пойдем на компромисс: вы мне вкратце рассказываете, чем вы здесь занимаетесь, - все равно уж обещали. Я тут же покидаю вашу вотчину.

– Вотчина? Не знаю этого слова.

– Ваши владения.

– Точнее, нашу лабораторию. Тогда подождите минуту. Одну минуту.

И юноша исчез. Растворился в воздухе. Замельтешили стрелки приборов и застыли. Роботы стояли неподвижно, будто привыкли, что их хозяин умеет проваливаться сквозь землю. Павлыш невольно оглянулся - не возник ли юноша за спиной у него. Но юноши не было.

 

Глава 5. Эксперимент

Юноша появился на том же месте.

– Вы не утомились?

– Почему?

– Я отсутствовал три минуты.

Павлыш вздохнул:

– Я уже привыкаю к тайнам. Может, вы сядете?

– Нет, мне удобнее говорить с вами так.

– А где вы были?

– Я? Выключился. Мне пришлось покинуть лабораторию. Кстати, мне сказали, что «Сегежа» вышла из большого прыжка в этой системе. Так что ждите гостей.

– Спасибо, - кивнул Павлыш. - Вы хорошо информированы.

– В том-то и дело, что недостаточно. Иначе бы не произошло неудачи с обнаружением вас. Я получил разрешение рассказать вам обо всем. Чтобы избежать дальнейших недоразумений.

Наконец-то, подумал Павлыш. Слушать юношу было трудно - он бегал по комнате, взмахивал руками, возникал то перед Павлышом, то сзади, и Павлышу приходилось вертеть головой, чтобы уследить за собеседником.

– Меня здесь нет, - сказал юноша. - Не знаю, поняли вы это уже или нет. Я нахожусь далеко отсюда, на другой планете. В лаборатории, у себя дома. То, что вы видите, - трехмерное изображение, управляемое мною. Мое изображение. Копия.

– А я решил, что вы способны проникать сквозь стены.

– К сожалению, нет. Зато оптической иллюзии это доступно.

Юноша быстро подошел к Павлышу, прошел сквозь него, и Павлыш постарался отвести голову - инстинктивно: тело успело среагировать на возможный надвигающийся удар, а мозг не успел дать телу приказ оставаться недвижным. Юноша слился на мгновение с Павлышом и тут же оказался позади него, и оттуда донесся насмешливый голос:

– Потускнел ли свет, когда ваши глаза находились внутри меня?

– Честно говоря, не видел, - признался Павлыш. - Я зажмурился. И двойник повторяет все ваши движения?

– Нет, это сложно. Мне бы пришлось бегать часами по лаборатории. Это непрактично. Чаще всего, если не надо покидать храм, я воспроизвожу движения, которые повторяет моя копия. Как сейчас, например. Лаборатория напоминает это помещение храма. Лишь в исключительных случаях моя копия покидает храм. Тогда управление ею усложняется.

– А обычно в этом не возникает нужды?

– Я нахожусь в храме. Старший приходит ко мне за советом и приказами. Отсюда же я могу наблюдать за всем, что происходит в деревне. Поглядите.

Юноша сказал что-то роботу, и тот подкатился к пульту. Один из экранов зажегся, превратился в овальное окно в долину, прорубленное в скале, неподалеку от крайней хижины. Отсюда была видна дорожка вдоль ручья. Перед второй с краю хижиной стояли оба воина, беседовали о чем-то, не спешили возвращаться наверх. Неподалеку, собравшись кучкой, судачили женщины. Порой одна из них забегала в хижину.

По приказу юноши робот увеличивал изображение до тех пор, пока лицо младшего воина не заняло весь экран, так что можно было разглядеть каждую шерстинку на лице, клык, прикусивший нижнюю губу. Воин оглянулся, посмотрел на Павлыша.

– Он не видит экрана, - уверил юноша. - Приемное устройство хорошо замаскировано в скале. У меня здесь еще несколько экранов. Они контролируют различные части долины. Мы установили их во время экспедиции.

– Вы здесь - нечто вроде этнографической экспедиции?

– Не совсем так. Мы в самом деле Великие духи долины, повелители этих существ.

Дождь, сыпавший до того времени редкими крупными каплями, обрушился на деревню, в несколько секунд загнал воинов и женщин в хижины.

– Жалко, что у нас нет мониторов в хижинах. Но это невозможно, пока они не научатся делать каменные дома. В пещеры переселить их не удалось. Там слишком сыро.

Дождь хлестал по улице, вода буравила канавки, стекала к ручью, распухавшему на глазах. Грохот грома донесся до Павлыша - проник сквозь камень стен. Павлыш ждал.

– Планета эта обнаружена нами около ста лет назад. Мы нашли здесь племена, стаи дикарей, разум в которых лишь пробуждался. Это было необыкновенное везение. Не так ли?

– Так, - согласился Павлыш.

– Мы вышли в космос раньше Земли, - сказал юноша. - Мы видели больше, знаем больше. Но лишь здесь нам удалось застать редчайший, коренной момент в создании разумного существа - рождение цивилизации, ее зарю. Мы могли бы устроить здесь базу, столь далеко от дома, в атмосфере, которая непригодна для дыхания, на земле, которая не может родить нашей пищи. Мы могли изменить планету, приспособить ее для себя. Но мы не пошли на это. Мы оставили все как есть. Мы решили следить за ней, за тем, как развивается жизнь - поколение за поколением, ждать, пока они изобретут колесо, научатся разводить огонь, взлетят в небо. И на это, мы знали, потребуется много тысячелетий.

Робот по знаку юноши подкатился вновь к пульту - включил еще один экран. Долина реки терялась в тумане ливня.

– Ничего здесь не увидишь, - огорчился юноша. - Куда же девались воины?

– И мы на Земле не знали, что эта планета уже открыта?

– Ничего удивительного, - ответил юноша. - Планет миллионы. Я, например, впервые узнал о Земле вчера, увидев ваш корабль. Хотя Земля давно вышла в космос.

Ручей превратился в широкий поток, и желтая вода приближалась уже к хижинам, покрывала тропинку, обтекала, вздыбливаясь, забытый на тропинке кувшин.

– Мы установили мониторы в некоторых точках планеты, чтобы наблюдать за жизнью ее обитателей. Но этого было недостаточно. Мы ученые, и для нас возможность поставить эксперимент слишком соблазнительна, чтобы от нее отказаться. И вот лет семьдесят назад - я считаю по земным нормам - мы, группа ученых, добились разрешения провести на планете опыт. Направленный на благо этой планеты. Мы нашли эту долину - достаточно обособленную и легко контролируемую. Здесь обитало небольшое племя. Мы прилетели сюда, остановились в горах. Первым делом взорвали, завалили единственный естественный выход из долины - по крайней мере, тогда мы полагали, что он единственный. Затем приспособили одну из пещер под наблюдательный центр, установили оборудование для связи и контроля, экраны для слежения за повседневной жизнью племени. Затем экспедиция покинула планету, предоставив жителей долины самим себе. И мой предшественник занял место здесь, где сейчас нахожусь я, у пульта в нашей лаборатории. Его оптический двойник вошел в пещеру. Так пещера стала храмом, а он - Великим духом.

– Вы решили управлять развитием жителей долины?

– Да. Мы решили ускорить эволюцию общества. Причем, повторяю, не в масштабе всей планеты - пусть развивается, как ей положено, - мы поставили новый и по-своему грандиозный опыт над небольшим социумом… Вам не кажется, что и большая река выходит из берегов? Я такого ливня просто не помню. Как бы вам не пришлось остаться здесь, пока не схлынет вода.

– Похоже, что так, - произнес Павлыш равнодушно. Сейчас все его внимание было приковано к рассказу юноши. Кончится дождь - вода спадет. Не будет же ливень продолжаться вечно.

– Мы не могли ждать тысячу лет, пока они научатся разводить огонь, и десять тысяч лет, пока они придумают колесо. Но мы могли научить группу людей разводить огонь… Пятьдесят пять лет за этим пультом провел мой предшественник. Пятнадцать лет здесь работаю я.

– Сколько вам лет?

– Много, - улыбнулся юноша. Он спешил. - Каждого ребенка, родившегося в деревне, относят в храм. Воины оставляют его во внешнем помещении, далее ребенок попадает в руки к роботам - они тщательно исследуют его, затем вся генетическая информация передается в лабораторию. Если существуют доступные исправлению генетические изъяны - они исправляются. Если ребенок непригоден для дальнейшего воспроизведения потомства, мы принимаем меры, чтобы потомства у него не было. Иногда приходится идти на ликвидацию особей. Долина невелика, и приходится тщательно контролировать количество едоков.

– Вы их убиваете?

– Для блага остальных. Не будь этого - долина была бы уже перенаселена, а мы не можем привозить сюда пищу или загонять в долину долгоногов. Не смотрите на меня укоризненно - вы забываете, Павлыш, что мы проводим эксперимент. Цель его - ускорение эволюции на планете, то есть благо для планеты. Не уничтожь мы никуда не годного ребенка, из которого вырастет идиот или бесплодный мутант, он умрет сам по себе, но предварительно отнимет у достойных пищу.

– Но почему не дать части племени покинуть долину?

– Потому что эксперимент - а вы как ученый должны знать это - может проводиться лишь в чистой обстановке. Внешние факторы слишком сложны, чтобы их учесть. Остальная планета для нас - контрольный полигон. Только тщательно изолировав долину, мы можем понять сравнительный ход эволюции. На чем я остановился? Да, мы внимательно наблюдаем за каждым ребенком в племени, мы должны выяснить, на что он способен, должны подыскать ему потенциальную пару - ведь то, что природа совершает, перебрав множество ошибочных вариантов, вслепую, мы должны делать безошибочно. Наконец, в один прекрасный день мы вызываем подростков в храм, где вновь обследуем их, подвергаем влиянию направленной радиации для того, чтобы в их потомстве вызвать благоприятные мутации. А волю нашу - кто на ком должен жениться, кому чем заниматься, где жить, - сообщает Старший. Уходя из храма, подростки забывают, что здесь было, - лишь помнят сияние Великого духа и знают, что воля его нерушима.

– И у вас никогда не бывает срывов?

– Никто не гарантирован от этого. Мы не волшебники, а ученые. Мы - повитухи новой разумной цивилизации. Может быть, со стороны наша работа иногда кажется недостаточно гуманной, - кивок в сторону Павлыша. - Но есть старая русская поговорка: «Лес рубят - щепки летят».

– Вы замечательно выучили язык. Когда и как?

– Не напоминайте. Пока я мучился с языком, вы успели проникнуть в долину.

– Так на планете у вас есть хранилище языковой информации?

– Да, в том числе все основные языки Земли. Информационный раствор вводится прямо в мозг. Это ускоряет дело, но если бы вы знали, насколько это неприятно! Инфорастворы незаменимы и здесь. На других планетах обучение земледелию длится сотни поколений. В долине это заняло полчаса. Выйдя из храма, обработанные туземцы знали о пахоте, севе и уборке все, что им положено было знать. Разумное существо не должно тратить столетия на освоение простых навыков.

Павлыш поднялся с ложа, подошел к юноше и остановился в двух шагах. Неприятно было сознавать, что можно протянуть руку и пронзить собеседника пальцем.

– Была другая поговорка, вернее, девиз иезуитов: «Цель оправдывает средства». Девиз сомнительный.

– Когда вы помещаете животное в зоопарк, вы также проявляете к нему жестокость. Вы заставляете его трудиться в цирке или таскать повозки. Вы режете обезьян, прививаете им мучительные болезни.

– Но мы делаем это для людей. Разница между нами и животными - разум.

– Где начинается разум? Только ли инстинктами руковод-ствуется обезьяна? Вы сказали, что, производя опыты над животными, руководствуетесь благом разумных существ, царей природы. Мы не пошли бы на то, чтобы вмешиваться в жизнь существ, добившихся права называться разумными. Жители этой планеты лишь делают первые шаги к разуму. Им нужен ментор, учитель, ибо путь к разуму мучителен и долог. Ментор может облегчить этот путь. В конце концов, укорачивая этот путь, мы оберегаем их от излишних жертв. Вами же сейчас руководят чувства. Настоящий ученый обязан отказаться от чувств. Чувства приводят к трагедиям.

– Да, - согласился Павлыш. - Мной руководят чувства, но… Я говорил с вашими подопытными кроликами, со Старшим…

– Старший - умница, великолепная мутация, гордость моего предшественника…

– Вот видите. А мне он неприятен…

– Опять эмоции. Он помощник богов. Когда-нибудь ему поставят памятник в этой долине. Его благодарные потомки.

– Но я говорил и с Жало, и с Речкой. Думали ли вы, что заставило их, с таким риском для жизни, убежать из долины? Инстинкт?

– Не совсем так. Жало попал под влияние Немого Урагана. Немой Ураган был чужим в этой долине. Он попал в нее случайно, через неизвестный нам ход в скалах. Мы позволили ему остаться здесь, так как думали, что влияние его будет ничтожным. Даже интересно было подключить свежую генетическую струю в нашу группу. Мы ошиблись. Его пришлось со временем ликвидировать.

– Почему?

– Он не прижился в долине: привык к большим просторам. Он охотник. Кроме того, организован куда ниже, чем наши подопечные. Даже речевой аппарат у него был недостаточно развит. Мы бы с удовольствием отпустили его на волю. Я уже намеревался стереть у него память о долине и приказать воинам унести его к реке. Но он убежал раньше, чем я успел привести свой план в исполнение. Вернули его в безнадежном состоянии. Он все равно бы умер. Излишняя мягкость привела к неприятностям.

– Вы очень легко это говорите.

– Мне лично искренне жалко этих существ. Как жалко любое живое существо, будь оно разумным или нет. Но в долине, должен признаться, мы не единственные хозяева. Старший также обладает определенной властью. И власть эта зиждется на обычаях, выработанных не только нами - коллективный разум племени тоже фактор, с которым мы считаемся. За семьдесят лет родилась и оформилась мифология племени, традиции и порядки, тем более и это входит в эксперимент. Так вот, племя приносит в жертву богам больных и раненых. Они мешают жить племени - живому социальному организму. Организм от них избавляется. Когда мы столкнулись с туземцами - они просто-напросто пожирали друг друга. Теперь они убивают их в храме и оставляют нам для исследований. Без нас результат был бы тот же самый - с той только разницей, что они продолжали бы пожирать своих ближних. Ураган был принесен в жертву. Но он успел внести смуту в жизнь нашего племени. Он внушил молодым пустые мечты…

– Вы противоречите себе. Мечта - понятие, свойственное лишь разумным существам.

– Хорошо, я неправильно выразился. Не мечту - возбудил в них желание вырваться из долины к реке, на широкие просторы, где много пищи. То есть действовал верным путем - через желудок. Приятнее питаться мясом, чем зерном. Мы же научили туземцев сельскому хозяйству и сократили, частично сознательно, частично по необходимости, мясной рацион. Жало - молодой энергичный представитель племени. Присмотритесь к нему внимательнее - волосяной покров на нем реже, он выше других туземцев и держится прямее. Если мы его потеряем, я буду искренне расстроен - я возлагал на него большие надежды как на производителя. Я хотел поглядеть, какое получится потомство от него и дочери Старшего. Крайне любопытно. Может быть, именно здесь мы совершим скачок вперед, сэкономим несколько десятилетий. И я не теряю надежды, что Жало найдется.

– А Речка?

– У Речки плохая наследственность. Она не стабильна, слишком эмоциональна. Мне вообще бы не хотелось, чтобы у нее были дети.

И тут Павлыш вдруг почувствовал, что его перестает интересовать разговор. Даже не мог понять почему. Как будто он уже слышал когда-то раньше, что скажет увлекшийся юноша, и знал, что на каждое возражение Павлыша у него будет разумный ответ, и знал даже, что ему никогда не поколебать глубокой уверенности экспериментатора в правильности и нужности всего сделанного в этой долине. Когда-то греки верили в судьбу, в предопределенность. В трагедиях люди поднимались против рока и терпели неизбежное поражение, ибо судьба их была заранее решена. В действительности дела у греков обстояли не так уж плохо - трагедии чаще всего оставались трагедиями на сцене. Люди, восставшие против рока, порой добивались успеха. Потому что богов на самом деле не было. Жизнь долины показалась Павлышу осуществленной греческой трагедией. Люди в ней не только верили в предопределенность судьбы, в существование духов, расписавших наперед каждый шаг, но они при этом не ошибались. Духи правили ими и на самом деле. Стоило родиться младенцу, как вся жизнь его была уже рассчитана наперед умными и неподкупными автоматами: известно и когда он женится, и сколько у него будет детей, и чем он станет заниматься. И если кто-нибудь восставал против судьбы, то его наказывали, жестоко и неумолимо. Великие духи и их слуги на планете - воины Старшего.

И вот тогда Павлыш, продолжая вполуха слушать бесконечную вязь слов увлекшегося экспериментатора, понял, что если раньше он сочувствовал Речке и Жало, поскольку спас их от смерти (частично запланированной духами, потому что именно они поставили Белую смерть стеречь проход в скалах, открытый Ураганом) и этим выделил их из безликой пока толпы жителей долины, то теперь вдруг увидел в беглецах героев греческой трагедии, восставших против судьбы, неумолимой и бесстрастной. Шансов победить у них не было. И все-таки, как и положено героям трагедии - жаль, что ни Жало, ни Речка никогда не смогут прочесть Эсхила или Софокла, - отступать они не хотели.

– Вы можете мне возразить, - донесся откуда-то издалека ровный голос юноши, - не руководило ли Речкой чувство, называемое у людей любовью? Отвечу: может быть. Допустимо назвать любовью и отношения у собак: самка следует за самцом. Но с моей точки зрения, Жало не осознавал, что именно генетическая неустойчивость Речки, первобытная дикость, заложенная в нее отцом, лишь недавно преодоленная жителями долины, разбудила в нем атавистические чувства - чувства хищника, стремящегося вонзить клыки в теплый бок долгоногов…

– Смотрите, кто-то пришел, - перебил его Павлыш.

***

Роботы, как по команде, повернулись ко входу. Оттуда донесся стук.

– Старший, - произнес с облегчением юноша. - Это стучит он. Он не имеет права войти сюда. Хотя, подозреваю, заглядывал. Старшему свойственно любопытство.

Юноша быстро прошел к двери.

Павлыш остался стоять. Роботы глядели на него сердито, а может, это Павлышу показалось. Неужели они поймали Жало? Нет, они не убьют его. Он слишком ценный генетический материал. Он нужен. Но уже никогда он не увидит больше широкой равнины. И никогда Речка не будет бежать рядом с ним, потому что Жало должен способствовать успеху большого опыта.

Павлыш подошел к экрану, смотревшему на реку. Ливень продолжался. Река широко разлилась по равнине, подступила к самым скалам, вершины деревьев выступали темными холмами над бурлящей водой. Нет, сейчас до корабля не добраться.

– Я отпустил его. - Юноша возвратился в комнату. - Жало они не поймали, и я имею все основания полагать, что он погиб в наводнении.

Юноша тоже подошел к экрану и вгляделся в бешенство воды.

– Нет, ему не выжить.

Он вздохнул печально.

– Это был замечательный самец. Со временем он стал бы вождем племени.

– Мне тоже жалко его, - сказал Павлыш. - Но иначе. Не из-за эксперимента.

– Знаю, - горько улыбнулся юноша и развел в стороны длинные нервные руки. - Но что делать? Разум предусматривает терпимое отношение друг к другу. Устал я сегодня. Пора отдохнуть.

Юноша еще раз взглянул на экран, потом обратился к Павлышу:

– Вам сейчас рискованно выбираться обратно. Оставайтесь здесь. Поспите. Вас здесь никто не побеспокоит. Эти ливни кончаются через несколько часов. Вскоре спадет и вода в реке. Спите, вы тоже сегодня устали.

– Спасибо, - ответил Павлыш. - Я воспользуюсь вашим приглашением. Надеюсь, Жало жив.

– Вы забываете, как мало ценится жизнь в первобытном обществе. Через несколько дней все, включая саму Речку, позабудут об этом молодом существе. Они по-своему дети - тупые, неразвитые дети.

– Да, кстати, - спросил Павлыш, - если вы изолировали небольшое племя, не приведет ли это к вырождению?

– Это важная проблема. Мы влияем на генетическую структуру, пробуем различные типы мутаций. Иногда получаем любопытные результаты - даже появляется соблазн вывести новые расы - трехглазых, двухвостых существ и так далее. У нас поговаривают, что на планете, на другом ее континенте, будет со временем создана вторая лаборатория - там станут прослеживать возможные варианты физической эволюции. Постараемся конкурировать с природой. Это пока не решено.

– Спокойной ночи, - попрощался Павлыш.

– У вас с собой есть пища?

– Да, - сказал Павлыш. - Я и не голоден. Устал.

– Я ухожу. Эта работа порой утомляет. Хочется уехать на год-два отдохнуть, подытожить сделанное.

– А что вам мешает?

– Чувство ответственности, - ответил юноша. - Я не могу бросить долину на произвол судьбы. Каждый день чреват неожиданностями. Я ментор, и мой долг находиться рядом. Никто, кроме меня, не знает в лицо каждого обитателя долины, не знает их привычек и наклонностей. Трудно быть божеством…

– Вы подвижник, - признал Павлыш.

– Да, - согласился юноша, и он был похож в этот момент на молодого, полного энтузиазма миссионера, готового пойти на плаху в еретическом государстве и гордого тем, что именно ему предоставлена такая возможность. - Но представляете себе, как прекрасен будет тот день - и я надеюсь дожить до него, - когда я смогу сказать уверенно: «Вы разумны, мои дети. Учитель вам больше не потребуется».

– Наступит ли он? - с сомнением произнес Павлыш.

***

Когда юноша снова растворился в воздухе, погасли экраны, отодвинулись к двери роботы и дверь опустилась сверху, беззвучно скользнув в пазах, Павлыш понял, что безумно хочет спать. Если бы он не так измотался за короткий день, то, может, подумал бы, что оказался в тюрьме. Если, скажем, миссионеру придет в голову временно изолировать незваного гостя. А впрочем, все равно. Утро вечера мудренее. Правда, когда проснешься, никакого утра не будет - только-только разгорится день, начавшийся много часов назад.

Павлыш аккуратно разложил баллоны, скафандр, припасы на полу рядом с ложем, оставил лишь нагубник. А ночью, неловко повернувшись, выпустил его изо рта, но не заметил этого - юноша, оказывается, приказал роботам повысить содержание кислорода в помещении. Павлыш спал долго, иногда проскальзывали сны, смутные, незапоминающиеся, злые. Приходилось убегать от кого-то, и бегство прерывалось желтыми мутными потоками, что-то бормотал обиженно Старший, и возвращались минуты крушения «Компаса».

Когда Павлыш проснулся, юноши все еще не было - то ли он спит дольше, то ли вызвали к начальству или на совещание, то ли сидит в своей лаборатории, думает, как избавиться от Павлыша и убрать неожиданные поправки, внесенные в продуманный эксперимент беспокойным землянином.

Зубы почистить нечем - забыл захватить пасту, - не было и воды умыться. Павлыш встал на голову, поболтал ногами, чтобы разогнать кровь в жилах, роботы от изумления придвинулись ближе, включили какие-то приборы на пульте - видно, регистрировали необычную позу, полагали ее частью эксперимента. Позавтракал Павлыш не спеша, потому что надо было решить - то ли сразу, как придет копия юноши, уходить на корабль, нельзя же громить чужую лабораторию из-за того, что ты, Павлыш, по своим земным меркам решил судить чужую цивилизацию, то ли потянуть время, остаться еще на день, узнать побольше о жителях долины и заодно о миссионере, чтобы вернуться к спору с ним, имея в руках не только эмоции, но и факты.

Решив придерживаться второго варианта, Павлыш подошел к пульту и, дожевывая бутерброд, попытался разобраться, как включаются экраны обзора. Встревоженный робот подкатил поближе, желая сохранить приборы от чужого, но Павлыш успел нажать нужную кнопку.

Экран, глядевший в деревню, показал стихший, измельчавший дождь, воду вровень с полом хижин и безлюдье. Деревня и даль долины за ней были окутаны серым серебристым светом - поднявшееся высоко солнце пробивалось сквозь облака. Дождь кончался.

Второй экран, направленный в сторону реки, также оказался окном в серебристый день, подобный последнему дню потопа, когда бог уже устал поливать мир водой, но не собрался еще разогнать тучи. С возвращением придется подождать.

Сидеть взаперти также не входило в планы Павлыша.

Он дожевал бутерброд, выпил кофе, оделся. Оставалось лишь защелкнуть забрало шлема, и он готов покинуть скучный храм. Юноша не появлялся.

В последующие полчаса Павлыш перезарядил камеры, детально ознакомился со своей тюрьмой, пытаясь найти способ связаться с лабораторией, чтобы поторопить или разбудить юношу. Решил было нажимать все кнопки подряд, пока хозяева не прибегут остановить нахала, и лишь природная воспитанность удерживала Павлыша от этого решительного шага. Наконец, не выдержав, он занес уже ладонь над первым рядом кнопок, как движение на экране заставило ладонь замереть в воздухе.

Мерно шлепая по воде и грязи, к деревне приближались воины, которые кого-то несли. Павлыш пригляделся. Это была Речка. Старший семенил сзади, порой широко разевая пасть, видно, приказывал, подгонял. Деревня молчала, никто не вышел навстречу, не выглянул из хижин.

Рядом, на втором экране, который глядел за пределы долины, мелькнуло что-то черное.

Павлыш кинул взгляд туда. По реке, еле отличаясь от плывущих стволов, неслась длинная долбленая лодка. Люди в ней казались вертикальными черточками. Лодка приближалась. Павлыш увеличил изображение, а сам снова посмотрел на первый экран. Мать Речки метнулась к воинам, вцепилась в шерсть Старшему. Тот рванулся вперед, оскалился, присел, испугался.

Лодка приближалась. У людей в ней были копья.

Старший крикнул что-то. Воин обернулся и занес копье над женщиной.

Лодка разворачивалась, приближалась к обрыву, она шла прямо на камеру. Павлыш не был уверен, что на носу стоит Жало. Надо было подождать еще несколько минут.

Женщина упала на тропинку, забилась в воде, лужа темнела от ее крови. Воины продолжали свой неторопливый шаг. Старший догнал их. Люди из хижин подходили к лежащей женщине. Молчали.

Лодка приближалась к обрыву.

– Что случилось, Павлыш? Вы решили разрушить лабораторию? Этого еще не хватало. Я готов проклясть день…

Павлыш не мог объяснить себе, почему он выключил второй экран. Он не хотел, чтобы юноша увидел лодку. Он надеялся, что на носу ее стоит Жало - погибший при наводнении, упрямый Жало.

– Они убили женщину, - сказал Павлыш. - Посмотрите. Это тоже входит в эксперимент?

– Да, прискорбно, - произнес юноша.

Он дал еще большее увеличение, но экран показывал лишь спины, сомкнувшиеся вокруг убитой женщины. Волосатые, согнутые спины.

– Как это случилось?

– Откройте дверь, - попросил Павлыш. - Я не смог. Они волокут Речку наверх. Старший берет власть в свои руки.

– Не может быть. Успокойтесь, Павлыш. На ранних этапах развития общества власть вождя безгранична.

– Вы сами уверяли меня, что контролируете всю жизнь долины. Или Речка и в самом деле не устраивает вас как нестабильный тип?

Павлыш увидел, что дверь поднимается кверху.

– Подождите здесь, - сказал юноша. - Поверьте, я справлюсь без вас. Мы не имеем права подрывать авторитет Старшего. Он нам нужнее, чем половина деревни.

Павлыш не послушался. Он выбежал вслед за юношей в полутемный круглый зал, последовал дальше, к выходу, к серебристому дождю, шуму капель, крикам воинов, стону Речки, резким приказам Старшего. Процессия приближалась к храму.

– Остановитесь! - Голос юноши разнесся далеко по долине.

Интересно, подумал Павлыш, как они решили проблему передачи звука?

Воины остановились, бросили Речку на землю.

– Старший, вступи в храм, - приказал юноша.

– Слушаюсь, Великий дух, - ответил Старший, склоняясь к земле. Он поднялся по каменным ступеням, остановился перед духом. - Речка не будет жить, - произнес Старший просто.

– Я не говорил тебе этого.

– Речка не будет жить. Если она будет жить, завтра два, три, четыре других убегут из долины. Они скажут: Старший не велик. Духи оставили его.

– Ты убил ее мать.

– Она подняла руку на меня. Она хотела меня убить. Мои воины оказались быстрее.

Юноша развел руками, сказал Павлышу по-русски:

– Вы же видите, он логичен.

– И вы согласны с ним?

– Он думает не о себе. Он думает о судьбе общины.

– Удобное оправдание.

– Вы неразумный собеседник.

– А вы жалеете, что я здесь. Вы не уверены в абсолютной правильности ваших поступков. События выходят из-под контроля, но вы продолжаете цепляться за иллюзию чистого эксперимента. Не будь меня, вы бы тут же санкционировали казнь девушки. Тем более что она представляет для вас интерес как объект патологоанатомического вскрытия.

– Вы правы, - ответил сухо юноша.

Старший ждал. Он был уверен в своей правоте.

– Я не могу вмешиваться в их решения, - объяснил юноша Павлышу.

Павлыш ничего не ответил. Он знал, что не отдаст им Речку, что бы ни делали воины, Старший и бесплотный миссионер. И еще он мысленно пошел по пещере вместе с теми, кто находился в лодке. Если там был Жало. И он не хотел говорить юноше о лодке. Лодку он приберегал как неотразимый аргумент в их споре.

– Что ты будешь делать с Речкой? - спросил юноша.

– Исполню волю духов, - произнес Старший, и Павлышу показалось, что он чуть улыбнулся. Боги всемогущи, но богам можно польстить, богов иногда можно и обмануть - пусть думают, что Старший подчиняется им беспрекословно.

– Тогда отпусти ее, - вмешался Павлыш.

Старший удивился. Ответил не Павлышу, ответил юноше:

– Духи говорят: Старший наказывает виновных и кормит людей. Старший не наказывает виноватых - Старшего убьют. Некому будет кормить людей.

– Отдайте Речку мне, - предложил Павлыш по-русски.

– Что вы с ней будете делать? Возьмете на Землю? Поместите в зоопарк?

– Нет, она будет жить на этой планете. Но я помогу ей найти племя ее отца.

– Пусть она будет жертвой Великому духу, - настаивал тихо Старший. - Великий дух любит жертвы.

– Делай как знаешь, - разрешил юноша.

– Мы отдаем тебе ее тело, - продолжал Старший, вновь склоняясь перед юношей. - И тело ее матери. Ты будешь смотреть внутрь них и читать знаки судьбы.

Речка очнулась. Приподнялась на локте, узнав Павлыша.

– Дух, - сказала она, - мне больно. Где Жало?

– Не беспокойся, - ответил Павлыш. - Жало придет.

– Не говорите глупостей, - прервал юноша.

Он спустился по ступеням, подошел к Речке.

Воины и Старший смотрели на него.

Павлыш взглянул вверх. По его расчетам, те, другие, должны были появиться у входа в пещеру.

Ему показалось, что темная фигура мелькнула на краю обрыва и скрылась.

Внизу, у ручья, стояли, не расходились, жители деревни.

Дождь почти перестал, и ветер разгонял облака, рвал их на части.

– Вы можете сказать, что Речка нужна вам в храме, - крикнул Павлыш юноше, оттягивая время.

– Законы, по которым живут эти существа, выше наших с вами желаний, Павлыш.

– Законы созданы вами.

Наверху были люди. Павлыш старался смотреть туда, не поворачивая головы, не выдавая движением своей заинтересованности в происходящем там, у пещеры.

– Веди ее, - велел юноша.

Потом поглядел на Павлыша. Голос его был грустен.

– Вы чужой здесь, не знающий ни психологии, ни судьбы этих существ, стараетесь сломать их жизнь, ввергнуть их вновь в пучину дикости. Что руководит вами?

Воины по знаку Старшего подхватили Речку под мышки.

– Дух, - крикнула Речка Павлышу, - меня не убьют?

– Нет, - ответил Павлыш громко. Он хотел обратить на себя внимание. Они вот-вот появятся из-за поворота. - Я говорю тебе…

И не успел договорить.

Жало стоял на тропе у поворота, в нескольких метрах выше. Он размахивал пращой и показался Павлышу схожим с юным Давидом.

Камень ударил Старшего в плечо, тот пошатнулся, попытался повернуться в сторону, откуда прилетел камень, но не успел, потому что второй человек, вставший рядом с Жало, пригвоздил его к земле дротиком.

Воины, рыча, бросились вверх, забыв о духах и о Речке.

Только двое из них успели добежать до Жало - дротики охотников поражали их на бегу. Наверху завязалась драка, и Жало, вырвавшись оттуда, громадными прыжками бросился вниз, к Речке.

***

Солнце уже начало клониться к горизонту, хотя до заката оставалось много часов, когда Павлыш вышел из пещеры и остановился у груды камней.

Жало стоял сзади. Он проводил Павлыша до выхода. В руке у него было раздвоенное копье воина. Копье было велико и тяжело, и Жало прислонил его к скале.

– Ты вернешься, дух? - спросил он.

– Постараюсь, - ответил Павлыш. - Но не обещаю.

– Я скажу в деревне, что вернешься, - сказал Жало уверенно.

– Ладно уж, - улыбнулся Павлыш.

– Дай мне свет, - попросил Жало.

– Какой свет?

Жало показал на запасной фонарь Павлыша.

– Зачем тебе?

– Ночью я пойду по долине. Там есть разные звери.

Жало очень хотелось получить фонарь, приобщиться к великому колдовству.

– Я мог взять сам, - добавил Жало. - Ты не видел. Я не взял. Дай.

– Ваше благородство, молодой человек, переходит всякие границы, - произнес Павлыш по-русски, выключив лингвиста.

Жало не понял, протянул руку. Павлыш отстегнул фонарь. Когти твердо сомкнулись вокруг трубки, Жало нажал кнопку. Свет фонаря днем был слаб, и Жало направил его в глубь пещеры.

– Хороший свет, - заключил он. - Я пошел. Люди Немого Урагана начнут пир без меня. Это плохо.

– Это и в самом деле плохо, - согласился Павлыш. - Они все съедят.

– Нет, все не съедят, - серьезно ответил Жало. - Я великий охотник и великий воин. Мне оставят пищу.

– Ладно, иди, нахал. Смотри, чтобы Речка лежала, и пусть старуха дает ей травы.

– Я знаю, - сказал Жало.

И ушел. Повернулся и ушел. В долине еще не научились прощаться. Кроме того, Жало, хоть и считал себя великим охотником, не был уверен, что ему оставят мяса.

У реки Павлыш задержался. Вода спала, но река все еще была мутной, бурной, быстрой. Придется забираться под воду, и может снести. Павлыш проверил, хорошо ли приторочены камеры.

– Вы ушли, когда меня не было, - прозвучали слова юноши.

Юноша подошел беззвучно, как и подобает духам.

– Я бежал за вами от самого храма, Павлыш. На это уходит много энергии.

– Мы с вами обо всем поговорили.

– Да. Почти обо всем. Я хотел задать еще один вопрос.

– Какой?

– Вы включали второй экран?

– Да.

– И видели, как дикари подбирались к долине?

– Вы сами предостерегали меня от вмешательства в жизнь планеты.

– Но не будь вас, Жало никогда бы не добрался до племени Немого Урагана.

– Оставайтесь при своем мнении, - ответил Павлыш, делая шаг вперед. Вода вздыбилась, обтекая башмак. - Я могу дать слово, что, не случись истории с Жало сегодня, через месяц, через год все равно бы что-нибудь случилось. Так всегда бывает, когда ставят эксперимент над разумными существами, основываясь лишь на их инстинктах и не желая увидеть остального. Вы хотели превратить неразумных существ в разумных и потому отказали им в праве на разум. Я, честно говоря, доволен, что так вышло. У меня с самого начала сложилось о Жало и Речке особое мнение. И, чтобы убедить в этом вас, потребовались драматические события.

– Кое в чем вы правы, - признался юноша, догоняя Павлыша и шагая по воде, чуть касаясь ее ступнями. - Ошибки бывают в любом деле.

– Если выберете нового вождя, не останавливайте свой выбор на Жало. Он склонен к хвастовству.

– Я думал об этом.

– А хвастовство - типично человеческое качество.

– Прощайте, - сказал юноша. - Лучше было бы, если бы вы не пришли сюда.

– Прощайте, - ответил Павлыш. - Я не жалею, что пришел. По крайней мере, теперь вам долину не закрыть снова. У людей будет много мяса, и мир их станет шире.

– Да, эксперимент придется модифицировать. Но мы его не прекратим. Слишком много вложено сил.

– Я и не сомневался, - произнес Павлыш.

Вода уже добралась до пояса, пошатывала его, влекла в глубину, и бредущий по воде юноша говорил сверху, почти с неба.

Павлыш шагнул вперед и ушел в воду по грудь, потом с головой.

Когда он выбрался на другой берег, юноши уже не было.

 

СЕРГЕЙ ЖЕМАЙТИС. ТИГРОВАЯ ЗВЕЗДА

На лаге накручивается ровно шесть миль в час.

Гарри - робот-штурвальный хорошо отлажен и держит эту скорость уже вторую неделю. Если северо-восточный пассат стихает, Гарри тотчас же отдает рифы или ставит добавочные паруса, если же усиливается, - то молниеносно свертывает лишнюю парусину, нажимая клавиши на доске управления.

Ни один морской патруль не может похвастаться чем-либо подобным. Есть стандартные установки разной степени надежности, но таких, как Гарри, нет! Он - наше детище, и мы гордимся им. Мы - это наш капитан Айкити Тосио, или Тоси, Тосик, но чаще Тосио-сан, Тосио-сенсей, что значит, прежде рожденный, или учитель. Тосик пользуется у нас непререкаемым авторитетом, как потомственный моряк и незаурядный биолог моря. Второй член экипажа Костя Фокин, третий - я. Затем Гарри. Он один заменяет четырех вахтенных матросов.

"Золотая корифена" скользит по ослепительно синей воде Большой лагуны. Слева по борту затянутый дымкой испарений виднеется австралийский берег горы, укутанные зеленым ковром тропического леса, справа - тоже в сверкающем мареве - Большой барьерный риф; сейчас прилив, и почти все коралловые сооружения под водой. Пассат еле доносит шум прибоя. Волны Кораллового моря дробятся за много километров от нас. В лагуне тихо. Мелкая волна бьет в золотой бок яхты. Солнце перевалило зенит, и оранжевые паруса кладут на палубу нежную тень.

Нас перегоняют и расходятся на встречных курсах катера, яхты, корабли среднего тоннажа - лагуна не особенно подходящая дорога для судов водоизмещением более пятидесяти тысяч тонн. Иногда хочется посостязаться в скорости с достойным противником, обходящим нас как стоячих, да нельзя, мы на работе. Вот и сейчас мимо нас проносится трехсоттонный "Мустанг", и на экране видеофона появляется прокопченная физиономия Дэва Тейлора с выгоревшими до бела волосами. "Мустанг" - давнишний наш соперник; последний раз, по ту сторону Барьерного рифа, мы обошли его на целую милю.

– Пройдемся? - предлагает Дзв. - Мы сейчас убавим парусины, чтобы вам не тащиться в хвосте до самой Гвинеи.

Сенсей парирует:

– Что может быть приятней, чем тащиться в хвосте за таким великолепным "Мустангом", только, простите, великодушный Дэви-сан, что наша жалкая лохань не может сегодня доставить вам такое не совсем уж приятное удовольствие.

– Мне все понятно, - глаза Дэва насмешливо щурятся, - вы уже участвуете в гонках.

– Для нас это новость! С кем, позвольте задать вопрос?

– С "Катрин", конечно. Бедные девочки, они безнадежно отстали. Я предлагал им помощь, но ведь ты знаешь их темперамент.

– Сочувствую тебе, Дэв. Уверен, что помощь им не нужна, просто они заняты делом.

– Я и забыл, их занимают рифовые рыбки и полипы?

– Да. Рыбки и, естественно, полипы, а нас - звезды. Что занимает тебя, Дэв?

– Тоже рыбы, только крупней - акулы и, главное, ветер и океан…

Между Тоси и Дэвом и прежде происходили подобные перепалки, но особенно они участились после того, как в лагуне появилась "Катрин" с командой из девушек-студенток.

– Желаю удачи, Дэв, - печально сказал Тоси, - океан необъятен, и ветра хватит для всех.

– И тебе удачи, Тосио-сенсей. Ты прав, ветра хватит для всех, но если бы можно было довольствоваться только ветром.

– Человек ненасытен в своих желаниях.

– Ты прав, сенсей.

– Я повторяю только чужие мысли.

– Ты же сам говорил, что хорошая чужая мысль становится достоянием человечества…

Дэв неплохой парень, только жизнь воспринимает как парусные гонки, в которых он обязательно должен приходить первым.

Между ними происходят жесточайшие словесные турниры, в которых Тоси, как и в гонках, почти всегда берет верх. На этот раз Дэв необыкновенно покладист. Мы с Костей подозреваем, он боится, что за их перепалкой могут следить "морские амазонки" с "Катрин".

Между прочим, для такого чудовищного обвинения у нас нет никаких оснований. Да и к Тейлору мы относимся с излишней подозрительностью. Просто сенсей начинает благотворно действовать и на него.

Вот и сейчас он излучает расположение к Дэву. Советует ему внимательно следить за барометром: служба погоды недавно предупреждала о шквале, который может пересечь лагуну на нашем курсе.

– Знаю! - сказал Тейлор.

– Все же убери марселя и возьми рифы у грота.

– Благодарю. Желаю удачи!

– Ровного ветра тебе.

– И тебе, сенсей, ровного ветра и пути, усеянного звездами. Если будет нужна помощь, мы остановимся у Красного рифа, хотим порыбачить.

Тоси обводит взглядом лагуну, несколько секунд смотрит на показавшиеся из-за горизонта ослепительные паруса "Катрин", и его грудная клетка расширяется в глубоком вздохе.

– Девочки сегодня идут довольно быстро, - говорит Костя, тоже глядя на паруса "Катрин", и снова переводит взгляд на обзорный экран, занимающий всю переднюю сторону рубки ниже ветрового стекла, теперь спрятанного в стенке.

На экране движется на нас дно канала. Необыкновенное зрелище! Коралловые заросли, залитые солнцем, рои рыб-бабочек, трепещущие водоросли, анемоны фантастических окрасок и форм. Можно смотреть на дно бесконечно долго, пастельные тона, гармоничная форма животных и растений не утомляют, как бы фантастически они ни выглядели.

Все наше внимание приковано к морским звездам. Иногда мелькнет тело одного из наших дельфинов, рыскающих вокруг "Корифены". На них наша главная надежда. Мы можем пропустить Тигровую звезду, хотя последнее почти невозможно: ее форма и окраска поражают своей необычностью. Это создание достигает трех метров в поперечнике, у нее тридцать три "руки", вся она сверху покрыта алыми шипами, но главное - окраска! У нее нет врагов. Все живое, способное плавать или ползать, при ее приближении спешит укрыться в коралловых ветвях. Даже акулы обходят ее на почтительном расстоянии. Она же пожирает все живое. При такой полной безнаказанности у Тигровой звезды не выработалась защитная окраска, да и не могла выработаться за слишком короткий срок ее жизни как нового вида. Она появилась всего каких-нибудь 50 - 60 лет назад! И может быть, у этой выскочки поэтому такая наглая внешность: кармин, золото, перламутр пошли на ее наряд. Ночью она излучает нежный голубоватый свет. Ко всему следует добавить, что она взяла все самое дурное от своих предков и усилила эти свойства. Так, и страшные шипы, и ворсинки, покрывающие ее "руки", очень ядовиты. С колоссальным трудом удалось найти сыворотку-противоядие. Охотники за звездами теперь обязательно получают прививки.

Десять лет назад нашествием Тигровых звезд были уничтожены коралловые полипы на территории в тысячу пятьсот квадратных километров. За медленно двигающейся лавиной звезд оставались мертвые скелеты застывших ветвей. Все живое бежало из этой пустыни. Потребовались неимоверные усилия многих тысяч людей, чтобы уничтожить хищниц и восстановить жизнь на рифах.

С тех пор встречались лишь единичные экземпляры Тигровых звезд, в борьбе с ними неоценимую услугу оказали дельфины. Приматы моря несли постоянную службу в опасных районах и немедленно сообщали о появлении опасных "звезд", сами же не могли справиться с ними.

Обычные средства не годились для борьбы. Рассеченная на куски Тигровая звезда, как и другие виды морских звезд, из части восстанавливала все утраченные органы. Таким путем можно было только способствовать ее размножению. Потребовались яды, специальное парализующее оружие и обязательное извлечение со дна, иначе, разлагаясь, эта тварь отравляла все вокруг. Поэтому в районе поисков курсировали специальные рефрижераторы.

Борьба с гигантской Тигровой звездой вошла во Всемирную программу сохранения экологической среды. Нашему поколению приходилось еще очищать реки, озера, гигантские водохранилища от ила, насыщенного ядовитыми отходами, извлекать со дна стволы спиленных деревьев, находить средства для использования гор мусора из неистребимой пластмассы и многого другого, оставленного нам в наследство со времен неразумного использования земных благ, когда люди еще сжигали каменный уголь, нефть, древесину и перенасытили атмосферу углекислым газом. Стремясь всей душой к природе, губили ее.

И главное, не умели использовать в полной мере внутриатомную энергию. Человечество в ту пору еще не умело использовать ее только себе на благо. Сейчас в светлом коммунистическом мире нам выпало на долю исправить ошибки предков, одна из них - Тигровая звезда. Снова эти хищники появились в большом количестве на рифах Лихоу. Есть предположение, что они "вызревают" в глубинах океана, а затем совершают свои пиратские набеги, потому что все они взрослые особи - четыре-пять метров в диаметре.

Тоси, поручив нам "глазеть" на морское дно, пользуясь правом капитана, прошелся по левому борту, вернулся, похвалил Гарри за образцовое несение вахты, затем уселся на палубе в тени грота и стал смотреть на паруса "Катрин". Созерцание парусов длилось уже минут пять. Нам с Костей надоели великолепные подводные пейзажи лагуны, и мы, переключив наблюдение на "всевидяще" око", подсели к нашему другу. Собственно, сел только я, а Костя вначале прошелся на руках вокруг Гарри и только потом, перекувырнувшись, лег рядом.

– Ты правильно поступаешь, - сказал Тоси, - хождение на руках, а также стояние на голове, помимо доставляемого удовольствия от сознания своей силы, необходимо и в физиологическом плане - усиливается приток крови к головному мозгу, особенно к мозжечку. Древние путем логических умозаключений пришли к таким же выводам и ввели это упражнение в жизнь как одно из условий сохранения бодрости и долголетия.

– Я знаю, - ответил Костя, - читал и слышал от тебя восемь раз.

– Девять. И не в такой интерпретации. Все же, Костя, прости, что я надоедаю тебе повторениями. Извинением может служить моя работа "О поведении человека в замкнутом пространстве и его реакциях на привычные раздражители".

– Знаю. Ну и как? Что дают тебе твои наблюдения над моей особой?

– Очень немного. Ты на редкость уравновешен. От избытка накопившейся энергии, от усталости и недовольства избавляешься очень легко, например, вот сейчас прошелся на руках и подумываешь: не порезвиться ли в обществе дельфинов?

– Ты прав, сенсей! - Костю будто подняла невидимая сила и перебросила через борт. Через несколько минут он вынырнул далеко за кормой, возле него весело закувыркались несколько дельфинов, он обхватил двух, и они припустились догонять яхту. Костя помогал дельфинам, работая ногами так, что оставлял за собой пенный след. Скоро Костя вернулся, поднялся по штормтрапу и, не говоря ни слова, бросился в рубку. Выйдя оттуда, сказал:

– Я отметил место, Тоси! Надо лечь в дрейф!

Командир отдал команду Гарри. Через полминуты паруса были убраны, и "Корифена", теряя ход, закачалась на мелкой волне.

Костя объяснил:

– На дне я видел следы нескольких звезд, они начисто обглодали небольшой риф и ушли. След довольно старый, по мнению Марса, они побывали здесь с месяц назад. До сих пор на рифе нет жизни. Сейчас Марс со своими дружками обследует окрестные коралловые заросли - Костя провел рукой по коротко стриженой голове, и мельчайшие кристаллики соли сверкнули на солнце.

Тоси ушел в рубку, и мы слышали, как он разговаривал с нашим флагманом, сообщая о следах Тигровых звезд.

Мы стали ждать результатов разведки, посматривая на приближающуюся "Катрин".

– Много несет парусов, - сказал Тоси, - а шквал близится.

Действительно, горизонт на северо-востоке затянуло искрящейся мглой, и ветер стал стихать.

На экране видеофона появилась сразу вся команда. Девчонки с нарочитой суровостью смотрели на нас. В центре выделялась Нюра Савина. Веснушки усеивали ее круглое лицо, нос украшал чехольчик-предохранитель.

– Дрейфуете? - спросила она, и ее грудной голос заставил затрепетать наши сердца. Все мы тогда были влюблены в Нюру, хотя ее окружали куда более красивые девушки. - Ну, что? Хотите посостязаться в скорости? Тогда поднимайте на ваше дерево все, что можете. Или вам дать фору? Сколько?

– О, Нюра-сан! - с придыханием сказал Тоси. - Все наше существо рвется идти одним курсом с вами!

– Кто мешает?

– Звезды и надвигающийся шквал. Надеемся, что у вас есть барометр?

– Есть.

– Падает?

– Да, на пять делений в течение часа.

– Уберите марселя и грот. Вы знаете, как встречать шквалы?

– И не подумаем. У нас новый такелаж, рассчитанный на силу тайфуна; мы испытаем его сейчас. А вы отлеживайтесь в дрейфе, осторожные молодые люди. Берегите себя и доживете до глубокой старости! Прощайте, сенсей и его славные сподвижники!

Девчонки разразились хохотом.

Тоси сказал, улыбаясь:

– Если вы хотите испытать прочность такелажа, то не следует рисковать собой. Поручите "Катрин" автомату, сами же закройтесь в рубке, а еще лучше спуститесь в кубрик и задрайте люк. Надеюсь, Нюра-сан, вас не оскорбит этот совет коллеги? Впрочем, вы можете поступать, как подсказывает вам опыт и всем известное благоразумие.

Мы с Костей отвернулись от экрана, чтобы не выдать себя улыбкой.

– Благодарю, сенсей, за столь высокое мнение о нашем опыте и благоразумии. Вы превзошли нас в этом качестве, легли в дрейф, когда шквал показался возле Соломоновых островов. Боюсь, что нам далеко до вас. Желаем благополучно перенести ураган, если он захватит вас своим крылом.

Порывом ветра сорвало с Нюриного носа предохранитель от загара, и на какое-то мгновение на экране сверкнул ее облупившийся нос.

Оставшись перед выключенным экраном, Тоси причмокнул губами, что у него выражало глубочайшее огорчение.

И тут все мы пережили несколько незабываемых мгновений: "Катрин", шедшая параллельным курсом, неожиданно вильнула и устремилась на "Корифену". Казалось, еще несколько секунд - и она врежется нам в борт! Яхта прошла в каких-нибудь четырех метрах. Нюра хохотала, держась за штурвал. Мы залюбовались сумасшедшей девчонкой; безукоризненная фигура цвета темного ореха, за плечами трепалась рыжая грива волос. Она хохотала, а команда "морских амазонок" вторила ей, махая нам руками.

Тоси сказал:

– По всей видимости, ее предки были комикадзе. - Он приказал Гарри включить двигатель и идти вслед за "Катрин", затем, подойдя к гидрофону, стал вызывать дельфинов, оставшихся с нами:

– Дап! Мина! Хох!

Ему пришлось повторить вызов несколько раз, пока дельфины показались у борта.

– Прошу не уходить далеко, надвигается шквал, и очень внимательно следить за "Катрин". Люди могут упасть за борт. Окажете им помощь.

Ответ дельфинов слился с ревом налетевшего вихря. Хотя "Корифена" встречала шквал с голыми мачтами, ее сильно положило на борт. Бухту тяжелого троса, хорошо принайтованного к палубе, вихревой поток воздуха сорвал и выбросил за борт, размотал на всю длину. Сразу стало темно. Яхта судорожно заметалась на клокотавшей поверхности лагуны. К свисту ветра и гулу волн примешался густой тяжелый рев, и на палубу обрушился поток воды. За себя мы не боялись; на Гарри можно было положиться. Все наше внимание приковал обзорный экран локатора. С трудом удерживаясь за поручни, мы все же ухитрялись следить за "Катрин": девчонки так и не убрали паруса.

С минуту "Катрин" судорожно билась, лежа на боку, сквозь пену виднелся ее тяжелый киль. Затем она поднялась и стала вращаться на месте. Мы вглядывались в палубу, залитую водой, стараясь увидеть хоть кого-либо из этой сумасшедшей команды. На вызов "Катрин" не отвечала.

Тоси спросил дельфинов:

– Как дела, Мина, Хох, Дал?

– Отлично!

– Кто-нибудь упал с палубы "Катрин"?

– Никто.

Мелькнула мысль; а не унес ли их вихрь? Такие случаи бывали…

Выглянуло солнце, но серый шлейф дождя еще закрывал от нас "Катрин". И тут на экране видеофона появились все девушки, промокшие до нитки. Они смущенно улыбались, хотя в глазах был испуг, улыбались все, кроме их капитана.

Нюра спросила;

– Как дела, мальчики? Никто не простудился?

– Вы находились на палубе? - простонал Тоси.

– Где же мы могли находиться? - тут Нюра улыбнулась, а девчонки захохотали. - Спасибо за заботу. Уберите своих дельфинов. Как видите, все остались живы. Только паруса, но не беда, поставим новые, конечно, с вашей помощью.

– У них с рубки колпак сорвало! - сказал Костя. - Ну и девчонки! Ну, молодцы!..

– Видите, сенсей, как необходимо нам было испытать "Катрин"… - сказала Нюра. - Мы еще ни разу не были в приличной переделке. Представьте, что мы попали не в этот жалкий шквалик, а в настоящий тайфун? Что бы вы тогда сказали, Тоси?

– Не знаю. Видимо, сказать было бы некому. А сейчас я, как начальник патруля, должен сообщить обо всем на Центральный пост службы безопасности плавания в Коралловом море…

– И в его окрестностях, - добавила Нюра к восторгу своего экипажа. - Я знаю, вы выполняете свой долг, и выполняйте его на здоровье, напишите полный отчет с приложением иллюстраций, кое-что мы вам дадим, в частности, колпак от рубки, нам его рекомендовал поставить сам начальник Центрального поста. Вон, смотрите, его толкают носами дельфины - нетонущий пластик, зато и вылетел, как пробка из бутылки.

Тоси покрутил головой - ох, уж это женское многословие! - и сказал примирительно:

– Будем надеяться, Нюра, что гнев начальства пронесется, как недавний вихрь, и нанесет не больше потерь. Мы поможем вам поставить новые паруса, только должны, с вами, конечно, вернуться, - он посмотрел на карту, - назад на десять миль. Туда, где найдены следы Тигровых звезд.

– Ах, звезды! Прекрасно! Девочки, вперед к звездам!.. - воскликнула Нюра, и экипаж ответил ей радостным визгом. В разговор вмешался Дэв Тейлор.

– Я и моя команда восхищены! - сказал он, появляясь на экране за плечами Геи-боцмана.

– Чем? - спросила Нюра.

– Как чем? Вашим поведением!

– Поведением? Слышите, девочки! Ему понравилось, как мы дрожали, цепляясь за все, за что можно уцепиться, призывая богов! Ну, Дэв, не ожидала. Смеяться над несчастьем!

– Позволь, Нюра! Я искренне… восхищен!

– Чем? Тем, что мы потеряли паруса, колпак, тем, что едва не погибли! О, Дэв! Гея, выключи связь с "Мустангом".

– Нюра, поз… - голос Дэва оборвался на полуслове. Гея вначале убрала только звук, и бедный Дэв еще несколько секунд беззвучно раскрывал рот.

– Тоже мне, джентльмен! - сказала Гея. - Восхищены! Нетрудно восхищаться, наблюдая со стороны, как нас вытряхивало из рубки! То ли дело вы, ребята!

Последнее, судя по взгляду Геи, относилось к скромно потупившемуся Косте, но и мы с Тоси расправили плечи.

Пока отряд дельфинов был в разведке, мы с Костей перебрались на палубу "Катрин" и стали помогать девушкам в такелажных работах, хотя в этом не было необходимости; у них было все для смены парусов, включая робота-такелажника, который за полчаса поставил новый фок.

Мы сидели, свесив ноги, с фок-реи.

– Вы заметили, - спросила Гея, - что у нас остались целехонькими верхние марселя и кливер?

– Бывает, - ответил Костя. - Со мной, например, ветер выкинул совсем фантастический трюк. Помнишь, Ив?

– Ну, еще бы, - поддержал я, чтобы не уронить Костино достоинство в глазах Геи. - Как же, случай на острове Трегросс?

– Нет, то был сущий пустяк. Там, Гея, меня сонного сбросило вместе с домом в лагуну. Дело обычное, я имею в виду случай на смотровой башне, когда нас подняло с площадки в воздух и затем плавно опустило на то же самое место. Вот, Гея, какие бывают вещи в этой части океана.

Я закашлялся.

Гея сказала:

– Не кашляйте. Ив. Нормальное чудо. С Костей чудеса случаются ежедневно. Вот, например, сегодня он появился над нами в самую критическую минуту и помахал ручкой.

– Припоминаю, - нашелся Костя, и был награжден взглядом большущих Геиных глаз.

– У нас обошлось без трюков, - сказала Гея серьезно. - Уцелевшие паруса из особо прочной ткани. Их практически нельзя разорвать никакими вихревыми потоками. Это знаменитая восьминолевка. Теперь мы поставим только ее и, да даруют нам боги еще шквал, да посильней.

– Понятно, - сказал Костя. - Бедный Тоси, он расценил все как женский каприз, атавистическое стремление нарушать, попирать инструкции. Вы же, как стало нам сейчас известно, помимо изучения рифовых рыб и кораллов, работаете на "Нептуна". Ваша Нюра необыкновенно предприимчивая девушка.

– О! Вы ее еще не знаете! - сказала Гея и стала учить Костю, как по-настоящему прихватывать сезнями парус к рее.

– Конечно, у вас большой опыт, - смущенно сказал Костя.

– А вы все взвалили на робота. Даже лень самим подержаться за штурвал.

Я оставил их вдвоем и перебрался к грот-мачте, где на палубе девушки во главе со своим капитаном кроили паруса, помогая единственному роботу. Мне тут же поручили распутывать линь и стали расспрашивать о плавучем острове, где мы с Костей работали в прошлые каникулы. Девушки мечтали попасть в такую лабораторию. Минут десять я занимал их рассказом о "Черном Джеке" - знаменитой касатке-пирате. Затем Тоси срочно вызвал нас с Костей на "Корифену", потому что дельфины-разведчики принесли тревожные вести.

У Марса были все основания волноваться: в двадцати милях лавина Тигровых звезд уничтожала коралловые полипы. Звезды двигались с востока, где они вышли из глубин, и ползли по рифам, оставляя за собой пустыню. По нашим приблизительным подсчетам, полипы были уничтожены на площади в двести квадратных километров. Тоси сообщил о бедствии на Центральный пост. На экране появился сам Чандра Бос, выдающийся биолог, далекий потомок того самого Джагдиша Чандра Боса, который открыл координирующую систему ответных реакций растений. Выслушав доклад Тосио, Чандра сказал:

– Все этого ждали. Есть сообщения и из Новой Гвинеи, только, к счастью, там появились единичные экземпляры. Возможно, "разведчики". У нас дело серьезней. К утру на исходные позиции выйдут все суда, аэролеты, в лагуну начнут прибывать рефрижераторы. Ни одна хищница не должна остаться на рифе.

Они с Тосио уточнили район предстоящих ночных исследований.

Солнце уже коснулось вершины зеленого хребта на австралийском берегу.

– Веселая будет ночка, - мрачно сказал Костя. Он поглядел на горизонт и восхищенно воскликнул: "Какой закат! Будто за горами зажгли праздничный фейерверк!"

Действительно, закат, даже для тропиков, поражал щедростью красок и необыкновенной фантазией их размещения по небосклону. Краски медленно меняли тона, становились изысканней, тоньше. В картине стала чувствоваться усталость, обреченность, вдруг откуда-то из-под плавленного золота брызнул изумрудный луч.

Поверхность воды в лагуне мерцала, как северное сияние. Неожиданно в поле зрения вполз рефрижератор, а за ним транспорт, и сразу волшебная картина стала похожа на туристскую рекламу.

Краски погасли. Настала ночь. Звезды закачались над головой. Пассат почти стих. Затмевая свет созвездий, ярко горела космическая станция. С берега дохнуло запахами тропического леса.

Сидя на палубе, мы просмотрели мировую хронику событий за истекшие двенадцать часов; раскопки на Марсе; один из лунных поселков; конгресс любителей тишины, проходивший в абсолютном молчании: доклады и сообщения передавались с помощью немого кино; демонстрация нового летательного аппарата с машущими крыльями, приводимыми в движение мускулами ног и хитроумными рычагами; новые виды злаков; еще один проект дома-города для мелководных заливов и главное - запуск гигантской ракеты с грузом радиоактивной золы, поднятой из океанических впадин.

Когда-то на заре атомного века наши предки, стремясь обезопасить себя, прятали отходы атомных реакторов в глубоких шахтах и на дне океанов. Хотя, судя по документам, им было известно о неисчислимых бедах, заключенных а контейнерах с ядом. На земле ничего нельзя утаить, вывести из круговорота веществ. Контейнеры крошились год колоссальным давлением толщ воды, течения разносили зараженную воду по всему Мировому океану. В период повышенной радиоактивности океанических вод происходили мутации животных. Генетические изменения приводили к возникновению уродов, нежизнеспособных особей. Хотя иногда возникали штаммы опаснейших бактерий, но венцом всего можно считать Тигровую звезду.

Уже несколько тысяч ракет с опасным грузом покинули Землю.

Первые ракеты направлялись на Солнце. После нескольких запусков астрофизики нашли, что атомные взрывы на Солнце служат как бы детонаторами, вызывая чрезмерное проявление солнечной активности. Оказывается, и наше непомерно большое светило болезненно реагирует на такие, казалось бы, незначительные нарушения его ритмики. С тех пор ракеты направляются в глубокий космос, за пределы Солнечной системы.

Только Тосио выключил телевизор, как на экране видеофона появилась Нюра.

– Добрый вечер! Или у вас он не особенно добрый? Скучаете? Почему же не зайдете в бухту. Девочки отправились танцевать… Ах, этот Чандра! Заставил вспахивать лагуну. Кстати, он и нас подключил к вам: теперь мы тоже разведчики. С рассветом выходим на поиск Тигровых звезд. Чандра сказал, что у вас слишком большой отряд дельфинов и вы можете поделиться ими, конечно, если приматы моря пожелают иметь с нами дело. Кроме того, вы должны установить у нас свою запасную подводную телекамеру.

– Замечательно! - воскликнул Костя, вскакивая. - Я давно предлагал вести поиск большими группами.

– Чандра - мудрый руководитель, - как-то неопределенно сказал Тосио.

Нюра поняла его.

– Вы хотите сказать, что дело слишком опасно?

– Не так категорически и не в такой форме.

– Эх, Тосик! - Нюра озарила нас ослепительной улыбкой. - Вы только посмотрите на этого неблагодарного человека! Ну-ка, скажите, кто был моим учеником?

– Да, Нюра. Ты плаваешь, как дельфин, учила и меня. Только в данном случае требуется очень большая осторожность…

– Которой я не отличаюсь?

– Иногда.

– На этот раз, Тосик, я буду следовать всем вашим советам. Слышите, играют что-то новое?

– Действительно! Какая зажигательная музыка! - сказал Костя и пустился в пляс, гулко отстукивая по палубе голыми пятками.

– Костя, милый! - крикнула Нюра и тоже стала проделывать молниеносные движения руками и ногами. Особенность нового танца состояла в том, что торс должен оставаться почти неподвижным. И это им удавалось. Тосио соединил на экране изображения танцоров, получился замечательный дуэт, создавалось полное впечатление, что они пляшут на одной палубе.

– Ну, хватит! - сказала Нюра, смеясь истирая со лба капельки пота, - Кто это догадался совместить наши тени?

– Я, - ответил Тосио.

– Получилось очень забавно. Только я часто сбиваюсь, вот ты, Костя, как всегда, был великолепен.

– С тобой затанцует и грот-мачта! - сказал Костя.

– Какой изящный комплимент, но ты не скромничай, все наши девчонки без ума от твоих хореографических способностей.

– Ну, ладно, ты тоже не уступаешь мне в комплиментах. Давай станцуем "бриз".

– Я устала. Сегодня был такой напряженный день: шквал, установка новых парусов, затем прилаживали эту противную крышу на рубке. Лучше поболтаем или ты станцуй соло.

– Ну, какой я солист. Так иногда, по настроению, дурачусь.

На экране рядом с Нюрой появилось лицо Дэва Тейлора.

– Хорошего вечера, Нюра! - сказал он и, заметив наши ухмыляющиеся физиономии, поднял руку: - И вам, друзья, хорошего вечера. У "Мустанга" что-то сдал локатор переднего обзора. Вообще, надоело болтаться в лагуне, вот мы и зашли в тихую гавань, где совершенно случайно очутились рядом с "Катрин". Ребят как ветром сдуло на берег…

– А тебя на палубу "Катрин", - заметил Костя.

– Представьте, да. Долг вежливости одного капитана - отдать визит другому капитану. Да, ребята, перед самым закатом мы догнали "Фермопилы" и, представьте, обошли их на четверть мили.

Не дожидаясь наших комментариев по поводу этой гонки, Дэв стал делиться, преимущественно с Нюрой, своими планами на конец месяца:

– Мы обогнем мыс Горн, вот где можно по-настоящему испытать паруса "Нептуна"…

Нам стало тошно смотреть на Дэва и слушать его болтовню. Тосио совсем сник, наблюдая, как Дэв увивается вокруг капитана "Катрин". Чтобы прекратить мученья нашего учителя, Костя хотел выключить видеофон, Нюра едва заметно повела головой и сказала:

– Мыс Горн мы огибали уже три раза, мне больше нравятся Большая лагуна, ее синева, безобидные шквалы и вот такие вечера, вернее, начала ночи. Смотри, как низко опустились звезды, и как портит картину неба спутник - эта маленькая луна. Все созвездия меркнут в его нахальном свете. А вот "Черное облако", туда летит наша ракета с радиоактивным мусором. Я всегда была против варварского загрязнения космоса, нельзя думать только о благополучии своей планеты. Недалеко то тремя, когда наши люди полетят за пределы Солнечной системы, а затем к другим галактикам. И могут попасть в область, зараженную этим самым мусором, а еще хуже, если ракета пройдет пылевое облако и попадет в сферу притяжения планеты с гуманоидной или какой иной жизнью и уничтожит там все.

Дэв сказал:

– Опасения эти обоснованы. Ты, Костя, не согласен с нами?

– С "нами" - нет, а с Нюрой могу согласиться, хотя я не особенно часто думаю, что будет через миллионы лет, раньше ракета не пройдет через "Облако"…

Тут мы почувствовали, что нас не слышат на "Катрин", видят лишь немой экран.

– У них испортилась аппаратура, - возмутился Тоси.

– Большая вибрация корпуса, видимо, нарушила контакты, - отозвался Костя. - Пора этот "видик" заменить на космический вариант.

Сигнал подводного локатора и голос из гидрофона оповестили о появлении Тигровых звезд.

Гигантские иглокожие устилали дно, они двигались к берегу сплошной лавиной, ширину которой мы еще не могли определить. Картина дна, покрытого хищниками, заставила нас снизить голос до шепота. Было что-то неводящее ужас, неотвратимое в движении этих многоцветных извивающихся "рук". Найдя пищу, хищница замирала на минуту, обтекая всем телом коралловый куст, впадину, где кашли приют моллюски, возвышение с распустившими пышные венчики-щупальца анемонами или морскими лилиями, запускала "руки" в трещины; парализованные ее ядом рыбы тихо опускались на дно или неподвижно застывали, словно ожидая, пока одна из "рук" с двумя ярко оранжевыми глазами заметит ее и схватит ленивым движением.

Хотя все дельфины получили прививки, их нежная кожа, особенно глаза, не были полностью защищены от яда Тигровых звезд. Все же отряд Марса продолжал свою опасную работу. Держась близ границы главного потока хищников, дельфины сообщали все новью сведения о мелких отрядах и одиночных экземплярах, движущихся в одном направлении - к австралийскому берегу.

Новое сообщение потрясло нас; капитан разведывательного корабля "Лотос" передавал, что коралловые полипы на рифах к западу от островов Трегросс полностью уничтожены и что у них погибло четыре дельфина, попавших в подводное течение, отравленное ядом иглокожих.

Тосио взял управление яхтой на себя, а я не спускал глаз с подводного экрана, чтобы не прозевать авангард иглокожих, - там должны находиться самые крупные экземпляры, достигающие восьми метров в диаметре. Мне хотелось увидеть такое чудовище не на кинопленке (Костя как раз включил кинокамеру), а своими глазами.

Тосио увеличил скорость судна, на меня летело ярко освещенное дно, густо усеянное "звездами".

Раздался предупредительный сигнал, предшествующий чрезвычайно важному сообщению.

Чандра Бос старался говорить как можно спокойней:

– Прошу внимания! Двадцать минут назад близ юго-восточного берега острова Эшельби Тигровые звезды атаковали шхуну "Даная". Команда шхуны очистила палубу от иглокожих с помощью элекгрогарпунов и пистолетов с анестезирующими ампулами. Три человека серьезно пострадали. Прошу усилить вахты. На стоянках просматривать дно и следить за якорными канатами и бортами, включить все локаторы. Рекомендую повысить бдительность всем судам, находящимся в движении в водах лагуны Большого Барьерного рифа. Как одно из средств борьбы с Тигровыми звездами институт Морской биологии рекомендует применять воду, нагретую до температуры 70 градусов и выше…

Чандра попросил сообщать ему немедленно о всех случаях появления опасных иглокожих, рекомендовал вести себя особенно осмотрительно в эту ночь, пока не приняты все меры безопасности; устало улыбнувшись, пожелал "спокойной ночи" и растаял на экране.

– Вот, пожалуйста, - сказал Костя, - они стали нападать и на людей! А мы не знали! Неужели наши ученые не могли определить диапазон их агрессивности! Мы-то думали, что они питаются одними полипами и рыбой. И вот - сюрприз! Серьезно пострадали… Интересно, кто! Там у меня есть знакомые ребята…

Я тоже знал кое-кого на "Данае", и мы стали перечислять знакомые имена, а сами глядели на экран видеофона, он снова автоматически подключился к "Катрин", звука не было. Нюра стояла к нам спиной. Дэв сидел на палубе и что-то рассказывал ей, она смеялась.

Дэв и Нюра стали танцевать. На это стоило посмотреть. Отлично они танцевали в тот вечер. Дэв нисколько не уступал Косте. Они танцевали на палубе возле рубки при свете, падавшем с берега и других ярко освещенных судов.

Внезапно Тосио вскрикнул, показывая рукой на экран. И мы увидели, как из тени у грот-мачты в световое пятно выползает множество извивающихся "рук" Тигровой звезды.

Костя бросился вниз. Мы с Тосио стали кричать, тщетно предупреждая об опасности.

Они не слышали, отбивая такт по палубе, кружились, держась за руки. Нюра хохотала, откинув голову.

А "звезда", приближалась к их ногам, на кончиках щупалец горели красные глаза. Нюра чуть было не наступила на эти глаза, "рука" метнулась за ее ногой и затрепетала, промахнувшись.

Если бы сейчас они услышали наши голоса! Мы с Тосио, не переставая кричали и, казалось, они слышат, им нравится играть со смертью. Вот Дэв ловко прошелся между трех "рук" Тигровой звезды, не спуская глаз с сияющего лица партнерши. Они остановились у самой стенки рубки и тут увидели в каком-нибудь метре первую "звезду", и другую, быстро скользящую с левого борта, и еще одну, ломающую поручни фальшборта.

Что они могли сделать в несколько секунд, которые еще оставались у них?!

И они смогли!

Дэв схватил Нюру и забросил на крышу рубки.

Это заняло четыре секунды.

С рубки свесилась рука и подняла Дэва. - Еще три секунды.

Тигровые звезды пытались влезть по гладкой стене, но обрывались и падали.

Мы теперь слышали только тяжелые, хлюпающие удары о палубу: исчезло изображение, зато появился звук. Слышались тихая музыка и дыхание Нюры и Дэва.

Нюра сказала:

– Ну и ну! Как ты меня ловко забросил! - и расхохоталась.

Тосио расплылся в улыбке:

– Непостижимое существо!

 

АЛЕКСАНДР ГОРБОВСКИЙ. ЭКСПЕРИМЕНТ С НЕУПРАВЛЯЕМЫМИ ПОСЛЕДСТВИЯМИ

Это было недоброе утро. И недобрым был его мертвенный свет над пустынным космодромом. Ровная, как стекло, поверхность космодрома выходила из-за горизонта и уходила за горизонт.

Здесь проходила черта, по другую сторону которой начинался Космос. И начинались иные масштабы времени, пространства и всего сущего.

В предрассветном пепельном свете стояли трое. Они ждали, когда из мглы возникнет сияющий шар корабля, чтобы, прочертив ослепительную дугу, исчезнуть в темном жерле шахты.

Этот участок космодрома считался карантинным. Здесь шахты, скрытые глубоко под землей, принимали редкие корабли из опасных, далеких и малоизвестных концов Вселенной.

Звездолетчик Мартель, самый младший из троих, был здесь впервые. Другим был начальник Проекта. Третьей была женщина.

Куда бы ни посмотрели они, ландшафт везде был одинаков. Зеркальная поверхность космодрома отражала нависшую над ней мглу, и в этой беспрерывной протяженности не было ни проблеска, ни просвета.

Так стояли они. Временами начальник произносил какие-то незначащие слова, не имеющие отношения к тому, почему оказались они здесь. Мартель кивал головой, думая о своем.

Женщина не обращала внимания на них обоих. Женщина, о которой было известно лишь ее звание, малоприметными звездочками обозначенное на рукаве. Она была из Службы Благополучия.

Пилот корабля, возвращения которого ждали они, был мертв. Это был третий за последнее время. Все они один за другим погибали на планете Цевера. При обстоятельствах загадочных и непонятных. Мартель был четвертым, кому предстояло отправиться на эту планету, чтобы выяснить причину гибели тех, кто не смог вернуться живыми, и выполнить задание.

Сверкающий шар появился внезапно. И, вычертив огненную дугу, бесшумно ушел а провал ближней шахты.

Третий пилот погиб так же, как и двое других. Он лежал у подножия пульта с широко раскрытыми глазами и с выражением ужаса на застывшем лице. Он умер мгновенно.

Как и у первых двух, это произошло через несколько минут после посадки на планете. Как и другие, он не покидал корабля, и силовое поле, окружавшее корабль, оставалось включенным.

Установив маяк, Мартель должен был сделать то, что было не менее важно: узнать, отчего погибли те, кто побывали на Цевере. И, кроме того, устранить опасность для маяка, если такая существует.

Вступив в строй, маяк замкнет собой цепь сверхдальней связи. Кто-кто, а Мартель хорошо знал, как это важно в Космосе. Корабли, потерявшие направление, корабли, заблудившиеся в пространстве, обретали теперь путеводную нить, уводящую их от гибели. Мартель думал о тех, кто будет принимать сигналы его маяка. Даже когда сам он и дети его детей обратятся в прах и будут забыты, маяк все так же будет источать свои импульсы в черное небо, указывая путь к спасению.

Установить маяк на Цевере было несложно. Труднее было другое - найти силы, не желавшие этого. И убившие трех предшественников Мартеля. Если силы эти угрожают Маяку, они должны быть нейтрализованы. Сделать это мог только человек.

Корабль, на котором предстояло лететь Мартелю, был готов, дата назначена, маршрут известен, задание - тоже.

Когда до отлета оставались считанные часы, Мартель почувствовал, что между ним и миром, окружавшим его, разверзается пропасть. Он продолжал еще ходить среди этих людей, говорить что-то, насвистывать, совершать привычные действия. Но внутренне он был уже не здесь. Он был уже там, на Цевере, один на один с ситуацией, которая ожидала его там. И он знал, что никто из тех, кто сейчас рядом с ним, ни в чем не может помочь ему ни словом, ни советом, ни делом.

Тщетно в оставшееся время знакомился он с материалами других экспедиций, побывавших в чужих и враждебных мирах. Если бы это могло помочь чем-то, если бы были какие-то аналогии, эксперты по Проекту давно установили бы это.

Как порождение кошмара проходили перед ним кибернетизированные миры Веги, пожравшие своих создателей. Он видел зловонные болота Антея и его чудовищных обитателей, зловещих уленей с наэлектризованными щупальцами. Надрывно, безумными голосами кричали гарпии. Но среди всех этих существ не было такого, которое могло бы проникнуть сквозь экран защитного поля и убить пилота, находящегося внутри корабля.

За несколько часов до отлета какой-то человек из Службы Благополучия пришел за Мартелем.

Мартеля ожидала женщина, встречавшая вместе с ними третий корабль. Она кивнула, и человек, который привел Мартеля, неслышно исчез. Наступила пауза. Женщина смотрела куда-то далеко-далеко и молчала.

– Я пригласила тебя, - сказала она наконец, - чтобы поговорить о твоих похоронах…

Странное начало. Монотонным голосом она принялась обсуждать разные варианты погребения. Опытный звездолетчик, он знал, что такое небытие, сквозь тонкую обшивку корабля не раз ощущал его близость. Но и ему разговор этот показался тягостным и зловещим. Он попытался прекратить его, но женщина продолжала вести свою тему.

Тогда он спросил:

– Чего ты хочешь?

Она ответила вопросом:

– Ты понимаешь, что можешь погибнуть?

И стала говорить ему то же, что последние дни он не раз говорил сам себе. Но только в глубине души. И только наедине с собой. Слышать сейчас эти слова, произносимые вслух, было страшно. Казалось, все это относится не к нему, а к кому-то другому, кого он смутно знал когда-то. И тогда он спросил еще раз:

– Чего ты хочешь?

Но теперь вопрос его прозвучал уже по-другому, и он сам почувствовал это.

– Я хочу, чтобы ты вернулся, - сказала женщина. Сказала так просто, почти жалобно: "Я хочу, чтобы ты вернулся".

Мартелю показалось, что говорит она не ему, а кому-то, кого нет здесь.

Через минуту он знал уже, о чем идет речь.

После того, что случилось с первым пилотом, на втором и третьем кораблях были установлены датчики. Кристаллы, незримо притаившиеся где-то, фиксировали все, что происходило на борту и вне корабля. Впрочем, все ли?

Желтовато-серая каменистая пустыня открылась взгляду Мартеля. Изломами и уступами уходила она к тусклому небу, столь же безрадостному, как сама планета. И все это время, от приземления корабля и до его трагического отлета, ничто не сдвинулось, ничто не шелохнулось в этом мертвом пейзаже.

Чуть скосив глаз, Мартель мог видеть, что происходило в это время внутри корабля. Вот последний раз полыхнуло и погасло красное табло. Ровным зеленым светом засветился пульт наземных данных. Едва слышно пропел зуммер. Высокий блондин с крупным лицом поднял голову. Пилот третьего корабля Ральф стоял в нескольких шагах от Мартеля. И хотя Мартель отлично понимал, что это лишь иллюзия, порожденная памятью кристалла, то, что было перед ним, сейчас представлялось более реальным, чем мертвое тело, которое он видел несколько дней назад. Жизнь всегда убедительнее небытия для тех, кто находится по эту сторону черты. Вот Ральф поднял руку (тогда это была еще живая рука) и выключил пульт. Мартель старался не пропустить ни одного движения, ни одного жеста. Пока все было так, как и должно было быть. Выждав секунд десять, Ральф снова протянул руку и включил панораму обзора. Картина, возникшая перед ним, повторила уже знакомый унылый ландшафт. Какое-то время Ральф вглядывался в него, потом медленно повернулся к шкафу. Одной рукой он открыл дверку, другой - стал вынимать скафандр, как вдруг что-то помешало ему. Он замер. Казалось, он прислушивается к чему-то. Потом он резко обернулся и стал всматриваться в стену, будто силился увидеть там что-то. Что-то, что оставалось незримым для Мартеля, потому что на матовой зеленоватой стене не было ничего. И вдруг картина исчезла. Она просто пропала, непроницаемый мрак внезапно возник на ее месте. Когда через шестнадцать секунд изображение возникло снова, Ральф с искаженным в беззвучном крике лицом лежал на полу кабины. В этой позе его и нашли, когда ведомый автоматами корабль возвратился на Землю.

То, что произошло со вторым пилотом, кадр за кадром повторяло эту картину. Словно два актера разыграли одну и ту же сцену. И в конце - та же поза и то же выражение ужаса перед лицом чего-то, видимого и открывшегося только ему одному.

Не маяк должен быть установлен. И Мартель понимал, что нет иного пути, как самому вступить в тот же круг.

– Я хочу, чтобы ты вернулся, - повторила женщина.

…Когда-то эти эксперименты проводились над планариями, над крысами и животными. Мартель смутно помнил, что знал обо всем этом. Кажется, крысу учили бежать к кормушке, когда зажигался свет. Потом другим крысам вводилась вытяжка от "научившейся", и они, едва зажигался свет, тоже бежали к кормушке. В то время говорили о передаче памяти на молекулярном уровне. Упоминали об аминокислотах, спорили о ДНК и прочих вещах.

– Мозг Ральфа, - сказала она, и чувствовалось, как трудно ей произнести эти слова. - Мы приготовили вытяжку из него…

Специальные стимуляторы должны были усилить действие инъекции. Если они сработают, все, что видел, что узнал Ральф в последние мгновения своей жизни, проснется в сознании Мартеля. Он, подобно тем крысам, воспримет чужой опыт.

– Я согласен, - сказал Мартель раньше, чем успел понять, действительно ли он согласен. Скорость принятия решения опережала работу мысли. Это было профессиональное.

Женщина улыбнулась, и снова ему показалось, что улыбка эта предназначалась не ему, а кому-то другому.

– Сюда, пожалуйста, - сказала она. - Сюда… - И указала на проход, открывшийся в стене.

Корабль находился в пространстве. Его вел автомат, и пульт управления не был освещен. Если бы не индикатор, указывающий, что за обшивкой находится сейчас звездная бездна, можно было бы подумать, что корабль неподвижен, что он покоится где-нибудь в запасной шахте на дальнем поле космодрома.

Мартель достал колоду карт и принялся раскладывать пасьянс.

Все время он думал о Ральфе. Он искал в себе какие-то проблески пробуждения чужой памяти. Но ничего не было. Значит, эксперимент не удался, и все, что относится к крысам и планариям, относится только к ним. В тайном чувстве облегчения, которое испытал он при этом, было что-то малодушное, и Мартель устыдился этого.

Сверкая радужной оболочкой силового поля, шар двигался к планете Цевера. Впрочем, если говорить точно, он летел не совсем в сторону планеты. Возможно, даже в направлении, прямо противоположном. Ибо лететь по прямой к точке, удаленной на тысячи световых лет, было бы бессмысленно. Столь отдаленные районы были бы вообще, недостижимы с Земли, если бы не существовало так называемых "провалов пространства". Наблюдателю с Земли они представлялись как черные пятна, угольно-черные пятна на фоне звездного неба. Любое тело, входящее в него, исчезало, чтобы через мгновение "вынырнуть" на расстоянии в сотни и тысячи световых лет от этой точки. Были случаи, когда не удавалось даже установить, куда, в какой из районов Вселенной попадал корабль, "вынырнув" из провела. Правда, в окрестностях Солнечной системы таких "провалов" было немного. И лишь несколькими из них можно было пользоваться для навигации. Куда вели остальные, не знали: ни один из кораблей, рискнувших войти туда, обратно не возвращался.

Когда корабль вошел в первый провал и миновал его, сигнал возвестил Мартелю о том, что это произошло. Сам он этого не заметил бы. Он раскладывал пасьянс. Неведомые миры окружали корабль, но он продолжал свой путь мимо них, не замедляя движения и не сворачивая с пути. Никогда еще человек не останавливался здесь, чтобы бросить мимолетный взгляд на иную жизнь. Вселенная бесконечна, а человек мал, и время, отведенное ему, кратко. Все в том же беспрерывном, неодолимом движении корабль двигался к другому провалу, возникавшему на его пути.

Этапы полета не интересовали Мартеля. Откинувшись на спинку, он принялся сочинять балладу о Старом Звере, который жил один в гулкой стеклянной пещере, и вход в нее день ото дня зарастал травой…

Так минуло какое-то время. И вдруг Мартель почувствовал, какими-то неведомыми путями понял, что сейчас корабль войдет в очередной провал. Именно сейчас. И действительно, через мгновение сигнал возвестил об этом.

Это был знак. Чужая память, введенная в него, начинала пробуждаться.

Еще несколько раз входил он в провалы пространства, которые все дальше и дальше уводили корабль. Но тщетно Мартель прислушивался к себе. Память Ральфа, если только это была она, больше не выдавала себя ничем.

Он снова стал сочинять стихи. Красное табло, вспыхнув, прервало его занятие. Корабль шел на посадку.

Вскоре табло погасло. Чуть слышно пропел зуммер. Осветился ровным зеленым светом пульт наземных данных. "Сейчас", - успел подумать Мартель. Но ничего не произошло. Почти машинально он выключил пульт и так же машинально включил панораму обзора. Картина, возникшая перед ним, повторяла ландшафт, который он уже видел. Какое-то время он бездумно всматривался в него. Однообразные каменистые изломы. Привычным жестом, не глядя, Мартель протянул руку к шкафу, где лежал скафандр. И вдруг:

"Разум Цеверы приветствует тебя".

Именно так были расположены строки. Так и всплыли они вдруг в памяти Мартеля. Где и когда мог он видеть или прочесть их?

Мартель не успел ни задать себе этот возрос, ни ответить на него. Странное чувство тревоги охватило его вдруг. Казалось, кто-то притаился за спиной. Мартель резко обернулся. На стене каюты белым пламенем встали слова:

"Разум Цеверы приветствует тебя".

Буквы погасли и опали.

"Теперь узнай о себе правду", - всплыло в памяти.

"Теперь узнай о себе правду", - встали строки.

Через мгновение слова опали и погасли.

И вдруг он зажмурился, плотно закрыв глаза рукой.

Он сделал это прежде, чем успел даже подумать, почему он поступает так. Память и воля Ральфа, повелевшие ему сделать это, вспыхнули на мгновенье, чтобы тут же исчезнуть навсегда. Дальше этой черты памяти Ральфа не было, сам Ральф не перешел этот рубеж. С этого момента Ральф был уже мертв.

Когда Мартель открыл глаза, строки исчезли. Он поднес руку к стене. Она оставалась холодной и гладкой, не хранила никаких следов.

Теперь он знал путь, которым приходит смерть. Несколько слов, которые убивали. Их гибельного смысле не мог выдержать человек.

С какой целью делал это чужой разум? Было ли это нападением? Или попыткой контакта?

Мартель не имел ни времени, ни склонности предаваться раздумьям. По опыту других ситуаций он знал, что ожидание - худшее, что мог он сделать. Только действие давало ему какой-то шанс.

Мартель снял поле, окружавшее корабль, надел скафандр и вышел навстречу неизвестному.

Если он погибнет, полетят другие. Один за другим будут прилетать они на Цеверу, пытаясь сделать то, что должен был сделать он, Мартель. И кто знает, сколькими еще жизнями придется расплачиваться за его неудачу. Нет, он не должен позволить убить себя! Только это избавит других от гибельного пути на Цеверу. Мысль эта показалась Мартелю даже более важной, чем маяк и все, что связано с ним.

Мартель взбирался по каменистым изломам. Гигантские ступени то вздымались, превращаясь в заостренные гребни, то зеркальными плитами расстилались у самых его ног. Гладкие плиты так тайно, так незаметно начинали свой уклон, что невозможно было различить, где крутизна переходила в провал и пропасть.

Возле корабля царило оживление. Роботы, выгрузив все необходимое, принялись сооружать маяк. Массивное коническое тело, окрашенное в ярко-красный цвет, ждало, когда фермы опорных конструкций примут его. Но до того как монтаж будет завершен, Мартель должен найти "источник опасности". Так обозначено было это в его задании - "источник опасности". Сам "источник" называл себя "разум Цеверы". Но это ничего не меняло. В разных мирах, на разных планетах "источники опасности" имели разные лики: тектоническая деятельность, радиация, биологические силы… И всякий раз различны были средства для их обуздания.

Разбежавшись, Мартель прыгнул через расщелину, но ноги его вместо твердой почвы ощутили вдруг пустоту. С коротким вскриком он рухнул в пропасть.

Правда, падение продолжалось мгновения. Гравитационные подушки включились автоматически и вынесли его на край уступа. Но этих мгновений было достаточно, чтобы сердце зашлось от страха. От древнего, первобытного страха. Хотя он понимал, что не может разбиться. Хотя он знал, что неуязвим. Но на какое-то мгновение древняя память предков оказалась сильнее краткой памяти его жизни.

Страх этот преобразил Мартеля. Откуда взялась эта настороженная, крадущаяся походка? Эта цепкость движений, этот прищуренный, неотрывный взгляд, способный подметить малейшую угрозу, малейшее движение, если бы только оно было.

Но мир, окружавший его, продолжал оставаться все в той же оцепенелости. Каменистые уступы все так же громоздились один на другой, уходя к пепельному горизонту.

Мартелю показалось, он увидел вдруг, как сквозь статичность этой картины проступает застывшее движение. Словно мгновение назад все это пребывало в некоем едином ритме и вдруг замерло, застыло на полутакте, полуслове.

"Разум Цеверы приветствует тебя", - вспомнил он слова, которые пришли на ум за мгновение до того, как он прочел их. И вторую фразу он тоже смог знать заранее. Не будь памяти Ральфа, он едва ли догадался бы избежать гибельного смысла, который несла последняя, третья фраза. Но память Ральфа ничего не говорила о ней, об этой последней фразе. Едва подумав об этом, Мартель спохватился и попытался уйти от этой мысли. Потому что, если фраза эта всплывет в сознании, ему будет уже не отгородиться от нее ни сомкнутыми веками, ни ладонями рук. Но, хотя он и пытался заставить себя думать о другом, мысль его продолжала работать все в этом же направлении.

Окружив себя оболочкой силового поля, Мартель взмыл вверх, в тусклое небо, и стал медленно кружиться там. Он то опускался ниже, то снова взлетал кверху, замирая вдруг неподвижной точкой в самом зените. Отсюда, сверху, то, что выглядело бессмысленным нагромождением камней, имело, казалось, некую тайную логику. Линии, переходы и изгибы рельефа, сколь бы ни были они изломаны и асимметричны, были выдержаны в едином масштабе и не нарушали его. Понять скрытный смысл увиденного Мартель не мог. Так дикарь, увидевший печатный текст, может лишь догадываться, что это нечто большее, чем просто орнамент, но бессилен понять значение и смысл написанного.

"Разум Цеверы" молчал. Тщетно блуждал Мартель среди каменистых изломов, тщетно кружил в безрадостном, тусклом небе. Ничто не говорило о том, что он не один в этом пустынном мире. Мартелю не оставалось ничего, кроме как возвратиться на корабль.

Описав большую плавную дугу, он опустился возле шара. Роботы один за другим проползли, прошли, проскакали мимо него, втягиваясь в разверстое чрево корабля. Они завершили свое дело. Маяк утвердился над каменистой пустыней. Красной каплей, яркой точкой нарушил он монотонность пейзажа.

Мартель вошел в каюту и почувствовал усталость, желание лечь, закрыть глаза и ни о чем не думать. Он попытался стряхнуть странное оцепенение, которое волнами поднималось откуда-то из самых глубин его сознания, разорвать паутину каких-то смутных чужих мыслей, незнакомых голосов и лиц, всплывавших в памяти.

Вдруг знакомое чувство тревоги охватило его. Показалось, что кто-то находится на корабле. Мартель чувствовал это. Через мгновенье белым пламенем вспыхнули строки.

Но Мартель не видел их. Сквозь плотно сомкнутые веки он чувствовал только яркий свет, который то вспыхивал, то исчезал, чтобы через секунду появиться снова. Так продолжалось с минуту.

Убедившись, что строки пропали окончательно, Мартель решился открыть глаза.

Он бросился к пульту. Датчики, расположенные внутри корабля, как и в первый раз, не отметили ничего. Волнистые линии индикаторов мерно подрагивали у самой нижней черты. И только установленные снаружи…

Он едва успел закрыть глаза. Строки вспыхнули внезапно, и на этот раз не было чувства, которое предупредило бы его об этом. Хотя он отреагировал почти мгновенно, взгляд успел выхватить и запомнить три слова: "При обратной последовательности…"

Сжимая ладонями веки, он чувствовал сквозь них белый свет и ждал, когда это кончится. Но этому, казалось, не будет конца. Когда же строки, наконец, исчезли, Мартель не решился уже открыть глаза.

Повязка на глазах оградила от гибельных строк, которые пытался навязать ему "разум Цеверы". Со стороны он походил на человека, собравшегося играть в жмурки. Не было только видно его партнера. Но партнер был. И Мартелю казалось, он знает теперь, где искать его.

Мрак глухой стеной обступил Мартеля, и знакомый мир зримых предметов исчез. Его окружал теперь мир, воспринимаемый на ощупь, мир, границы которого очерчены были вытянутой рукой.

Чувствуя, что должен спешить, Мартель снова двинулся к пульту. Ощутив под пальцами знакомую клавиатуру, Мартель нажал на клавиш, который был самым левым. Это означало: "Я отдаю приказ". Пальцы его двигались все увереннее и быстрее, набирая индексы, которые жили в памяти так четко, как если бы он родился с этим знанием.

Кончив делать это, он прислушался. Не было слышно ни звука, но он знал, что, повинуясь его приказам, из недр корабля выползали аппараты каких-то немыслимых форм. Вот они выползли и замерли, застыли рядом с шаром, ожидая команды. Потом дрогнули и одновременно рванулись с места. Пластаясь в воздухе перепончатыми крыльями, роняя кольца голубого пламени, припадая к камням, извиваясь и ввинчиваясь между скалами, они устремились на северо-восток. Туда, откуда датчики, расположенные вне корабля, смогли уловить слабый импульс.

Мартель ощупал повязку на лице и приготовился ждать. Он не знал, сколько времени прошло. Очевидно, ровно столько, сколько нужно, чтобы аппараты, посланные им, достигли своей цели. Когда это произошло, Мартель услышал сигнал, возвестивший об этом.

Он попытался было представить, что происходит сейчас там. Он не видел экрана, не видел, как огромная пещера темными перекатами, рывками надвигалась на него. Мглистые сумерки царили под глухими сводами, и в этом свете едва различались белые грушеобразные гроздья, свисавшие со стен и откуда-то сверху. И нити, множество белых нитей, исходивших от них и исчезавших среди камней. Они тянулись к другим таким же пещерам, углублениям и нишам, где свисали такие же белые гроздья, связуя их в единую сеть. Ослепительный голубой свет вспыхнул вдруг, на несколько мгновений ослепив всю пещеру. Акция началась.

Но каплевидные дыни, гигантские белые груши не реагировали ни на свет, ни на тепло, ни на излучения. Не реагировали на ультразвук. Аппараты пронзали гроздья насквозь, обдавали кислотами и сжигали в медленном пламени. Не было такого враждебного действия, которое не было бы пущено в ход, но ни одно из них не встречало ни малейшего сопротивления и никакого противодействия. Исчерпав свои возможности, аппараты замерли.

"Реакции нет, - сообщали они на корабль. - Реакции нет".

Теперь Мартель знал, что "источник опасности" мог воздействовать только на биологические объекты. Но не на механизмы, не на аппараты.

Маяк не был биологическим объектом, значит, он вне опасности.

Когда аппараты вернулись, Мартель скомандовал "старт" и вывел корабль на орбиту. Он сделал это по-прежнему вслепую, на ощупь. Только когда планета осталась внизу, он решился чуть сдвинуть повязку. Но тут же рывком вернул ее на место.

Белый свет метался по кабине.

Этого он не ожидал. Этого он не предвидел. Торопливой рукой Мартель набрал индекс, выводящий корабль на обратный курс к Земле. В положенном месте и в надлежащее время Шар вошел в "провал пространства", чтобы тут же вынырнуть в другом, дальнем конце Вселенной. Мартель снял повязку, и не успел раскрыть глаза, как сквозь сомкнутые веки почувствовал знакомый белый свет.

"Разум Цеверы" не выпускал его. Расстояние не защитило. Мартель представил себе, как, вернувшись на Землю, он привезет с собой эти бегущие строки, способные убивать.

Он должен избавиться от этого либо никогда больше не возвращаться на Землю.

Шар замедлил движение и сверкающей точкой замер на фоне черного неба. Через мгновение он как-то неожиданно легко сорвался с места и, раскручиваясь по гигантской спирали, устремился к Цевере, в направлении, откуда прибыл.

При всей кажущейся бессмысленности в том, что делал "разум Цеверы", должна была таиться какая-то своя логика. Какой-то свой, пусть иероглифический, но смысл. Но тщетно ломал голову Мартель, пытаясь нащупать во всем этом какую-то путеводную нить.

Он не видел, когда на экранах начала вырастать Цевера, но именно тогда первая смутная догадка осенила его.

Если он угадал, если "разум" хотел, чтобы он вернулся, строки должны исчезнуть. Он снял повязку. Строк не было. Он был на верном пути. Теперь он должен был угадать второй шаг. И Мартелю казалось, он сделал это. Мартелю казалось, он понял, чего хотела от него эта планета и о чем взывали вставшие перед ним строки.

Едва корабль приземлился и вспыхнуло зеленое табло "твердь", Мартель включил панораму обзора. В сотне шагов над каменистой пустыней возвышалось кроваво-красное тело маяка. Неужели все дело в этом, только в этом? Неужели это так важно?

Мартель наблюдал, как, покинув корабль, аппарат приблизился к маяку. Хлынули пенные струи, и на мгновение маяк словно растворился в них. Когда бурые хлопья опали, кричаще красное пятно исчезло. Того же цвета, что и каменистое плато, маяк стал почти неразличимым на фоне окружающего ландшафта. Ничто не нарушало теперь однообразной монотонности, простиравшейся от горизонта до горизонта.

Мартель стал ждать. Он ждал подтверждения, что сделал именно то, чего от него хотели. Но знака не было. Не было ничего. Может, это и было знаком.

Вспыхнул сигнал отлета. Планета провалилась куда-то вниз и, обратившись в тускло мерцающую точку, исчезла среди звезд. Минуло какое-то время, и глухое, мерное уханье заполнило корабль. Это маяк возвещал, что команда "пуск" принята. Цепь дальней связи замкнулась. Проект вступил в строй.

Мартель коснулся одной из клавиш, и в корабле сразу стало тихо. Только сейчас почувствовал он, как устал. Захотелось лечь, закрыть глаза и ни о чем не думать. Он лег, закрыл глаза. И снова навязчивая паутина каких-то незнакомых голосов, слов и мыслей окутала его. Так он лежал, пока корабль, набирая скорость, удалялся от планеты. Так лежал он, пока корабль входил в "провалы пространства" и выходил из них. Все новые сцены и лица роились в его памяти, кто-то называл его Ральфом, а он все пытался не забыть что-то, но что? Время остановилось.

Когда Земля была уже недалеко, он заставил себя встать. В ушах стоял тонкий звон. Потом это прошло. С недоумением взглянул он на колоду карт, неведомо как и почему попавшую на корабль. Кабина показалась ему почему-то больше обычной. Но, может, он ошибается? Может, он ошибается?

Вспыхнул глазок локатора. Земля приняла его позывные.

– Вас вижу, вас вижу, - раздался голос дежурного наблюдателя. Назовите себя.

– Корабль "Цевера - Земля", - ответил он и удивился своему голосу. Командир корабля Ральф, Говорит командир Ральф.

Он коснулся клавиши спуска и вдруг увидел свои руки. Это были чужие руки.

Корабль шел на посадку.

 

ДМИТРИЙ БИЛЕНКИН. ХОЛОД НА ТРАНСПЛУТОНЕ

Вспышка света была тут взрывом. Луч взметнул из-под ног ледяное пламя, осколками разлетелись тени, темнота рванулась кверху, как дым.

Позже усталость привычки обратила свет в нечто осязаемо медлительное в овал прозрачной материи, который надо было усилием тела пропирать сквозь неподатливую тьму. Там, где оболочку вспарывали искристые лезвия глыб, свет вытекал, застывая плоскими черными лужами. А поскольку луч фонаря двигался, то казалось, что светоносный овал ползет, подрагивая от боли. Впечатление было настолько явственным, что Игонин начал уговаривать себя: "Это обман зрения. Луч не сокращается в объеме, ничего подобного, свет не жидкость в дырявом мешке".

Примерно о том же думал Симаков: "Да, это не Антарктида холодной ночью. Похоже, а совсем, совсем не то".

– Темно, как у дьявола в кармане, - произнес он вслух.

Радио срезало обертоны, слова отдались в ушах Игонина мембранным пощелкиванием. Он ничего не ответил.

Предстояло пройти еще около километра.

Сверкающий, матовый, ноздреватый, белый, голубоватый, тусклый, прозрачный лед под ногами был водородом, углекислотой, метаном, аммиаком, неоном - они шли по поверхности атмосферы. Газовых испарений не было заметно, но они существовали, скрывая звезды. Люди знали, что по обе стороны от них - нескончаемая равнина, и что над их головами биллионы лет космической пустоты. Однако было физически тесно, и если бы не тренировка, ими мог бы овладеть психоз замкнутого пространства, как это случилось во время одной из первых экспедиций на Трансплутон.

Хотя провалов и трещин можно было не опасаться, наручные локаторы предупредили бы о них заранее, Игонин и Симаков шли без спешки, с той медлительностью, которая свойственна человеку в замкнутом и темном пространстве. То была чисто подсознательная реакция дневного существа на обстановку непроницаемой ночи, Сама же ходьба по Трансплутону, в отличие от полярных областей Земли, ничем не грозила. Здесь не было перемен погоды, не было - в точном смысле этого слова - ветра и тем более урагана. Сейсмически планета была мертва.

Все же в оболочке испарений иногда что-то происходило. В какой-то момент Игонину показалось, что луч фонаря дал в темноте слабеющий отблеск. Точно снежинка блеснула высоко над головой. Потом их блеснуло уже несколько. Сомнения исчезли - то были звезды.

Полог ночи спадал беззвучно и быстро. Сначала очистился круг над головами. Его опоясало дымное кольцо. Вращаясь, оно ширилось на глазах, пока не слилось с горизонтом.

– Ну-ка, выключим свет, - сказал Игонин.

Нет, ночь не исчезла. Она и не могла исчезнуть на таком расстоянии от Солнца. Все же люди вздохнули с облегчением. Над ними было небо - широкое, звездное, мрачное небо, столь же неподвижное, как все вокруг. Но по крайней мере стало просторней.

Как по команде, люди обернулись назад, туда, где низко над горизонтом стояло Солнце, - крупная желтая звезда, которая здесь не давала ни света, ни тени.

Затем также одновременно Игонин и Симаков посмотрели вперед. Закругляясь, черная равнина скатывалась за горизонт, над которым протянулась густая россыпь Млечного Пути. Впечатление края было необыкновенно сильным. Широкая ледяная площадка будто нависла над пропастью межзвездной пустоты, куда можно было падать вечность, лететь миллиарды лет, не достигая дна.

Конечно, это была не более чем игра воображения. И все же…

– Нелепо, - Симаков принужденно рассмеялся. - Здесь я начинаю понимать того монаха - помнишь картинку в учебнике? - который дошел до конца Земли и заглянул… в ничто. А вроде бы, какая разница, откуда смотреть на звезды.

– Разница все-таки есть, - негромко ответил Игонин. - Психологическая. Да, я тебя понимаю. Мы знаем, что находимся на краю Солнечной системы, и что там, - он вытянул руку, - нет ничего.

При этих словах оба почувствовали себя так, будто из-за горизонта рванулся холодный ветер. Симаков даже передернул плечами, хотя скафандр грел по-прежнему.

– Ерунда, - сказал он громко. - Там есть Другие звезды и другие планеты, а еще дальше другие Галактики, и мы когда-нибудь туда полетим… В конце концов сзади нас точно такая же пустота.

– Не такая. Опять же мы знаем, что там, близко, Земля, теплое Солнце, межпланетные станции, обжитое пространство, дом. Ничего такого впереди нет. Ладно, пора двигаться.

Звезды чуть-чуть подсвечивали грани ледяных скал, намечали их контур, но, разумеется, идти при таком свете было нельзя. Опять вспыхнули фонари.

В их луче сгинули все неяркие звезды. Но ощущение стесненности, ощущение замкнутой пещеры оставило людей. Наоборот, после того, как они мысленно прикоснулись к бесконечности, их ужа не покидало чувство открытого, чересчур открытого, чересчур голого и чуждого им пространства. Психолог, пожалуй, мог бы заметить, что и это чувство - атавизм давних времен, когда предки человека жили в лесу, атавизм, который просыпается у горожанина в любой пустыне, а у кочевника обостряется при виде незнакомых и мрачных пространств. Теперь свет создавал для бредущих людей иллюзию покрова, хотя с точки зрения здравого смысла все это было чепухой. Какое значение имела обстановка для тех, на ком был скафандр?

– С-с-с… - сказал Симаков.

– Что такое?

– Ничего. Просто мне вспомнилась легенда о замерзших звуках. Глупая ассоциация мыслей. Ведь под ногами у нас - не лед. Могильные плиты. Вот так, мне думается, мерзлыми сгустками атомов, темнотой, тишиной и холодом окончится все, когда погаснет последняя звезда.

– А кто-то недавно говорил о полетах на другие Галактики… Да, слово "лед" здесь неуместно, а другого у нас нет. Ну и что? Может быть, смысл разума именно в том, чтобы не допустить такого вот оледенения мира.

– Возможно. Но пока здесь властвуем не мы, а холод. И это действует на нервы.

– Вообрази, что гуляешь по Сахаре, станет легче.

Вскоре они, однако, убедились, что здесь не все окаменело. В пологой ложбине дорогу им преградила неширокая полоса неподвижной жидкости. В ней точками, как в зеркале, горели звезды.

Наклонный луч высветил дно, - жидкость оказалась абсолютно прозрачной, глубина нигде не превышала пятидесяти-шестидесяти сантиметров.

Симаков отцепил от пояса дистанционный анализатор.

– Всего-навсего квазисоединения благородных газов. Огибать лужу, пожалуй, не имеет смысла? А зябко…

– То есть как зябко?

– Входить. Как подумаешь о температуре этой смеси…

– Она везде одинаковая.

– Знаю.

Он шагнул первым. Игонин увидел, как жидкость без всплеска сомкнулась выше колен Симакова, как дрогнули звезды, побежали круги, как эти круги вдруг замерли, услышал вскрик, сопровождаемый нелепым взмахом. Игонин ринулся, опережая ход догадки. И жидкость, к его ужасу, не расступилась под подошвой ботинка, а отразила ногу, точно каменная плита.

– Она меня схватила! - вопил Симаков, извиваясь всем телом.

– Да это же метастабильная жидкость! - закричал Игонин. - Стой, я тебя высвобожу…

Призыв был излишним. Метастабильное состояние тем и своеобразно, что вещество в нем может остаться жидким при температуре порой много ниже точки кристаллизации; достаточно, однако, пылинки, толчка, чтобы жидкость вся и мгновенно застыла.

Игонин выхватил тепловой резак. Симаков уже не пытался вырваться, лишь смотрел на свои вмороженные ноги, которые теперь пугали его своей беззащитностью. Пугали не эти членистые, просвечивающие сквозь лед металлические ноги, а те голые, из плоти и крови, что в них были.

У испуга свои законы и своя реальность. Игонин принялся действовать, едва осознав причину события, и действовал в соответствии с подлинной реальностью, которая, как он оценил, ничем не грозила Симакову, а просто требовала совершить ряд поступков - достать инструмент, взрезать лед, освободить товарища. Состояние же Симакова было иным, так как он был внезапно и грозно схвачен тем, что и без того давило на его мысли.

– Почему ты не достаешь свой резак? - закричал ему Игонин.

Симаков как бы очнулся и принялся вместе с Игониным резать лед.

– Ну, и каково же было оступиться в "могилу Вселенной?" - посмеиваясь, спросил Игонин, когда Симаков освободился и сделал шаг на негнущихся ногах. - Ладно, ладно, не смотри затравленным зверем, времени-то у нас немного, двинулись…

Он повернулся, насвистывая. Туман, который поднялся при резке льда, был настолько густ, что, когда Игонин из него выбрался, позади себя обнаружил лишь слабо тлеющий огонек фонаря. Он колыхался, то исчезая совсем, то расширяясь в огненный глаз.

– Скоро ты там?

Игонин ждал ответа, но его не было. Глазок фонаря замер и уже не двигался, Игонин оцепенело смотрел на этот замерзший глаз, еще не веря в беду, но уже осознавая, что он боится этой неподвижности больше, чем молчания друга.

– Симаков!!!

От собственного крика зазвенело в ушах. Затем наступила тишина, долгая, сводящая с ума тишина, в которой слабо прошелестело слово:

– Замерзаю…

В голосе, который скорей угадывался, не было ни страха, ни борьбы, а только покорность.

Игонин рванулся что было сил, туман колыхнулся, и прямо перед собой он увидел черное изваяние с белым окаменевшим лицом, с глазами, которые были открыты, но которые стеклянно отражали свет.

Игонин дико посмотрел вокруг, словно тут могла оказаться помощь. Над куполом тумана стыли редкие звезды, сзади лежала черная равнина, которую метнувшийся луч на мгновение сделал белой.

Поздно было неистовствовать, звать на помощь, убиваться. Поздно и бесполезно: Симаков был так же неподвижен и нем, как и все, что его окружало.

…Внося тело Симакова в кабину скайдера, Игонин не замечал ни помогавшего ему пилота, ни врача, который при виде Симакова издал удивленное восклицание. Мысленно он видел себя на месте вмороженного по колено в лед товарища, который мог тогда предположить, но не предположил, что именно при таком сжатии способен проявиться мельчайший скрытый дефект скафандра, вопреки расчетам, вопреки опыту, вопреки всему, что они знали о его надежности.

Пробудило Игонина движение врача, который намеревался раскрыть скафандр Симакова.

– Осторожно! Тепло, если он не совсем окаменел…

– Чистый лицевой щиток. Не поняли?

Быстрым движением врач обнажил грудь Симакова и прикоснулся к ней кардиоскопом. Игонина качнуло к стене: гулкий, наполнивший кабину удар сердца взрывом отозвался в его сознании.

– Убедились? - поднял голову врач. - Скафандр выдержал, не выдержал человек. Боязнь удушья, боязнь замкнутого пространства, открытого пространства, вот теперь новый подарочек медицине - космохладофобия. Причина обморока не сам холод, а леденящая мысль о холоде, понимаете?

– Но как же так?! В космосе, в пространстве холод такой же страшный, однако никто, никогда…

– В космосе у него нет облика, - ответил врач, готовя шприц. - Может быть, поэтому.

 

ПЕТР ПОПОГРЕБСКИЙ. "АБИЦЕЛЛА"

Было около семи утра, когда над домом взошло солнце, и его свет, расчлененный на пластинки в щелях пластмассовой шторы, покрыл стену комнаты четкими вертикальными линиями, как штрихами растра.

Нежные блики заиграли на боках продолговатого ящика, стоящего в углу. Оттуда послышался щелчок, и на панели засветилась шкала - электронный хронометр включил компьютер, который тотчас приступил к выполнению утренней программы: постукивая, разошлась на окне штора, комната наполнилась солнцем и веселой музыкой, проснувшись под которую можно сохранить свежесть и бодрость духа на весь день.

Человек, завозившийся на низкой лежанке в глубине комнаты, видимо, был немолод, ибо его пробуждение сопровождалось звуками, диссонирующими с приподнятой атмосферой только что народившегося дня: вздохами, покряхтываньем, звучным кашлем заядлого курильщика.

Усевшись в постели, он уставился в окно. Над крепкой его головой, свободной от лишних волос до самого темени, задорно торчал примятый во сне седой хохолок, отчего тяжелое лицо с волевыми складками по щекам приобрело неуместно проказливое выражение.

– Бог мой! - громко сказал он. - Какое утро!

Босиком прошлепал через всю комнату и распахнул окно. Его грудь обдало холодком, а в лицо пахнуло острым запахом сырой земли. Над садом еще витал зеленый туман, искрилась роса в траве под вязами, но песчаная дорожка, ведущая к дому, начале просыхать, и те места, куда не падала тень, уже посветлели.

Ясное утро таяло над деревьями, и мерно колыхался за кустами пласт неба, окованный камнем, - это в бассейне вздрагивала воде, отзываясь на толчки и шумы, порождаемые огромным городом, на окраине которого прятался под вязами дом Томаса Кинга, загадочный дом с просторной и низкой комнатой на втором этаже.

Солнце поднималось все выше, по стене поползли вверх потоки теплого воздуха.

– Сейчас выбежать бы на солнце в одних трусах, - мечтательно сказал Кинг, - сесть на дорожку и сыпать пригоршнями теплый песок себе на колени!

За долгие годы, которые Кинг провел наедине с самим собой, образовалась привычка думать вслух, и он перестал замечать это.

В кроне вяза, простершего ветви над самым домом, возились воробьи. Внезапно в их гомоне, от которого, казалось, шевелились листья, послышался какой-то особенный посвист, чистый и знакомый.

– Ага! Это овсянка! - с удовлетворением заключил Кинг и тут же подумал, что не зря запретил садовнику Ноксу опрыскивать одорантом дерево. Преданный Нокс беспокоился, что воробьи будят хозяина раньше времени.

– Но в вязе гнездятся не только воробьи, - глубокомысленно возразил бы Кинг Ноксу, будь он сейчас перед ним. - Вот - запела овсянка. Впрочем, нет. Это слишком мелодично для овсянки. Так кто же это?

И, решив обязательно спросить садовника об этой певунье, он отвернулся от окна и направился к лежанке, с которой уже исчезла постель, а вместо нее появилась сложенная в стопку его утренняя одежда - спортивный костюм из синего эластика. Одеваясь, Кинг мельком взглянул на себя в зеркало и замер - на его лице блуждала глуповато-радостная улыбка.

– Ну, что сияешь, старая галоша? - обратился он к своему отражению и попытался погасить улыбку, но в результате разулыбался во весь рот. Глаза совсем, как у мальчишки, которому пообещали купить велосипед.

– Впрочем, - уже ворчливо добавил он, - сейчас дарят не велосипед, а орнитоптер.

Неожиданный приступ радости слегка обеспокоил его, ибо никаких видимых причин к подобному веселью не было. Он подошел к электронному комбайну, в полированном ящике которого вместе с компьютером был смонтирован телевизор и радиоприемник, погрузил руку по локоть в особое отверстие, надел на голову ажурную шапочку энцефалографа и нажал на клавишу, против которой на панели было написано "Эскулап".

– Доброе утро, сэр! - механическим голосом приветствовал Кинга электронный диагностер. - Пульс шестьдесят пять, без аритмии, артериальное давление 140 на 85, общее состояние характеризуется некоторой эйфорией вчера выкурили сверх нормы две сигареты и выпили около ста пятидесяти миллилитров…

– Ладно, парень, не болтай лишнего, - ударив по клавише, сказал Кинг, и "Эскулап" замолк.

Послышался легкий свист и характерное жужжание. Кинг настороженно уставился на телевизионный экран: так и есть - матовая поверхность кинескопа оживала.

– Доброе утро, сэр Томас! - послышался постный голос мисс Гримбл, и скоро на экране проявилось ее лицо. - Вы уже проснулись?

– Еще нет, - иронически фыркнул Кинг.

– Вы перевели свой канал на одностороннюю связь, - укоризненно заметила старушка. - Ваша ирония неуместна, ведь я вас не вижу.

– Что, хотите увидеть, каков я без пижамы?

Мисс Гримбл выпрямилась и поджала рот, совсем спрятав плоские губы в складочках старческих морщин.

– Ученому с мировым именем не пристало шутить так, сэр!

– Ладно, - примирительно сказал Кинг, - лучше объясните, отчего у нас так много пыли?

– Боже мой! Где вы ее нашли?

– На полу.

– Чем терли? Платком? Или бумажкой? - мисс Гримбл выглядела настолько встревоженной, что Кинг едва не расхохотался.

– Бумажкой? Нет! Собственными подошвами.

– Вы ходили босиком? - лицо старушки изобразило неподдельный ужас. Сейчас же наденьте туфли!

– Успокойтесь, мисс Гримбл, - сказал Кинг. - Все в порядке, "Эскулап" сообщил: пульс и давление в норме, общее состояние характеризуется некоторой эйфорией…

– Это опасно? - старушка снова была на грани паники.

– Эйфория - это повышенно радостное состояние, - усмехнувшись, сказал Кинг. - Но не знаю, отчего оно у меня возникло.

– Ну как не знаете! - вдруг возразила мисс Гримбл. - Ведь сегодня такой день!

Кинг недоуменно покосился на экран - мисс Гримбл не отличалась особой чувствительностью, картины природы прежде никогда ее не волновали.

– Да, - неуверенно сказал он. - Утро прекрасное, роса, солнце…

– Роса здесь ни при чем.

– Тогда в чем же дело?

– Вы сами прекрасно знаете, сэр.

– Я знаю одно: утро такое прекрасное, что хочется петь. От этого у меня некоторая эйфория. У вас тоже, да?

– Не надо меня разыгрывать, сэр.

Кинг поморщился. Ему не хотелось отдавать это радостное ощущение легкости и простора, какое так счастливо снизошло на него с самого пробуждения, за ничтожное удовлетворение от победы в скучном и ненужном споре.

– Мисс Гримбл, я иду в бассейн, - нейтральным голосом объявил он. - А пока включите систему пылеудаления. Пыль я не люблю.

– Сэр, я приду и сама все вытру.

– Ни в коем случае!

– Но система пылеудаления не справляется с вашей комнатой. Здесь нужна обыкновенная тряпка. У вас полно книг, от них вся пыль. Теперь никто не держит книг в комнатах.

– Ничего не выйдет.

– Тогда включите экран, - потребовала мисс Гримбл. - Я посмотрю, что у вас творится. Ужасный беспорядок, должно быть.

Кинг саркастически улыбнулся.

– Если хотите знать, порядок есть частный случай беспорядка, а я привык выводить законы и поэтому частных случаев не переношу.

Это был точный ход. Все, что имело отношение к науке, вызывало у мисс Гримбл благоговейный трепет, Кинг поспешил заказать на завтрак молодую картошку с простоквашей и укропом, зеленый лук, редиску и ржаной хлеб.

– Но ваш желудок… - начала было мисс Гримбл.

– Послушайте, мисс, ведь я не лезу в ваш гардероб, почему вы позволяете себе заглядывать в мой желудок? - отшутился Кинг, но шутка не удалась. Мисс Гримбл обиженно поджала губы.

– Будет исполнено, сэр. Я свободна?

– Постойте, мисс Гримбл, постойте…

Он должен был что-то предпринять, потому что знал: если она уйдет обиженной, утро будет безнадежно испорчено.

– Вот что я хотел спросить… Где Нокс? Почему его нет в саду?

Упоминание о Ноксе было грубой ошибкой. Не далее как пять лет назад Кинг сам посоветовал садовнику не попадаться на глаза. Нокс раздражал его своим преувеличенно подобострастным видом. В порыве прекраснодушия Кинг забыл об этом, и мисс Гримбл взялась освежить его память.

– Нокс стриг траву, когда вы распахнули окно, он ушел.

– Почему? - глупо спросил Кинг.

– Потому что он не знал, что вы пожелаете его видеть, - отчеканила мисс Гримбл.

Но Кинг не хотел признать свое поражение.

– А вы не спросите у него, какая пташка пела сегодня под окном? невинно произнес он.

– Пташка? - остатки бровей мисс Гримбл взлетели под самый верх лба.

– Да, пташка, - уже свирепея, повторил Кинг. - Она пела так; тинь-тир-ли-люли-тинь!

– Как, как?

– Тинь-тирли-люли-тинь! - заорал Кинг в микрофон.

– Я так и должна сказать - тинь? - мисс Гримбл безжалостно добивала его.

Кинг ударил по клавише и выключил канал внутренней связи. Его обидели. Он пытался поделиться радостью - его не поняли, хотел пошутить - на него обиделись, он предложил мир - тогда обидели его самого. Нет, не зря пятнадцать лет назад он дал зарок оставлять при себе и свои несчастья, и свои радости, ибо и то, и другое люди встречают равно неприязненно. Радости, потому что они чужие, несчастья, потому что этого добра у всех своего достаточно. Праздный разговор с экономкой с самого начала был чреват ссорой, нужно было предвидеть это.

Так продолжал думать Кинг, погружаясь в бассейн. Мысли отвлекали его от плаванья, в конце концов он застрял на мелком месте, там, где в бассейн выходила труба с подогретой водой. Теплые струи обтекали тело, навевая дремоту.

– К черту! - разозлился Кинг. - Портить такое утро из-за стычки с мисс Гримбл! Не будет этого.

И, оттолкнувшись от стенки, он поплыл. Предки наградили его крепким костяком земледельца - плечи широко разнесены на массивных ключицах, от этого гребок получается емким, и тело, как торпеда, вылетает на поверхность.

Потом он вылез на теплый гранит бортика и растерся полотенцем. От плаванья в мышцах возникло ощущение томной усталости, а кожа все еще помнила ласковый холодок воды.

Вода… Удивительная субстанция! Тяжелая и невесомая, прозрачная и сплошная, податливая и твердая! Как могло возникнуть такое из неосязаемых молекул двух газов? И хотя Кинг лучше, чем кто-либо другой, зная, как это произошло, он не мог отказать себе в удовольствии наивно восхищаться изумительной этой средой.

Возвращаясь в дом, он увидел, как за кустами мелькнула спина Нокса. Кинг хотел было окликнуть его, чтобы спросить о пташке, которая пела в кроне вяза, но, представив, как задрожал бы Нокс, если бы он вздумал заговорить с ним после пятилетнего молчания, передумал. В библиотеке у него хранился полный Брэм, по которому можно узнать о любой пташке без всякой помощи Нокса.

Несколько метров отделяло его от входа в дом, когда в глаза ему сверкнул солнечный зайчик. Кинг вздрогнул, так и есть - над оградой, как мачты в гавани яхт-клуба, колыхалась целая роща шестов с прикрепленными телекамерами. После нескольких лет затишья, когда Кинг начал уже надеяться, что о нем прочно забыли, камеры все чаще стали появляться над оградой.

Послав к чертям всех репортеров с их дурацкими затеями, Кинг легко взбежал по ступенькам, и за ним захлопнулась дверь.

– Завтракать, мисс Гримбл! - крикнул он, войдя в комнату и включив канал связи.

В стене раскрылся проем, и транспортер доставил поднос с завтраком, Вдохновленная ссорой мисс Гримбл превзошла самое себя: дымились округлые ядрышки картофеля в узорчатых лапках укропа, редиска нарядно алела среди пучков зеленого лука, а простокваша застыла в горшочке монолитным куском.

– Вы чудо, мисс Гримбл! - воскликнул Кинг. - Что бы я делал без вас!

Лесть! Нет более простого и надежного средства коммуникации.

– Я очень рад, что вы живете у меня, - пел Кинг, наслаждаясь пищей. - А вам, должно быть, нелегко со мной.

– Не с вами, а с экраном телевизора, - проворчала мисс.

– Но ведь на экране - я.

– Иногда мне кажется, что вас нет, - ответила экономка, - что все это обман, передача из телестудии.

"Сейчас пришлю на транспортере пустые тарелки, и убедишься, что я существую", - подумал Кинг, но вслух сказал иное:

– Благодарю, мисс Гримбл, завтрак был великолепен! Теперь сигарету, и больше мне ничего не нужно.

– Тогда отключите экран, - послышалось из динамика, - я не выношу табачного дыма.

– Браво, мисс, браво! - Кинг захлопал в ладоши. - Великолепная шутка!

– Горькая шутка, сэр! - вздохнул динамик.

Старушка вконец расстроилась, надо было как-то утешить ее.

– Послушайте, мисс Гримбл, - начал Кинг, наслаждаясь сигаретой, - ведь я не против, чтобы вы пригласили гостей. Веселитесь, пейте коктейли… Почему вы не делаете этого?

– Потому что все время чувствую себя виноватой! - с жаром ответила женщина. - Я проработала у вас пятнадцать лет и за это время видела вас лишь однажды, когда вы расшиблись в бассейне и за вами приехал санитарный автомобиль. - Мисс Гримбл замолчала. На лице ее появилось страдальческое выражение. - Мне постоянно кажется, что вы не хотите меня видеть, потому что я в чем-то провинилась. Если б вы знали, как это трудно!

– Но ведь я сторонюсь не вас именно, мисс Гримбл. Я не допускаю к себе никого.

– Так зачем это? Вы умнейший человек, сэр Томас, что заставило вас заточить себя в эту конуру, пропахшую табаком?

Кинг почувствовал, что до очередной ссоры осталось два-три слова.

– Мисс Гримбл, сегодня прекрасное утро, - медленно выговорил он. - И чтобы не портить себе его, давайте на этом закончим, наш разговор.

– Вы рассердились на меня? - помолчав, спросила мисс Гримбл.

– Нет, - ответил Кинг, стиснув зубы.

– Если позвонят из города, соединить с вами?

– Нет.

– Ведь сегодня особенный день, будет много звонков…

– Нет!

– Всего доброго, сэр!

Послышался щелчок - мисс Гримбл отключилась.

– Упрямый старик! - добавил Кинг за нее. Несмотря на все рифы и подводные камни, ему все же удалось привести корабль своего настроения в спокойную гавань.

Насвистывая, он настроил компьютер на поиск в библиотеке и набрал шифр томов Брэма. Можно было воспользоваться системой электронного воспроизведения и читать текст с экрана телевизора - компьютер хранил в своей памяти всю библиотеку, которая умещалась на рулоне магнитной пленки размером с блюдце. Но Кинг любил книги. Их запах, шелест пожелтевших страниц, потертые корешки с золотым тиснением…

Через минуту транспортер доставил нужный том, переплетенный в зеленую шагрень. Устроившись в любимом кресле, Кинг закурил сигарету и принялся рассматривать иллюстрации. Они были выполнены в древней манере черно-белых гравюр, с поразительной выпуклостью передававших мельчайшие детали птичьего оперения. На перышках был прорисован каждый волосок. Особенно поразил Кинга рисунок, изображавший полевого воробья. Прекрасно запечатлел художник, как острый коготок птички проколол травинку, приникшую к земле. Каким терпением надо было обладать, чтобы нанести на медную доску бесчисленное множество линий различной толщины, которые чудесным образом соединялись в изображение предметов и животных! И хотя этого же можно достичь простым нажатием пальца на кнопку фотокамеры, труд искусного мастера не бесцелен, ибо ни одна фотография не смогла бы передать самодовольства этого воробья, когтистой лапкой попирающего землю. И все же замечательное это искусство погибло. Люди лишились дара терпения. Репортеры, фотокамеры, телекамеры, целая роща телекамер над оградой…

Кинг тряхнул головой - не мог он, несмотря на старания, всецело отдаться любимому занятию. В голове роились нелепые мысли, какое-то раздражающее беспокойство отвлекало внимание. Не мог же подействовать шабаш, который затеяли с утра репортеры за оградой его сада, или спор с мисс Гримбл! То и другое случалось едва ли не каждый день и давно превратилось в обыденное. И все же, чувствовал Кинг, именно это мешало ему наслаждаться гравюрами.

Усилием воли он попытался вернуть себя к книге, но вместо этого почему-то вспомнил одну из последних фраз, которую произнесла мисс Гримбл перед тем как отключиться:

– Сегодня особенный день, сэр, будет много звонков.

– Я слышу об этом с утра! Особенный день, особенный день! - он в ярости захлопнул книгу. - Надо, наконец, выяснить, в чем состоят особенности дня…

Чертыхнувшись, он включил канал внутренней связи, чтобы задать мисс Гримбл этот вопрос, но, прежде чем телевизор прогрелся, он успел красочно представить себе всю громоздкость предстоящего объяснения, и его палец как бы сам по себе завис над клавишей, против которой на панели значились буквы ТВ, и опустился. Компьютер тотчас же исполнил приказ - телевизор Кинга впервые за последние годы включился в программу национального телевидения. Звук, как и положено, появился раньше изображения, и с первых же слов Кинг понял, что лучшего момента он выбрать не мог - шла передача о… нем.

– Сегодня на устах людей всего мира, - рокотал баритон диктора, - как и пятнадцать лет назад, одно имя - Томас Кинг, светило мировой науки…

Кинг занес руку над злосчастной клавишей.

– В такой день, - продолжал диктор, - мы должны были бы представить вам великого ученого. Но из-за чрезмерной занятости сэра Томаса получить интервью нам не удалось.

– Знают, что гоню репортеров в шею, - с удовлетворением пробормотал Кинг.

Но диктор тут же поспешил обрадовать зрителей, что им покажут "обитель величайшего ученого современности". На экране появились кадры, и Кинг увидел свой дом под вязом и даже успел разглядеть какое-то движение на дорожке. Не иначе как это был он, когда, возвращаясь с купанья, увидел шесты с камерами над оградой и шмыгнул в дом. Небогатый улов, однако.

– Вот окно кабинета, где работает человек, гений которого оплодотворяет науку наших дней, - пояснял диктор, и Кинг фыркнул:

– Я уже оплодотворяю науку!

– В тенистом саду вы видите бассейн, - диктор таял от умиления. Говорят, ежедневно сэр Томас проплывает около двадцати миль.

– Идиот! - зарычал Кинг. - Для этого пришлось бы плавать все двадцать четыре часа в сутки.

– Сэр Томас, - продолжал диктор, - большой любитель…

Здесь его голос был заглушен шорохом и треском.

– Ну? Что ты хотел сказать? - крикнул Кинг в телевизор. - Большой любитель виски?

Помехи прекратились, но вместо диктора Кинг с удивлением услышал незнакомый голос, настороженный и тихий:

– Алло?! Мистер Кинг!

Кинг даже вздрогнул от неожиданности.

– Что такое? Кто говорит?

– Мистер Кинг, я - Гарри Хоган, - послышалось из телевизора, в то время как экран затянуло мутной рябью. - Гарри Хоган, репортер…

– Ре-пор-тер?

Рука Кинга потянулась к клавишам, но каким-то образом Хоган угадал это движение и завопил в микрофон:

– Мистер Кинг, умоляю, выслушайте меня!

Должно быть, Кинг здорово растерялся, иначе никакие мольбы не смогли бы его остановить. В течение пятнадцати лет ни один репортер, несмотря на самые отчаянные попытки, не смог даже приблизиться к нему, и вдруг некий Хоган пролез в святая святых - в его комнату! Было от чего растеряться. Но как он влез в телевизор? В Кинге пробудилось профессиональное любопытство исследователя.

– Откуда вы говорите? - спросил он. - Кто соединил вас со мной?

И Хоган торопливо объяснил, что специально для этой цели он заказал аппаратуру и установил ее в соседнем доме, организовав там своего рода телецентр, излучатель которого был постоянно направлен на антенну Кинга. В течение трех недель он не отходил от аппарата, дожидаясь, когда Кинг включит свой телевизор, и наконец дождался.

– Не отключайтесь, мистер Кинг, - попросил Хоган в заключение. - В это дело я вложил все, что у меня было.

– Лучше бы вы направили свое воображение на более полезную цель, проворчал Кинг.

– Я репортер, мистер Кинг, - ответил Хоган. - У меня нет более желанной цели, чем получить у вас интервью. У маленького человека - маленькие цели, - желая разжалобить Кинга, добавил он, но едва не просчитался.

– Сейчас же прекратите унижаться! - рявкнул Кинг.

– Это зависит от вас, сэр, - залепетал Хоган. - Несколько вопросов, не ради меня, ради моих детей.

– Мне нет до них дела, - отрезал Кинг. - Вы плодитесь, как кролики, я не желаю помогать вам в этом.

– У меня больная мать, - тихо сказал Хоган. - Я не хотел говорить, но деньги мне нужны, чтобы устроить ее в хорошую клинику.

Кинг заколебался. Почти отмершее уже благоговение перед словом "мать" некстати зашевелилось в нем.

– Ваше разбойничье орудие может навести изображение на моем экране? нахмурившись, спросил он.

– Конечно, сэр! - радостно откликнулся Хоган. - Если вы включите свой канал…

Кинг щелкнул клавишей, и на экране появилось лицо человека лет тридцати пяти. Аккуратный пробор, бачки - типичная физиономия репортера, вот только глаза были излишне задумчивы, даже грустны. Похоже, не врет насчет больной матери.

– Такими вещами не шутят, сэр, - скорбно заметил Хоган, должно быть, уловив сомнения на лице Кинга. Теперь и он его видел не своем мониторе.

– Ладно, - сдался Кинг. - Давайте ваши вопросы. Только быстрее. Быстрее!

Хоган распахнул блокнот.

– Я написал тут кое-что о вашей теории структурной рекомбинации, разрешите прочесть, может быть, где-то напутано?

– Валяйте, - вздохнул Кинг.

– Пятнадцать лет назад, - начал читать Хоган, - великий ученый нашего времени…

Пятнадцать лет назад Кинг не был великим ученым. Рядовой физик, он отличался лишь упорством, с каким корпел в своей лаборатории, стойко снося последствия безвестности, самым тяжелым из которых было полное отсутствие внимания к его работе. И вдруг он получил все, в том числе и те пышные титулы, какими сыпал сейчас Хоган в благоговейном экстазе обывателя, встретившего на улице кинозвезду. Будь эта трескотня свидетельством того, что люди, наконец, заметили и оценили его самоотверженный труд в течение десятилетий, Кинг отнесся бы ко всему терпимей. Но идолом его сделали не годы изнурительного труда, а всего лишь одна простенькая мысль, которая могла бы прийти даже школьнику. И это назвали теорией структурной рекомбинации, примитивно до тошноты: взять смесь трех углеводородов А, В и С, поместить в условия сверхвысоких давлений и нейтронных пучков большой плотности - и образуется новый углеводород АВС, обладающий способностью самостоятельно увеличивать массу за счет присоединения атомов водорода и углерода из окружающей среды.

Верным свидетельством вульгарности этой идеи было то, что ее охотно усвоил обыватель. Даже домохозяйки включили теорию структурной рекомбинации в круг тем, подлежащих обсуждению в зеленных лавках.

"Вы слышали, что надумал этот Кинг? Если налить в водородную бомбу что-то вроде керосина и взорвать, получится такая штука, вроде пластмассы, которую можно растить задаром, как капусту на грядках".

Задаром! Новая теория привлекла внимание прежде всего потребительскими свойствами конечного продукта. Позднее, когда началась работа над проектом его получения, продукту АВС присвоили безвкусно пышное название "Абицелла". Это произошло уже без участия Кинга, так же, как и составление проекта, ибо к тому времени никем не понятый Кинг удалился в добровольное изгнание. Осуществлением проекта руководил его любимый ученик Рони Кауфман. Проект был грандиозен: у берегов Антарктиды будет сооружен гигантский бункер с водородной бомбой, погруженной в смесь исходных углеводородов. При ее взрыве создадутся условия - для образования Абицеллы.

– Абицелла - это полимер, обладающий лучшими качествами конструкционных материалов от железа до дерева, - захлебывался Хоган. - Дешевые дома, автострады с вечным покрытием, купола над северными городами - все это даст нам Абицелла…

– Хватит! - решительно сказал Кинг. - Все это я слышал пятнадцать лет назад!

Хоган послушно закрыл блокнот.

– Да, сэр, но сегодня эти слова приобретают реальный смысл.

Кинг хотел было сообщить, что плевать он хотел на реальность этих слов и на сами слова, но сдержался. Не хватало затеять перебранку с репортером.

– Все, Хоган, - Кинг положил палец на клавишу выключателя. - Делайте с этим детским лепетом что хотите, а сейчас проваливайте. День вы мне испортили безнадежно.

– Простите за назойливость, сэр Томас, но такой уж сегодня день.

Кинг даже поперхнулся от злости:

– Какой? Какой в конце концов сегодня день?! Я слышу об этом с самого утра. Что в нем особенного, черт бы побрал ваше косноязычие!

Эти слова искренне удивили Хогана.

– Но если эксперимент удастся, - неуверенно начал он, - этот день войдет в историю…

Кинг откинулся на спинку кресла.

– Да… Знаю, - с нарочитым безразличием произнес он. - Сегодня…

– Совершенно верно, двадцать седьмое, сэр, - с готовностью подсказал Хоган, посмотрев куда-то вбок, и Кинг понял, что он следит за выражением его лица по экрану своего монитора. - Этого дня ждал весь мир.

Да, весь мир ждал, а он. Кинг, забыл и число, и все, что должно произойти в тот день.

Хоган оторвался от монитора и уставился в объектив телекамеры невинным взглядом, но Кинг знал, что он уже подсчитывает барыш, какой принесет ему сенсационное известие, что этот старый чудак Кинг позабыл все на свете, в том числе и день, когда состоится эксперимент.

Он даже попытался воспользоваться минутным замешательством Кинга и попросил разрешения опубликовать снимок, который он успел сделать с экрана. Неслыханная наглость! Следовало бы осадить его, припугнуть, чтобы не сболтнул лишнего, но Кинг поступил иначе: ударил по клавише, и Хоган исчез для него навсегда.

Некоторое время он сидел неподвижно, пытаясь привести смятенные чувства в порядок. Накопившееся раздражение требовало разрядки, и, соединившись с мисс Гримбл, Кинг в резких выражениях потребовал отчета, почему ему не напомнили, что сегодня двадцать седьмое?

Старушка, разумеется, сразу поджала губы. Она, видите ли, была уверена, что он помнит это твердо. К тому же его настроение с утра было таково…

– При чем здесь мое настроение?! - взорвался Кинг. - Немедленно закажите разговор с Антарктидой. Вы давно должны были сделать это. Там Рони Кауфман, я должен поговорить с ним.

– Рони уже звонил, сэр, - сообщила старушка.

– Так что же вы не связали его со мной?

Лицо мисс Гримбл приобрело саркастический оттенок.

– Во-первых, вы сами не велели соединять с вами кого бы то ни было. А во-вторых, ваш канал был занят.

– Это Хоган, проклятый Хоган со своим излучателем! - застонал Кинг.

Мисс Гримбл оставила его стоны без внимания.

– Я закажу разговор, сэр, - голосом, не предвещавшим ничего хорошего, пообещала она. - Но перед этим позвольте несколько слов.

– Что еще?

– Я считаю, сэр, - торжественно начала она, - что сегодняшний случай с числом - это указующий перст судьбы.

Попытка остановить ее окончилась безуспешно.

– Да, сэр! - мисс Гримбл повысила голос. - Судьба предупреждает: нельзя жить, отгородившись от людей. Сегодня вы забыли число, когда сбудется ваша мечта, завтра забудете свое имя. Одумайтесь, сэр!

– Хватит! - Кинг с такой силой ударил по панели, что внутри комбайна что-то звякнуло и отозвалось мелодичным звоном. - Хватит! Указующий перст судьбы!

Он метнулся в угол, где в стене был вмонтирован бар, налил себе полстакана джина и выпил залпом. Но пока джин совершал длительное путешествие от желудка до головы, чтобы осуществить свою умиротворяющую миссию, Кинг успел разослать проклятия по многим адресам.

– Надоело! - кричал он, стоя перед комбайном, в безмолвном экране которого для него воплотилось сейчас все, что он так ненавидел. - Я прожил на свете шестьдесят лет, и всегда находился кто-нибудь поучающий, наставляющий, указующий! Ты должен быть, как все, не умничай! Ты должен быть, как все, займись настоящим делом! Ты должен быть, как все, женись! Слепцы! В каждом стаде есть одна паршивая овца, так оставьте ее в покое хотя бы на склоне лет!

На эти слова комбайн весело подмигнул желтым глазком вызова - его канал соединяли с Антарктидой.

– Алло! Мистер Кинг, ответьте! - звала девушка со станции межконтинентальной связи. - Мистер Кинг!

– Я здесь! - крикнул Кинг. - Это Антарктида, давайте. Алло, Рони, как идет подготовка к взрыву?

– Простите, сэр, - вежливо прервала его девушка, - но вас вызывает Москва.

– Зачем мне Москва? - Кинг был изумлен. - Я заказывал Антарктиду!

– Простите, соединяю с Москвой.

И пока Кинг собирался с мыслями, на экране появилось улыбающееся полное лицо человека лет сорока пяти с густой шапкой светлых волос.

– Здравствуйте, господин Кинг! - сказал он с характерным акцентом.

– Хеллоу! - Кинг улыбнулся на всякий случай. Он не мог взять в толк, зачем понадобился Москве, но улыбка у него, должно быть, не удалась, потому что человек спросил:

– Вы не узнаете меня? - и, чтобы выручить Кинга, тут же добавил: - Я Дынин, из Москвы.

– Ах, мистер Дынин! - теперь он сыграл лучше, Дынин, кажется, поверил, что его узнали, тем не менее Кинг мог поклясться, что такую фамилию он никогда не слышал.

– Как вы себя чувствуете, господин Кинг? - весело осведомился Дынин, и все сразу стало понятным.

"Репортер, - с тоской подумал Кинг. - Такое умное лицо, и кому досталось!"

Рука привычно легла на панель, и все же нажать клавишу он не решался. Если бы Дынин был своим репортером, он уничтожил бы его мгновенно, но он был из Москвы, а русские, считал Кинг, ко всему относятся чересчур серьезно.

– Как я себя чувствую? Прекрасно! - он изобразил убийственно вежливую улыбку. - А как чувствуете себя вы, мистер Дынин?

"А как почувствуете себя вы, мисс Гримбл, - подумал он, - когда я устрою вам приличную взбучку, чтобы впредь моя комната на превращалась в проходной двор?"

Его ирония, похоже, попала в цель. Дынин смущенно улыбнулся.

– Простите за столь банальное начало, господин Кинг. Но это от волнения. Ведь я говорю с вами впервые.

Его искренность озадачила Кинга.

– Слушаю вас, - насторожившись, сказал он.

– Я к вам по делу.

– Вот это уже лучше.

С румяного лица Дынина исчезли последние остатки улыбок, оно стало строгим.

– Вы получили последний выпуск "Известий Академии наук"? - спросил он.

– Нет. А что там?

– Результаты исследований поведения некоторых углеводородов в нейтронных пучках высокой плотности.

– Нет, - честно признался Кинг. - Последнее время я мало читаю такой литературы.

На лице Дынина отразилась тревога.

– Дело в том, что это касается проекта "Абицелла".

– Да? - Кинг ощутил заметные признаки надвигающейся скуки. - Видите ли, мистер Дынин, техническая сторона эксперимента далека от меня. Всеми делами там заправляет мой ученик Рони Кауфман.

Это почему-то обрадовало Дынина.

– В таком случае все в порядке, - заявил он.

– Что именно? - из вежливости поинтересовался Кинг.

– Нам удалось выяснить, что часть продуктов распада углеводорода марки В может принимать участие в термоядерной реакции. - Иными словами, сила взрыва должна возрасти.

От сонливости, возникшей не без помощи джина, не осталось и следа. Кинг напрягся в кресле, в ушах появился звон с шипеньем и закололо в основании затылка. Вот так "Известия Академии наук"! Он опустил голову, чтобы Дынин не увидел его лица.

– Любопытно, - с трудом выдавил он, - любопытно…

И все же Дынин что-то заподозрил:

– Я уверен, что Рони учел а расчетах этот фактор, - нарочито небрежно заметил он. - Мы опубликовали результаты месяц назад.

– Конечно, конечно, - поспешно согласился Кинг. - Я убежден…

– Тогда все в порядке, - сказал Дынин, но лицо его оставалось напряженным. - Может быть, изложить не всякий случай методику учета добавочной энергии при взрыве? - помолчав, спросил он. - Если, конечно, вы располагаете временем.

– Время есть, но вот смогу ли я ее усвоить? - попробовал пошутить Кинг.

– Вы? - Дынин рассмеялся. - Она слишком проста для вас.

Они, как могли, помогали друг Другу справиться с охватившей обоих тревогой.

Дынин положил перед своей телекамерой листок с расчетами, а Кинг включил систему записи, и через минуту компьютер выплюнул карточку, испещренную формулами. Кинг впился в нее взглядом.

– Буду очень рад, если это послужит успеху эксперимента, - донесся до него далекий голос Дынина.

– Да, да, большое спасибо! - ответил Кинг, не поднимая головы.

Потом Дынин почему-то заговорил женским голосом. Он назойливо повторял один и тот же ничего не значащий вопрос. Кинг с досадой поднял глаза на экран - на него смотрело рассерженное личико девушки в униформе межконтинентальной связи.

– Вы довольны изображением, сэр? - в десятый раз повторила она.

– Да, да, благодарю, - машинально ответил Кинг, но тут же снова поднял голову: - Вообще, качество могло быть и лучше.

Буквы на карточке с записью методики Дынина местами расплывались.

– Просим извинить, - ответила девушка, - мы проверим аппаратуру.

Методика Дынина была несложна, и это лишь усилило беспокойство. Кинг привык доверять простым вещам. Должно быть, русский прав. А Рони? Учел ли он этот фактор, увеличивающий силу взрыва?

Кинг вспомнил, что несколько лет назад, когда проект "Абицелла" был утвержден, Рони прислал ему в подарок сводный том расчетов. Кинга тогда разочаровал этот жест, продиктованный тщеславием. Тем не менее том был введен в память компьютера, это Кинг помнил точно.

Он настроил компьютер на поиск в хранилище технической литературы. Через две минуты на экране появилось изображение титульного листа, в верхнем углу которого красовалось размашистое факсимиле Рони: "Терпеливому учителю от нетерпеливого ученика". Изображение местами искажалось, особенно по углам, где была нарушена резкость. Кинг позволил себе подумать, что зря отчитал девчонку из межконтинентальной связи, барахлила не их аппаратура, а его комбайн, и погрузился в работу. Перед ним была не книга, а экран, и пальцы не листали страниц. Нажатие кнопки - и перед тобой следующая страница. Может быть, это удобней, чем листать книгу, не нужно прижимать непокорные листы, но это делает книгу живой, а экран всегда холоден и мертв.

И все же работать с экраном удобно. Кинг уменьшил размер страниц настолько, что глаза едва различали математические символы, но зато на экране стало умещаться сразу по полудюжине страниц. Анализ главы "Баланс энергий" занял пять минут. Потом Кинг просмотрел основные формулы еще раз. Ни в одной из них он не нашел того, что надеялся найти. Рони совершил грубую ошибку. Да, он не мог знать, когда сводил баланс энергий, что, спустя три года, Дынин опубликует новые данные, но интуиция ученого… Где же была твоя интуиция, Рони? Нетерпеливый ученик! Вот они плоды твоего нетерпения!

С досады Кинг снова отправился в угол, где на откидном столике бара красовался штоф с джином. Солнце успело пропутешествовать от одной стены до другой. Полдень. Кинг обратил внимание на жужжащий звон, наполнивший комнату - кондиционер работал с перегрузкой оттого, что окно было распахнуто. На дворе жара. Подвяли шершавые листья в кроне вяза. А за кустами маняще голубела вода и вспыхивали солнечные блики. Прекрасное время для купанья. Потом - второй завтрак. Стаканчик джина. И снова гравюры с птицами. Подумать только, всех этих небольших, но привычных удовольствий он сам лишил себя, всего на один шаг отступив от правила, которого неукоснительно придерживался в течение пятнадцати лет: не допускать вторжения внешнего мира за ограду своего дома.

Не включи он телевизор, не прорвался бы к нему Хоган и не напомнил бы, какое сегодня число, не было бы разговора с этим дотошным русским, после которого в затылке возникло нытье и до сих пор дрожат пальцы. Но что случилось бы тогда с Рони? Эксперимент, его эксперимент, обернулся бы жестокой неудачей. Наверняка не обошлось бы без жертв. Кто знает, насколько увеличилась бы мощность взрыва и как сказалось бы это на кораблях поиска, добрую дюжину которых пригнали к берегам Антарктиды? Может быть, все кончилось бы хорошей встряской да лишними синяками. А если бы взрыв получился таким, что, опустошив океан, гигантская волна докатилась бы до Австралии и понеслась вверх по меридианам, сметая на пути жалкие барьеры коралловых рифов вокруг островов южных морей? Домчалась бы до берегов Америки и Азии? Достигла бы низких берегов Японии с ее полутора сотнями миллионов населения?

– Ну, это уже из области фантастики, - подумал Кинг. - А вот для Рони любая неудача была бы тяжелым ударом.

Значит, не зря включил он свой телевизор? Значит, по-прежнему его связывает с Кауфманом нечто большее, чем просто память о том времени, когда Рони был его учеником. И это сродство не исчезло за долгие годы взаимного охлаждения, в котором был виноват он, Кинг, не сумевший понять, что глупо разочаровываться в человеке из-за того, что он не во всем соответствует твоему идеалу. Да, Рони, без сомнения, тщеславен и выбрал кратчайший путь к успеху, связав все свои помыслы с проектом "Абицелла", который в большей степени имеет отношение к коммерции, чем к науке.

Но разве не тщеславие, не жажда славы вдохновляли его, Кинга, в более чем двадцатилетнем поиске, когда, отказавшись от любви, семьи, достатка, он ломился сквозь неудачи и, только преодолев препятствия, понял истинную цену всему, что его манило? Придет время - Рони тоже узнает это. Нельзя торопить события, над которыми не властен человек. Одна ошибка порождает другую: не оставь он тогда Рони, вряд ли возникло бы это опасное недоразумение в расчетах.

Стакан с джином Кинг поставил на столик. Работая над расчетами, он почувствовал, как мешает принятая час назад доза. Сейчас нужна ясная голова.

Он соединился с мисс Гримбл.

– В чем дело? Почему не дают Антарктиду?

– Я заказала разговор, сэр.

– Почему же они молчат? Мне очень нужен Рони. Понимаете? Очень!

Старушка испуганно закивала головой:

– Я сделаю, что смогу, сэр!

И Кингу стало неловко оттого, что он повысил голос. Уж кто-кто, а мисс Гримбл совсем была не причастив к тому, что может произойти в Антарктиде.

– Хорошо, - смягчив голос, сказал он. - А пока соедините меня с вычислительным центром Джеральда.

Вероятно, появление теней предков не удивило бы Джеральда больше, чем лицо Кинга, возникшее на экране видеофона.

– Господи! Сэр Томас! Ведь я не видел вас пятнадцать лет!..

– Ну и что?

– Дело в том, что вы совсем не изменились.

– Я открыл средство для бессмертия.

– Не уделите ли и мне порошочек?

– Его пьют рюмками, Джеральд.

– В таком случае мне нельзя, у меня печень, - с тонкой улыбкой ответил Джеральд, и Кинг остался доволен. Острое словцо всегда было его слабостью.

– Джеральд, у меня мало времени, - погасив улыбку, сказал он.

– И это при вашем бессмертии?

– Ладно вам! Включите-ка лучше систему записи. Сейчас я продемонстрирую вам один расчет с дополнительным условием.

Он вложил в компьютер карточку с копией главы из расчета Рони, а за ней - карточку с формулами Дынина.

– Подсчитайте на вашем "Тайфуне", как изменится конечный результат, если учесть дополнительное условие.

Джеральд почти с благоговением взял в руки выползший из его печатающего устройства лист.

– Только поскорее, ладно? - напомнил Кинг.

– Отлично! - весело отозвался Джеральд. - Через час получите ответ.

И Кинг сел ждать. Он рассчитал - до взрыва осталось не менее десяти часов. Сейчас он поговорит с Рони и предупредит его, потом получит ответ от Джеральда, и тогда можно будет решить, что делать дальше: отложить эксперимент или внести в него какие-то изменения. Времени на это хватит до намеченного срока останется не менее семи часов.

Подсчеты успокоили Кинга. Выход отыщется. Например, если откачать из бункера с бомбой часть этого проклятого углеводорода В, или как там его, он взглянул на карточку Дынина, но от усталости зарябило в глазах, - в конце концов марка углеводорода была не так важна, как то, произойдет ли процесс рекомбинации, если оптимальное соотношение марок в бункере будет нарушено? Кинг чувствовал, что процесс произойдет, хотя количество возникшей при этом Абицеллы может быть ничтожным. Но ее рано или поздно отыщут. Кораблей там много, сгустки, очутившись в океане, начнут расти, как на дрожжах. Верно, полярные воды не слишком богаты органикой, но в течение недели сгусток, если только он возникнет, все равно увеличит свой объем до размеров полугодовалого поросенка.

У Кинга даже поднялось настроение. Порадовало удачно найденное сравнение; и вообще интенсивная работа, к которой вновь был привлечен его пресыщенный праздностью мозг, тонизировала.

– Интуиция - это вещь, - подумал он вслух. - Ведь никто не верил в возможность структурной рекомбинации. Единственное, что поддерживало меня все двадцать лет поиска, это интуиция.

– И тщеславие, - подсказала память.

– А у Рони избыток тщеславия и недостаток интуиции, - ответил он. Такую ошибку ученый должен чуять за километр.

И едва он снова подумал о Рони, как на панели комбайна замигал глазок вызова. Кинг ударил по клавише:

– Антарктида!

Но вместо девушки в униформе на экране почему-то появилась мисс Гримбл. Взгляд ее был решителен и строг.

– В чем дело? - спросил Кинг.

– К вам просится один джентльмен.

– Я же вас просил, - стиснув зубы, начал Кинг, но, удивительное дело, мисс Гримбл перебила.

– Имя этого джентльмена Поль Рот, - торжественно объявила она. Писатель-публицист. Автор книги "Цели науки сегодня и завтра".

Кинг опешил: в неподходящее время мисс Гримбл увлеклась публицистикой.

– В чем же цель науки? - растерявшись, спросил он.

– В том, чтобы люди ели досыта, - отчеканила мисс Гримбл.

Этого Кинг уже не мог вынести.

– Я не католик, мисс Гримбл, - начал он с нарастающими интонациями, - и нечего лезть ко мне с евангельскими проповедями. Я жду Антарктиду. У меня важный разговор!

– Его визит тоже связан с "Абицеллой", сэр.

– Черт бы ее побрал, наконец, - заорал Кинг. - Лучше бы мысль о ней никогда не приходила мне в голову. Весь день испорчен, суета, звонки, нападение.

– Писатель ждет, сэр, - величественно напомнила мисс Гримбл.

Да, старушка великолепно подготовилась к разговору, а у Кинга силы были уже не те, что утром.

– Соединяйте! - сказал он и рухнул в кресло. - Но как только дадут связь с Антарктидой, я пошлю вашего писателя ко всем чертям!

На экране появилось лицо Рота. Лысина, очки, глаза страдающего апостола и твердый подбородок боксера.

– Добрый день, сэр Томас!

– Привет! - буркнул Кинг.

– Нам так и придется говорить друг с другом посредством экрана? - у Рота была хорошая улыбка. - Нельзя ли, так сказать, с глазу на глаз?

– А это и есть с глазу на глаз.

Но Рот решительно не хотел замечать враждебности Кинга.

– Телевизионные глаза, сэр, - пошутил он. - Что ж, это в духе нашего века. Только они чуть-чуть косят.

И Кинг вынужден был с ним согласиться. Несмотря на то что телекамера видеофона была максимально приближена к экрану, глаза собеседников не могли встретиться, потому что во время разговора каждый следил за выражением лица партнера на экране, вместо того чтобы пялиться в объектив телекамеры. А на экранах получалось, что оба смотрят куда-то в сторону, как будто рядом с каждым находится кто-то еще, с кем он ведет разговор.

Впрочем, это неудобство в основном испытывал Кинг, да и то лишь сначала. Рот, у которого, вероятно, была богатая практика выступлений по телевидению, после первых двух-трех фраз оторвался от экрана и до конца разговора смотрел прямо в объектив, что дало Кингу определенное преимущество, как если бы он говорил из темноты, а Рот находился при этом на освещенном месте.

– Сэр Томас, начал Рот. - Я отниму у вас немного времени.

– Отлично!

– Вам уже докладывали, что мой визит связан с "Абицеллой"?

– Да.

– Я напросился на разговор с вами, чтобы поговорить о ее будущем. - Он сделал паузу, чтобы дождаться реакции Кинга, но тот промолчал, и Роту пришлось продолжать. - Мне стало известно, что ряд крупных промышленных объединений предпринимают действия для локализации успеха "Абицеллы". Причины просты: массовое производство дарового строительного материала грозит фирмам убытками.

Здесь Рот сделал весомую паузу, во время которой Кинг должен был проникнуться сознанием чрезвычайности возникшего положения. Однако Кинг отреагировал на это неожиданно просто.

– Ну, и что же? - скучным голосом спросил он.

– Люди не извлекут из "Абицеллы" никакой пользы, - пояснил удивленный Рот.

– Ну, и что же?

Здесь Рот уже растерялся.

– Простите, не понимаю…

– Хуже от этого они жить не станут, правда? - сказал Кинг.

– Но могли бы жить лучше, - с жаром заговорил Рот. - Если бы те средства, которые тратятся сейчас на производство конструкционной стали и бетона, пустить на продукты питания, можно было бы накормить досыта еще несколько миллионов людей.

– Чего же вы от меня хотите? - с той же тоскливой интонацией спросил Кинг.

– Чтобы ваше имя возглавило петицию к правительству, под которой поставят подписи известные деятели науки и культуры.

Кинг закурил сигарету и выпустил струйку дыма прямо в экран.

– Рот, я сожалею, что начал этот разговор.

К подобному обороту дела Рот, видимо, готов не был. Во всяком случае, его лицо на экране выглядело обескураженным.

– Я понимаю, сэр, вы очень заняты, - принялся он уговаривать Кинга, но ведь чтобы подписать петицию - достаточно одной минуты.

Кинг сделал глубокую затяжку, выпустил струю дыма, из которой получилось штук пять кругленьких колец, поплывших в кильватер одно за одним прямо в глазок телекамеры.

– Видите ли, Рот, дело в том, что я вовсе не намерен подписывать эту петицию.

При этих словах Рот вздернул голову, как будто его ударили по щеке.

– А чтобы объяснить вам, почему я ее не подпишу, - продолжал Кинг, потребуется очень много минут.

– Если это вообще можно объяснить, - сказал Рот.

Он снял очки и принялся протирать стекла. Вначале Кинг следил за ним со снисходительной усмешкой. Без очков лицо Рота, как это бывает у близоруких людей, стало каким-то беззащитным. Кинг даже испытал к нему некоторое сочувствие.

– Скажите, Рот, чего вы суетитесь? - мягко спросил он. - Неужели вы не понимаете, что все ваши воззвания, петиции, конгрессы не имеют к судьбам человечества ровным счетом никакого отношения?

– Сэр Томас! - Рот поднял голову. - Пока на земле люди умирают от голода, мне живется не очень спокойно. Да и вам, я думаю, тоже.

– Значит, вы хотите уничтожить голод? - Кинг с грустью покачал головой. - Милый мой писатель, человечество создано Природой, и она никогда не допустит, чтобы люди ели досыта. Ибо неутоленная жажда сытой жизни есть двигатель прогресса, а сытое общество обречено на застой. Будьте уверены, если бы это было не так. Природа давно позаботилась бы накормить людей.

– По-моему, Природа здесь ни при чем, - ответил Рот. - Все дело в самих людях, которые пока не могут жить в справедливости и мире.

– А кто создал людей такими? - в азарте выкрикнул Кинг. - Природа!

– Не согласен, - спокойно сказал Рот. - И лучшим опровержением ваших слов, сэр Томас, является ваша жизнь.

Кинг криво усмехнулся.

– Что вы знаете о моей жизни?

– Только то, - ответил Рот, - что вы человек, посвятивший свои лучшие годы бескорыстному служению науке, а следовательно, и человечеству.

Кинг поморщился и даже прикрыл лицо рукой. Громкие слова всегда вызывали у него ощущение неловкости, особенно если их начинали навешивать на его имя.

– Хотите, я скажу вам, ради чего я занялся наукой? - тихо спросил он. Я родился в бедной семье. Доведенный до отчаянья унизительной нуждой, я еще в юности дал себе клятву, что добьюсь всего, чего у меня нет. А мне не хватало, считал я, денег, сытой жизни, красивых женщин. Одни добиваются этого подлостью, грязным политиканством или бандитизмом, я добивался всего своими мозгами.

Рот изобразил скептическую усмешку.

– Что-то не видно, чтобы вы наслаждались этим теперь.

– Только потому, что прежде чем получить Нобелевскую премию, а с ней славу и деньги, я успел понять, как, в сущности, низка цель человеческой жизни.

– Это опять-таки зависит от самого человека, - возразил Рот.

– Черта с два! - Кинг вскочил с кресла и уставился прямо в глазок телекамеры. - У всех людей одна цель, та же, что у комара, трески и кенгуру - размножаться. Только люди делают это лучше, ибо Природе было угодно избрать человека своим фаворитом и она наградила его всеми качествами, обеспечивающими неограниченное размножение: тщеславием, алчностью, жаждой комфорта. А грубейшее из стремлений - половой инстинкт коварно превратила в утонченное чувство, которое мы нежно именуем любовью. Да, Рот, как ни прискорбно, все эти качества, делающие человека активным, смелым, предприимчивым, в конечном счете служат одному - делу размножения.

– Позвольте возразить, сэр? - попытался прервать его Рот, но Кинг уже не мог остановиться.

– Каждый человек мечтает о славе. Ради нее он совершает благородные поступки. И слава дает ему лучшую из женщин. А женщина родит ему детей. Каждый человек хочет иметь деньги. Ради них он совершает и благородные и подлые поступки. И деньги дают ему лучший дом, где будет жить лучшая женщина и растить своих лучших детей. А дети еще с пеленок начнут мечтать о славе. И так без конца. Человек считает себя царем природы, а на самом деле он всего лишь марионетка в ее огромном театре, где рядом с ним на вторых ролях лицедействует прочая крупная и мелкая тварь. И поняв это, я решил навсегда устраниться из так называемой общественной жизни, ибо пособлять Природе в ее глумлении над людьми я не хочу.

Кинг замолчал, и стало тихо. Только жужжал кондиционер, беспрерывно поглощая волны горячего воздуха, втекающие через окно.

– Тогда позвольте спросить, сэр, - нарушил молчание Рот. - Что же заставляет вас жить?

– Ненависть, - ответил Кинг. - Ненависть к Природе. Я сумел раскрыть ее тайну и должен передать ее другим. Но ваши средства агитации не годятся для меня потому, что толпа не примет правды. Я воспитаю ученика, который сможет освободиться от низменных чувств, вложенных в нас Природой. Он воспитает других. Нескоро, может быть, через тысячи лет, но они создадут истинно человеческое общество, свободное, справедливое и без голода, без которого нынешнее человечество обойтись не может.

Рот терпеливо дослушал его до конца.

– Что ж, большое спасибо, сэр, за искреннюю беседу, - поблагодарил он. - В свою очередь, могу сказать лишь, что предпочитаю бороться с голодом сейчас, так как вашим терпением, рассчитанным на тысячелетия, не обладаю.

– Ну и суетитесь, сколько можете, - сказал Кинг. - Но учтите, особой пользы вы не принесете, зато Природа сведет с вами счеты. Такие, как вы, ей поперек горла и во все времена плохо кончали.

Рот вежливо поклонился в ответ.

– Всего вам доброго!

В комбайне щелкнул переключатель каналов, экран погас.

– Слепец, - сказал Кинг с грустью. Ему было искренне жаль Рота. Наивный и честный слепец.

Снова щелкнул переключатель. Кинг поднял глаза - на экране возникла мисс Гримбл.

– Сэр, во-первых, прошу прощения, что нарушила запрет…

– Оставьте, - отмахнулся Кинг. - Как там с Антарктидой?

– Вот-вот обещают дать. И еще - звонили из вычислительного центра…

Кинг ощутил сердцебиение - значит, расчет мощности взрыва готов!

– Это Джеральд, соединяйте!

– К сожалению, сэр, он не мог ждать, вы беседовали с писателем. Но все, что мистер Джеральд хотел передать, записано. Включите воспроизведение.

Качество записи было отвратительным. Прищурив глаза, Кинг с трудом стал разбирать символы.

– Напоминаю, сэр, - послышалось из динамика (изображение мисс Гримбл уже сменилось записью расчетов), - вам пора обедать.

– Не до обеда сейчас, - ответил Кинг.

От напряжения в глазах началась резь, и тогда, не просмотрев расчет до конца, он сразу перешел к выводам.

"Участие продуктов распада углеводорода марки С в термоядерной реакции, - прочел Кинг, - увеличит мощность взрыва на двадцать пять процентов".

Это немногим больше, чем он ожидал. Но сомнений в том, что осуществление эксперимента поставлено под угрозу, не осталось. Кинг разволновался. Отключил все каналы связи, хотя его должны были соединить с Антарктидой с минуты на минуту. Что он мог сообщить сейчас Рони, кроме того, что в расчетах допущена грубая ошибка? Отложить эксперимент проще всего. Теперь, когда Кинг окончательно понял, что в Рони он видит не только своего ученика, а нечто неизмеримо большее, в чем есть немалая доля тех особых надежд, которые заставляют отца принимать заботы сына как свои собственные и волноваться за него больше, чем за самого себя, он понял, что должен спасти эксперимент.

Он включил компьютер и настроил на проверочный расчет. Можно было бы обратиться к Джеральду, чтобы воспользоваться его сверхбыстродействующим "Тайфуном", но в этом был элемент риска. Если к первому расчету Джеральд отнесся просто как к курьезной задачке, то повторная просьба неизбежно вызовет подозрение. А отсюда уже недалеко до того, чтобы возникшие сомнения стали достоянием прессы, и эксперимент наверняка будет отложен.

Расчет был громоздким, но Кинг надеялся, что старина-компьютер не подведет. Тем более что количественная сторона решения его не интересовала, и это существенно облегчало задачу. Важно было узнать, возникнут ли сгустки Абицеллы при нарушенном оптимальном соотношении углеводородов в бункере; сколько их возникнет, значения не имело.

Он ввел программу расчета и все необходимые данные и стал ждать. Компьютер беззвучно переваривал формулы, ограничения, цифры. Огромная эта работа внешне ничем не проявлялась, но Кинг физически ощущал, с каким напряжением трудится машина. У него даже стеснилось дыхание и увлажнился лоб, как будто Кинг сам ворочал глыбу расчета.

Осторожно ступая, он отошел к окну, словно его присутствие могло помешать машине. Под окном, источая медвяный запах, сохли валки скошенной травы. Видно, Нокс совсем недавно прошелся здесь косой, и Кинг отметил предусмотрительность садовника, сменившего газонокосилку на косу. Нетрудно было представить, какое бешенство вызвало бы у него сейчас тарахтенье шумной косилки.

Кинг высунулся из окна и посмотрел туда, где с утра торчали шесты с телекамерами. Сейчас там было пусто. Жара заставила разбежаться всех.

"То-то поднимется возня, если эксперимент будет отложен!" - подумал Кинг.

За спиной послышался щелчок. Кинг обернулся - на панели компьютера погасли все индикаторы, а на пюпитре, как визитная карточка на подносе дворецкого, лежал бланк с ответом. Всего лишь одно слово было напечатано на нем: "Да".

Кинг тут же включил внешний канал. Служба межконтинентальной связи давно дожидалась его.

– Будете говорить с Антарктидой? - без всяких вступлений спросила девушка.

– Давайте, - деловито ответил Кинг.

– На линии мистер Кауфман.

Радостное лицо Рони заняло весь экран.

– Хэллоу, сэр Томас!

Рыжая шевелюра, щеки покрыты нежным пушком, нос в знакомых веснушках…

Напряжение, накопившееся с утра после всех разговоров и стычек, прорвалось сразу, и Кинг вдруг ощутил в носу постыдное щекотание.

– Рони! - с трудом выговорил он. - Приветствую тебя, дорогой!

– Я пытался связаться с вами, - возбужденно заговорил Рони, - но то линия занята, то вы не отвечаете…

– Знаю, знаю… Я отключал свой канал.

– Значит, вы по-прежнему сидите взаперти? И никого не желаете видеть?

– Кроме тебя, - ответил Кинг, и лицо Рони дрогнуло. - А в остальном у меня ничего не изменилось.

– А вот у меня близятся грандиозные перемены, - объявил он возбужденно.

Однако радость Рони была несколько преувеличенной, видимо, чтобы подбодрить его, Кинга. Но он уже не нуждался в поддержке, минутная слабость была позади. Теперь все его мысли подчинены делу.

– Рони, я верю, что эксперимент закончится успешно.

– Спасибо, но я не только об этом, - не унимался Рони. - Посмотрите, как вам понравится это произведение искусства? Ее зовут Сирилл.

И прежде чем Кинг успел что-либо понять, на экране появилась хорошенькая голубоглазая блондинка. Гладкие волосы (даже через экран ощущалась их шелковистость) волнистыми струями спускались ей на грудь.

– Хэллоу, сэр Томас! - приветствовала она Кинга так, будто они были знакомы целую вечность.

– Здравствуйте, детка, - растерявшись, ответил Кинг.

– Как вы себя чувствуете? - проворковала Сирилл, но Кинг ответить не успел, слова лились из нее ручьем. - Рони мне столько рассказывал о вас. Вы мне стали совсем как родной. Можно я буду называть вас дедушкой?

Кинг опешил.

– Зачем?.. Рони! - позвал он. - Рони! Да объясни же, наконец!

– Да, да! - пела Сирилл. - Как только уладятся дела с "Абицеллой", мы вылетаем на материк и закатываем такую свадьбу! Вы будете посаженным отцом, ведь вы не откажетесь, дедушка?

Она не давала Кингу раскрыть рта:

– Ах, дедушка, мне так хочется поскорее увидеть вас! Знаете, тут иногда выпадает свободный вечерок, и я начала вязать вам свитер и носки из настоящей шерсти. Вы любите натуральную шерсть? Я не выношу всю эту синтетику. Моя бабушка…

Тут она впервые узнала, что Кинг тоже обладает голосовыми связками.

– Стоп, детка! - проревел он в микрофон. - Мы в другой раз поговорим про натуральную шерсть. А сейчас дайте мне Рони. Живо!

Лицо Рони, когда оно снова выползло на экран, было встревоженным, но он старался этого не показать.

– Не правда ли, она очаровательна? - весело справился он. - Она работает у нас ассистенткой, но вполне могла бы сниматься в Голливуде. Она понравилась вам?

Кинг хватил кулаком по подлокотнику кресла. Рони нужно было отрезвить во что бы то ни стало.

– Что ты лепечешь там, как влюбленный павиан? - рявкнул он.

– Но я действительно люблю ее, - растерянно ответил Рони.

– Ты хочешь, чтобы эксперимент состоялся?

– Больше всего на свете!..

– Тогда выкинь из головы все, что не касается работы. Тебе знакомо такое имя - Дынин?

– Дынин? Русский ученый, - машинально ответил Рони. - Я познакомился с ним на одном симпозиуме.

– А что такое эффект Дынина, ты знаешь?

В глазах Рони не брезжило ни одной мысли.

– Твой эксперимент не состоится! - крикнул Кинг. - Потому что, по эффекту Дынина, часть продуктов распада одного из углеводородов в бункере с бомбой может принять участие в реакции синтеза.

Рони наморщил лоб, отчего курчавая его шевелюра двинулась взад и вперед. Еще мгновение - и слова Кинга прорвали преграду непонимания.

– Не может быть! - прошептал Рони.

Кинг кивком подтвердил свои слова.

– Мощность взрыва возрастет на двадцать пять процентов.

– Вот это да!..

Румянец на щеках Рони потускнел, еще ярче выступили веснушки.

– Только без паники, - сказал Кинг. - Включи систему записи. Вот расчет, сделанный Джеральдом по методике Дынина. Все очень просто: откачайте из бункера двадцать пять процентов этого проклятого углеводорода и накачайте столько же другого. Например, марку А.

– У нас ее мало, - пробормотал Рони.

– Тогда, что найдется. На результат почти не повлияет. Я проверял. И к сроку управитесь. Ну?

– Постараемся, - упавшим голосом отозвался Рони.

У Кинга снова защемило в носу.

– Не вешай голову, малыш, - сказал он. - Все будет хорошо, Ты же не мог знать об этом эффекте Дынина. А что касается расчетов, то каким-то шестым чувством ты заложил в систему такие запасы, что даже усиленный взрыв ничего страшного не принес бы.

– Вы думаете?

– Э-э, да ты, я вижу, не привык сносить тумаки. - Кинг подмигнул в телекамеру: - Готовься! Впереди их будет много и посильнее. Только помни, главное - мысль, работа мысли, то, что делает человека человеком. А любить умеет самая последняя каракатица.

Рони поднял голову.

– Сэр, но ведь одно не исключает другого. - Он удивленно смотрел на Кинга. - Сирилл будет помогать мне.

И Кинг понял, что все слова, которые он сейчас скажет, останутся без ответа, как семена без всходов, ибо в душе Рони нет почвы, в которой они могли бы прорасти.

– Прекрасно, - сухо сказал он. - Займись делом.

И он выключил свою телекамеру.

На экране тотчас появилась девушка в униформе.

– Разговор окончен, - объявила она. - Вы довольны изображением, мистер Кинг?

– Что? Изображение? - Кинг не сразу понял, о чем она говорит. - Нет, изображение скверное, полосы, все шевелится.

Во время разговора с Рони он не обращал внимания на помехи, сейчас они его обозлили.

– Очень сожалеем, - ответила девушка, - но, видимо, ваша аппаратура нуждается в наладке. Мы пришлем техника. До свидания!

Кинг обедал молча, вкуса еды почти не ощущал. Мысли его вращались вокруг Сирилл, и, в конце концов, незамысловатая личность этой женщины превратилась для него в воплощение тех сил, против которых он восстал в своей жизни. Тем обиднее было сознавать свое поражение. Уж в ком-в ком, а в Рони он был уверен, как в самом себе. Неужели ни широта ума, ни могучий интеллект не могут сравниться по силе со смазливым личиком вертихвостки? Он хвастал перед Ротом, что воспитал человека, способного бросить вызов Природе, в она руками Сирилл превратила его в обывателя с профессорским званием.

– Вы тоже волнуетесь, сэр? - спросила мисс Гримбл.

– О чем?

– О Рони?

Кинг удивленно уставился на экран. С каких пор экономка стала читать его мысли? Но мисс Гримбл беспокоило другое.

– Ведь там водородная бомба, - пояснила она.

– Успокойтесь, мисс, - сказал Кинг. - Что касается его жизни, то она вне опасности.

Мисс Гримбл вздохнула:

– Ожидание так тягостно.

– Уже немного осталось, - сказал Кинг, посмотрев на хронометр. - Сейчас они, наверное, изменяют состав смеси. Марки А у них нет, значит, они закачают марку С. Стоп! А почему С? Разве не В?

– О чем вы, сэр? - заволновалась мисс Гримбл. - Мало того, что ваша камера барахлит, так вы еще и говорите неразборчиво.

– Подождите! - Кинг встал из-за стола. Он точно вспомнил, что Дынин говорил о марке В. Почему же в таком случае он подумал о марке С?

Он бросился к компьютеру, на пюпитре которого лежали две карточки, и схватил одну из них. Это была карточка Дынина, в ней говорилось о продуктах распада марки В. Значит, память не подвела его. Он взял вторую карточку - и удары пульса звоном отдались в ушах.

"Участие продуктов распада марки С, - было написано в карточке, увеличит мощность взрыва на 25 процентов.

Это была карточка Джеральда. Непонятным образом литера В превратилась в его решении в С, а затем, не сверив данных, Кинг, отправил решение Рони. Марки А на полигоне нет. Значит, вместо того, чтобы уменьшить количество марки В, они откачают марку С и добавят в бункер столько же этого проклятого углеводорода В! И мощность взрыва возрастет уже не на двадцать пять процентов, а на все пятьдесят? То есть в полтора раза!

– Мисс Гримбл, - как можно спокойнее сказал Кинг, - немедленно соедините меня с Джеральдом.

– Но, сэр, ведь обед…

– Я прошу вас соединить меня с Джеральдом, - повторил Кинг, и, слава богу, мисс Гримбл согласилась.

Джеральд встретил Кинга довольной улыбкой. Он ждал похвалы за скорое и точное решение. Кинг так и сделал, похвалив его, впрочем, весьма сдержанно, потому что от волнения перехватывало дыхание.

– Не стоит, сэр, - ответил польщенный Джеральд. - Я получил огромное удовлетворение от вашей задачки.

– Но почему вы пишете в решении об углеводороде С? - спросил Кинг. Ведь в задании была марка В?

– Марка В? - Джеральд нахмурился. - Сейчас проверю.

Он что-то сказал, отвернувшись от экрана, и через несколько секунд чья-то рука протянула ему лист бумаги. Джеральд всмотрелся в него.

– Я думаю, все дело в помехах, - подняв голову, сказал он. - Очень неразборчиво, буквы искажены. Пожалуй, это действительно была буква В, но я ее исправил на то, на что она была больше похожа, на С. Это имеет какое-нибудь значение?

– Нет, нет, - ответил Кинг торопливо. - Ровным счетом никакого. Спасибо, старина.

Нужно было срочно связаться с Антарктидой, чтобы предупредить о чудовищной ошибке, но Джеральд еще не выговорился до конца.

– Остроумнейшая задачка, сэр Томас, - сказал он, аппетитно причмокнув губами. - Странно только, что вы не довели условие до логической вершины.

– Не понимаю. - Кинг посмотрел на часы, до взрыва осталось три с половиной часа.

– Вам бы увеличить количество этой марки С или, как ее там. В, на те же двадцать пять процентов, и получилась бы занятная вещь.

Кинг похолодел. Неужели Джеральд понял, что задача связана с "Абицеллой"?

– Ну и что? - с трудом выговорил он. - Мощность взрыва увеличилась бы на пятьдесят процентов?

– Если бы так! - Джеральд хохотнул. - Слушайте, сэр Томас, бросьте разыгрывать меня. Ведь вы же не зря подкинули мне этот ребус?

На это Кинг ничего не ответил, потому что не знал, как себя вести. И тогда Джеральд заговорщически подмигнул в телекамеру:

– Если количество этой марки В увеличить на двадцать пять Процентов, произойдет качественный скачок, и уровень выделившейся энергии возрастет настолько, что в термоядерной реакции примет участие водород, входящий в молекулу морской воды. Ведь ваша бомба помещена в океан?

– И тогда… - прошептал Кинг.

– Конечно!.. - воскликнул Джеральд. - Глобальная термоядерная реакция в Мировом океане. Земной шар превратится в гигантскую водородную бомбу! - Он захохотал. - Веселенький ребус! Земля раскололась бы, как яйцо.

– Этого не может быть! - вырвалось у Кинге.

Джеральд выставил перед камерой ладони:

– Только не говорите, что вы этого не знали. У меня волосы на лысине дыбом встали, когда я наткнулся на такое решение. - И, посерьезнев, добавил: - Но ведь это не более чем курьезная задачка, правда?

– Да, курьезная задачка, - как эхо, отозвался Кинг.

– Что же вас беспокоит, сэр Томас? - спросил Джеральд, внимательно посмотрев на экран. - Результат известен только мне.

– Все в порядке, старина, - ответил Кинг, с трудом изобразив на лице улыбку. - Спасибо за все.

– Не стоит! - Джеральд снова был весел. - Подбрасывайте такие ребусы почаще. Прекрасная гимнастика для ума.

Первым движением Кинга, когда изображение Джеральда исчезло с экрана, было потребовать разговора с Президентом по правительственному каналу связи и отложить эксперимент. Но тут же подумал, что об этом непременно пронюхают журналисты. Пресса поднимет вой: "Рони Кауфман вместе с выжившим из ума Кингом хотели взорвать земной шар!"

Нельзя терять ни минуты, но Кинг все же сидел неподвижно до тех пор, пока не прекратилось сердцебиение. Стало жарко, и лоб покрылся испариной. Это означало, что приступ паники миновал. Тогда он вызвал мисс Гримбл и попросил заказать разговор с Антарктидой по экспресс-тарифу.

– А обед? - спросила старушка.

– Обед к черту! - кратко ответил Кинг, на что мисс Гримбл ничего не сказала, лишь внимательно посмотрела на экран.

До взрыва осталось три часа с небольшим. Кинг настроил хронометр. Через час раздастся сигнал. Если к этому времени его не соединят с Антарктидой, он обратится за помощью к Президенту.

Приняв решение, он успокоился. Но время от времени в его теле возникала дрожь. Тогда он разражался проклятьями, не в силах справиться с яростью, охватывающей его при мысли о трагической беспечности, с какой включил он утром телевизор, дав возможность Хогану применить свой злодейский излучатель, испортивший всю аппаратуру. Подумать только, искажены всего две буквы, две какие-то жалкие буквы, а из-за них угроза нависла над планетой!

И хотя хватало воли подавлять в себе приступы бесцельного отчаянья, нервы были настолько перенапряжены, что даже легкий щелчок, произведенный откидной крышкой транспортера, заставил вздрогнуть.

Транспортер выкатил на столик поднос со стаканом апельсинового сока. Тут же лежала на блюдечке зеленая таблетка, запечатанная в целлофан.

– Выпейте, сэр, это успокаивающее, - послышался голос мисс Гримбл.

– А с чего вы взяли, что мне нужно успокоиться? - вскинулся Кинг.

– Сэр, ведь я работаю у вас пятнадцать лет.

– Спасибо, мисс Гримбл, - тихо сказал Кинг.

Он выпил сок, а таблетку швырнул в окно, оставив, однако, оболочку на подносе, чтобы мисс Гримбл подумала, что лекарство пошло по назначению.

В комнате стемнело, и автомат включил освещение.

– Уже вечер, мисс Гримбл, в вы так никуда и не пошли, - сказал Кинг.

– А куда идти? - откликнулась старушка. - Да и не люблю я. - И, помолчав, добавила: - Так же, как и вы.

– Ну, я-то другое дело.

– Совершенно верно. У вас мысли, поэтому вам никто не нужен. А я… Я привыкла одна.

Кинг посмотрел на экран - в обычной своей позе, чуть-чуть подавшись вперед, старушка сидела перед маленьким телевизором, хотя могла бы смотреть свои вечерние программы на большом экране. Но тогда пришлось бы отключить канал Кинга, а она понимала, что нужна ему сейчас.

– А как получилось, что вы остались одна, мисс Гримбл? - спросил Кинг.

– Неужели непонятно, сэр? - ответила старушка, не повернув головы. - Я некрасива.

– Простите, - пробормотал Кинг. - Я сам не знаю, что говорю.

Он хотел сказать мисс Гримбл что-нибудь хорошее, а получилось, что обидел ее. Но сама мисс Гримбл отнеслась к его словам гораздо спокойней.

– Пустяки, - сказала она, верно истолковав молчание Кинга. - Я давно привыкла. И в молодости тоже не роптала. Такой уж выпал мне жребий.

– Но это же несправедливо - лишать человека семьи из-за формы его лица, - возразил Кинг.

– Значит, богу угодно, чтобы люди были красивыми.

– Причем здесь бог! - Кинг начал злиться. - Это все проклятая Природа.

– У каждого свой бог, сэр. У меня всевышний, у вас Природа.

Ничто так не раздражало Кинга в людях, как эта покорность.

– Пусть так, - сказал он. - Всевышний или Природа, все равно. Я говорю о реальной силе, которая довлеет над нами, подчиняя своим прихотям все наши поступки! Это она устроила мир таким, что в нем счастливы лишь те, кто может принести здоровое и полноценное потомство.

– На то воля всевышнего, - отозвалась мисс Гримбл.

– Да что вы заладили одно и то же! - сказал Кинг с досадой. - Человек не должен склонять головы перед кем бы то ни было. Природа превратила Землю в селекционную ферму по выведению высокопродуктивного человеческого скота, и мы покорно шепчем: "На то воля всевышнего!"

Мисс Гримбл повернулась к телекамере и укоризненно покачала головой.

– Грех говорить так о людях, сэр!

– А я не могу иначе! - крикнул Кинг. - Человечество - это стадо баранов, покорно бредущее туда, куда их гонят. Пройдут века, люди распространятся по всей Вселенной, но что изменится? И голод и несправедливости останутся. Потому что так угодно Ее Величеству Природе.

– Сэр, не волнуйтесь, вам вредно, - сказала мисс Гримбл, посмотрев на свой экран. - Я пришлю вам еще одну таблетку.

– К черту! - Кинг вскочил с кресла. - Это позор! Мне не хочется жить, когда вспомню, что отличаюсь от мухи только тем, что благодаря способности мыслить лучше приспособлен к безграничному размножению! Боже, получить такой мыслительный аппарат только для того, чтобы лучше плодиться.

– Я перестала вас понимать, сэр, - заявила на это мисс Гримбл. - Лучше я позвоню в межконтинентальную связь и напомню об Антарктиде.

– Оставьте! - Кинг подошел вплотную к телекамере, как наклоняются к собеседнику, желая втолковать ему то, что он отказывается понять. - Лучше послушайте меня. Вот Рони - гигантский ум, но, в сущности, он та же муха…

– Простите, сэр, - перебила его мисс Гримбл, - но у меня разболелась голова.

Кинг бросил гневный взгляд на экран, он не привык, чтобы с ним обходились столь небрежно, но вместо мисс Гримбл увидел на нем себя. Старушка отключилась, замкнув канал Кинга на его же телекамеру.

– Вот! - саркастически сказал Кинг. - Она не понимает и отключилась. Точно так же отключился Рот, хотя он не экономка, а философ. Природа позаботилась и об этом: как только дело касается запретных тем, люди отключаются автоматически. Хулить человечество - грех, отключись! Не любить свое дитя - грех, отключись! А подчинять свою жизнь воспитанию Будущих производителей, это заслуга?! Надежно устроено, не пробьешь!

В запасе у него оставалось еще много гневных слов, когда на экране он снова увидел удивительно знакомую фигуру в позе гневного оратора.

– Неужели это я? - тихо сказал Кинг.

Фигурка на экране стала обмякать, рука опустилась. Лишь седой хохолок, украшавший его голову, задорно торчал над пустынной поверхностью вместилища мыслей, которым всегда так гордился его обладатель. Прядка волос имела правильные очертания вопросительного знака. Зачем? Для чего? Для чего эта голова с мощным лбом, если порождаемые ею мысли превращаются в жалкие порции звуковой энергии, годные лишь на то, чтобы сотрясать воздух в объеме комнаты? Бесцельная пальба, ненужное громыханье - вот что представляют на деле его гневные проповеди. Но они не стали бы ценнее, если бы даже удалось довести их до слуха людей. Забилось бы чаще хоть одно сердце? Разве раскрылись бы шире хоть чьи-то глаза, и человек увидел бы себя в истинном обличье?

– Нет! - вздохнул Кинг.

"Чего требовать от миллионов изнуренных людей, покорно исполняющих обряд размножения, - думал он, - если даже такие умы, как Рот, чей смысл жизни состоит будто бы в борьбе с Природой за лучшую долю людей, не могут понять, что их война - это игра в солдатики. На самом деле каждый из них нанят Природой и играет ту роль, какую ему назначили. Каждый…"

– Значит и я? - прошептал Кинг. - Неужели я тоже?

Да, с горечью признал он после недолгого размышления, у него тоже была своя роль, которую сыграл блистательно. Природа избрала его, Кинга, на роль гения, которому предстоит совершить великое открытие и вручить его толпе. И он вручил: даровой строительный материал, дешевые дома, в которых люди будут рождаться еще интенсивней, ибо их силы удвоит пища, полученная за счет экономии средств на строительные материалы. Да, он служил Природе так же верно, как служат ей все остальные.

И в отчаянном порыве саморазоблачения Кинг заставил себя признать, что его поза отшельника, не желающего потворствовать Природе в ее глумлении над людьми, - лишь жалкий фарс. И даже то, что он понял и признал это, не может служить ему оправданием. Рабская преданность Природе неотделима от его сознания. На словах предавал Природу анафеме, но как только узнал, что ее селекционной ферме угрожает гибель, засуетился, задрожал. Земля а опасности! Звонить Президенту!

Земля в опасности! А ведь Природа проявила беспечность. Кинг саркастически усмехнулся; стоит ему отключить телевизор, через два часа в Антарктиде нажмут кнопку, и вся эта прекрасно оборудованная ферма превратится в пар! Вон шнур от розетки к телекомбайну, натянуть его и…

Он сделал шаг вперед, взял провод в руку, но тут же отпустил его.

Жалкая игра, ехидство злобствующего ничтожества, он все равно не решится на это, о чем Природа прекрасно знает, иначе бы она не рискнула предоставить ему такой случай.

А случай великолепный. Единственный! Натянуть провод и… И он докажет, что его манифесты и проповеди не были фарсом, что все годы затворничества он терпеливо дожидался случая, готовил себя к нему. Так неужели, получив его, он не сможет совершить этот последний и единственный настоящий поступок, для которого он, может быть, и появился на свет?

Ладонь ощутила легкое тепло, источаемое пластиковой оболочкой провода, и, натягивая его, Кинг подумал, что аппаратура в самом деле работает неисправно, если провод нагрелся…

Он видел свое лицо, теперь занявшее весь экран, потому что стоял вплотную к телекамере. Можно было разглядеть даже капельки пота, выступившие от напряжения на верхней губе, и то, как бьется на виске вздувшаяся жилка. Он успел связать ритм ее сокращений с частотой ударов пульса, глухо отдававших в голову, и вилка выскользнула из розетки и упала на пол. Погас свет - от шнура питался бытовой блок компьютера, управлявший освещением и вентиляцией комнаты. Смолкло жужжание кондиционера, и стало слышно, как в кроне вяза вздыхает ночной ветер.

Когда глаза привыкли к темноте и на стене выделился синий прямоугольник окна, Кинг шевельнулся, сбросив оцепенение. Было так тихо, что его пугал звук собственных шагов. Стараясь производить как можно меньше шума, словно кто-то мог следить за ним, Кинг подтащил свое кресло к окну. Из сада тянуло свежей сыростью, запахом увядшей травы. Робко просверчал ночной кузнечик, ему ответил другой. Потом перед окном пролетел светлячок, вспыхивая и пропадая, как мерцающий в небе спутник.

Кингу показалось, что он плавно поднялся в пространство вместе с креслом и повис на огромной высоте, отделившись от Земли и ее атмосферы. Закрыв глаза, он без труда представил, как медленно вращается под ним огромная планета с континентами и морями. Белое пятно Антарктиды с яркой искоркой на краю… Там командный пункт эксперимента. Уже начался отсчет времени, и люди, вдохновленные близостью свершения, самозабвенно готовят свою погибель.

На затемненной стороне планеты ночь, и люди ложатся в постели, чтобы исполнить главный завет Природы, а там, где в лучах солнца сияют облака, день, и, почувствовав голод, люди идут работать, чтобы добыть славу, хлеб и жилище. По всей земле цветут деревья, колосятся нивы, идут дожди…

Под Кингом вращался земной шар в голубой и зеленой дымке. Лишь один он во всей Вселенной знал, что через час в этой точке безграничного пространства вспыхнет новая звезда.

Но он был не над планетой, а на ней, и сознание, что он разделит гибель вместе со всеми, давало ему силы спокойно размышлять о великом решении, которое принял он. Вот для чего он появился на свет, к чему шел долгие годы сквозь туман сомнений, поисков и отчаяния, он, Томас Кинг, гений или чудовище, этого теперь не узнает никто!

Если б была возможность, он обратился бы ко всем людям, которых презирал и сторонился, которых всегда любил.

– Люди! - сказал бы он. - Я подписал вам приговор. Ибо жить так, как живем мы, человек не должен. Верьте мне: никто из вас не услышит грохота, не почувствует боли. В доли секунды, не успев взмахнуть ресницами, все мы обратимся в звездную пыль, из которой возникли когда-то, из которой появимся вновь где-нибудь в другом месте Вселенной, в другом, лучшем и подлинно человеческом мире. И я верю: так будет!

Капля упала ему на руку. Он поднес ладонь к губам и ощутил вкус солоноватой влаги.

– Да, я верю, - повторил он, - так будет!

В дверь постучали. Он давно ждал этого.

– У меня сломался телевизор, мисс Гримбл, - крикнул он.

– Тогда спуститесь ко мне, - донеслось из-за двери. - Рони ждет вас.

Кинг почувствовал, как по щеке скатывается еще одна капля, оставляя на коже холодящую дорожку. Горло сжал спазм.

– Передайте Рони мой привет, - с трудом выговорил он. - Скажите, я всегда любил его… Как любил всех вас, всех людей на Земле. И всем вам я желаю спокойного сна.

– Значит, вы ложитесь спать и не хотите узнать, чем кончится эксперимент Рони? - спросила мисс Гримбл.

– Я знаю, чем он закончится, - ответил Кинг. - Спите спокойно и вы, мисс Гримбл.

Шаги старушки отдалились от двери и затихли.

"Она повернулась и пошла, в последний раз пробормотав "Упрямый старик!" - подумал Кинг с доброй усмешкой.

Он уже успокоился, но ожидание все же тяготило его, тем более, что со всей аппаратурой он отключил и хронометр, и теперь не знал, сколько осталось до взрыва.

Над садом возник луч портативного прожектора и уперся в вяз. Журналисты стойко несли вахту за оградой. Можно было представить, какое недоумение вызвал у них погасший в окне Кинга свет. Очередное чудачество упрямого старика, наверное, решили они. Он настолько уверен в себе, что даже выключил телевизор и не хочет смотреть, чем закончится эксперимент в Антарктиде.

Кинг встал, нашел на полу провод и на ощупь вставил вилку в гнездо. Вспыхнул яркий свет, в телевизоре послышалось тонкое жужжание - начал прогреваться кинескоп.

Хронометр показал, что до взрыва осталось около часа, но Кинг оценил, что просидел в темноте час и еще минут сорок пять, а хронометр бездействовал, значит, до взрыва осталось минут десять - пятнадцать. Теперь можно было не опасаться, что его побеспокоят. Разговор с Антарктидой снят. Рони на командном пункте замер над красной кнопкой под прозрачным кожухом, который снимут за минуту до взрыва. Потом начнется отсчет секунд, на шестидесятой единице Рони нажмет кнопку и тогда…

Именно для того, чтобы увидеть, что произойдет тогда, и включил Кинг свой телевизор. Уже подведен баланс всей его жизни и уплачено по всем счетам. Душа как бы стерилизована: ни сомнений, ни страха, ни жалости. Единственное, что осталось, - профессиональное любопытство ученого. Смешно, но в последние минуты, оставшиеся до гибели, его занимала пустячная мысль о соотношении скоростей глобальной термоядерной реакции и электромагнитных волн, несущих изображение на континент от берегов Антарктиды. Что случится раньше? Смерть? Или он успеет увидеть на экране пламя взрыва и лишь потом погибнет вместе со всей Землей?

"Тоже ценный эксперимент, - подумал он. - Жаль только, не с кем будет поделиться мыслями о результате".

Из телевизора грохнула торжественная музыка, и на экране появился океан. Телекамера, видимо, была установлена на корабле, изображение создавало подлинную иллюзию качки. Бесконечные гряды волн с потоками пены на хребтах уходили к горизонту. Туда были нацелены телекамеры.

– Внимание! - послышался взволнованный голос диктора. - Работают телестанции всего континента. Сейчас вы видите на своих экранах безжизненную равнину океана. Не пройдет и четверти часа, как над холодными его волнами, освещенными скупым светом антарктического солнца, взойдет новое светило…

То ли диктор был мастером своего дела и его голос обладал магической силой внушения, то ли он сам был возбужден не меньше, чем телезрители, но его волнение передалось даже Кингу.

– Его лучи, - захлебывался диктор, - упав на почву, возделанную гением человеческой мысли, зародят в ней ростки вещества, доселе не существовавшего в природе. Абицелла! Порожденная мирным взрывом укрощенного атома, она положит начало новой эре в истории человечества.

– Какая чепуха! - с грустью сказал Кинг.

– До взрыва осталось несколько минут, - уже деловым тоном сообщил диктор. - А пока посмотрите на человека, гений которого бросил вызов великой Природе.

И Кинг увидел на экране себя. Нет, зря включил он телевизор. Даже в эти считанные минуты, оставшиеся до гибели мира, люди не могут обойтись без пошлостей.

– Вы видите на экране Томаса Кинга, - упивался диктор. - Этот снимок сделан сегодня нашим корреспондентом Гарри Хоганом. До взрыва осталось совсем немного. В эти несколько минут перед вами выступит известный писатель-публицист Поль Рот. Прошу вас, мистер Рот.

Какое-то время Рот молча смотрел в телекамеру, и Кингу показалось, что пристальный взгляд писателя обращен только к нему.

– Сейчас вы видели лицо Томаса Кинга, - начал Рот, - лицо гения.

И Кинг поморщился, испытав разочарование. Он ждал, что в такую минуту Рот скажет нечто более значительное.

– За свою историю человечество смогло родить немного таких людей, продолжал Рот. - Их можно пересчитать по пальцам.

От неловкости за Рота Кинг опустил голову и закрыл глаза ладонью.

– Вы спросите, почему их было так мало? - Рот сделал паузу. - Отвечу: человеку некогда было думать. Лишь единицы из миллиардов путем полного самоотречения, которое нам, обыкновенным людям, казалось уродством, отклонением от нормы, развивали свои мыслительные способности настолько, что смогли бросить вызов самой Природе.

Кинг услышал характерный звук, каким сопровождается глотание, Рот отлил воды из стакана. Он тоже волновался.

– Человеком повелевало одно стремление - выжить. И люди боролись с голодом, время от времени выдвигая из своей среды людей, чьи мысли простирались дальше повседневных забот о куске хлеба. Их усилиями были раскрыты многие тайны Природы. Сегодня мы стоим на пороге события, которое докажет, что отныне нам по плечу еще одно из дел, бывших до того Ее привилегией.

Кинг хотел было сказать что-нибудь язвительное, но, вспомнив, какой нелепой представилась ему два часа назад его привычка спорить с телевизором и расточать проклятия Природе, махнул рукой, решил терпеливо дослушать до конца.

– Растения! Живые растения! - воскликнул Рот. - Природа создала их по своей прихоти. Сегодня человек получит свое растение - Абицеллу. Вдумайтесь в эти слова: из безжизненной, мертвой материи, как когда-то Природа из камня и воды, человек создаст вещество, обладающее свойством живого растения, способностью расти.

– Черт! Странная мысль! - подняв голову, пробормотал Кинг.

– Если пророчество великого Кинга сбудется, - продолжал Рот, - за этой победой последует бесконечная цепь побед.

– Каких? Каких побед! - крикнул Кинг.

– Абицелла даст человеку столько хлеба и жилищ, сколько ему нужно. Голос Рота звенел. - Освобожденный от унизительной заботы о куске хлеба, человеческий ум достигнет невиданных высот…

– Освобожденный от унизительной заботы о куске хлеба, - как эхо повторил Кинг.

– И тогда человек навсегда освободится от власти Природы. И залогом тому станет новое вещество-растение, созданное не богом, не Природой, а человеком.

Выговорив последние слова, Рот перевел дыхание, как будто сбросил с плеч тяжелую ношу. Кинг растерянно смотрел на экран. В его сознании мелькали обрывки фраз: "растение, созданное человеком", "освободившись от голода", "человек освободится из-под власти Природы".

– Что, если Рот прав? - прошептал он. - А я ошибся?

На экране появилось улыбающееся лицо диктора.

– Благодарю вас, мистер Рот, вы высказали поразительную мысль.

Рот снял очки и, улыбнувшись своими близорукими глазами, поклонился зрителям.

– Внимание! Смотрите на экраны! - завопил диктор. - До взрыва осталась минута!

Весь экран заняла бугристая пустыня океана.

– Внимание! Начинаем отсчет времени! До взрыва шестьдесят секунд, пятьдесят девять, пятьдесят восемь…

– Ошибся! - вскрикнул Кинг. - Жалкий тупица, упрямец, маньяк! Что ты натворил! Мисс Гримбл! Мисс Гримбл!

– Что случилось, сэр? - послышался из динамика встревоженный голос.

– Немедленно свяжите меня с Президентом!

– Сорок две, сорок одна, сорок… - считал диктор.

– Но ваша аппаратура повреждена, - сказала мисс Гримбл.

– Скорее! - закричал Кинг. - Иначе все погибло!

– Я попытаюсь, - ответила мисс Гримбл без всякого, впрочем, энтузиазма.

– Речь идет о гибели человечества!

– Бог с вами, сэр! Вы больны!

– Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать… - с неумолимостью метронома считал диктор.

– Я умоляю вас, мисс Гримбл! - прошептал Кинг.

– Девять, восемь, семь… - отдавалось в висках у Кинга.

– Все! - выдохнул он и рухнул в кресло.

С каждой цифрой голос диктора звучал громче и громче.

– Шесть! Пять! Четыре! Три! Две! Одна! Ноль!

Кинг увидел, как вздрогнула на экране мгла над горизонтом, поверхность океана вспучилась и, увидев ослепительно яркое пятна, которое мгновенно расползлось во весь экран, он успел подумать, что изображение долетело сюда быстрее, чем взрыв, но тут раздался громкий хлопок и треск, как от крупной электрической искры, и все погрузилось в темноту.

В пространстве, наполненном звоном и глухими ритмичными ударами, витали обрывки сознания Кинга.

– Значит, это и есть смерть? Тишина… Тьма… Но почему я продолжаю думать? И вот мое тело, одежда, кресло… Пятно окна, проступившее во тьме… Неужели загробный мир существует? В таком случае он не что иное, как инерция сознания. Интересно, как долго она продлится?

Откуда-то донесся шорох, затем громкий стук. Кинг вздрогнул.

– Сэр Томас! - раздался знакомый голос. - Откройте!

– Кто это? - прошептал Кинг. - Мисс Гримбл?

– Да, я. Откройте.

– Значит, мы оба на том свете?

Дух мисс Гримбл рассердился не на шутку.

– Откройте сейчас же, сэр! - потребовала она. - Я принесла вам свечу.

"Какие яркие галлюцинации!" - подумал Кинг и крикнул:

– Нас с вами уже нет! Потому что мы мертвы…

– Не знаю, как вы, сэр, а я уверена, что жива, - ответила мисс Гримбл и в подтверждение своих слов стукнула в дверь. - Откройте!

Галлюцинации становились чересчур реальными. Кинга начали одолевать сомнения. Он попытался встать, ноги исполнили приказание. Еще одно движение - и он наткнулся на что-то твердое и острое. Это был угол телекомбайна. Вытянув перед собой руки, Кинг добрался до двери и распахнул ее. Перед ним со свечкой в руке стояла мисс Гримбл.

– Ой! Что вы делаете, сэр! - вскрикнула она, когда Кинг сунул ладонь в пламя свечи.

Острая боль пронзила его руку. Теперь никаких сомнений в реальности происходящего быть не могло: кожа на пальцах даже подкоптилась.

– Так что же произошло? - скучным голосом, чтобы скрыть замешательство, спросил Кинг.

– Замыкание, - ответила мисс Гримбл.

– Замыкание?

– Да, замыкание.

И мисс Гримбл объяснила, что вследствие неисправности в аппаратуре автомат безопасности отключил освещение. Внизу уже все наладилось, а в комнате Кинга, должно быть, перегорела проводка. Мисс Гримбл говорила с такой уверенностью, как будто всю жизнь она только и делала, что устраняла последствия замыканий.

– Значит, мы живы? - неуверенно спросил Кинг.

– Охота вам дурачить старую женщину! - с досадой сказала мисс Гримбл. Идемте лучше на кухню, там светло.

Кинг ощутил первый толчок радости.

– Значит, Земля цела?

Старушка посмотрела на него с тревогой.

– Здоровы ли вы, сэр?

– Еще как! - Кинг обеими руками взял старушку за плечи. - Милая вы моя, мисс Гримбл! Как я вас люблю!

И, наклонившись, он поцеловал ее в щеку, в сухую старческую щеку с чистой кожей, покрытой пушком, которая была бы так же нежна, как кожа младенца, если бы не сеть изрезавших ее морщинок.

Старушка оцепенела.

– Пожалуй, я вызову врача, - прошептала она, не поднимая головы.

– Кого хотите! Я счастлив! - выкрикнул Кинг. - Идемте! Идемте на вашу кухню, ведь я не был там вечность!

Он взял ее за руку, и они стали спускаться по лестнице.

От многого отвык Кинг за пятнадцать лет своего добровольного затворничества. Ощущая в своей ладони тонкую кисть старушки, он испытал умиление.

"Рука человека! Какой великолепный инструмент, - думал он, время от времени чувствуя, как мисс Гримбл напрягает пальчики, боясь оступиться. Что может быть прекраснее пожатия руки!"

Мисс Гримбл, естественно, ничего не могла знать о состоянии Кинга. Мысли ее вращались вокруг злосчастной неисправности в проводке.

– Как будто это не могло произойти в другой момент! - ворчала она. Едва раздался взрыв, как все погасло. Так и не увидела, получилось у Рони то, чего он хотел, или нет.

– Получилось! - весело ответил Кинг. - Раз мы живы, значит, получилось.

"Да, получилось, но как? - тут же подумал он. - Значит, взрыв был недостаточно мощным, чтобы вызвать термоядерную реакцию в океане? Но почему?"

– А! Какая разница, - сказал он вслух, и мисс Гримбл тревожно покосилась на него. - Главное, что Земля осталась цела, правда!

Они спустились в холл, где светился экран телевизора.

– Смотрите, сэр! - воскликнула мисс Гримбл. - Вас уже вызывает Антарктида.

На экране скучала девушка-связистка. Должно быть, они вошли в зону действия телекамеры, потому что девушка подняла голову и раздраженно сказала:

– Что с вашей аппаратурой? Никак не можем соединиться.

Если б было можно, Кинг расцеловал ее.

– Милая вы моя! У меня случилось маленькое замыкание.

– Прислать техника?

Кинг покачал головой.

– Он уже не нужен. Дело в том…

Но она перебила его:

– Ответьте Антарктиде. Мистер Кауфман ждет уже десять минут.

На экране появился Рони, Рыжая его шевелюра стояла дыбом, как будто ее наэлектризовали, а глаза источали и вовсе сумасшедший блеск.

– Мой мальчик!.. Ты жив? - только и смог выговорить Кинг.

– Не знаю! - Рони рассмеялся. - Я где-то между небом и землей.

"Мы все чуть не очутились там", - едва не сказал Кинг, но спохватился.

– Ну, рассказывай, быстро! Что у вас там произошло?

Улыбка на лице Рони стала еще шире.

– Мы сделали все, как вы сказали, сэр, и взрыв получился аккуратным, как яичко!

– А какой углеводород вы заменили? В или С?

Рони почему-то смутился.

– Ну? - поторопил его Кинг.

– С нами связался Дынин, из Москвы, - посмотрев куда-то вбок, ответил Рони. - И я изменил состав смеси по его инструкции. На вашей карточке было очень нечетко.

– Ах, Дынин! - Кинг ощутил страшную усталость.

– Короче, все в порядке! - голос Рони обрел прежнюю звучность. Корабли прочесывают район взрыва. Как только найдем сгустки, сообщу немедленно.

Видно было, что Рони торопится. Кинг не стал задерживать его.

– Хорошо, малыш! - сказал он. - Вернешься - поговорим обо всем. А пока прощай!

– До встречи, сэр Томас! До встречи!

Лицо Рони растаяло на экране, но Кинг все стоял перед телевизором. От прежнего возбуждения не осталось и следа. Он не мог понять, что с ним происходит. Да, роковую его ошибку исправил другой человек. Земля была спасена от гибели Дыниным. Но ведь Земля осталась цела! Почему же вместо радости он не ощущает ничего, кроме уныния? Не от ревности же к Дынину? С этим мальчишеством покончено много лет назад. К тому же, вряд ли вмешательство Дынина можно поставить ему в заслугу. Оно не было случайным. Это сработал один из предохранителей, которыми Природа надежно защитила этот мир, населенный людьми. Но для чего же существует он, этот надежно защищенный от гибели мир? На этот вопрос Кинг не мог дать ответа.

"Великий ученый, гений которого оплодотворяет науку наших дней, вспомнил он слова диктора из утренней телепередачи. - Оплодотворяю, а ответить на такой простой вопрос не могу!"

– Мистер Кинг! - раздался из телевизора голос девушки. - Вас вызывает Москва.

И прежде чем Кинг успел посетовать, как некстати этот разговор, - Дынин наверняка начнет поздравлять его, а он сможет ответить лишь кислой улыбкой, - на экране появилось лицо русского. Кинг, как мог, постарался оживить собственную физиономию.

Лицо Дынина скорее можно было назвать мрачным.

– Господин Кинг! - начал Дынин. - От имени и по поручению Академии наук передаю вам наши горячие поздравления и благодарность за все, что сделали вы для человечества.

– Ах, - устало отмахнулся Кинг. - Это я должен благодарить вас, что связались с Рони.

Дынин тут же убавил торжественности.

– Я знал, что вы и без меня сделаете все, как нужно, - как бы извиняясь, сказал он. - Но такова натура; решил перестраховаться.

Он сказал это с такой подкупающей искренностью, что Кингу вдруг захотелось открыться ему во всем.

– Если б вы знали, чего я хотел… - начал он, но Дынин перебил.

– Мы знаем. - В его голосе зазвучали суровые нотки. - Об этом прекрасно сказал ваш писатель Поль Рот.

И Кинг, замерший было от того, что в голосе Дынина ему послышалось осуждение, облегченно вздохнул. Нет, никак не мог привыкнуть он к манере этого русского говорить так, как будто они находятся на заседании Генеральной Ассамблеи ООН.

– Я запомню слова Рота навсегда, - продолжал Дынин. - Освобожденное от унизительной заботы о куске хлеба, человечество достигнет невиданных высот развития и навсегда освободится от капризных прихотей природы.

– И вы верите в это? - спросил Кинг. - Не боитесь, что оно зажиреет?

– Эта уверенность основана на примере моей страны, - ответил Дынин.

– Ваша страна освободилась от голода?

– Да.

– И вы продолжаете идти вперед? Или топчетесь на месте?

– Идем, господин Кинг, идем, - улыбнувшись, ответил Дынин.

– Что же движет вами?

– Ведь еще столько не сделано.

Каким-то образом они поменялись ролями. Теперь серьезным стал Кинг, а Дынина, казалось, смешили вопросы, которые он ему задавал.

– Я слишком долго сидел взаперти, - сказал Кинг.

Дынин обрадовался:

– Приезжайте к нам! Конечно! Господин Кинг! Вы все увидите собственными глазами.

И так заботливо прозвучали его слова, что Кинг растрогался.

– Спасибо! - с чувством сказал он. - Спасибо за все.

И только после того как они распрощались и экран погас, Кинг вспомнил, что главный вопрос так и не задал.

Из кухни вышла мисс Гримбл.

– Будете завтракать, сэр? - спросила она. - Или ляжете спать?

– Завтракать? - переспросил Кинг, уставившись на ее белый крахмальный фартук. - Да, завтракать, спать, обедать, делать все, что полагается человеку. Но вы ответьте, скажите мне, для чего существует, он, человек?

Мисс Гримбл пожала плечами. Началось утро, а с ним - и чудачества старика.

– За всех не отвечу, а что касается меня, то я живу, чтобы жить.

– А для чего жить? Может быть, это зря?

– Нет, не зря! Не зря, раз мы появились на свет.

– Да я не о нас с вами! - сказал Кинг с досадой. - Я о всем человечестве. Для чего оно?

Мисс Гримбл смерила его взглядом - заросшие щетиной щеки, покрасневшие от бессонницы глаза, пузыри на коленях, там, где вытянулись брюки…

– Так будете пить кофе или сперва приведете себя в порядок?

– Пойду к себе, - ответил Кинг.

Еще вчера он взлетел бы по лестнице одним махом, а теперь поднимался тяжело, опираясь на перила. Груз неразрешенного вопроса сгибал его.

Распахнул дверь в свою комнату, на него повеяло затхлым запахом табачного дыма. Кондиционер не работал, а раскрытого окна было недостаточно, чтобы очистить прокуренное за ночь помещение. Переступая через груды книг, он пробрался к окну.

Вот-вот должно было встать солнце. Серый отсвет лежал на земле, а в небе уже алели легкие перья облаков.

Вздохнул под ветром старый вяз, а ветер полетел дальше шуршать листвой и волновать нивы. И тут прозвенела над садом та же незамысловатая птичья трель, которая взволновала Кинга прошлым утром.

А может быть, это и есть то вчерашнее утро, и все случившееся за эти двадцать четыре часа молниеносно пронеслось в его воображении? Ведь у него некоторая эйфория, как объявил "Эскулап". И сейчас он еще раз услышит птичку и пожелает спросить о ней у Нокса, но передумает и после завтрака усядется в кресло с томом Брэма в руках. А потом включит телевизор. И в комнату ворвется Хоган. А Дынин взволнует его результатами своих исследований. И все начнется сначала? Но телевизор можно не включать, тем более что он испорчен… Значит, снова покой на долгие годы?

– Нет, - сказал Кинг, - не будет покоя, пока не найду ответа на этот проклятый вопрос.

За кустами произошло движение, и на лужайку перед домом вышел Нокс. Привычно оглянулся на окна второго этажа, как бы не попасть на глаза хозяину, и встретился взглядом с Кингом. От испуга Нокс едва не выронил косу.

– Нокс! Почему вы сторонитесь меня? - спросил Кинг сверху.

Лицо садовника отразило крайнюю степень растерянности.

– Вы сами не велели попадаться вам на глаза, сэр, - пролепетал он.

– Забудьте об этом, - сказал Кинг устало. - Давайте станем друзьями.

– Эх! - Нокс в восторге взмахнул косой, словно единым махом захотел выкосить всю лужайку. - Я ни о чем не мечтал так, как об этом, сэр!

"Еще одно открытие, - подумал Кинг. - А я почему-то считал, что его удерживают здесь деньги…"

– Скажите, Нокс, - спросил он, - что это за птичка каждое утро поет под окнами?

– Какая? Вот эта: тин-тирли-лю-ли-тинь?

– Да, да: лю-ли-тинь…

– Это малиновка, сэр.

– Малиновка! - повторил Кинг. - Какое слово!

– Я столько могу рассказать о птицах, сэр! - загорелся Нокс. - И о деревьях, и о том, как трава растет…

– Обязательно, - сказал Кинг, - обязательно.

Наверное, от бессонницы у него закружилась голова, земля вдруг качнулась перед ним, как поворачивается морской горизонт, когда корабль валит качка, и снова возникло то ночное ощущение, будто он парит в пространстве, а земной шар с океанами, горами и равнинами медленно вращается далеко внизу.

– Я пойду косить дальше? - донесся снизу голос Нокса.

– Идите, Нокс, идите, - ответил Кинг машинально, а сам все не мог оторваться от почти сказочного видения; в черном пространстве вращается бело-голубой хрустальный шар с ювелирным узором континентов и морских побережий, шар, густо населенный людьми.

Сколько времени потребовалось, чтобы создать это? И еще человека, с руками и с головой? Нет, наверняка есть цель, ради которой во Вселенной появился человек. И гигантская эта работа была проделана не зря.

 

ГЕОРГИЙ ШАХ. И ДЕРЕВЬЯ, КАК ВСАДНИКИ…

Сойерс давал те ответы, на какие, видимо, рассчитывал Воронихин.

Да, Вилли Сойерс - тот самый космонавигатор, пропавший без вести вместе с другими 84 членами экипажа "Крошки", - это мой отец. Профессия у нас наследственная, передается из поколения в поколение. И сын мой поддержал традицию, в прошлом году закончил стажировку, получил первое самостоятельное задание. Сейчас пока работает на малых линиях в пределах Солнечной системы.

Что я могу сказать о "Крошке"? В сущности, ничего такого, чего бы не знала широкая публика. Этот космический гигант, который наградили таким ласковым прозвищем, был сконструирован на славу. Не верю в его гибель. Когда-нибудь мы о нем услышим. Может быть, не мы, а те, кто будет после нас.

Да, мне 46. Нет, начинал я не с пассажирских, пришлось водить грузовые титропланы. Знаете, эти лягушки с раздутым брюхом, их теперь уже не встретишь на трассах, уступили место шкафам. Сколько налетано? Честное слово, не считал. Где-то около триллиона. Жена? Да… Еще дети? Нет… Дом? Везде понемногу, чаще на Марсе.

Они сидели на открытой веранде столичной гостиницы "Мираж", на 300-м этаже. Гостиница была новенькая, несколько вычурной и сумбурной, на взгляд Сойерса, архитектуры. Нельзя не отдать должного технической стороне дела обслуживание безупречное, такого не найдешь ни на одной другой планете. Любое желание, даже не высказанное вслух, удовлетворяется моментально. Эти забавные, неуклюжие на вид роботы новейшей конструкции ухитряются почти не показываться на глаза, работают ловко и бесшумно, ненавязчивы, почтительны без противного подобострастия, словом, очень милы. Непонятно только, зачем надо было придавать им такую нелепую наружность. Видимо, дань современной эстетике. Потуги на оригинальность.

– Эй, робби, еще два кофе.

Сойерса с самого начала не покидало ощущение, что визит Воронихина обернется неожиданностью. Утром, когда журналист позвонил к нему в номер и предложил встретиться, он был озадачен. Приятно, конечно, что в первый же день твоего появления в столице тобой интересуется не какой-нибудь начинающий репортер, а обозреватель со вселенским именем, с необыкновенным даром угадывать значительные общественные проблемы задолго до того, как они заявят о себе во весь голос, человек, каждое слово которого ловится как откровение. Но зачем, спрашивается, ему понадобилась моя скромная персона? Не для того ведь, чтобы сочинить очерк об одном из рядовых трудяг космоса или о благородной семейной традиции. Впрочем, почему бы и нет? В конце концов, не такой уж я рядовой.

Сойерс попытался встретиться взглядом со своим собеседником, но тот следил за ловкими движениями белки, карабкавшейся по стволу молодой, изящно изогнутой лиственницы. Веранда была превращена в лесной участок с маленькими лужайками для отдыха и деловых встреч. После кратковременного увлечения закрытыми интерьерами с постоянно меняющимся зрительным фоном, который создавал иллюзию движения, архитекторы вернулись к моде XXXII столетия, когда господствовал лозунг "Назад, к природе".

Сойерс выждал, пока белка скрылась в листве, и сказал с оттенком вызова:

– Почему вы не спрашиваете о моем хобби? Этим, кажется, принято заканчивать интервью с интересными людьми.

Воронихин улыбнулся.

– Я слышал о вашем увлечении, вы пишете исторические повести. Слышал не то слово, я их читал.

– Но это невозможно! Они были изданы ничтожным тиражом на Марсе и не удостоились упоминания даже в местной печати, не говоря уж о межпланетных изданиях.

– Чистая случайность. Кто-то приобрел вашу книжку, чтобы скоротать время в ракетоплане, и оставил в гостиничном номере, который достался мне. Кстати, это у вас единственная?

– Честно сказать, я до сих пор колеблюсь, стоит ли продолжать? - Сойерс виновато улыбнулся. - Я ведь сознаю, что…

– Ваши повести не относятся к числу литературных шедевров, это верно. Вы неумело выписываете характеры и еще хуже мотивируете действие. Зато в них бездна настоящего историзма. У вас способность угадывать детали, которые помогают зримо представить дух эпохи. От меблировки, утвари, одежды до лексикона и манеры рассуждать.

Воронихин сжал виски ладонями, вспоминая. Когда Сойерс пытался было заговорить, остановил его взглядом.

– Вы слышали что-нибудь о "Безмолвии красного утра"? Нет? Я так и думал. О ней знают лишь немногие специалисты. Эта иллюстрированная книжонка с пышным названием содержит самое точное описание быта и нравов конца второго - начала третьего тысячелетия, то есть как раз того периода, который вы описываете в своем "Начале начал". И вы ухитрились почти дословно воспроизвести такие сочные подробности, что я просто дивился.

Сойерс был польщен и одновременно чуточку задет.

– Надеюсь, - сказал он, - вы не думаете, что я заимствовал эти подробности у древних авторов и позволил себе обойтись без ссылок?

– К сожалению, нет, - возразил Воронихин, - вы сумели их угадать. И знаете, почему я в этом убежден? Потому что рядом с достоверными деталями у вас встречаются дикие ошибки. Да вот пример. Ваш герой пользуется электрической бритвой. Это в двадцать первом-то веке, когда успели забыть о таких неуклюжих приборах и научились начисто снимать щетину прикосновением ароматической губки.

– Непростительная оплошность, - признался Сойерс. - Результат спешки. Знаете, мне ведь приходится заниматься литературными опытами в "окнах" между полетами.

– Ладно, не оправдывайтесь. Разговор сейчас не об этом.

Наконец-то, подумал Сойерс, но собеседник молчал, видимо, обдумывая, как подступиться к делу. Сколько ему может быть лет? Кажется, еще в школе зачитывался его очерками, он уже тогда был знаменит. Кстати, почему он так странно выразился: "К сожалению"? Словно хотел сказать, что предпочтительней заимствовать, чем угадывать. Вот уж, право, нелепая мысль.

– Именно это я и хотел сказать. - Воронихин поднялся, обошел столик, подтянул к себе свободное кресло и придвинул его вплотную к Сойерсу.

– Пусть вас не смущает моя проницательность. У меня нет с собой мыслеулавливателя. Честно сказать, вообще не люблю прибегать к этому аппарату. Так вот, я действительно думаю, что в исторической романистике плагиат лучше изобретательства, даже если оно удачно и опирается на изощренную интуицию. Почему я так думаю вопреки, казалось бы, очевидным нравственным постулатам, вы поймете позднее. Скажите, Сойерс, что вы читали из Брокта?

– Все. Решительно все. Не пропустил ни строчки. Тридцатитомное академическое издание плюс отдельные вещи, изданные вслед. Вот вы сделали мне комплимент, но я ведь не более чем жалкий его подражатель. Что меня больше всего поражает в его таланте, так это эффект присутствия. Наш современник, человек четвертого тысячелетия, он описывает события любой исторической эпохи с такой поразительной достоверностью, будто сам в них участвовал. Этот волшебник заставляет поверить в возможность ясновидения.

– Что вы больше всего у него любите? - спросил Воронихин.

– Трудный вопрос. Пожалуй, "Хаджи-Мурат", "Фиеста", "Шагреневая кожа", из пьес - "Кориолан", "Лиса и виноград". Из поэм - "Торжество Сида", "Мцыри", а впрочем, и все остальное.

Воронихин кивнул:

– Я тоже испытал это чувство восторга. Да так, вероятно, думают все. На протяжении последних двадцати лет опросы общественного мнения неизменно завершались единодушным провозглашением Брокта самым великим писателем современности. Вчера он умер, - добавил Воронихин без перехода.

– Не может быть! - воскликнул Сойерс. - Какая потеря!

– Да. Он был очень стар и к тому же вел нездоровый образ жизни. Дни и ночи проводил за чтением старинных книг, копался в микротеках, пренебрегал правилами физиологической и умственной гигиены. Странно, что его хилый организм так долго выдерживал подобные перегрузки. Но всему приходит конец.

– Какая потеря! - повторил Сойерс.

– Да, но потеря восполнимая, - возразил Воронихин. - Нет, нет, не перебивайте, выслушайте меня до конца. Около года назад я связался с Броктом по видео и попросил согласия на встречу. Он несколько помялся, сказал, что не любит отвлекаться от своих занятий и к тому же не нуждается в очередной хвалебной оде, но я заверил, что речь идет не об этом, у меня к нему весьма важное дело. В конце концов Брокт уступил.

Мы встретились на другой день, для чего мне пришлось проделать довольно утомительное путешествие. Он живет, прошу прощения, жил в одном из тех уединенных местечек в горной местности, которые служат приютом для поэтов и влюбленных, желающих хоть на время отключиться от мирской суеты. Приходилось ли вам бывать в Одиноком?

– Нет, никогда, - ответил Сойерс, - хотя я слышал о нем немало, и даже как-то врач рекомендовал мне провести свой отпуск именно там.

– Это очаровательный поселок, - продолжал Воронихин, - вернее даже, рассеянная в горах цепь вилл, предназначенных для уединения, насколько оно вообще возможно. Район закрыт для полетов, туда нельзя добраться и на мобилях. Единственный способ - двадцатикилометровая прогулка, а если вы немощны, то вас снабдят древней колесницей, запряженной парой лошадок.

Меня встретила милая старушка, его жена, угостила чаем, заставив попробовать пироги домашнего изготовления, - как видите, не все в этом мире доверяется механизмам. Когда я стал выказывать признаки нетерпения, она сообщила, что Брокт ждет меня в кабинете. Я не стал спрашивать, почему меня не провели к нему сразу. Видимо, супруга Брокта не разделяла стремления своего мужа к одиночеству и рада была даже обществу случайного посетителя.

Брокт встал из-за широченного стола, заваленного кипой бумаг, небрежно протянул мне руку и вместо приветствия сказал:

"Могу уделить вам не больше получаса, мое время слишком ценно. - Потом, заметив гримасу неодобрения и укора на лице жены, добавил: - Это не от чванства, поверьте, у меня действительно остался слишком малый срок, чтобы тратить его попусту". И взглядом дал понять жене, что ее присутствие не обязательно.

"Я собираюсь задать вам всего один вопрос", - сказал я.

"Спрашивайте".

"Почему вы опубликовали под своим именем поэму, принадлежащую перу Сергея Есенина?"

Эффект был совсем не тем, какого я ожидал. Никаких признаков удивления, или страха, или гнева. Ничего похожего на то, что должен испытывать вор, пойманный с поличным. Секунду он пристально глядел мне в глаза, потом отошел к окну и, обернувшись ко мне спиной, уставился на уходящую вдаль череду зеленых холмов. Он был очень высок и худ, с узкими плечами, шеи почти не было видно, и голова, казалось, росла прямо из туловища. Брокт явно не принадлежал к образцам человеческой расы на высшей ступени ее развития. Я терпеливо ждал, твердо решив не раскрывать рта, пока не дождусь ответа.

– Я ничего не понимаю, - сказал Сойерс. - Какая-то литературная кража в наше время… Сплошная несуразица.

– Я просил вас не перебивать, Сойерс, - сказал Воронихин, - я постараюсь быть кратким.

– Нет, нет, продолжайте, мне некуда спешить.

– Потом Брокт сказал, не оборачиваясь: "У вас есть доказательства?"

Я был готов к этому вопросу. "Нет, но при желании их нетрудно найти, и вам это известно лучше, чем мне".

"Да, вы правы, - сказал он. - Что ж, когда-нибудь это должно было случиться. Странно, что так поздно. Я был готов к этому с самого начала. Он отошел от окна, повернулся ко мне лицом и спросил: - Вы намерены, разумеется, предать свое открытие гласности?" - Слово "открытие" Брокт произнес с подчеркнутой иронией.

"Не знаю, - ответил я. - Прежде всего хотелось бы знать мотивы".

"Ах да, мотивы. Естественно. Вы имеете на это право. Садитесь. - Он указал мне на овальное кресло, а сам прошел к своему месту за письменным столом, сел, выставил вперед костлявые локти и уперся пальцами в виски. Я, Николай Брокт, - сказал он торжественно, будто пародируя официальные заявления на межпланетных конгрессах, - опубликовал за свою жизнь сорок четыре выдающихся литературных произведения. И все они не мои. В старину это называли плагиатом - изысканное наименование для литературного воровства. Сейчас вы узнаете, почему я это сделал. Кстати, не хотите ли записать м