Тайна наглой сороки

Биргер Алексей

 

Алексей Биргер

 

Тайна наглой сороки

 

Приключения в стране озер – 8

Художник В. Фекляев

«Издательство Астрель»

ООО «Издательство АСТ», 2000

(Твой детектив).

Жители Города потрясены дерзким ограблением ювелирного магазина. Братья Болдины неожиданно становятся обладателями важной улики и начинают расследование.

 

Глава 1

 

БРЮС РАЗБУШЕВАЛСЯ

— Нет, ты только погляди! — возмутился Ванька, едва мы в полвосьмого утра вышли с ранцами на крыльцо. — Брюс совсем охамел!

Насколько мой младший братец — девятилетний «экземплярчик» — сам бывал упертым, упрямым и несносным, настолько же он не терпел этих качеств в других. Например, в Брюсе, который...

Но тут, наверно, надо вообще рассказать, кто такой Брюс и откуда он у нас взялся. То есть вернуться в середину мая — на четыре месяца назад от того сентябрьского дня, с которого я начал свой рассказ.

Мы тогда доживали последние дни в нашем «государственном» доме в заповеднике. Как я рассказывал в прошлых историях, мой отец, главный начальник крупнейшего заповедника на всем северо-западе России (главный егерь, главный смотритель, начальник научно-исследовательской биостанции при заповеднике, и еще много официальных названий его должностей у отца имеется), много лет назад, при вступлении в должность, получил в полное распоряжение один из «гостевых» (еще их называют «охотничьими») комплексов заповедника. Эти комплексы для знатных гостей и приезжих биологов состоят из симпатичного жилого дома, баньки, гаража (даже двух гаражей — летнего в виде навеса на четырех столбах и зимнего в виде маленького домика с большими, во всю переднюю стену, воротами вместо входной двери), — словом, есть в них все нужное. И мама туда приехала к отцу, и там они поженились, и мы там выросли, но всю жизнь родители (да и мы тоже) мечтали о собственном доме.

И вот в начале года нам подфартило: отцу предложили буквально за копейки взять великолепный дом на острове Соленый Скит. Этот остров на озере (наш край — это цепь соединенных реками и каналами озер, входящих в систему Волго-Балта) находится как раз на границе между юго-восточной стороной заповедника, Городом с его предместьями, в числе которых и находящиеся на острове деревеньки, и большой судоходной водой, где правила заповедника уже не действуют и где можно ловить рыбу в любое время года. Дом этот — колоссальный, весь покрытый чудесной деревянной резьбой. Построен он в середине девятнадцатого века из огромных бревен, но его необъятные подвалы и фундамент высотой в человеческий рост (так что, наверно, правильней было бы назвать его не фундаментом, а цокольным этажом, тем более что и окошки в нем имеются почти у самой земли), возведенные из камня, были созданы еще в восемнадцатом веке, а то и раньше. Просто богатый мельник поставил свой новый дом на развалинах старинной усадьбы, больше похожей на крепость... Ну, об этом я рассказывал в «Тайне знатных картежников». В общем, отец оформил купчую на дом и участок еще в конце января, а в марте, по последнему крепкому льду, перегнал туда несколько грузовиков стройматериалов и занялся ремонтом. Дом был в довольно запущенном виде. В былые годы у нас бывало полным-полно туристских групп на автобусах, ведь наши места и красочные, и живописные, и исторические, и всякое такое, и в доме сделали что-то вроде гостиницы или пансионата, чтобы устраивать там автобусных туристов на ночлег. Их перевозили на остров на пароходике типа паромчика — местные жители называют его «трамвайчиком», потому что он ходит как трамвай туда-сюда, — давали еще полдня погулять по грибным и брусничным местам острова в можжевеловом подлеске, и им все это безумно нравилось. А последние несколько лет, когда автобусный туризм из-за кризиса пошел на спад, дом простоял необитаемым. Так что работы там предстояло много, чтобы превратить его в уютное обиталище для небольшой семьи.

Словом, отец занимался ремонтом, а мы переехали в наш дом лишь во второй половине июня, когда был практически готов первый этаж. Поэтому и с Брюсом мы познакомились еще в заповеднике. Нет, так тоже говорить неправильно. Ведь если б нас уже не было в заповеднике, мы бы с ним вообще не познакомились.

Пожалуй, надо сказать так: из-за того, что мы еще жили в заповеднике, нам повстречался Брюс.

Брюса обнаружил еще один член нашей семьи — «кавказец» Топа, или полностью Генерал Топтыгин, великолепный сторож и волкодав, и вообще, такой разумный пес, каких поискать. Мне думается, это лесная жизнь учила его уму-разуму, потому что идиотам в лесу не место. Ну а от природы он был талантлив. На рожон он зря никогда не лез, но мог постоять и за себя, и за нас.

Мы возвращались с прогулки в одну из деревень за заповедником. Даже не помню, что нам там было надо... Ах да, местный пасечник прислал нам в подарок банку меда, и отец отправил нас отнести ему лосиные рога, о которых этот пасечник давно мечтал. Вот на обратном пути, за деревней и шоссе, на самой опушке леса, Топа и рванул в кусты и начал там яростно копошиться и гавкать.

Мы с Ванькой сунулись посмотреть, в чем дело, и увидели, что Топа пытается продраться к малюсенькому комочку, застрявшему в самой гуще кустов. Мы отозвали Топу и вытащили комочек — это оказался птенец, темный и взъерошенный, еще не умеющий ни летать, ни толком ходить. Он только орать мог — и, когда он раскрывал клюв и заходился в крике, его ярко-алый рот казался больше его самого.

Мы решили взять птенца с собой — он явно выпал из гнезда и был еще таким маленьким, что, оставь мы его, не прожил бы и нескольких часов.

— Темный и оручий, — сказал Ванька. — Ты знаешь, по-моему, это настоящий ворон. А ведь ворона можно научить говорить!

Он нес птенца, я вел Топу на поводке. Хоть Топа, увидев, что мы подобрали это странное существо, и утратил к нему всякий интерес, но мало ли что могло прийти ему в голову... Птенец орал надрывно и беспрерывно.

— Есть хочет, — прокомментировал Ванька, и я кивнул в знак согласия. Ванька дал птенцу палец, птенец попробовал этот палец заглотать, но у него ничего не получалось.

Когда мы вернулись, отец был еще дома.

— Папа, мама, смотрите, кого мы нашли! — закричали мы.

Отец взял птенца и внимательно его осмотрел.

— Вроде здоров, — сказал он. — Посмотрим. Хотите его выкормить? Валяйте, действуйте. Только будьте готовы к тому, что он может умереть.

— Он не умрет! — твердо сказал Ванька. — Вон какой он крикун!

— Есть хочет, — кивнул отец. — Попробуйте для начала дать ему хлебного мякиша, размоченного в молоке. Только, пожалуй, мне сперва придется самому показать вам, как это делается. В таком возрасте они еще не умеют есть самостоятельно, и мама-сорока кладет пищу им поглубже в рот, чтобы им оставалось только проглотить одним движением...

— Сорока?! — изумились мы с Ванькой. — Разве это не ворон?

— Самая натуральная сорока. Эх вы, знатоки природы! — рассмеялся отец.

— А где же длинный хвост? Где красивые белые бока и грудь, сине-зеленый отлив и прочее? — стал допытываться Ванька.

— Все появится и проявится, — ответил отец. — Вот увидите. Если, конечно, еще раз повторяю, он выживет. Очень часто из гнезда выпихивают нежизнеспособных птенцов, слабых и больных, чтобы здоровые и крепкие лучше питались и лучше росли. Естественный отбор в природе, жестокий, но необходимый...

— Мне кажется, он не слабый, а как раз наоборот, слишком бойкий, — задумчиво заметил я. — Вон как вертится...

— Что ж, возможно, он выпал из гнезда из-за лишнего любопытства, — сказал отец. — Что называется, расхорохорился не по возрасту... Но давайте для начала покажу вам, как его кормить, а потом подумаем, что делать с ним дальше.

— Одно могу сказать: если он будет долго так орать, я этого не вынесу! — вмешалась в разговор мама.

— Надеюсь, сейчас он на какое-то время утихомирится, — улыбнулся отец.

Он размочил в блюдечке с молоком немножко хлебного мякиша, сделав почти жидкую тюрю и подхватив комочек этой тюри на палец, ловко просунул прямо в глотку птенцу. Птенец на секунду притих, потом заверещал опять.

— В таком возрасте они еще не могут сами переварить пищу, — объяснял отец. — И мама как бы срыгивает им в глотку полупереваренную смесь. Пусть сегодня поживет на хлебе с молоком, а завтра можно попробовать добавлять ему в тюрю мясной фарш... Вот, видите? Я стараюсь засунуть ему корм как можно глубже и при этом попасть над языком, как бы в нижнюю ложбинку языка. Если корм попадет под язык, он его просто не удержит в клюве и потеряет. Кормить его надо понемногу, но часто...

Когда птенец немного притих, мы устроили его в большом картонном ящике, куда накидали рваных газет и мелких веточек. Птенец тут же начал обследовать ящик, тыча во все клювом, передвигаясь на два шага, валясь набок и собираясь с силами для нового рывка. Больше двух шагов зараз ему сделать не удавалось. О том, чтобы пролететь хоть десять сантиметров, и речи не было. Его крохотные крылышки беспомощно били воздух и даже не помогали ему держать равновесие.

При этом он вел себя довольно бесшабашно, и было видно, что любопытство берет в нем верх над всеми прочими чувствами. Обследовав ящик, он опять заголосил, получил очередную порцию корма, отполз в угол и начал клевать обрывок газеты, пытаясь понять, что это такое.

— Интересно, это он или она? — осведомился Ванька.

— А ты как думаешь? — спросил отец.

— По-моему, он. Вон какой бойкий. И ничего не боится и будто все время ухмыляется, даже когда орет... Я бы назвал его Брюсом, — подытожил мой братец.

— Почему? — спросила мама.

— Потому что он на Брюса Уиллиса похож, — объяснил Ванька. — Такой же оторва, как Брюс Уиллис в «Пятом элементе» и «Крепком орешке». На все ему начхать, хохмит и хамит и готов в любую заварушку сунуться. Ну да, улыбочка у него похожа...

Насчет «улыбочки» Ванька хватанул. Никто из нас не мог уловить сходства между орущей алой пастью и беспечно-победоносной улыбочкой голливудской кинозвезды.

— Гм... — пробормотал я. — Мне-то подумалось, что ты имел в виду Брюса Ли.

— А я-то, по простоте душевной, решил, что имеется в виду Брюс, сподвижник Петра Первого, — рассмеялся отец. — Тот, которому тоже все было нипочем и за которым даже водилась слава колдуна.

— Ну и это тоже подходит, — великодушно согласился мой братец. — Главное, что имя в самую точку. Какого Брюса ни возьми — он на всех получается похож. Так что можно считать его названным в честь всех Брюсов разом.

Брюс опорожнил желудок и опять заорал. Отец взял его в руки и внимательно осмотрел.

— Да, похоже, и впрямь парень. Но пусть подрастет немного, тут пока и разглядывать нечего.

И вот так Брюс поселился у нас. Рос он как на дрожжах и впрямь еще тем подарочком: любопытным до безумия, бойким, наглым, ершистым... Иногда нам казалось, что он и в грош нас не ставит. К моменту переезда на остров он уже научился довольно пристойно бегать и мог носиться за нами по всему дому, требуя жрать. Лапы у него были слишком тонкие и длинные по сравнению с телом, и, когда он, случалось, заходился в таком крике, что забывал следить за своими движениями, то летел кувырком через голову, а потом возмущенно отряхивался.

На остров мы перевезли его в том же ящике, который был отведен ему под «гнездо». И уже на острове он научился выпрыгивать из ящика и выбираться на улицу или вспархивать на спинку стула и сидеть там как на жердочке. Поскольку при этом он периодически опорожнял желудок, мама решительно потребовала, чтобы мы это пресекли. Мы сделали ему жердочку, одним концом укрепленную на верхней ступеньке крыльца, метрах в двух над землей. Он взбирался на нее, усаживался нахохлившись, иногда срывался. Тогда, пробежав по земле мимо собачьей конуры и вскарабкавшись по всем ступенькам, он устраивался на прежнее место. Скоро он научился планировать и теперь слетал с жердочки не случайно, а вполне целенаправленно, учась летать.

И при каждом удобном случае он старался проникнуть в дом. В основном для того, чтобы нагадить в родительскую постель — почему-то она нравилась ему больше всего. Как-то мама шуганула его веником, и он, сломя голову выкатившись на крыльцо, забрался на самый кончик своей жердочки и уселся там с обиженным и оскорбленным видом. Иногда он поднимал голову и созерцал поле и берег озера — созерцал с какой-то меланхолической мстительностью, будто хотел сказать: «Вот уйду от вас сейчас навсегда — будете знать!» Он был так похож на Ваньку, когда мой братец, надувшись на всех нас, усаживается на крыльцо, подперев подбородок кулаками, и думает о «пустоте и бессмысленности жизни», как его поддразнивает отец, что мы расхохотались.

К тому времени он уже начал превращаться в настоящую красивую сороку, и младенческий ор все больше сменялся взрослым стрекотом. У него проявились белоснежные бока, аккуратная белоснежная кофточка, хвост вытянулся и стал зеленым, отливающим почти радужной синевой. Он продолжал бегать за нами, требуя, чтобы его кормили, но, как мы несколько раз убедились, он теперь вполне мог клевать и сам. Как-то, когда он воображал, будто никто его не видит, он увлеченно клевал остатки супа из собачьей миски, а Топа, высунув из конуры голову и передние лапы, лежал и спокойно взирал на это безобразие.

Потом он стал исчезать.

— Летать учится, — говорил отец. — Скоро совсем улетит.

Но все оказалось не так просто. Однажды мы увидели, как он драпает, возвращаясь откуда-то, из последних сил вспархивая над землей. Вслед за ним через забор прыгнула кошка, предвкушающая неплохой обед. С диким стрекотом Брюс юркнул в конуру, а перед кошкой вдруг возник вылезший Топа. Кошка жалобно мяукнула и присела на задние лапы, а из глубин конуры послышался торжествующий стрекот Брюса — еще того стервеца! Топа рявкнул, и кошку как ветром сдуло.

Мы так поняли, что Брюс проделывает эту хохму не в первый раз.

С тех пор, если мы не могли его нигде найти, мы заглядывали в конуру. Брюс сидел там, спрятавшись за Топой, посверкивал из угла своими глазками. Нас поражало, что Топа не только не трогает Брюса, но даже как бы покровительствует ему. Конечно, Топа знал, что Брюс — часть домашнего уклада, а ничего домашнего трогать нельзя, но ведь он ни разу не сделал даже попытки легонько хлопнуть Брюса лапой, когда тот слишком надоедал. А ведь и самым легким движением лапы Топа мог превратить Брюса в лепешку. Наверно, Топе тоже нравились эти игры с кошками.

Порой Брюс любил сидеть на крыше конуры, по-своему ее украшая. Топа и к этому относился спокойно.

А потом он совсем улетел. В августе и в начале сентября, когда мы пошли в школу, мы видели его раза два или три. Он проносился над нашим домом, пронзительно стрекоча. По всей видимости, что-то непотребное, типа того, что, мол, вы, идиоты, там, внизу, если вы меня считали таким же идиотом и ждали, что я за какие-то жалкие тюри с мясным фаршем буду вам благодарен, то фигушки! У вас своя жизнь, у меня — своя, и я вас презираю!

— Улетел без спасибо, без до свидания. Настоящий хам! — посмеивалась мама. — Но оно и к лучшему! Ведь это ж ужас что такое было! Я до сих пор нахожу в дальних углах дома места, которые он основательно загадил, когда «удалялся от мира». И вообще, без его вечного крика «жрать хочу» жить намного легче и приятней...

Потом мы как-то встретили Брюса на пристани. Не на островной пристани, я хочу сказать, а на городской, когда мы уже переправились на школьном пароходике. Он порхал там с сорокой поменьше. То ли дамой сердца, то ли приятелем потщедушнее. Для сороки наш Брюс был крупным и сильным.

И вот теперь он опять появился возле конуры! Топа лежал, положив голову на лапы, а Брюс прыгал перед ним, по краешку миски, и клевал остатки каши. Он умудрялся есть и говорить одновременно, и тон его стрекота, с которым он обращался к Топе, был каким-то высокомерным и назидательным. «Ты понял? Ну, смотри! Я еще раз повторять не буду!» — что-то вроде того. А Топа вместо того чтобы обидеться на такой хамский разговор свысока, внимательно слушал, иногда подрагивая обрубками ушей (у него, как это положено для «кавказцев», уши были купированы).

— Ну, хамло! Ну, скотина! — Ванька никак не мог прийти в себя. — Явился не запылился и еще поучает!..

Брюс бросил на нас пренебрежительный взгляд и, решив, видимо, что он все втолковал Топе достаточно основательно, вспорхнул на крышу конуры, нагадил и со стрекотанием унесся прочь. Топа задумчиво поглядел ему вслед и вздохнул.

— Интересно, что он такое ему наболтал? — подивился мой братец. — Если бы я не знал нашего Брюса как облупленного, то решил бы, что сейчас это трепло сообщил что-то серьезное...

— Да, очень похоже, — согласился я. —

И Топа что-то понял... Ладно, пошли, а то опоздаем.

Ровно в восемь от островной пристани каждый будний день отходил «школьный» пароходик. То есть, переезжали на нем не только школьники, но и взрослые островитяне, у которых были ранние дела в Городе, а «школьным» он назывался потому, что с первого сентября первый утренний рейс «трамвайчика» подгадывали так, чтобы островные ребята успевали точно к началу уроков. Школа находилась совсем неподалеку от малой городской пристани, к которой приставал «трамвайчик». Главная городская пристань, куда причаливали большие туристские теплоходы, находилась ниже по озеру, за дальней от нас границей исторического центра Города.

В конце ноября — начале декабря на озере встанет крепкий лед, и тогда мы просто будем бегать в школу по льду, прямиком от дома к городскому берегу. В апреле пароходик начнет ходить вновь. А в ноябре, когда лед будет устанавливаться, и в марте, когда он будет ломаться и сходить, у всех островных ребят, и у нас в том числе, получится по неделе-полторы дополнительных каникул. Впрочем, отец говорил, что на пору нестойкого льда нам, наверно, придется переезжать в «государственный» дом в заповеднике — ведь за заповедником нужен глаз да глаз и поэтому нам нельзя оказываться отрезанными от мира.

От нашего дома до островной пристани было минут пятнадцать — двадцать. Мы всегда выходили с легким запасом. А бывали дни, когда отец выезжал в заповедник с раннего утра — и тогда он подбрасывал нас в школу на нашей моторке, что выходило намного быстрее и удобней.

В общем, мы топали через поля и перелески, и Ванька, надолго задумавшийся, наконец проговорил:

— Послушай... Но ведь если Топа понял Брюса, то выходит, Топа понимает сорочий язык...

— Ну и что? — сказал я. — Ведь Топа и человечий язык понимает.

— Это другое, — возразил Ванька. — Он вырос рядом с людьми, и мы — его семья. А на птиц ему всегда было начхать.

— Откуда ты знаешь? — сказал я. — Ты можешь заглянуть в Топину башку, когда он полудремлет, при этом чутко прислушиваясь ко всему, что происходит вокруг? Ты не допускаешь, что он уже много лет вникает в птичьи языки? Ему это тоже необходимо. Ведь птица может подать сигнал опасности задолго до того, как сам Топа эту опасность учует. Вспомни, сколько раз он настораживался, услышав высоко в воздухе вороний переполох или перекличку испуганных дроздов!

— Это другое! — не согласился мой братец. — Крик испуга — это всегда крик испуга, какое бы животное его ни испускало. А вот когда птица рассказывает собаке что-то очень сложное и собака при этом понимает, тут собаке надо знать по-настоящему много слов птичьего языка. И мне это кажется загадочным.

— Попробуй расспросить Топу! — усмехнулся я.

— И попробую! — Ванька чуть обиделся. — В конце концов, мы-то с Топой понимаем друг друга настолько, что нам он всегда может подробно объяснить, в чем дело.

Ванька опять задумался, и я не стал его поддразнивать и подзуживать. Зациклился он на том, чтобы «расспросить» Топу — вот и хорошо, мне же меньше докучать будет. Тем более мы подходили к пристани и пароходик уже пришвартовался и ждал.

Эх, если бы я знал, что на этот раз мой братец-фантазер вдруг взял и попал в самую точку! Хоть бы предчувствие какое шевельнулось — так нет! Вот и получилось, что очень скоро я мог только завидовать Ваньке, сделавшему потрясающее открытие.

Впрочем, обо всем по порядку.