Тайна наглой сороки

Биргер Алексей

Тайна наглой сороки

 

 

Приключения в стране озер – 8

Художник В. Фекляев

«Издательство Астрель»

ООО «Издательство АСТ», 2000

(Твой детектив).

Жители Города потрясены дерзким ограблением ювелирного магазина. Братья Болдины неожиданно становятся обладателями важной улики и начинают расследование.

 

Глава 1

 

БРЮС РАЗБУШЕВАЛСЯ

— Нет, ты только погляди! — возмутился Ванька, едва мы в полвосьмого утра вышли с ранцами на крыльцо. — Брюс совсем охамел!

Насколько мой младший братец — девятилетний «экземплярчик» — сам бывал упертым, упрямым и несносным, настолько же он не терпел этих качеств в других. Например, в Брюсе, который...

Но тут, наверно, надо вообще рассказать, кто такой Брюс и откуда он у нас взялся. То есть вернуться в середину мая — на четыре месяца назад от того сентябрьского дня, с которого я начал свой рассказ.

Мы тогда доживали последние дни в нашем «государственном» доме в заповеднике. Как я рассказывал в прошлых историях, мой отец, главный начальник крупнейшего заповедника на всем северо-западе России (главный егерь, главный смотритель, начальник научно-исследовательской биостанции при заповеднике, и еще много официальных названий его должностей у отца имеется), много лет назад, при вступлении в должность, получил в полное распоряжение один из «гостевых» (еще их называют «охотничьими») комплексов заповедника. Эти комплексы для знатных гостей и приезжих биологов состоят из симпатичного жилого дома, баньки, гаража (даже двух гаражей — летнего в виде навеса на четырех столбах и зимнего в виде маленького домика с большими, во всю переднюю стену, воротами вместо входной двери), — словом, есть в них все нужное. И мама туда приехала к отцу, и там они поженились, и мы там выросли, но всю жизнь родители (да и мы тоже) мечтали о собственном доме.

И вот в начале года нам подфартило: отцу предложили буквально за копейки взять великолепный дом на острове Соленый Скит. Этот остров на озере (наш край — это цепь соединенных реками и каналами озер, входящих в систему Волго-Балта) находится как раз на границе между юго-восточной стороной заповедника, Городом с его предместьями, в числе которых и находящиеся на острове деревеньки, и большой судоходной водой, где правила заповедника уже не действуют и где можно ловить рыбу в любое время года. Дом этот — колоссальный, весь покрытый чудесной деревянной резьбой. Построен он в середине девятнадцатого века из огромных бревен, но его необъятные подвалы и фундамент высотой в человеческий рост (так что, наверно, правильней было бы назвать его не фундаментом, а цокольным этажом, тем более что и окошки в нем имеются почти у самой земли), возведенные из камня, были созданы еще в восемнадцатом веке, а то и раньше. Просто богатый мельник поставил свой новый дом на развалинах старинной усадьбы, больше похожей на крепость... Ну, об этом я рассказывал в «Тайне знатных картежников». В общем, отец оформил купчую на дом и участок еще в конце января, а в марте, по последнему крепкому льду, перегнал туда несколько грузовиков стройматериалов и занялся ремонтом. Дом был в довольно запущенном виде. В былые годы у нас бывало полным-полно туристских групп на автобусах, ведь наши места и красочные, и живописные, и исторические, и всякое такое, и в доме сделали что-то вроде гостиницы или пансионата, чтобы устраивать там автобусных туристов на ночлег. Их перевозили на остров на пароходике типа паромчика — местные жители называют его «трамвайчиком», потому что он ходит как трамвай туда-сюда, — давали еще полдня погулять по грибным и брусничным местам острова в можжевеловом подлеске, и им все это безумно нравилось. А последние несколько лет, когда автобусный туризм из-за кризиса пошел на спад, дом простоял необитаемым. Так что работы там предстояло много, чтобы превратить его в уютное обиталище для небольшой семьи.

Словом, отец занимался ремонтом, а мы переехали в наш дом лишь во второй половине июня, когда был практически готов первый этаж. Поэтому и с Брюсом мы познакомились еще в заповеднике. Нет, так тоже говорить неправильно. Ведь если б нас уже не было в заповеднике, мы бы с ним вообще не познакомились.

Пожалуй, надо сказать так: из-за того, что мы еще жили в заповеднике, нам повстречался Брюс.

Брюса обнаружил еще один член нашей семьи — «кавказец» Топа, или полностью Генерал Топтыгин, великолепный сторож и волкодав, и вообще, такой разумный пес, каких поискать. Мне думается, это лесная жизнь учила его уму-разуму, потому что идиотам в лесу не место. Ну а от природы он был талантлив. На рожон он зря никогда не лез, но мог постоять и за себя, и за нас.

Мы возвращались с прогулки в одну из деревень за заповедником. Даже не помню, что нам там было надо... Ах да, местный пасечник прислал нам в подарок банку меда, и отец отправил нас отнести ему лосиные рога, о которых этот пасечник давно мечтал. Вот на обратном пути, за деревней и шоссе, на самой опушке леса, Топа и рванул в кусты и начал там яростно копошиться и гавкать.

Мы с Ванькой сунулись посмотреть, в чем дело, и увидели, что Топа пытается продраться к малюсенькому комочку, застрявшему в самой гуще кустов. Мы отозвали Топу и вытащили комочек — это оказался птенец, темный и взъерошенный, еще не умеющий ни летать, ни толком ходить. Он только орать мог — и, когда он раскрывал клюв и заходился в крике, его ярко-алый рот казался больше его самого.

Мы решили взять птенца с собой — он явно выпал из гнезда и был еще таким маленьким, что, оставь мы его, не прожил бы и нескольких часов.

— Темный и оручий, — сказал Ванька. — Ты знаешь, по-моему, это настоящий ворон. А ведь ворона можно научить говорить!

Он нес птенца, я вел Топу на поводке. Хоть Топа, увидев, что мы подобрали это странное существо, и утратил к нему всякий интерес, но мало ли что могло прийти ему в голову... Птенец орал надрывно и беспрерывно.

— Есть хочет, — прокомментировал Ванька, и я кивнул в знак согласия. Ванька дал птенцу палец, птенец попробовал этот палец заглотать, но у него ничего не получалось.

Когда мы вернулись, отец был еще дома.

— Папа, мама, смотрите, кого мы нашли! — закричали мы.

Отец взял птенца и внимательно его осмотрел.

— Вроде здоров, — сказал он. — Посмотрим. Хотите его выкормить? Валяйте, действуйте. Только будьте готовы к тому, что он может умереть.

— Он не умрет! — твердо сказал Ванька. — Вон какой он крикун!

— Есть хочет, — кивнул отец. — Попробуйте для начала дать ему хлебного мякиша, размоченного в молоке. Только, пожалуй, мне сперва придется самому показать вам, как это делается. В таком возрасте они еще не умеют есть самостоятельно, и мама-сорока кладет пищу им поглубже в рот, чтобы им оставалось только проглотить одним движением...

— Сорока?! — изумились мы с Ванькой. — Разве это не ворон?

— Самая натуральная сорока. Эх вы, знатоки природы! — рассмеялся отец.

— А где же длинный хвост? Где красивые белые бока и грудь, сине-зеленый отлив и прочее? — стал допытываться Ванька.

— Все появится и проявится, — ответил отец. — Вот увидите. Если, конечно, еще раз повторяю, он выживет. Очень часто из гнезда выпихивают нежизнеспособных птенцов, слабых и больных, чтобы здоровые и крепкие лучше питались и лучше росли. Естественный отбор в природе, жестокий, но необходимый...

— Мне кажется, он не слабый, а как раз наоборот, слишком бойкий, — задумчиво заметил я. — Вон как вертится...

— Что ж, возможно, он выпал из гнезда из-за лишнего любопытства, — сказал отец. — Что называется, расхорохорился не по возрасту... Но давайте для начала покажу вам, как его кормить, а потом подумаем, что делать с ним дальше.

— Одно могу сказать: если он будет долго так орать, я этого не вынесу! — вмешалась в разговор мама.

— Надеюсь, сейчас он на какое-то время утихомирится, — улыбнулся отец.

Он размочил в блюдечке с молоком немножко хлебного мякиша, сделав почти жидкую тюрю и подхватив комочек этой тюри на палец, ловко просунул прямо в глотку птенцу. Птенец на секунду притих, потом заверещал опять.

— В таком возрасте они еще не могут сами переварить пищу, — объяснял отец. — И мама как бы срыгивает им в глотку полупереваренную смесь. Пусть сегодня поживет на хлебе с молоком, а завтра можно попробовать добавлять ему в тюрю мясной фарш... Вот, видите? Я стараюсь засунуть ему корм как можно глубже и при этом попасть над языком, как бы в нижнюю ложбинку языка. Если корм попадет под язык, он его просто не удержит в клюве и потеряет. Кормить его надо понемногу, но часто...

Когда птенец немного притих, мы устроили его в большом картонном ящике, куда накидали рваных газет и мелких веточек. Птенец тут же начал обследовать ящик, тыча во все клювом, передвигаясь на два шага, валясь набок и собираясь с силами для нового рывка. Больше двух шагов зараз ему сделать не удавалось. О том, чтобы пролететь хоть десять сантиметров, и речи не было. Его крохотные крылышки беспомощно били воздух и даже не помогали ему держать равновесие.

При этом он вел себя довольно бесшабашно, и было видно, что любопытство берет в нем верх над всеми прочими чувствами. Обследовав ящик, он опять заголосил, получил очередную порцию корма, отполз в угол и начал клевать обрывок газеты, пытаясь понять, что это такое.

— Интересно, это он или она? — осведомился Ванька.

— А ты как думаешь? — спросил отец.

— По-моему, он. Вон какой бойкий. И ничего не боится и будто все время ухмыляется, даже когда орет... Я бы назвал его Брюсом, — подытожил мой братец.

— Почему? — спросила мама.

— Потому что он на Брюса Уиллиса похож, — объяснил Ванька. — Такой же оторва, как Брюс Уиллис в «Пятом элементе» и «Крепком орешке». На все ему начхать, хохмит и хамит и готов в любую заварушку сунуться. Ну да, улыбочка у него похожа...

Насчет «улыбочки» Ванька хватанул. Никто из нас не мог уловить сходства между орущей алой пастью и беспечно-победоносной улыбочкой голливудской кинозвезды.

— Гм... — пробормотал я. — Мне-то подумалось, что ты имел в виду Брюса Ли.

— А я-то, по простоте душевной, решил, что имеется в виду Брюс, сподвижник Петра Первого, — рассмеялся отец. — Тот, которому тоже все было нипочем и за которым даже водилась слава колдуна.

— Ну и это тоже подходит, — великодушно согласился мой братец. — Главное, что имя в самую точку. Какого Брюса ни возьми — он на всех получается похож. Так что можно считать его названным в честь всех Брюсов разом.

Брюс опорожнил желудок и опять заорал. Отец взял его в руки и внимательно осмотрел.

— Да, похоже, и впрямь парень. Но пусть подрастет немного, тут пока и разглядывать нечего.

И вот так Брюс поселился у нас. Рос он как на дрожжах и впрямь еще тем подарочком: любопытным до безумия, бойким, наглым, ершистым... Иногда нам казалось, что он и в грош нас не ставит. К моменту переезда на остров он уже научился довольно пристойно бегать и мог носиться за нами по всему дому, требуя жрать. Лапы у него были слишком тонкие и длинные по сравнению с телом, и, когда он, случалось, заходился в таком крике, что забывал следить за своими движениями, то летел кувырком через голову, а потом возмущенно отряхивался.

На остров мы перевезли его в том же ящике, который был отведен ему под «гнездо». И уже на острове он научился выпрыгивать из ящика и выбираться на улицу или вспархивать на спинку стула и сидеть там как на жердочке. Поскольку при этом он периодически опорожнял желудок, мама решительно потребовала, чтобы мы это пресекли. Мы сделали ему жердочку, одним концом укрепленную на верхней ступеньке крыльца, метрах в двух над землей. Он взбирался на нее, усаживался нахохлившись, иногда срывался. Тогда, пробежав по земле мимо собачьей конуры и вскарабкавшись по всем ступенькам, он устраивался на прежнее место. Скоро он научился планировать и теперь слетал с жердочки не случайно, а вполне целенаправленно, учась летать.

И при каждом удобном случае он старался проникнуть в дом. В основном для того, чтобы нагадить в родительскую постель — почему-то она нравилась ему больше всего. Как-то мама шуганула его веником, и он, сломя голову выкатившись на крыльцо, забрался на самый кончик своей жердочки и уселся там с обиженным и оскорбленным видом. Иногда он поднимал голову и созерцал поле и берег озера — созерцал с какой-то меланхолической мстительностью, будто хотел сказать: «Вот уйду от вас сейчас навсегда — будете знать!» Он был так похож на Ваньку, когда мой братец, надувшись на всех нас, усаживается на крыльцо, подперев подбородок кулаками, и думает о «пустоте и бессмысленности жизни», как его поддразнивает отец, что мы расхохотались.

К тому времени он уже начал превращаться в настоящую красивую сороку, и младенческий ор все больше сменялся взрослым стрекотом. У него проявились белоснежные бока, аккуратная белоснежная кофточка, хвост вытянулся и стал зеленым, отливающим почти радужной синевой. Он продолжал бегать за нами, требуя, чтобы его кормили, но, как мы несколько раз убедились, он теперь вполне мог клевать и сам. Как-то, когда он воображал, будто никто его не видит, он увлеченно клевал остатки супа из собачьей миски, а Топа, высунув из конуры голову и передние лапы, лежал и спокойно взирал на это безобразие.

Потом он стал исчезать.

— Летать учится, — говорил отец. — Скоро совсем улетит.

Но все оказалось не так просто. Однажды мы увидели, как он драпает, возвращаясь откуда-то, из последних сил вспархивая над землей. Вслед за ним через забор прыгнула кошка, предвкушающая неплохой обед. С диким стрекотом Брюс юркнул в конуру, а перед кошкой вдруг возник вылезший Топа. Кошка жалобно мяукнула и присела на задние лапы, а из глубин конуры послышался торжествующий стрекот Брюса — еще того стервеца! Топа рявкнул, и кошку как ветром сдуло.

Мы так поняли, что Брюс проделывает эту хохму не в первый раз.

С тех пор, если мы не могли его нигде найти, мы заглядывали в конуру. Брюс сидел там, спрятавшись за Топой, посверкивал из угла своими глазками. Нас поражало, что Топа не только не трогает Брюса, но даже как бы покровительствует ему. Конечно, Топа знал, что Брюс — часть домашнего уклада, а ничего домашнего трогать нельзя, но ведь он ни разу не сделал даже попытки легонько хлопнуть Брюса лапой, когда тот слишком надоедал. А ведь и самым легким движением лапы Топа мог превратить Брюса в лепешку. Наверно, Топе тоже нравились эти игры с кошками.

Порой Брюс любил сидеть на крыше конуры, по-своему ее украшая. Топа и к этому относился спокойно.

А потом он совсем улетел. В августе и в начале сентября, когда мы пошли в школу, мы видели его раза два или три. Он проносился над нашим домом, пронзительно стрекоча. По всей видимости, что-то непотребное, типа того, что, мол, вы, идиоты, там, внизу, если вы меня считали таким же идиотом и ждали, что я за какие-то жалкие тюри с мясным фаршем буду вам благодарен, то фигушки! У вас своя жизнь, у меня — своя, и я вас презираю!

— Улетел без спасибо, без до свидания. Настоящий хам! — посмеивалась мама. — Но оно и к лучшему! Ведь это ж ужас что такое было! Я до сих пор нахожу в дальних углах дома места, которые он основательно загадил, когда «удалялся от мира». И вообще, без его вечного крика «жрать хочу» жить намного легче и приятней...

Потом мы как-то встретили Брюса на пристани. Не на островной пристани, я хочу сказать, а на городской, когда мы уже переправились на школьном пароходике. Он порхал там с сорокой поменьше. То ли дамой сердца, то ли приятелем потщедушнее. Для сороки наш Брюс был крупным и сильным.

И вот теперь он опять появился возле конуры! Топа лежал, положив голову на лапы, а Брюс прыгал перед ним, по краешку миски, и клевал остатки каши. Он умудрялся есть и говорить одновременно, и тон его стрекота, с которым он обращался к Топе, был каким-то высокомерным и назидательным. «Ты понял? Ну, смотри! Я еще раз повторять не буду!» — что-то вроде того. А Топа вместо того чтобы обидеться на такой хамский разговор свысока, внимательно слушал, иногда подрагивая обрубками ушей (у него, как это положено для «кавказцев», уши были купированы).

— Ну, хамло! Ну, скотина! — Ванька никак не мог прийти в себя. — Явился не запылился и еще поучает!..

Брюс бросил на нас пренебрежительный взгляд и, решив, видимо, что он все втолковал Топе достаточно основательно, вспорхнул на крышу конуры, нагадил и со стрекотанием унесся прочь. Топа задумчиво поглядел ему вслед и вздохнул.

— Интересно, что он такое ему наболтал? — подивился мой братец. — Если бы я не знал нашего Брюса как облупленного, то решил бы, что сейчас это трепло сообщил что-то серьезное...

— Да, очень похоже, — согласился я. —

И Топа что-то понял... Ладно, пошли, а то опоздаем.

Ровно в восемь от островной пристани каждый будний день отходил «школьный» пароходик. То есть, переезжали на нем не только школьники, но и взрослые островитяне, у которых были ранние дела в Городе, а «школьным» он назывался потому, что с первого сентября первый утренний рейс «трамвайчика» подгадывали так, чтобы островные ребята успевали точно к началу уроков. Школа находилась совсем неподалеку от малой городской пристани, к которой приставал «трамвайчик». Главная городская пристань, куда причаливали большие туристские теплоходы, находилась ниже по озеру, за дальней от нас границей исторического центра Города.

В конце ноября — начале декабря на озере встанет крепкий лед, и тогда мы просто будем бегать в школу по льду, прямиком от дома к городскому берегу. В апреле пароходик начнет ходить вновь. А в ноябре, когда лед будет устанавливаться, и в марте, когда он будет ломаться и сходить, у всех островных ребят, и у нас в том числе, получится по неделе-полторы дополнительных каникул. Впрочем, отец говорил, что на пору нестойкого льда нам, наверно, придется переезжать в «государственный» дом в заповеднике — ведь за заповедником нужен глаз да глаз и поэтому нам нельзя оказываться отрезанными от мира.

От нашего дома до островной пристани было минут пятнадцать — двадцать. Мы всегда выходили с легким запасом. А бывали дни, когда отец выезжал в заповедник с раннего утра — и тогда он подбрасывал нас в школу на нашей моторке, что выходило намного быстрее и удобней.

В общем, мы топали через поля и перелески, и Ванька, надолго задумавшийся, наконец проговорил:

— Послушай... Но ведь если Топа понял Брюса, то выходит, Топа понимает сорочий язык...

— Ну и что? — сказал я. — Ведь Топа и человечий язык понимает.

— Это другое, — возразил Ванька. — Он вырос рядом с людьми, и мы — его семья. А на птиц ему всегда было начхать.

— Откуда ты знаешь? — сказал я. — Ты можешь заглянуть в Топину башку, когда он полудремлет, при этом чутко прислушиваясь ко всему, что происходит вокруг? Ты не допускаешь, что он уже много лет вникает в птичьи языки? Ему это тоже необходимо. Ведь птица может подать сигнал опасности задолго до того, как сам Топа эту опасность учует. Вспомни, сколько раз он настораживался, услышав высоко в воздухе вороний переполох или перекличку испуганных дроздов!

— Это другое! — не согласился мой братец. — Крик испуга — это всегда крик испуга, какое бы животное его ни испускало. А вот когда птица рассказывает собаке что-то очень сложное и собака при этом понимает, тут собаке надо знать по-настоящему много слов птичьего языка. И мне это кажется загадочным.

— Попробуй расспросить Топу! — усмехнулся я.

— И попробую! — Ванька чуть обиделся. — В конце концов, мы-то с Топой понимаем друг друга настолько, что нам он всегда может подробно объяснить, в чем дело.

Ванька опять задумался, и я не стал его поддразнивать и подзуживать. Зациклился он на том, чтобы «расспросить» Топу — вот и хорошо, мне же меньше докучать будет. Тем более мы подходили к пристани и пароходик уже пришвартовался и ждал.

Эх, если бы я знал, что на этот раз мой братец-фантазер вдруг взял и попал в самую точку! Хоть бы предчувствие какое шевельнулось — так нет! Вот и получилось, что очень скоро я мог только завидовать Ваньке, сделавшему потрясающее открытие.

Впрочем, обо всем по порядку.

 

Глава 2

 

ОГРАБЛЕНИЕ

В школе, как и во всем Городе, вовсю обсуждали недавнее ограбление ювелирного магазина. Еще бы! В Городе такого еще не бывало, чтобы среди бела дня четверо молодчиков в масках «избавили» от драгоценностей все прилавки, сгребли их (драгоценности, а не прилавки) в мешок и, продолжая угрожать продавщицам пистолетами, вскочили в машину и скрылись.

— Там такое было! — рассказывал на большой перемене Вовка Чекмесов. — Мы ведь неподалеку живем, и я как раз из школы возвращался, а вся улица милицейскими машинами забита, и «мигалки» вовсю крутятся и гудят. Я сунулся туда, а меня менты шуганули: мол, не путайся под ногами, парень! А потом из магазина продавщицы стали выходить, все зареванные.

— А охрана где же была? — поинтересовался. Сашка Измайлов. — Спасовала?

— В газетах писали, что двух охранников, которые там были, грабители сразу положили на пол, — вмешался второй Сашка, Рудаков. — А одна из продавщиц все-таки нажала кнопку тайной сигнализации под прилавком, но грабители действовали так быстро, что уже смылись, когда милиция приехала. Вроде и десяти минут не прошло.

— Ну да, десять минут! — насмешливо хмыкнул Измайлов. — Небось полчаса раскачивались! А продавщица могла хоть до посинения на кнопку давить!

— Не, милиция вроде быстро сработала, — заметил Колька Осипов. — И машину они ведь в тот же день нашли.

— Ну да, брошенной за городом! — усмехнулся Измайлов. — Чего ее было искать? И так было ясно, что грабители ее бросят! Вот если б менты нашли, на какую машину они пересели!..

— Я слышал, милиция шерстила списки постояльцев гостиниц за последние дни, — сказал Чекмесов. — И еще всех тех, кто сдает комнаты внаем. Видно, они считают, что грабители — залетные. Приехали из другого города, разведали обстановку, ограбили и смылись. А следующее ограбление они могут совершить за пятьсот километров от нас.

— Они еще долго могут не выходить на дело! — сказал Рудаков. — Ведь они, говорят, на несколько миллионов загребли! Это ж сколько лет прожить можно!

— Ну, у бандюг деньги не держатся, — обронил Измайлов. — По ресторанам прогуляют, и вообще...

— Я другого не понимаю, — сказал рассудительный Осипов. — В нашем Городе почти нет людей, которые могут покупать ювелирные украшения. Вот ты близко живешь, — обратился он к Чекмесову, — ты когда-нибудь видел, чтоб в магазин заходили покупатели?

— Вообще-то не замечал, — кивнул Чекмесов. — Но ведь кто-то у них что-то покупает. А одну вещицу продать из золота и бриллиантов — это и зарплату можно всем продавщицам выплатить, и вообще...

— Когда сеструхи моей подруга замуж выходила, они там обручальные кольца покупали! — сообщил Рудаков. — Вот тебе и покупатели.

— Все равно, — покачал головой Осипов. — На одних новобрачных далеко не уедешь. Эти драгоценности у них, наверно, десять лет пылились. Вот и дождались. Но ведь кто-то должен был содержать этот магазин... Владелец, я имею в виду. Неужели ему было не накладно? Ведь, по большому счету, торговля не шла.

— Выходит, у него был свой интерес, — хмыкнул Измайлов. — А вообще, получается, что самому владельцу магазина это ограбление могло быть выгодно. Ведь после такого ограбления можно прикрыть убыточную лавочку, а все драгоценности при себе оставить.

— Погоди, — вмешался я в разговор. Поскольку я знал об ограблении меньше прочих, ведь городские слухи, которые мои одноклассники, живущие в Городе, ловили на лету, к нам на остров добирались с опозданием, и поскольку собственных мыслей У меня не было, я предпочитал слушать и молчать. — Погоди, ты хочешь сказать, что, возможно, владелец магазина сам все это инсценировал? Чтобы и убыточный магазин прикрыть, и драгоценности у себя оставить, и, может, еще и страховку получить? И тогда понятно, почему охранники сдались без боя и почему продавщица, под ногой у которой кнопка сигнализации была, нажала эту кнопку с опозданием? Так?

— Может, и так, — фыркнул Измайлов. — Эти наши... предприниматели, — он проговорил это слово с иронией и презрением, — они ведь что угодно творят, чтобы деньгу урвать!

— Но ведь если даже мы до этого додумались, то милиция и подавно дотумкает и будет проверять такой вариант, да? — осведомился Рудаков.

— Будет она проверять, держи карман шире! — Измайлов и здесь должен был всех «умыть». — Когда такие дела затеваются, то милиция тоже всегда с этого имеет! Будто не знаете! Это ж вам не Америка, у нас каждый хапает где может, потому что иначе не проживешь!

Тут прозвенел звонок, и мы поспешили в класс. Мимо нас по коридору пронесся банька со своими одноклассниками, весь красный и запыхавшийся не хуже своих приятелей: по большим переменам они играли в футбол на площадке за школой.

— Тьфу ты! — возмутился Измайлов. — Ну и летает эта мелюзга! Чуть с ног не смела!

Я усмехнулся про себя. Хорошо Ванька не слышал, он уже исчезал за дверью своего класса в другом конце коридора. Мой братец терпеть не мог, когда его называли «мелюзгой» или как-то по-другому обидно подчеркивали, что у него «нос не дорос», а заводился он с пол-оборота и при бешеном своем характере мог даже на десятиклассника кинуться так, что только пух и перья полетели бы. Он молотил противника кулаками, ногами и всем, что удавалось схватить в руку, и с ним предпочитали не связываться — те, кто его знал, я имею в виду. В конце концов ты «мелюзгу», конечно, скрутишь, но ведь запросто можно стать посмешищем, когда на виду у всех эта мелюзга принимается молотить тебя с такой яростью, что в первые секунды ты лишь ошалело отмахиваешься и не знаешь куда деваться. Так что Измайлов сам не ведал, чем рисковал... Но оно и понятно. Ведь все эти годы, пока мы жили в заповеднике, очень далеко от школы, мы не ходили в школу каждый день, а приезжали раз в две недели, чтобы сдать зачеты и получить новые домашние задания и темы для изучения и чтобы учителя объяснили нам еще раз то, в чем мы не до конца разобрались. Маму это немного смущало, она настаивала, что лучше нам ходить в школу каждый день, и ее желание стало одной из причин нашего переезда поближе к Городу.

Так что у Ваньки пока было мало возможностей проявить себя в школе «во всей красе».

— Послушай, — спросил я у Чекмесова, когда мы входили в класс, — раз ты живешь совсем рядом, то, может, знаешь, кто владелец ювелирного магазина?

— Хочешь понять, кидала он или нет? — усмехнулся Чекмесов. — Директор магазина там суетился с ключами от всяких дверей и сейфов, милиции объяснения давал. А вообще, Степанов подъезжал на своем «ягуаре», о чем-то с ментами толковал. Хрен его знает почему. Может, на самом деле он владелец, а может, у него какой свой интерес...

И он уселся за свою парту, а я за свою, потому что как раз входила учительница. Начинался урок истории.

«Вот это да! — думал я. — И здесь Степанов!»

Кто читал рассказы о наших прошлых приключениях, тот со Степановым знаком. Некогда, кучу лет назад, он был шофером отца — в те времена, когда отцу полагалась не только служебная «Нива», но и шофер для нее, по штатному расписанию заповедника. «Нива», давно нуждающаяся в капитальном ремонте, так и пылилась в гараже — у отца руки не доходили привести ее в порядок. А ставку шофера сократили, едва начались все эти кризисы. И тогда Степанов ушел «в бизнес». Отец ему малость помог, похлопотав за него перед одним банкиром, приехавшим отдохнуть и поохотиться в заповедник. Но вообще-то Степанов стартовал сам — говорят, чуть ли не главарем банды рэкетиров, которая все мелкие торговые точки Города зажала в кулак. Конечно, надежный тыл имел благодаря банкиру. Потом он начал вкладывать деньги в разные предприятия, выкупил у Города торговые ряды семнадцатого века, отреставрировал их и превратил в огромный современный рынок со всеми удобствами и под стеклянным куполом над прежде открытым внутренним двором торговых рядов, запустил два завода — ртутных приборов и лакокрасочный, переделал в плавучий ресторан старый туристский пароходик, «вложился» в главную городскую газету, прибрал под себя все окрестные бензозаправки и вообще, как говорят, «размахался». Уже года три-четыре он старался вести дела как честный и порядочный бизнесмен, без всякого криминала, но иногда в нем «взыгрывало ретивое», как это называет отец, особенно если он считал, что его «обидели». Словом, фрукт это был еще тот, но с отцом у него так и сохранялись самые душевные отношения. Он даже по привычке оговаривался порой, называя отца «хозяин», хотя очень следил, чтобы эти оговорки не слетали с его языка. И немножко смешно было смотреть, как они с отцом обращаются друг к другу на «вы», особенно при посторонних.

Степанов никогда не мог забыть, что в пору его работы нашим шофером отец обращался с ним «без хамства», ровно и дружелюбно — так же, как со всеми себя держал, от Гришки-вора до наезжающих к нам охотиться министров и банкиров, — и вообще вносился к нему как к соратнику, а не как к слуге. Да и не стартовал бы Степанов так удачно, если бы отец не замолвил за него словечко... Хотя сам отец потом переживал, «Если бы я знал заранее, в какое паскудство втянет этот банкир нашего милого Степанова, — говорил он, — то у меня язык не повернулся бы просить. Хотя каждый получает то, к чему стремится...» Больше того, отец считал Степанова немножко наивным, с его заветной мечтой прохилять в белоснежном костюме по одной из столиц мира и заземлиться в лучшем ресторане, и, как отец сказал однажды, «в ком сохранилась эта мальчишеская наивность — тот не совсем пропащий: Степанов намного лучше большинства «денежных мешков» и чиновников, которые приезжают к нам по путевкам».

Если кто думает, что мы жили совсем спокойно благодаря покровительству Степанова, то этот человек ошибается. По большому счету, нам никакое покровительство не было нужно. Надо представлять, что такое главный лесник и егерь, хозяин огромной дикой территории. К таким лесникам отношение во все времена было уважительное, чуть ли не трепетное. Оно и в местных легендах отразилось. Есть, например, легенда о том, как главарь самой крупной разбойничьей шайки в наших краях влюбился в дочь лесника и стал к ней свататься. Лесник отказал ему, # тогда разбойник похитил девушку, когда ее отца не было дома. Но далеко этот разбойник не ушел. Речушка, через которую надо было перебраться, вдруг разлилась так, что переправа стала невозможной, а пока разбойники рубили самые высокие сосны, чтобы навести мост, из лесу вышли медведи и задрали почти всех, причем девушку не тронули. Когда подоспел лесник, те разбойники, кто не успел убежать, лежали загрызенными, а медведи сидели и охраняли девушку. Есть предания и о том, что у настоящего лесника всегда существует договор с водяным, и водяной обязательно утопит обидчика лесника при первом удобном случае (а в нашем краю рек и озер любой человек обязательно когда-нибудь оказывается на воде). Возможно, и в разливе речки, остановившей разбойников, без лесника не обошлось.

Сейчас, конечно, другие времена, но отношение к лесникам (к настоящим, я имею в виду, тем, кто ведает огромными заповедными лесами и обладает правом не пустить туда даже президента, если сочтет нужным), которое складывалось веками, все равно сохраняется. И, мне думается, в предания про договоры с водяным в глубине души верят почти все. Уже давно забылось, как все посмеивались в рукав, когда отец, молоденький выпускник биофака, приехал принимать заповедник под свое начало: мол, куда там этому студентику-москвичу справиться? Выдохнется через несколько месяцев — и запросится назад в столицу, на непыльное место... Помнили теперь о том, как отец договаривался с кабанами, загнавшими на деревья незадачливых туристов или браконьеров, чтобы кабаны ушли и отпустили своих жертв. Впрочем, к кабанам отец всегда относился с большим уважением и даже, я бы сказал, с симпатией. Как он говорит, кабан — очень разумное животное, и, если показать, что ты не хочешь ему зла и только ищешь возможность мирно с ним разойтись, он всегда отступит.

Ну и всякое другое... Словом, никто не станет ссориться с человеком, без хорошего отношения которого просто опасно входить в огромные заповедные леса, окружающие Город почти со всех сторон. И странствовать по заповедным озерам. У нас это даже последние «отморозки» понимают. Нет, раза два или три находились непонимающие, но их поспешно усмиряли местные «крутые» или «тузы», которым совсем не в кайф отправляться на медвежью или кабанью охоту без опытного проводника, рискуя голову сложить... Отец узнавал о том, что кто-то заимел на него зуб, но больше не имеет, задним числом...

Я мог бы много еще рассказывать. Но сейчас, как вы понимаете, меня в первую очередь волновал Степанов.

Я думал о том, что прежде всего надо выяснить, был ли этот ювелирный магазин его собственностью или он только собирался его купить?

Если Степанов уже владел этим магазином — тогда получалось одно. Вряд ли он инсценировал ограбление — ему это было ни к чему. А вот что он землю рыть станет, чтобы найти грабителей, это факт.

А если он только собирался купить магазин — тогда, вполне возможно, ограбление подстроил кто-то из его конкурентов, чтобы сорвать сделку. Степанов наверняка догадается, кто это, — ив Городе может начаться настоящая гангстерская война. Я ведь сказал, что Степанов старался вести все свои дела в рамках закона, но терпеть не мог, когда его «опускают», и тут сам становился похож на разъяренного кабана, который в приступе ярости способен Медведя или стаю волков на клыках переколоть и которому плевать на все законы и правила.

Наверно, я бы предпочел второй вариант. Я никогда не видел настоящей гангстерской войны, и было бы просто здорово поглядеть.

И вообще... Кстати, я вот сейчас обратил внимание, что, пойдя в школу, я стал вовсю пользоваться оборотом «и вообще», который в большом ходу среди моих одноклассников, и теперь он у меня и в этом рассказе все время проскакивает, но я уж не буду заостряться на том, чтобы его вычищать и выкидывать. Буду писать, как говорю, даже если это «и вообще» покажется вам слишком частым. Так вот, и вообще, если кто удивится, почему меня так захватило это ограбление ювелирного магазина, тот, значит, ничего не понимает. Кража драгоценностей — это ведь такая вещь, которую жутко интересно расследовать, если есть хоть какая-то возможность. Или хотя бы покрутиться вокруг, поглядеть, как расследует милиция. Ведь такой случай подворачивается раз в сто лет!

Вот я и строил планы, как нам с Ванькой подлезть и постараться выяснить, что происходит и какие имеются подозреваемые. Наверно, думалось мне, лучше всего поговорить с кем-нибудь из тех милиционеров, с которыми у отца дружеские отношения и которые и к нам хорошо относились. С Алексеем Николаевичем, например, который ведал территорией от городских предместий до заповедника. Пожалуй, он расскажет нам то, что не является тайной следствия — если только не будет в запарке и не отмахнется от нас.

Можно было бы, конечно, обратиться и к Мише — то есть Михаилу Дмитриевичу Зозулину, начальнику местного ФСБ, совсем молоденькому мальчишке, назначенному к нам недавно. Мы с ним, можно считать, подружились. Но я сомневался, что это тот случай, когда стоит ему надоедать. У него своих дел по горло и лучше подождать, прежде чем теребить его из пустого любопытства. То есть я-то не считал наше любопытство пустым, но Миша ведь почти наверняка отнесется к нему как к пустому.

— Болдин!..

Я подскочил под дружный смех класса. Оказывается, учительница окликала меня Уже третий раз, а я так задумался, что полностью отключился от окружающего.

— Спасибо, что снизошел до нас, — съязвила учительница. — Теперь, может быть, скажешь, куда великий киевский князь Владимир забирал детей, по которым матери «плакали как по мертвым»?

Я судорожно соображал, класс хихикал, зная ответ, который я прослушал вместе с частью урока. Проще всего было бы ответить «в армию» или «в рабство», но я понимал, что вопрос с подковыркой. Что я вообще знаю о Владимире? Ну да, он Русь крестил. Я уже собирался выпалить «крестить!», но запнулся. И этот ответ казался мне слишком простым. Где же ловушка?

— В... — пробормотал я. И опять замолк. Я хотел сказать «в священники», ведь раз князь крестил Русь, то священников ему надобно было видимо-невидимо, на пустом-то месте. Но ведь дети сразу священниками не станут, так? Их надо сперва научить всему, что должен знать священник...

— В школы! — бухнул я. — Учить читать и писать!

По удивленному лицу учительницы и притихшему классу я понял, что попал в самую точку.

— А матери плакали, потому что их дети должны были стать священниками, которых они никогда больше не увидят! — поспешно добавил я, чтобы закрепить свою победу. — Сами понимаете, запрут ребенка в монастыре, заставят забыть родителей... Ужас!

Я постарался изобразить этот ужас мимикой и взмахом рук. Класс опять заржал, учительница сделала большие глаза, а я понял, что переусердствовал в своем желании доказать, будто все слышал.

— Что же, фантазия у тебя работает неплохо, — сказала учительница. — Но священники здесь ни при чем. Просто Владимир стал первым насаждать грамотность на Руси, а всякое новое дело вызывает испуг. Однако ты кое-что слышал. Странно. Я думала, ты вообще витаешь в облаках. Садись. И не воображай больше всякие ужасы про то, как детей навеки запирают в монастыри, а слушай мои объяснения.

Я сел, переводя дух. Выкрутился! Надо же как бывает, что мысль приходит неправильная, а ответ из нее получается правильный... Если б я еще не вздумал актерствовать, то было бы совсем хорошо. Я заставил себя выбросить из головы все размышления об украденных драгоценностях и внимательно слушать учительницу, чтобы не опростоволоситься еще раз. Ведь вряд ли мне бы так же повезло попасть в самую точку.

После школы будет время спокойно подумать об ограблении.

 

Глава 3

 

КОМУ ЭТО НУЖНО?

От школы до пристани нам было меньше десяти минут неспешного ходу. Мои уроки кончались на два часа позже, чем Ванькины, и все эти два часа Ванька гонял с одноклассниками в футбол на школьном дворе. Когда я вышел, он был никакой — весь красный, взмокший, глаза безумные, ноги подкашиваются. Впрочем, таким он встречал меня каждый день. Я сперва убеждал его не валять дурака и за эти два часа делать на продленке все домашние задания, чтобы потом весь вечер был свободным, но он только отмахивался:

— Дома отдышусь, пообедаю и сделаю потихоньку. Разве у нас на острове вот так погоняешь? И потом, — нагло добавлял мой братец, — ведь дома ты мне всегда можешь помочь, а у учителки продленки еще двадцать человек на голове сидят, поэтому у нее и объяснить времени нет, и какую-нибудь ошибку она может не заметить!

С другой стороны, было хорошо, что он так выматывался. Мне не приходилось сгребать его за шкирку и тащить на пароходик, чтоб не опоздать, и дома он вел себя тихо, выпустив весь пар.

Вот и сейчас он плелся, тяжело волоча ранец и высунув язык набок.

— Поторопись! — окликнул я его. Куда спешить? — отозвался мой брат. — До «трамвайчика» еще уйма времени, мы успеем, даже если ползком поползем!

— Перед «трамвайчиком» я хочу заглянуть к спасателям, — ответил я.

Рядом с пристанью, от которой ходил Наш «трамвайчик», находилась спасательная станция со своим причалом, у которого Стояли служебные катера, домиком-«дежуркой» и отгороженным пятачком земли, на котором складировался непортящийся инвентарь. Спасатели были ребятами веселыми — разбитными, что называется, — и всегда в курсе всех происшествий, слухов и сплетен. Уж об ограблении ювелирного они должны были что-то знать! А выяснив от них дополнительные детали, можно было и к Алексею Николаевичу сунуться...

— К спасателям? — удивился Ванька. — Зачем?

— Ты слышал про ограбление ювелирного магазина?

— Что-то слышал... — Ванька остановился. — Погоди, ты хочешь сказать, что это они?!

— Вовсе нет. Я хочу сказать, что они всегда знают больше, чем кто-либо. А мне это ограбление очень интересно. С этим ювелирным магазином Степанов каким-то боком связан...

— Блин лохматый! — Ванька присвистнул, сразу все ухватив. — Ведь это такое расследование может получиться, какого у нас еще не было!

— Вот-вот, и я о том же самом. Но нам надо найти хоть какую-то зацепку, чтобы знать, с какого конца к этому расследованию приступить.

— Так можно напрямую расспросить Алексея Николаича... Или Мишу.

— Это у нас будет пунктом вторым и третьим. К ним мы пойдем, когда хоть что-то разведаем, чтобы они нас не послали, сказав, что мы у них только время отнимаем.

— Тоже верно. — Ванька задумчиво кивнул. — Ас чего ты взял, будто спасатели будут что-то знать?

— Так ведь они знают все, что происходит в Городе. Так уж они устроены.

И на этом мы подошли к спасательной станции.

Спасатели — трое молодых ребят — сидели в дежурке и резались в карты.

— Здорово, парни! — кивнул нам самый мощный спасатель, здоровяк по имени Гоша. — Подождать «трамвайчик» хотите или дело есть?

В золотистом луче осеннего солнца, падавшем в помещение через смотрящее на озеро окно, за колченогим столиком, на котором были разбросаны разноцветные карты, в потрепанной синей рубахе Гоша был похож на атамана разбойников, коротающего время, чтобы ночью вывести свою шайку на большую дорогу. Честное слово, только тесака и старинного пистолета за поясом не хватало!

— Не то, чтобы дело, а так... любопытство, — сказал я. — Хотели мы порасспрашивать насчет этого ограбления ювелирного магазина. Ведь вам наверняка многое известно из того, о чем не сообщалось, да?

К нашему изумлению, Гоша швырнул карты на стол и расхохотался. Двое других спасателей присоединились к его смеху.

— И эти туда же! — проговорил спасатель, сидевший напротив Гоши, Роман.

— То есть?.. — не поняли мы.

— Тоже за наградой решили погнаться? — прищурился третий спасатель, сидевший между Гошей и Романом. Насколько я помнил, этого спасателя звали Алексеем.

— За какой наградой? — Мы вылупили глаза.

— Да не притворяйтесь вы, будто ничего не знаете! — хмыкнул Гоша. — Ну, награда, которую объявил Степанов за любые сведения о грабителях!

— Да уж, Степанов рвет и мечет, — кивнул Роман.

— Выходит, владельцем этого магазина действительно был Степанов? — вырвалось у меня.

— Так вы и впрямь о награде не знаете? — удивился Алексей. — Тут уже столько народу переполошилось! Алексей Николаич заглядывал, жаловался, что каждые пять минут кто-нибудь забегает со «сведениями, которые могут оказаться ценными» — милиция с ног сбилась проверять! У того сосед ночью не был дома, у того соседка подушку зашивала — вроде сказала, порвалась, но, может, внутрь подушки прятала что! Пока все туфтой оказывается. Но народ прет — каждому хочется денежку заработать...

— Да при этом ничего не сделав, кроме как заложив ближнего своего! — хохотнул Гоша.

— Погодите, — сказал я. — Мы и правда ничего не знали, а интересовались из чистого любопытства. Ведь не каждый день такое случается! Так милиция и Степанов ищут драгоценности вместе?

— Ну да, — подтвердил Роман. — Алексей Николаевич уж смеется над собой: вот уж не думал, говорит, что буду со Степановым сотрудничать!.. Он-то все ждет, что им Степанова арестовывать придется, когда тот где-нибудь проколется. А пока что так вышло, что Степанов объявил награду, и чтобы обращались не к нему лично, а в милицию, чтобы все, так сказать, законным порядком было.

— Он, кажись, и милиции отдельную награду пообещал, — вставил Алексей. — Теперь каждый мент спит и видит, как бы ему на след преступников напасть. Шухер по Городу с самого утра идет еще тот. Всех мало-мальски подозрительных проверяют, на всех платных стоянках выясняют, какие в эти дни появлялись иногородние машины... У нас тоже спрашивали, мы ведь иногда пускаем автомобилистов.

Спасатели дополнительно подзарабатывали тем, что позволяли ставить автомобили на их огороженный клочок земли. Места для парковки четырех-пяти машин там хватало. Не сказать, что угоны машин были у нас частыми, но, разумеется, владельцы чувствовали себя спокойней, зная, что их машина за крепко запертыми воротами и под круглосуточным присмотром дюжих молодцов. На спасателей полагались даже больше, чем на охрану платных стоянок, как-то бытовало убеждение, что спасатели уж точно не подведут, поэтому многие владельцы машин были счастливы, когда им удавалось пристроить свой транспорт при спасательной станции, а у спасателей «парковка» никогда не пустовала, хоть и брали они побольше, чем стоило большинство стоянок в центре Города. Разве что стоянка при интуристовской гостинице была еще дороже, чем у них.

Словом, кто из разъезжающих между городами знал о спасательной станции, тот первым делом заворачивал туда.

— Но и у нас эти дни были только свои, — подытожил Гоша. — Насколько мы знаем, нигде никаких концов не удается нащупать, ни одной зацепки. И неизвестно, найдут ли что-нибудь, несмотря на награду. Все-таки профессионалы работали, по всему видно. Из тех, кто умеет следы заметать.

— Так Степанов, значит, психует? — спросил мой братец.

— Алексей Николаич говорит, просто в бешенстве, — подтвердил Гоша. — Примчался на своем «ягуаре», насулил милиции золотые горы, а заодно отрядил на поиск своих костоломов — чуть не во все концы области. Так что если он сам найдет грабителей, то, надо думать, без милиции разберется. Никто и никогда не узнает, куда они исчезли...

— Ну да, любой озвереет, когда тебя на такую сумму грабанут, — важно кивнул Ванька.

— Тут не только в сумме похищенного дело... — буркнул Алексей.

— А в чем еще? — жадно спросил я.

— Да не забивай ребятам мозги, все равно они не поймут, — сказал Роман.

— Это мы-то не поймем? — обиделся Ванька.

— Да чего тут понимать? — отмахнулся Алексей. — У Степанова вся система защиты от налогов летит.

— Это как это? — в один голос спросили мы с Ванькой.

— Ну, в подробностях мы и сами не очень разбираемся, — сказал Гоша. — А суть вот в чем. Оказывается, ювелирные магазины и салоны — очень удобная форма увиливания от налогов. Вроде того, что там сперва много платишь за лицензию на право иметь дело с драгоценными металлами и камнями, зато потом ты начинаешь нести на этой торговле крупные убытки, как бы потому, что народ мало ювелирки покупает, и, чтобы погасить эти убытки, ты пускаешь туда деньги и со своих других, доходных, производств. Вот и получается, что многие крупные организации или всякие там владельцы того-сего, вроде Степанова, обзаводятся ювелирными салонами, чтобы через них деньги пропускать и уводить от налогов. Да и вывеска хорошая выходит, престижная. Солидная, можно сказать, и не без шика. Вот приблизительно так. Может, я что и напутал, но смысл в этом. Нам-то тоже это Алексей Николаич в двух словах объяснял, когда мы интересовались, чего это Степанов так взъерепенился. Ведь для него, при его-то развороте, несколько пропавших драгоценностей — это тьфу, по большому счету! Но он, значит, тоже общему поветрию следует. Раньше-то он просто налогов не платил или отмазывался кондово, по-простецки, а теперь, как прижимать стали да вникать повъедливей, старается обставить все по-цивилизованному, чтобы, как говорится, комар носу не подточил. Вот и выходит, что, если магазин закроют после этого ограбления, ему некуда будет концы прятать и налоговая инспекция наедет на него так, что ему икнется. Поэтому, похоже, он подозревает, хоть прямо и не говорит милиции, что это ограбление могли его конкуренты заказать, чтобы его протопить. И что тут похищенные драгоценности значат даже меньше, чем деньги, которые заныкивались и отмывались под вывеской торговли драгоценностями. Немножко понятно?

— Более-менее, — сказал я. — Если Степанову придется на время закрыть магазин, а как раз в это время на него наедет с проверкой налоговая инспекция, то у Степанова все скрытые доходы засветятся и его обдерут как липку, так?

— Так, — с ухмылками закивали спасатели.

— А известно, какие у него самые зверские конкуренты? — поинтересовался Ванька.

— Известно, — ответил Роман. — У нас ведь электроинструментальный завод загинается, так его хотят на торги выставлять. Пакет акций, принадлежащий государству, продадут тому, кто самые лучшие условия предложит. Степанов заявку подал, и, кроме него, еще двое в аукционе участвовать собираются. И этим двоим самый прямой смысл выходит Степанова закопать.

— Это кто ж такие? — спросил я.

— Глава одной фирмы-ширмы, — сказал Гоша. — Ширмы — потому что про нее говорят, что она только ширма крупного банка, которому завод во как нужен. — Гоша чиркнул ребром ладони по горлу. — Но этому банку из-за каких-то там правил аукционов, в которые он не вписывается, напрямую участвовать в аукционе нельзя, вот банк и действует через подставу. И второй конкурент — то ли из Псковской, то ли из Ленинградской области, владелец крупной мебельной фабрики-комбината. Его этот завод очень интересует, потому что завод довольно легко переоборудовать под производство всяких станков для обработки древесины, электрорубанков там, электролобзиков и прочего. Вот так. Все рассказал, что хотели знать?

— Не совсем, — ответил я. — Нам бы поконкретнее и побольше насчет этих конкурентов. Имена там, названия фирм, где их конторы в нашем городе...

Спасатели опять засмеялись.

— Я гляжу, вы всерьез намылились награду получить! — проговорил Алексей.

— И получим! — самоуверенно заявил Ванька.

— Мы всего не упомним, — сказал Роман. — Вам бы местные газеты проглядеть, недели за три. В них сообщалось, кто допущен к конкурсным торгам, когда, на каких условиях. Вон, можете и в наших газетах порыться. — Он кивнул на стопку газет в углу. — Вдруг что найдете.

— С удовольствием! — сказал я. И без лишних слов стал перебирать стопку старых газет, откладывая в одну сторону центральные и областные и в другую — «Городскую неделю» и «Вести мэрии».

— Подаем вам все на блюдечке с золотой каемочкой, — заметил Гоша. — Поэтому, если что, половину премии нам!

— Разумеется! — откликнулись мы с Ванькой.

— Есть еще один вариант, — сказал Алексей. — Что этим ограблением Степанову его бывшие «братаны» отомстили. Он ведь их еще так прижал, особенно когда крупные дела стал разворачивать и от криминала отошел. Ему лишнего шороху в Городе не нужно. Если что, он сам всех разводит и сам решает, кому какой кусок отхватить можно. Им, конечно, в тоску зеленую к нему на поклон ходить, вот и могли немного отыграться...

— Ваш «трамвайчик» подошел, — сообщил глядевший в окно Гоша.

— Ой!.. — Я растерянно выпрямился. — А я еще газеты не успел проглядеть. Только разобрал.

— Да возьмите вы их с собой! — сказал Роман. — Нам-то они к чему?

— Спасибо! — наперебой ответили мы с Ванькой. — Спасибо огромное!

Я схватил отобранные городские газеты в охапку, и мы помчались на пристань.

— И помните!.. — крикнул нам вслед Гоша. — Половина награды!..

— Конечно!.. — Мы на ходу помахали, вскочили в пароходик и устроились в заднем салоне.

— Ну, что ты обо всем этом думаешь? — спросил Ванька.

— Думаю, что сперва надо прессу поизучать. — Я похлопал по пачке газет. — Постараемся понять, кому эта история может быть выгодна... Кроме обычных грабителей, конечно.

— А заводик-то наш, значит, екнулся, — задумчиво пробормотал мой братец. — Туда ему и дорога.

Я кивнул в знак согласия. Местный электроинструментальный завод давно дышал на ладан. Он делал электрокипятильники, которые очень быстро то загорались, то взрывались в результате короткого замыкания, кофемолки, которые перемалывали кофе в лучшем случае до состояния мелкого гравия, но уж никак не до состояния порошка, и прочие милые вещицы такого же рода. По рассказам отца (мы-то этих времен уже не застали), даже в те годы, когда дефицитом было все на свете и в магазинах заранее подстерегали завозы кипятильников, электрочайников и электромясорубок, продукцию нашего завода все равно брали с большой неохотой. Но тогда завод как-то справлялся, потому что на безрыбье и рак рыба и людям деваться было некуда. Покупали, заранее зная, что покупку в скором времени придется волочь в ремонт или выбрасывать. А вот потом, когда появилась возможность выбирать, когда всякой современной техники, удобной, качественной и надежной, стало навалом, только копи деньги и выбирай по карману и по душе, завод совсем начал тонуть и пускать пузыри. В газетах много писали о планах его «модернизации» и о поисках средств на это, но рабочие как пахали на стенках тридцатых — сороковых годов, так и продолжали пахать. То, что ничего хорошего из этого выйти не могло, и нам было понятно. А раз ничего не продавалось — значит, рабочие давно не получали зарплату и выживали на том, что брали «левые» заказы — такие, что возможно добротно выполнить и на допотопном оборудовании. Кому там сработают для лодочного сарая новый засов с крепким навесным замком, кому сварят рамы под сетку «рабицу», кому что. Особым спросом пользовались их самодельные электролобзики, которые в любом хозяйстве нужны, ведь на хорошем электролобзике можно не только резать доску узорно, по заранее нанесенному рисунку, но и вообще обрабатывать довольно солидные доски. Все от полотна зависит и от мощности моторчика. Делались эти электролобзики довольно оригинальные способом: в их основу шли моторчики зубоврачебных бормашин, которые завод тоже некогда пытался освоить. Может, век назад такие бормашины и были бы последним писком техники, но сейчас, естественно, эти допотопные чудовища никто не покупал. А ведь моторчик бормашины соединен с ходунком, и если переделать зажимы так, чтобы в ходунок вставало не сверло, а полотно ручной ножовки или ручного лобзика, то инструмент получался — зашибись! Тем более и мощность можно было регулировать — от полутора тысяч до трех тысяч оборотов в минуту. При трех тысячах оборотов и нормальном полотне такой самодельный электролобзик спокойно резал даже сороковку, то есть доску толщиной четыре сантиметра. А «перетрудиться» от напряжения — в смысле перегореть, замкнуть или вышибить пробки — там ничего не могло, потому что эти моторчики были сделаны с расчетом на еще старую, слабую проводку, не приспособленную к большим нагрузкам.

В общем, рабочие брали на складе эти моторчики («приватизировали», попросту говоря, как они это называли, посмеиваясь), тщательно перебирали и проверяли их — ведь тут лично делаешь, тут брака Допустить нельзя! — и монтировали под крышку станины. В середине этой большой четырехугольной крышки имелась круглая дырка, в которой полотно лобзика и ходило вверх-вниз.

Если учесть, что в магазинах даже прибалтийские электролобзики стоили не меньше тысячи, а немецкие и по полторы выходили, а рабочие продавали свои изделия по двести рублей, то, понятно, всем было хорошо.

У меня даже возникло подозрение, что этот владелец фабрики то ли из Петербурга, то ли из Пскова прослышал обо всей этой самодеятельности и решил: уж если рабочие умудряются собирать такие хорошие и нужные инструменты буквально из ничего, то на новом, хорошем оборудовании они вообще всех за пояс заткнут!

— И как ты собираешься выяснять, кому это выгодно? — вернулся к главной теме мой братец. — Думаешь, в газетах найдешь что-то толковое?

— Какие-то зацепки найдутся... — сказал я. — Но поговорим по дороге домой.

Все-таки в салоне был народ, и я не хотел, чтобы кто-нибудь случайно услышал лишнее. Тем более у Ваньки была одна особенность: возбудившись, он начинал разговаривать очень громко, почти орать, сам этого не замечая.

Ванька кивнул и быстро оглянулся сторонам: вдруг кто-нибудь уже услышал лишнее и, быстрее нас сообразив, где искать, перехватит положенную нам награду? Но на нас никто не обращал внимания, и Ванька успокоился.

Опять он заговорил, когда мы уже шли через первый перелесок на пути от островной пристани к дому.

— Я вот думаю, — сказал он, наморщив лоб. — А самому Степанову это не могло быть выгодно? А вся эта шумиха и обещание награды — может, это только для отвода глаз, понимаешь?

— Брось! — сказал я. — Тебе ведь объяснили, зачем Степанов завел ювелирный магазин.

— Объяснили, — кивнул Ванька. — Но все-таки... Как-то все слишком легко и быстро получилось у грабителей. Если Степанов велел не мешать грабителям — тогда понятно, почему все так телились...

— Да там все просто растерялись! — сказал я. — Ведь в нашем Городе это первое ограбление ювелирного магазина невесть за Только лет. И потом, как теперь Степанов будет объясняться с налоговой инспекцией?

Вот так и будет! — сказал мой упрямый братец. — Мол, беда, на миллион драгоценностей украли! А этого миллиона, может, и не было — украли на рубль, понимаешь?

— Хочешь сказать, все приобретенные Степановым драгоценности были фикцией. То есть по документам он их якобы приобрел, чтобы выглядело, будто он крупные деньги потратил, а на самом деле денежки при нем остались? И теперь ему нужно это «ограбление», чтобы его за руку не схватили?

— Приблизительно так, — сказал Ванька.

— Нет, вряд ли, — подумав, сказал я. — Слишком много сообщников получается. Охранники, продавцы, директор магазина, мнимые грабители... И, кстати, те, у кого Степанов «приобретал» драгоценности — ведь без их участия он не смог бы оформить подложные документы. Когда так много народу замешано, то обязательно кто-нибудь проговорится. Риск слишком велик, чтобы Степанов на это пошел. Нет, нам надо искать или заурядных грабителей, или тех, кому выгодно потопить Степанова. Пока что у нас есть три варианта — два конкурента Степанова по торгам и местные бандюги, которым Степанов на мозоль наступил.

— Как, по-твоему, это не может быть братва Коня? — тут же спросил Ванька.

Бандюга по кличке Конь возглавлял «бригаду» (как это теперь модно называть, а попросту — шайку), которая в основном занималась «улаживанием споров», как они это называли. Их можно было нанять, чтобы выколотить долг или там приструнить излишне ретивого конкурента. Одно время эта банда была в большой силе, но закисла и заглохла с тех пор, как Коня убили — изрешетив из автоматов прямо на Свято-Никольской, главной улице города. Кое-кто грешил на Степанова: мол, Конь никогда и ни за что не унялся бы, приняв «цивилизованные» правила игры, а Степанову совсем не нужны были в Городе отморозки отвязанные. Конечно, кто-то из тех, кто верил, будто Степанов виноват в смерти их главаря, мог бы попробовать подложить Степанову свинью. С другой стороны, у них бы мозгов не хватило. Ведь после смерти Коня среди его братанов не нашлось ни одного, кто мог бы взять дело в свои руки и вести его в прежнем масштабе. Так, промышляли теперь по-мелкому.

Но все-таки и месть дружков Коня исключать было нельзя.

— Да, список подозреваемых постепенно складывается, — сказал я. — Нам бы устроить сегодня «мозговой штурм», записав разложив по полочкам все, что мы знаем.

А завтра можно было бы после школы повертеться возле ювелирного магазина и вернуться домой не на ближайшем паромчике, а на одном из следующих. Если мы будем хотя бы приблизительно представлять, что и как ищем, то обязательно что-нибудь найдем!