Парикмахерия

Бирюк В.

 

– Часть 17. «Столяры да плотники — прокляты работники»

– Глава 89

Ведьме на шею привязали крупный булыжник из «гадючьих камней». Взяли за руки и за ноги и, не снимая тряпку, которой была замотано её разбитое лицо, бросили в воду. Волна плеснула по камышу, обрамлявшему бочажок по краю. Белое тело мёртвой пророчицы пошло головой вниз в глубину, на дно. Чем глубже, тем темнее была вода. Очертания обнажённого тела покойницы становились всё более нечёткими, смазанными, расплывающимися. Наконец, тело достигло цели. Камень взбаламутил придонный ил и остановился. Нагое женское тело замедлило движение, но не замерло, а плавно продолжало опускаться. Смутно видимые через толщу воды, туда же, на дно стоячего болотного омута, медленно покачиваясь, опускались и чёрная, извивающаяся змеёй от лёгких подводных струй, коса её, и несвязанные, будто поправляющие волосы извечным женским движением, тонкие белые руки. Наконец, и само тело остановилось в своём неспешном падении в толще темнеющей с глубиной воды. Но белые ноги её всё ещё длили свой путь. Они продолжали удаляться от меня в неясную мглу и казались ещё более стройными, ещё более длинными. Всё также неспешно продолжали они опускаться, постепенно расходясь и сгибаясь в коленях. Принимая наиболее естественное, наиболее удобное для себя, наиболее свободное положение. Поднятая булыжником со дна омута придонная муть неторопливо заволакивала очертания женского тела. Делая его всё более неясным, загадочным, волнующим, тревожащим. Тревожащим абсолютной наготой, абсолютной свободой, абсолютным равновесием своим в глубине, в толще тёмной, но прозрачной воды, абсолютным раскрытием, незащищённостью и расслабленностью. Пришедшее, наконец, к своему концу. В тех же самых болотах, где и начался её столь кровавый, столь богомерзкий «божественный» путь. Конец. Финиш. Омут…

Я вскочил с сильным сердцебиением.

– Ё-моё, фу, блин, факеншит уелбантуренный!

Рядом, на соседней лежанке посапывал Сухан. У противоположной стены похрапывали Ивашко и Ноготок. Николай — в углу. Спит неслышно. Тихо. Все спят. Только у меня сердечко молотит как дизель на подъёме. И потихоньку остывает мокрое от пота тело.

Нуте-с, Иван Юрьевич, с приобщением вас. К всемирному «клубу страдальцев по сделанному». В хорошую компанию изволите попасть: истерики, шизофреники, самоеды раскаивающиеся. Иван Грозный, Борис Годунов и далее по списку. «И мальчики кровавые в глазах». Ночные кошмары из бесконечных повторов преступных деяний, тени невинных жертв, несущие под мышкой свои отрубленные головы и прочие отделённые части тел, во всех углах при любом снижении уровня освещённости. Слуховые галлюцинации в форме стенающих в нижних октавах призраков… И дурдом как неизбежное и давно назревшее место пребывания. За неимением оных в «Святой Руси» — церковь или монастырь.

Картинка, в которой я ползу на коленях к какому-то костяному пальцу великомученицы Варвары, например, и старательно бью лбом в пол на каждом шагу, подвывая от ночных кошмаров, настолько меня разозлила, что я выскочил из поварни, где мы все спали, во двор. Во дворе моей заимки была ночь, было темно и свежо. Несколько глотков свежего ночного воздуха прочистили мозги. Выражаясь литературно: клочья ночного ужаса развеялись.

В мозгах посветлело от прохлады свежего лесного воздуха. Ну, понятно. Тут и не такая хрень присниться может. Когда три здоровых мужика, да ещё с добавкой в виде меня, грешного, непрерывно выдыхают всё вчера съеденное и выпитое. И не только ротом.

«— Вы продаёте дохлую рыбу!

– Э! Зачэм дохлый? Рыб спит просто. Устал.

– А почему так пахнет?

– Я жэ сказал — спит. Ты, когда спишь, ты себя контролируишь?».

Мы-то себя точно — нет. Что ж это они в кулеш добавляли? Такое громкоговорящее. Хорошо хоть — не ракетное топливо. А то поутру из Токио звонить пришлось бы. Япона мать, а Токио хоть тут есть? Или — как с телефонами?

Глухая ночь. В глухом русском лесу. В глухом Средневековье. Глухо как в танке. Нет, даже глуше — танков-то нет. Ничего нет. Только арии, рулады и фонограммы пулемётных дуэлей. Во… Во даёт! Это тихоня Николай. Так-то он спит тихо. Но «лента» у него, как у «Максима». И паровозный свисток в конце. Нет, всё-таки, горох в кулеше был.

А эти лентяи и очаг не залили. Типа: завтра легче разжигать будет. А что всю ночь це-о и це-о-два… А тут и мы сами. С сероводородом и прочими производными… Ведь сколько раз в детстве ещё говорили: «спать надо в чистом, хорошо проветриваемом, помещении». Что крышу поставили — обрадовался, а насчёт вентиляции — не озаботился. При наличии крыши и в отсутствии вентиляции — «время сноса крыши обратно пропорционально квадрату мощности выхлопа». Во как я! Формулирую — чётко. Но — потом. А пока получи, Ванёк, кошмарик.

Мда… А кошмарик ли?

Прокрутив в голове картинки недавнего сна… Со свободно, по собственной воле раздвигающимися, и медленно, но так… волнительно и привлекательно колеблющимися в тёмной толще воды, белыми женскими ягодицами и ляжками, со смазанными глубиной и додуманными собственным, весьма богатым, воображением, очертаниями и… потенциальными ощущениями, я сообразил… Как там Боярский поёт в качестве юного Д'Артаньяна:

«Средь этих мужиков я как в пустыне, И что мне для любви осталось ныне, Только имя… Поллюция, Поллюция…».

Так средневековье же! «Святая Русь» вокруг! Предки же! Сплошь равноапостольные, блаженные и героически основывающие! И что, у них тут — не как у людей? Со всем из этого вытекающим. Из некоторых малолетних тел. Во время ярких сновидений определённого содержания.

Вот только этого мне не хватало. Сегодня-то я ещё успел проснуться. А был бы сон крепче? Или — ярче… Опять же, при нашем таком казарменном положении… засмеют. Да и вообще… Если я сегодня кого-нибудь не трахну — свихнусь. Прямо счас. Свих от недотраха распространён среди хомосапиенсов даже больше, чем от пере.

«Давайте трахаться почаще Кричал на площади Илья А люди шли не глядя мимо, Но каждый думал: а давай!».

Не знаю, как «каждый», а вот меня лично — просто клинит. Верно сказано: «Человек, живущий в сексуальных иллюзиях — ненормален. Человек, живущий без сексуальных иллюзий — болен». Нет, я явно не болен. А нормальность попаданцев… — невозможна по определению. Но не до такой же степени!

Все нормальные люди мучаются от исполнения собственной гадости. Убил там кого… Зарезал, отравил, повесил… Перекошенное лицо окровавлённого покойника мерещится в окне спальни на шестнадцатом этаже личного донжона и грозит пальчиком отрубленной конечности. «Я буду являться тебе в кошмарных снах». Являйся. Только сны получаются как-то…, конечно — кошмарные. Но не в том смысле, а совсем… Скажем себе прямо: чересчур эрегированные сны получаются. Сильно чересчур. Даже помочиться — только через вдох-выдох. Вдох-выдох. Ещё разок. Ещё раз.

«Эх, раз, ещё раз, Ещё много-много раз. Лучше сорок по разу, Чем ни разу — сорок раз».

Да что ж у нас и песни такие же… закрепляющие!

Меня ведь не смерть ведьмы волнует, а очень даже наоборот. Собственно говоря, именно вид её «оборота» мне и спать не даёт. А почему? А потому что «не-людь». Попадун попадуев. Я за свою жизнь столько всякого насилия по телику насмотрелся… Причём, именно применительно к людям. Свинье горло режут — в кино видел один раз. А вот людей… А уж разрывает в клочья… Или, там, ошмётки из мозгов от крупнокалиберной пули…

«Прививку от раскаяния за убивание» мне телевидение вкатило. Так что не будет у меня «мальчиков кровавых в глазах». Разве что «мальчики красивые»… И не в глазах, а в руках… Пойти, что ли, «пламенного горниста» разбудить? Или на «ёлке дупло искать»? Как сказал один американский священник, разглядывая в глубокой задумчивости свою правую ладонь посреди полного зрительного зала, где он проводил шоу насчёт психологии брака:

– Что ж это за умник, который сообразил, что эта штука так похоже на вагину?

Странный вопрос. Он что, книжек не читал? Ох уж эти американские священнослужители. В Ветхом Завете — «все ходы записаны». И кто, и почему. Адреса, пароли, явки. Мотивации действия, мотивации контрдействия, использованная система маскировки… И опять же, если женщина хочет, так она именно от этого мужика и понесёт. Или — убедительно докажет. Что и документально подтверждается лично «Святым Писанием».

В прошлой жизни я как-то это критический период проскочил. Начал, правда, рано. Явно не по УК. Или там, по рекомендациям школьной программы. Не было у нас в школе ни «Психологии брака», ни «Основы выживания». Чисто интуитивно, чисто, знаете ли, на ощупь. Но — «по согласию».

Смешно сказать — так и не решил: кто именно была «моя первая женщина». Поскольку процесс — не одношаговый и многовариантный. Первый поцелуй? Ну, это ещё в детском садике было. После драки за горшок для «дамы». Хотя, кажется, не сильно осознанно. Как высказалась одна моя маленькая знакомая, подпрыгивая в кроватке, и взволновано наблюдая за действиями своих родителей: «Папа! Не ешь маму!».

Насчёт первой — не решил. Последнюю, слава богу, ещё не встретил. Тьфу-тьфу-тьфу чтоб не сглазить. Знаю свою «единственную». Ну, если по душе, то таки-да. Но она там осталась. В той жизни. «Другой не будет никогда». А здесь это не предполагается и не допускается. И дело не в особенностях анатомии туземок. С этим-то как раз… Но тащить своё единственное, самое дорогое, в сердце урагана по имени «Ванька»… Так что, душа, отойди в сторонку и займись самокопанием, самоковырянием и самоедством. Или ещё чем самой захочется. Пока не позовут.

А вот тело… А у тела — свои специфические запросы. Ярко выраженные. Ух, как ярко. Выражений не хватает. Вот же… спопадировал. Фиг с ней, с эпохой, но возраст… Ну просто мозги сносит. Все мысли — как юмор на телеэкране — уровня ниже пояса. Ну и? Тут, вроде бы, и карты в руки. Или куда ещё там. Статус-то у меня в этом угрянском болотишке у-какой! Ублюдок недо-боярина родителем выгнанный. Все бабы мои. Ага. Все. Из одной. Единственная живьём наблюдаемая — бывшая Кудряшкова жёнка. Бывшая — потому что я так решил. А так-то — церковный брак. «Заключение на небесах». Прямо по УК имени Сперанского — «отбывать в местах наиболее отдалённых».

Единственная бабёнка на всю компанию. В принципе… она так… ничего. Бледненькая только очень. Еле ходит. Понятно, конечно: выкидыш, побои, порка. Теперь эта её… сексуальная жизнь. Активная до безальтернативности. Мне её даже где-то жалко. Даже сочувствую где-то. Даже чувствую — где именно. Ну так как, вперёд? Я же тут самый главный. Как сказал — так и будет. И… и фиг. Воспользоваться после всех — занять последнее место. «Потеря лица». Выбирай, Ванёк, или «лицо потерять» или мозги вышибет.

Это у французов весёленький такой слоган «А ля гер ком а ля гер», а у нас — сплошной реал. Как в кино «На войне как на войне».

«Самоходку танк любил В лес гулять её водил. От такого романа Вся роща переломана».

В том фильме умный человек чётко объясняет молодому командиру самоходного орудия: «С подчинёнными вместе — не пей. Уважать перестанут». Соответственно — не… не блуди. То есть, конечно, можно и нужно. И — почаще. Иначе — не мужик. Но — сепаратно, дистанционно и приватно. Как арт-огонь с закрытой позиции. Ванька, блин! Кому говорю! Про «позиции» — ни слова!

Вот же, итить их ять, этология с социологией! Специально отдельный сортир для комсостава копать? Это, кстати, тоже из того же фильма.

А что говорит фольк? А городской фольк начала третьего тысячелетия даёт двунаправленную рекомендацию. Причём сразу в одном анекдоте:

«Пора кончать этот бордель. Пора закапывать стюардессу» и «Пора кончать этот бордель. Пора откапывать стюардессу».

Ну и где я тут, в этой «Святой Руси», стюардессу найду? Хоть — откопанную, хоть — закопанную.

Спокойно, Ванюха, не бывает безвыходных положений. И безвходных — тоже. Молчать! Насчёт входа-выхода или ввода-вывода, или там, введения-извлечения… Во, полведра холодной воды ещё осталось. На голову. И уши промыть. И по спинке. Ох, хорошо. И прополоскать… то, чем ты нынче думаешь. Помогает, но мало. Вода недостаточно холодная. Так вот почему великий русский полководец Александр Васильевич Суворов до глубокой старости каждое утро обливался ледяной водой! Потому как ему поутру русскую армию надо было на ворогов вести. А не на врагинь. А без ведра колодезной с утра — целеуказатель у фельдмаршала того… шалил. Стоять! Точнее — лежать! Или — висеть? И ни слова про шалости. «Шалунишка»… Тьфу, блин.

Вчера, как покойную ведьму утопили и сюда пришли, так «птицы» с нашей бабёнки глаз не сводили. Я-то думал, что им «цапли» будет достаточно. Хоть на первые несколько дней. Обычно мужчины после длительного воздержания «работают кроликами». То есть поговорить-то мы все, конечно, всегда — «да», но вот делать часто и долго… Как у алкашей: либидо — растёт, а потенция — падает.

«Во всём нужна сноровка Закалка, тренировка».

А при отсутствии тренировки, да целых 12 лет… Или оно у них было? «Дупло на ёлке»? Или я не учёл, что это не крестьяне, а охотники — «лучшие люди», как они называются у племени алгонквинов? А может, дело в диете — более белковая? Мясо — витамин, для мужского организма весьма необходимый. Или у них такой душевный подъём от расставания с богомерзким птичьим культом и возвращения в лоно? Факеншит! Я же сказал — ни слова о сексе!

Может, просто — групповуха подействовала? Подражательство в хомосапиенсах развито настолько, что иной уже и не может, а лезет. «Что б как все». Но навык кое-какой мужики потеряли. Явно подзабыли, как это делается.

«А лез — такой загадочный. А слез — такой задумчивый».

Задумались, начали вспоминать. Коллективно. Как всегда: «победил колхозный строй». Хотя какой тут «строй»? Тут, скорее «ляг». Вот так и скажем: «победил колхозный ляг». Ну, и полный набор комментариев всех присутствующих. Народная совокупная мудрость. Опять!? Я же сказал — про совокупление — не думать! А про мудрость можно? Которая с проявлением неисчерпаемого остроумия. Как на интернет-форумах. «Остроумие» — двукоренное слово, где оба корня — неправда.

В части установления порядка следования — чуть до драки дело не дошло. Пришлось спортивную систему применять. С жеребьёвкой. Кому первым жеребировать. И Ивашку — главным судьёй на… на поле. Ну, не за «воротами» же. Эти же… как прыгуны в… в длину. Не скажу в длину чего. По три попытки исполняют. После двух первых неудачных — третья. Такая же. Или как те, которые на конях, но не наездники. Подход к снаряду, запрыг, тыр-пыр, правильный соскок и — руки в стороны. Устроили мне тут, понимаешь, Олимпиаду. С русским народным многоборьем. Типа: «мужичка бы да похилее. Да побороться». Только тут — наоборот. Бабёнка чуть шевелится. Нанайская народная борьба — «бой с матрасом». «Очередной соискатель победил и… и соискал».

Мне это надоело быстро. Не так — с самого начала надоело. Как Александру Македонскому. Он тоже очень на своих солдат ругался: «эти грязные немытые скоты, которые во всякое время готовы публично возлечь с женщиной». Этот конкретный Македонский — конкретно про знаменитую македонскую фалангу. Но ему деваться некуда, пришлось терпеть — полководцев без солдат не бывает.

А я — ценных указаний выдал, Ивашку за старшего назначил и… да чего там — честно надо сказать — сбежал. Не сколько от того, что вижу, сколько от того, чего не вижу, но сильно в штанах чувствую. Сбежал на покос. Ну и правда — куча здоровых мужиков. Опыта сельской жизни и житья вообще — у них за глаза по-более моего. Не дети — разберутся. Разобрались.

Мы с Суханом как встали на косу, так и до полной темноты. Славно рванули. Как-то даже по коммунистически. На орден не хватит, но грамоту — выдать можно. Ну, а как уже совсем невидно стало — пришлось на заимку идти.

Как вошли, так я в воротах и остановился. Ошизел. Костерок возле ворот горит, нет никого и видно: вся середина двора завалена древесным мусором. Щепки, поленца, обрубки, сколы, куски коры… Разлетелись по всему пространству аж от одного забора до другого. В центре — просто кучей валяются. Ага. Утром у забора справа аккуратненько лежала стопка из двух десятков сухих брёвен. А теперь там просто сырое место. С лагами, на которых прежде бревна лежали. А брёвен нет. И что я могу подумать? Пришёл динозавр и, в неописуемой ярости, погрыз брёвнышки в мусор? Или сюда щеподелательная машина типа «Сибирский цирюльник» закатилась? После «казуаров России» я ни тираннозавру угрянскому, ни самоходному лесодробительному — не удивлюсь. А люди-то мои где? Разбежались? Хорошо бы. Может, кто живой остался…

– Во! А господин — уже. А мы только кончили. Вот, присели с устатку пивка малость…

В проёме поварни появился Ивашка с кружкой пива. Уже… вполне довольный. Он же обещал что ни капли…

– Много принял?

– Я-то? Я ж тока пивусика. Во, первая ещё полная. Почти. Это мужики там до бражки добрались…

– До «вымороженной»!?

– Да не! Чего я, не понимаю, что ли? Которая «с пчелой» — она ж отрава. Не, Звяга с Рябиновки притащил. А тут, ну сам глянь — народ поработал. Так… Ну… От души. Ну я и позволил. За труд.

Ивашко широко и горделиво обвёл рукой с кружкой заваленный продуктами сильно дробильной деревообработки двор. Похоже, что они сначала приняли, а уж потом…

– Нафига нафигачили до фига? Фигни фигуватерной. Расфигачивайте нафиг! Фигуисты фигуёвые! Быстро.

Да, Ванюша, это твой народ. Плоть от плоти, кровь от крови, слово от Даля. А ведь я же ещё в прошлой жизни зарекался: на мате не разговаривать. Только ругаться. Но народ понял всё. И даже последнее слово.

Уж не знаю, что им Ивашка про меня рассказывал, но кинулись работать дружно. Собрали и сложили. Как-то… где-то… поленницу у забора. Как можно сложить поленницу из разноформатных обрубков? Да с пьяных глаз, да ещё и в темноте? Ну, предположим. Попутно разъяснили малолетке недоразвитому, что они же «хотели как лучше». Понятно, что «получилось как всегда» Но — «от чистого сердца». «Не корысти ради, а пользы для».

Когда я днём ушёл, нагло бросил подотчётное стадо, Ивашко начал распоряжаться. Вообще-то правильно начал: с выяснения профпригодности и личной склонности.

– Ну, мужички-чудачки, а у кого какие таланты имеются?

Дружный ответ новоявленных пейзан был легко предсказуем:

– Да не… да мы… одичали-оголодали… овшивели-ослабели… мы-то конечно… но слабосильны и маломочны…

Я бы был — наверняка поверил. Как всякий нормальный горожанин, представляющий себе лесное проживание как крик заблудившегося грибника: «Ау! Помогите кто-нибудь!». И очень бы проникся. Потом вспомнил бы Генри Торо «Жизнь в лесу» с его фразой: «Более пяти лет я всецело содержал себя трудом своих рук и установил, что, работая шесть недель в году, могу себя обеспечить». И очень бы обиделся на обман.

Торо чётко доказал, что нормальный здоровый мужчина может прожить в лесу почти не напрягаясь. А если ещё и беглых негров прятать, то и весело. Но, конечно, при условии, что у него нет жены, детей, любовницы, хронических болячек, невыплаченных кредитов и гособязанностей. Если не платить налоги, не впадать сильно в благотворительность и в «гражданский долг», и чтоб общество защищало от всяких «нехороших»… В общем-то, ситуация моих «птицев». Так что, не с чего им было «оголодали-ослабели».

Ивашка Торо не читал, поэтому пропустил все мои бледно-интеллигентские попаданские измышлизмы и не поверил сразу.

– Счас как плетью пройдёмся и глянем: сколько у кого — мОчи, а сколько — мочИ. Все враз много-мочными станут.

Тут вылез «обоерукий топорник». Здоровый лоб, под два метра, сутулый, длиннорукий, лицо бородой заросло аж под самые глаза.

– А я вот махать могу.

– И чего? Нашёл чем хвастать. У нас вон там уже одна отмаханная валяется. Очухается — опять всем подмахивать будет. Ну хочешь — и тебя рядом поставим.

– А? Чего?! Ты… Ах ты, паскуда! А ну, где топоры мои! Ты меня? Да я тя! В щепу разделаю!

Тут рассказчики, Ивашко с Николаем, несколько поспорили. Ивашко всё норовил про своё миролюбие рассказать и к бедным «птицам» соболезнование. Николай же больше напирал на профнепригодность даже и с «гурдой» в руке. Типа: воин с саблей, это конечно, хорошо, но против двух топоров «мельницей»…

Пришлось рявкнуть на них и посмотреть саму саблю. Точно — есть свежак. Свежая царапина поперёк клинка, ещё глубокая вмятина на гарде и зазубрина на самом лезвии. Нехорошо. Бой, видать, был серьёзным — здешних воев учат не принимать удар на лезвие. Стали здесь редкость. Даже просто высокоуглеродистые. Железо в мечах — дрянное. На глубоких зазубринах клинок может сломаться вообще. «Гурда» качеством на порядок выше, много чего выдерживает. Но навык-то боя у Ивашки — общий. А по общему правилу удар блокируется или гардой, или, правильнее, отводиться плоскостью клинка. Зазубрина на лезвии — прокол бойца. Допустим только в жёстком контакте.

– Ясно. Ну и как же разошлись?

– Дык… придурок твой, боярыч, влез. Ну этот… Во: Хотен. Я-то у этого твоего… павлина пузатого сабельку-то… того. А тот-то, который… и говорит: «Во, счас боярыч придёт со своим мертвяком ходячим. Интересно будет глянуть, как он тебя дрыном берёзовым против двух топоров разделает». Ну, я и… приостыл малость. Не, палка берёзовая… Да ну, и говорить-то… Только я видал, как ты с ним одним там в бой ходил. А топоры, хоть и добрые, но против колдовства… Слышь, а может ты и над моими-то… того?

– «Того» — чего?

– Ну, эта… Колданешь? Или как тут у вас — молебен какой-нибудь? Водой там, святой какой?

Молебны, а равно окропление русского оружия освящённой водой производились в российской истории неоднократно. С переменным успехом. Но это — на боевом оружии. В моё время нормально совершали молебны при спуске на воду ядерных подводных лодок и над «меринами» «новых русских». Их же тоже временами подрывают. Сам патриарх Московский Алексий Второй освящал как-то маленький такой частный домик в три этажа, построенный на казнокрадстве. И, в ответ на упрёк в благословении воровского жилища, очень раздражено посоветовал не считать денег в чужих карманах. Окропление было уместно — в том домике тоже дела со стволами случались. А вот чтобы топоры на лесоповале благословляли — не слыхал.

– А ты что, уже на войну собрался?

– А чё тута делать-то? Брёвна мы те порубили. На доски. Ещё — нету.

Так вот кто тут главный «Сибирский цирюльник»! Я, вообще-то, предполагал, что тесать доски топором — занятие тяжёлое. Но что настолько высокоотходное… Вплоть до мусорности.

«Наточил он свой топор

И — дровишек полон двор».

А этот — в два топора. Фольк снова прав: полный двор дровишек.

– Тебя как звать-то?

– Ну… Чимахаем кличут.

И злобно-ожидающий взгляд в щёлочку. В смотровую щель между копной шерсти, которая у него на голове произрастает, и такими же зарослями, но на лице.

– У него присказка такая: «чи махаем, чи не». Типа: валять дерева или не будем.

Это на правах старого знакомого влез «муж горниста».

– Так, понятно. Чимахай бревна в щепки перевёл. Зачем?

Всеобщее недоумение было мне ответом. Мужики переглядывались, сперва — удивлённо, потом — смущённо, потом — испуганно. Когда толпа здоровенных, патлатых и бородатых мужчин испуганно переглядывается и переминается с ноги на ногу, как кучка школьников, пойманная на курении в туалете — это несколько… Не знаю кому — как, а меня тревожит — я ж не классная дама.

«Шах-наме», рассуждая о пьянстве, даёт две истории — одну страшную, другую смешную.

Первая грустна, правдива и коротка. Она состоит в том, что храбрый витязь набрался до безобразия, и пьяненький завалился спать на свежем воздухе. Прилетели злые вороны и, воспользовавшись временной недееспособностью храбреца, выклевали ему глаза. После чего тамошний шах, опечалившись потерей великого воина, запретил винопитие под страхом смертной казни.

Вторая же история состоит в том, что одного юношу решили женить. Но предстоящий процесс так его взволновал, что приключилась с ним полная паника, дрожание конечностей и постоянное упадание. Как всего тела вообще, так и отдельных членов — в частности. И тогда сваха, дабы спасти своё реноме и намечающуюся молодую семью, вкатила жениху бурдюк молодого вина.

Не, блин! В натуре: «не смогу смолчать»! Пацаны, зацените на минуточку: по державе — «сухой закон», мера пресечения — вышак. Она же — исключительная и незамедлительная. И тут же кое-какая сваха, невысокого полёта птичка, по тому вшивому городку — Багдаду ихнему, туда-сюда промотнулась и — оба-на! — «заглоти-ка, милок, бурдючок в одну харю».

«Над Багдадом небо сине Мужики вокруг — косые. Так похоже на Россию. Хорошо, что не Россия».

Увы-увы, уважаемые коллеги. Сплошной дилетантизм и некомпетентность. Как это всё не продумано и совершенно не организовано. Примитивно, и, осмелюсь заметить, даже волюнтаристически. Бурдюк молодого вина, после стольких лет всеобъемлющего и неотвратимого «прогибишн», без устойчивой, выработанной годами регулярного потребления, защитной реакции, юному организму, ещё не достигшему совершеннолетия, в процессе проследования к брачному ложу… Кстати, тоже несовершеннолетнему… В условиях декларирования незамедлительной смертной казни за изготовление, хранение и употребление и, естественно, проистекающего от этого стрессирования и фрустрации…

Но женская интуиция — лучший из известных в мире инструментов планирования и учёта внезапных флуктуаций, фрустраций и эвентуальностей: именно в этот момент из шахского зверинца сбежал лев. Гуляя по мгновенно опустевшему, непонятно почему, городу, большая, но очень бедная кошка, повстречала на своём непростом извилистом жизненном пути совершенно уелбантуренного жениха, направлявшегося к долгожданной невесте.

Уж чего жениху примерещилось — доподлинно неизвестно, но когда все сопровождающие его лица спорадически разбежались, юноша решил, что первая брачная ночь — началась. Ему было уже темно, поскольку глаза не открывались. Как учили родители и старшие товарищи, он произнёс ключевую фразу «Наконец-то мы одни. Иди ко мне, моя кошечка», и, пока лев от такого фамильярного обращения приходил в себя, совершил, чётко по инструкции, ключевое движение — забрался наверх. На «свою кошечку». Царь зверей несколько дёрнулся, счастливый муж крепко схватился, опять же, как учили «парни с нашей улицы» — за выступающие части, которые в данном случае оказались ушами хищника. И… — они ускакали. В «свадебное путешествие».

Посланная вдогонку стража нашла обоих спящими под деревом. Юноша счастливо улыбался во сне и бормотал всякие ласковые глупости. Лев тоже… мурлыкал. Обоих повязали и доставили к шаху. Подробности того, что именно геройского совершил вдребезги пьяный жених со своей гривастой и хвостастой «невестой» до широкой публики не дошли, но юноша получил пожизненное право каждое утро чесать у льва за ухом. А народ возрадовался отмене «сухого закона». Ибо шах оценил проявленную молодожёном храбрость. И — «население вздохнуло свободно». Наконец-то! Поскольку смогло, наконец-то, выдохнуть. Не опасаясь распознавания накопленного запаха.

Аналогом храброго жениха у меня тут выступил Звяга. Видимо, как самый пьяный, он проявил и наибольшую отвагу — осмелился говорить со мной. Даже не хватая меня за уши. Утвердившись в дверном проёме в позе «колхозница» из всемирно известного монумента скульптора Мухиной, что позволило ему опущенной левой рукой как бы незаметно держаться за дверной косяк, он вздел вверх правую, где вместо советского серпа пребывала святорусская кружка. И провозгласил:

– Эта… вот… да!

После чего смело отхлебнул. Потом подумал, ткнул кружкой куда-то вверх и обосновал:

– Крыша! Ну!

 

– Глава 90

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять: а и правда — звезды сквозь поварню не видны. Так эти… пьяные долбодятлы… перевели два десятка приличных сухих брёвен на крышу поварни?! Да, тесовая крыша — это круто. Это, конечно, признак богатства, процветания и, где-то, даже вятшести. Но два десятка добрых брёвен…

– Вот только охлупень не поставили. Не сыскался.

Кто у них не сыскался?! Ах да, охлупень. Ну, тогда всё понятно. Как же без него, без охлупеня? Или без неё? Ёкарный бабай! Даже спросить прямо нельзя — незамедлительный и существенный урон авторитету «предводителю угрянских команчей». Вождь должен всё знать и на всё иметь готовый ответ. Или хотя бы — вид сделать. Придётся выяснять про охлупень как-то косвенно, как-то иносказательно.

– Ну, тогда — выпьем.

Народ, испугавшийся, было, моей непонятливости насчёт крыши, которая (непонятливость) была воспринята как гнев господский «психа мутного», почувствовал себя прощённым, расслабился и устремился. Естественно — к столу. Кружку с пивом я у Ивашки по дороге отобрал. Кулеша нам с Суханом навалили полную миску. Правда, как здесь и принято — одну на двоих. Набивая брюхо чем-то там с дымком, и прихлёбывая пивко жиденькое, я благосклонно принимал отчёт о проделанной работе.

Прежде всего, начальственный вопрос:

– Ну, так чего там у вас с этим… с как его… с охлупенью вашей?

Поток последовавших междометий, объяснений и взаимных оскорблений позволил существенно расширить собственные познания в деревянном зодчестве. Впрочем, слово это — «зодчество» в сочетании со словом «деревянный» воспринимается местными как полная бессмыслица. Типа «сапоги всмятку». В этом древнерусском понимании — «зодчий» — это гончар, каменщик, кирпичник. Занятие называется — «зьдати», результат деятельности — «здание».

А деревянные строения, как и стога сена, либо ставят, либо смётывают. Ещё говорят: «рубят». Но отнюдь не «зьдят». Столь озадачивший меня «охлупень» — это просто бревно с выбранным снизу пазом, которое накрывает верхний стык тесин деревянной кровли. Комлём оно выводится на фасад дома, и часто этот комель вырезается в виде птицы, или зверя, или конской головы. Отсюда другое название этого бревна — «конёк». Концовка известной, ещё советской, экранизации «Понедельник начинается в субботу», содержит реализацию мечты одного из персонажей: «я буду в этом здании на коне». Вот на охлупене с конской головой он и оказывается.

А остались мы не охлупленные (или охлупененные?) из-за появления в команде второго плотника. В какой-то момент два мастера деревоповала и щепадёра — Чимахай и Звяга — сошлись у одного бревна. И начали тесать его с двух сторон. С, как потом выяснилось, разными целями. Что именно каждый из них имел в виду, я так и не понял, но общий результат коллективной деятельности состоял в куче щепок. Поскольку, по «всемирному закону подлости», бревно было последним, то и… «охлупень не сыскался».

Наблюдая за постепенно увеличивающейся загруженностью мужиков алкоголем, я сообразил, что вижу некоторую неправильность.

– Ивашко! Где Хотен с Филькой и его бабой?

– Дык… Как ты сказал, господине, так и сделали. Как Звяга коней с Рябиновки привёл, так я этих и погнал. Ну. Филька-то без своей кобылы ни в какую… А так мы на неё ещё и мёртвого Пердуна нагрузили. Пованивает, однако. Филька клялся — нынче же закопают.

Наконец-то! Дотащат, не обломаются. Там, вроде, и могила выкопана. Гроба нет, ну пусть так, в рубахе положат. Всё едино — попа-то нет, некому за правильностью блюсть. Поп приедет, над холмиком молебнов отмолотит. А что там… То ли «макинтош деревянный», то ли рубаха льняная…

– А Макуху-вирника привезли?

– Дык… привезли. В сарае лежит. Вместе с Кудряшком и бабой. Мужики сперва хотели его сюда. Дескать, на поварне ему удобнее. Но я так смекаю, что если ты его в родник с мёртвой водой окунать будешь, то… — всё едино.

– Понятно. А чего здесь Звяга делает? Почему он назад в Рябиновку не идёт?

Ивашка как-то замялся, кинул вопросительный взгляд на спорившего о чём-то с мужиками Звягу. Тот, видимо услышав своё имя, повернулся к нам, рыгнул, вежливо прикрыв рот, и… рухнул передо мной на колени. Ё! Ой! Когда такая туша рушится в ноги — основное инстинктивное желание — чтоб не задавило. И не оглушило. Потому как орёт оно… как турбины Ту-22М при отрыве от ВПП. Ну, чуть тише.

– Господине! Заступник наш и благодетель! Воитель ярый и славный! Победитель и истребитель! Погани лесной и болотной! За веру православную ревнитель! Сирых и малых защититель! Аки святой Георгий! На дракона огнедышащего! Воздвигся ты! И рухнули заговоры колдовские! И… и чертоги премерзостные. Свет очей моих…

– Ага. И сера ушей моих. Вы что, все вместе сочиняли? Звяга, ты сколько раз текст повторял, пока запомнил?

– Эта… Ну… И воздел ты десницу свою! Подобную молнии небесной…

– Стоять! Молчать! Николай, твоя работа?

– Так я только помочь. Он чуть не на коленях просит — помогите. А я что, я ничего, чего вспомнилось…

– Кто-нибудь! Можно рассказать мне просто, по делу — что случилось?

– Дык… выгнали дурака. Вот он и просится.

Мне пришлось ещё трижды прерывать литературно аранжированные монологи присутствующих. Всё-таки, чувствуется влияние Николая — такая несколько восточная цветистость. «Восток — дело тонкое, Петруха». Наше тоже… цветистое. Но с самоуничижением и обязательно с «гробовым» оттенком.

Мономах, к примеру, начинал письмо к своему противнику по очередной междукняжеской разборке очень выразительно и иносказательно: «О я, многострадальный и печальный! Много борешься, душа, с сердцем и одолеваешь сердце мое; все мы тленны, и потому помышляю, как бы не предстать перед страшным судьею, не покаявшись и не помирившись между собою». Это — про размежевание феодальных владений, и обмен заложниками из числа захваченного гражданского населения.

«Дураком просящим» в нашем случае был Звяга. «Запад рождает дураков каждую секунду, но Нью-Йорк мечет их просто как икру». Добавлю от себя: только наша Отчизна производит дурней в промышленно значимых масштабах. Или они нам лучше видны?

Понятно, что моя бурная дискуссия с батюшкой родненьким в «цапленутом гнездовье» — не прошла незамеченной. Включая разбитый нос, потрёпанную моей детской ручонкой бороду, и специфическое влезание на коня вверх ногами. Понятно, что «унижение спасением» всеми было замечено и отмечено. Но зачем же это акустически воспроизводить? Да ещё — живописать?

Я, честно говоря, махая косой, представлял себе в роли «Наш репортёр на месте событий» — Любаву. И заранее грустил по поводу последствий. У той-то точно: ни глушилки, ни соображалки. Зря грустил — в лауреаты местного «Тэфи» устремился Звяга. Собирая бедного вирника к месту экстрасенсорного лечения, он поделился с остальной дворней подробностями. Включая «на камне — торчало, у торчалы — мочало». Кто именно был «торчалом», и что именно — «мочалом» было разъяснено с волнующими и душещипающими подробностями.

Чем хороша информация — сколько ей не делись — меньше не станет. Старинная русская загадка: «Чем больше из неё берёшь, тем больше она становиться?» кроме общепринятой отгадки — «Яма», имеет и второй правильный ответ — «Сплетня».

Последовательность реакций — последовала. Вполне стандартная: до Акима донесли, Аким возбудился, рушничок — пожевать, виновника — вышибать. Я и сам на днях это проходил.

Звяга вылетел из усадьбы мгновенно, на рысях, чуть не уронив принайтованного к коням вирника и даденный Домной, по доброте души на «победу отметить», бочонок с бражкой. Но недостаточно быстро — успел словить последнюю фразу владетеля:

– И чтоб ноги твоей на моей земле не было.

Что сразу перевело раздражение и вздорность деда в плоскость земельно-имущественных отношений.

Если Перуновы земли — мои, то Звяга у меня жить может. Но мне по возрасту быть землевладельцем нельзя. Если вся земля — Акима, как и выходит по надельной грамотке в моей дешифрации, то Звяге надо срочно исполнять ПСЖ — «поднять свою ж…» и убираться отсюда. А он этого очень даже боится и не хочет. Тем более, вышибли его — как он был. Не то чтобы совсем «голый и босый», но близко к этому.

Звяга глазками хлопает и плакать собирается. Ну, поплакать здесь любят и умеют. И мужи — тоже. «И прослезился» — это наше, исконно-посконное.

Остальные молчат и ждут чуда: явление господских мозгов наружу. «А наш-то… Он во какой — покумекал да и придумал… А мы-то… А они-то… А никто и не допёр бы». Изволь, Ванюша, наглядно доказывать туземному населению собственную вятшесть и право на лидерство. За неимением вёдерного кулака — хитромудрыми мозгами.

Я глубокомысленно посмотрел в темноту двора. Там, у забора, перетирали клетчатку свежего сена два наших конька. Потом осмотрел кое-как освещённую поварню. Тут тоже продолжали перетирать жвачку. Клетчатку — челюстями, ситуацию — извилинами. Восемь пар мужских глаз рассматривали меня с разной степенью заинтересованности.

Да что они на меня так пялятся! И вот тут я им раз — и рожу! Что я — баба на сносях? Лучше на коней смотреть. Они ко мне задом стоят — и то интереснее. И с мыслей не сбивают. Кстати, о конях. Кони — мои. Нет, я помню, что они краденные. Но остальные считают — мои. И вот эти кони сегодня спокойно сходили в Рябиновку и вернулись. Скотина же, что с неё взять. Хотя меня батюшка родненький вышиб однозначно.

– Николай, ты статью 102 из «Русской Правды» помнишь? Ну-ка, воспроизведи.

– Так, господине, это ж про то, как робят. Ну, холопят.

– И я про то. Так ли я помню начало: Холопство обельное есть троякого вида: если кто купит (поступающего в холопы) до полгривны в присутствии свидетелей и ногату (княжескому человеку) заплатит перед самим холопом.

– Так, господине, так.

– Послухи-свидетели есть. Княжий человек, вирник, в сарае лежит. Тащи две ногаты. Одну Звяге — это его красная цена, да и то — в базарный день. Другую ногату отдам вирнику перед холопом. Как по «Правде» указано.

Почему «Русская Правда» ограничивает возможную цену сделки сверху — непонятно. Почему цена новоявленного холопа не может быть больше полугривны, хотя штрафы за убийство раба 5-6-12 гривен, за воровство — 12 — тоже непонятно. Ну и не надо. Главное — «оставаться в правовом поле», а там — хоть трава не расти…. Хотя, если «правовое поле» — наше, «русское поле», то там такая «трава» сама по себе растёт — закачаешься. Если кто думает, что я исключительно про «Диму Яковлева», то — нет. Там и другой «травки» — вволюшку. Не скажу — в чью.

Так, что-то я пропустил, что-то мои мужички… как кишечник при трёхдневном запоре — сильно напряжённые.

– Что не так?

– Дык… Эта… Ну… в холопы… За ногату? Не… может ещё чего? А?

– Акать и дыкать раньше нужно было — в Рябиновке. А теперь только окать осталось. (Американизма «ОК» здесь ещё не знают, волжский прононс — тоже неизвестен, но мои уверенность и напор побеждают при любом наборе непонятных слов). Прикинь сам — хотя Аким мне эти земли отдал, но для власти наш уговор — не закон. Лет мне маловато. Завтра скажет Аким: сын — мой и земли — мои. И жаловаться некому. Ты с его земель выгнан. А вот коня, или там косу — с земли не выгонишь. За них хозяин в ответе. Ежели ты мой холоп, то место тебе там, где я указал. А вот если ты вольный смерд, то спрос — с тебя самого. И придётся тебе отсюдова топать быстренько. Одинокинькому.

То, что я и «похолопить» никого не могу по несовершеннолетию — до них не доходит. Сын владетеля может действовать только по поручению или с согласия родителя. Иное — и в голове у них не укладывается. И вообще: на Руси подросток не обладает правом собственности. Как, впрочем, и собственной свободой. Родитель имеет право на всю собственность всех членов семьи. Как и право любого из семьи хоть — убить, хоть — в рабство продать. «Патриархальная семья» — называется. Мечта «коренников». Ну, которые: «припасть к корням и истокам, к исконно-посконному, к отеческому древнерусскому». Продавать детей, отдавать в заклад жён… это — патриархально. И так — везде. Хоть у нас, в «Святой Руси» при рюриковичах, хоть в Древнем Риме при рексах.

А здесь, конкретно со мной — не так. Нелюдь я, попадун попадайский. И веду себя не по-детски. «Права не дают — права берут». Вот я и беру, хоть и не по закону, не «по обычаю». Но слушатели мои этого не догоняют. «Дитё всегда с родительского голоса поёт». Иное и не предполагается.

А как местные воспринимают исход в одиночку, я ещё на первом изгнании Чарджи усвоил.

По одному на Руси только на кладбище ползти можно. На всех остальных путях — отнюдь не только «Проверка на дорогах». То есть, конечно, сначала проверка. На «вшивость» и на «прогиб». Потом всё «ползущее» — ловится и употребляется. Быть «употреблённым» неизвестно кем, неизвестно где…. Звяга — дурак, но не настолько. Никуда он не денется. А мне в хозяйстве толковый плотник — сильно не помешает. Да просто гробы делать… при моих-то талантах…

Забавно получается: кажется я тут спрогрессировал новый технологический приём. Схемка такая нарисовалась: «похолопливание при отфутболивании».

Кстати, «аналогичный случай был в Бердичеве». Виноват — под Туровым. По Юлькиным рассказам тамошний «гитлерюгенд» тоже кого-то из селения вышиб. И тех сразу «употребили». Какая-то «третья сила» поймала изгнанников по дороге в город и… «перенаправила в свои закрома». От чего у тамошнего «гаупмана» случилось «глубокое погружение в себя» в форме нервно-истерического приступа. А лечили его применением позиции — «женщина сверху». Хорошее лекарство, где бы мне такую «аптечку» найти…

Так, размечтался, сперва — бизнес. Схемка такая: Аким нанимает кучу людей в усадьбу, потом выгоняет их по одному. Деваться им некуда, они идут ко мне. Я их тут быстренько оформляю по сто второй статье и возвращаю Акиму в новом качестве. «Живой товар», «орудия говорящие». Надо прикинуть по каким категориям «товара» получается оптимальное соотношение между доходностью и издержками, и какие есть специфические факторы при транспортировке и хранении…

Ванька-дурень, засунь себе все эти схемы в… в хранилище для таких схем. Ты — в России. Тут не по схемам живут, а по жизни.

«Здравствуй, русское поле, Я твой тонкий колосок».

Похоже, тут сейчас все «колоситься» начнут. А некоторых — ещё и «обмолачивать».

Звяга оглянулся на мужиков и внезапно сменил жалостливо-просящее выражение лица на наглое и даже угрожающее.

– Не… В холопы — не. Не хочешь добром — не надо. Уйду я. Вот с мужиками и уйду. Впятером-то не пропадём. Мужи здоровые, с топорами — отобьёмся от лихих людей. Хоть в работники наймёмся, хоть к какому владетелю. Новую себе долю найдём. Вольную долю. А ты боярыч, хоть и говорят «ловок», а по мне — глуп и жаден.

Ситуация мгновенно и неприятно изменилась. Я даже растерялся. Слышать «глуп и жаден» от мужика, которого сам только что «дураком» про себя называл… И в словах его есть доля истины. Что особенно обидно. Зазнался, Ванюшка, вкус реальности гонором забиваешь.

Как-то у Звяги и с языком стало нормально, без междометий. Смелость такая прорезалась. И глубокая уверенность в завтрашнем дне. «Впятером»? Они, что, сговорились? Злой взгляд Чимахая, напряжено-скрытный — «мужа горниста» показывали готовность первичной ячейки «Союза борьбы за освобождение холопов, смердов, нанюхавшихся религиозного опиума и примкнувших к ним» по Верхней Угре — перейти к активным действиям. Похоже — даже к насильственным. Топоры-то у них у всех за поясами. А мы-то… как дети малые. И сели не так, и оружие не там.

А у «птицев», кроме свободы, есть и ещё причины нас… «в щепу» перевести: злато-серебро, кони-баба…, «гурда» та же. Они же с моими да со Звягой пообщались. Насколько они сейчас «компетентны в чужом имуществе»? А там ещё и Кудряшок есть. А он такой говорун, когда надо чтобы его на ручках отнесли… Яма моя выгребная вырыта — любо-дорого покрошить Ваньку с «верными» и в нужнике закопать. А «верные-то» мои как? У Ноготка взгляд трезвый, но сидит неудобно — в углу зажали. Ивашка пока саблю вытащит — топор в спину получит. Николай — не боец в принципе. Мда… с тактическими наработками на случай дружеской застольной беседы, спонтанно переходящей в боевые действия, у тебя, Ванёк… Стоп. Самоедство — потом. Если будет «что» и «чем».

Я тщательно поковырял в носу и долго рассматривал найденную там «козу». Грустно вздохнул, будто это была корова, и я ожидал от неё телёнка. Подчёркнуто неторопливо подтянул носком ноги свой дрючок, стоявший у стенки. Птицы сперва дёрнулись.

«Резких движений» — «Град обречённый». Большого чёрного автоматического пистолета, как там — нет, а топором махнуть — это не курок нажать — другая моторика, усилие. При нажатии на курок работают 5 мышц, для улыбки нужно 14. С топором — аналогично. «Улыбнутся топором» — повод нужен явный и веский.

Я осторожненько, одним пальцем покрутил свой дрючок, перехватил, перевернул вверх нижним концом, внимательно рассмотрел следы своих зубов на деревяшке, снова удручённо вздохнул. Всё так же, вяло-опечалено мотнул головой Сухану. Что я ему сказал… слов моих в застолье не слышно. Сухан неторопливо встал и отправился к своей еловине, приставленной возле входного проёма. Во-от. Уже — хорошо, уже — дело. Это уже не «в одну харю» от толпы «вольнолюбцев» отмахиваться. Ивашко — лопух, вот уж точно «павлин брюхатый». Дует пиво, а сабля под лавку заткнута. Ну и ладно. С моим дрючком и Сухановской еловиной — отобьёмся. Хотя будут потери. Играем? Или разговариваем?

Я перехватил напряжённый взгляд Чимахая. Он безотрывно рассматривал мой дрючок. Да чем же он ему так интересен? А, понятно. Мне понятно, что Чимахай думает — ему непонятно: что это за дрын. Он же видел, что я пришёл в бой против ведьмы с одним этим дрючком. Когда человек идёт в бой или на охоту, он берёт наиболее мощное, наиболее подходящее для этой цели оружие. На медведя ходят с рогатиной. А я на ведьму пришёл с этой палочкой. И победил. И саму «пророчицу», и её помощников. То, что я им и ткнул-то всего пару раз — значения не имеет. «Махнул раз — улица, отмахнулся — переулочек» — базовое упражнение русского богатыря. А уж чем там богатырь помахивает — не существенно.

Кстати о ведьме. Я её достал своим согласием с её собственными действиями и планами. Назовём этот тактический приём в диалоге с превосходящими силами противника: «согласие с переворотом». И применим. Напевно-завораживающе.

– Верно говоришь, Звяга, ой верно. Правду точную, правду истинную. Уж не думал я, не гадал. Не ждал я, не надеялся. От тебя да таки смыслёные слова услыхать. Врут люди пустые, врут бездельные. Без толку, без смысла языками своими помахивают. Не ловок я, ой не ловок. Лжа это всё, да пустой трёп баб неразумных. Не в ловкости сила моя, лесоруб ты мой не охлупленный, дровосек не просекающий. Умный я, Звяга, умный. Вот беда, так беда. Тебе беда, тебе, молодцу. Да тем дурням, которые за тобой пойдут, да долю твою промеж себя поделят. А я ведь вас, люди добрые, силком держать не буду. И уговаривать не стану. Ни заманивать, ни улещивать. Новую долю искать надумали? Исполать вам детинушки. Бог вам в помощь, ребятушки, скатертью дорога, худосмысленные. Ищите дольку свою вольную, волечку свою сладкую. Только не забывайте истину давнюю, давно сказанную, многими мудрыми подтверждённую: кому суждено гореть — тот не утонет. Не, не утонет тот — тот в огне сгорит. В огне сгорит, смрадом развеется. Доля такая. Долечка. Идите, люди добрые, ищите, коль надумали.

– Ты… Эта… Ну… Не пужай. А то мы как враз счас…

– Избави боже, мил человек Звяга. Как же мне, малосильному-слабомочному да таких мужей добрых — пугом пужать? Да и чем, Звягушка? Что я деда Перуна, который всех вас мог на ладонь посадить да как комара прихлопнуть, в ямку положил? И что та ямка и по сю пору открыта стоит, новых гостей дожидается? Так вы ж не в гости ко мне пришли, вы ж, наоборот, от меня торопитесь. Что я, вот с этой палкой берёзовой, на ведьму ходил, которая 12 лет целую весь под собой держала, да и из других селищ жителей в лес не пускала? Перед которой вот эти мужи хоробрые трусом трусились да в ножки ей кланялись? Ну так побыла ведьма и кончилась, перестала быть, «цапля» проклятая. Теперь вот раком кверху в омуте плавает, соседей ждёт-дожидается. Так вы ж не та ведьма богомерзкая, вы же люди добрые. Отпущу я вас, вреда не сделаю. Да и нужды в том для меня нет: всё худое вы себе сами слепите, сами выберете, сами оденете. Иль не слыхал ты, Звягушка, поучения, слова древнего, слова верного: «Кого господь желает наказать — того лишает разума»? Только одно мне жалостно: ты их, как наседка цыплят, отсюда выведешь. Они за тобой гуськом побегут, зачирикают. А они-то мира не знают, они-то 12 лет в лесу сиднем сидели, людей не видели, людских каверз не пробовали, хитростей не разгадывали. Съедят их люди русские, не подавятся. Да и тобой, дураком, похрустят на закусочку.

– А ты эта… ты не пужай… мы эта… таких пужальщиков… мы и сами… вот… ну…

Так. Пошёл повтор. Звяга кроме шаблона «не пужай» других внятных реакций не имеет. А остальные?

– Погодь. Ты, боярыч, так просто языком треплешь или о деле говоришь?

Во, и остальные уже рты открыли. В том же исконно-посконном стиле. Вопросительная конструкция с «или» позволяет дать ответ в обеих формах. Хочешь — «да», хочешь — «нет». Кстати, вопрос из серии «Ты спишь?» — положительный и правдивый ответ — исключается. Но попробуем.

– Так, Чимахай, так. Просто треплю, просто сказки сказываю. Вон тому бревну, что в стене лежит. В пятом венце от земли считай. Слышь, бревно деревянное, глянь-ка на дурней дураковских. Собралися пять лбов в Русь идти. А крестов нательных на пять шей — один. Вот придут они в деревеньку какую придорожную, да попросятся к хозяину незнакомому в работники. Ряд нарядят, по рукам хлопнут, работу свою сработают. А как придёт время хозяину расплачиваться, так откуда не возьмись — княжие набегут. С арканами. А то — епископские. С дубинами. А то мужики сами дурней повяжут. Какой ряд, какой уговор на Руси с нехристями?

Ну, в общем-то, да. И в исламе, и в христианстве постоянно встречаются утверждения о том, что клятва, данная кяфирам, иноверцам не обязательна к исполнению. В исламе — это просто норма. Сказано же в Коране:

«Бог позволил вам нарушать ваши клятвы, Бог покровитель ваш; Он знающий, мудрый».

Да бог ними, с мусульманами. В истории христианства своя масса эпизодов, когда священники, папа римский, например, освобождали христианских королей от обязанности выполнять мирные договора с мусульманскими владыками.

И не только с мусульманскими. Когда начался Второй крестовый поход, саксонские графы начали жаловаться на невозможность оставить свои владения без защиты от славян-язычников. Тогда папа с императором позволили им организовать собственное мероприятие. Естественно, освободив от всяких предыдущих мирных договоров с соседями — князьями славян. Язычники же! Прелесть же ситуации состояла в том, что почти все основные западнославянские князья, да и существенная часть населения, были уже крещёнными. В Поморье крестоносцам пришлось штурмовать городские стены, завешанные христианскими плащаницами и алтарными покровами. У бодричей Николата Великий письменно обматерил двух сопляков — герцога Саксонского Генриха Льва и короля Датского — Вольдемара Великого, осадивших Любек, послал на них свою конницу, но от договора не отступил — продолжал предупреждать о враждебных действиях других князей. Клятвопреступление — один из семи смертных грехов.

«Нехристи поганые» — было одним из аргументов для Мономаха, когда его уговаривали нарушить клятву и долг гостеприимства и перебить гостей — половецких ханов в Переяславле. Карамзин по этому поводу очень переживает:

«… и несчастный Итларь, со многими знаменитыми товарищами, был жертвою гнусного заговора, который лучшему из тогдашних Князей Российских казался дозволенною хитростию!».

А начинать надо с иудеев. Эта хохмочка Моисея перед Исходом: «ну-ка быстренько по-назанимали у соседей и ходу отсюда…». Как это по-нашему, по-российски — «и фиг меня потом найдут».

– Не. Ни чё. Отобьёмся. А кресты нам ты дашь.

– Ага. Отобьётесь. Пришибёте, кто под руку попадётся. И пойдёт уже княжий сыск по убиенным. И будет ваша доля — по болотам сидеть, да каждого прохожего боятся. Или возьмут вас. А дальше просто — кнут и к гречникам. Ты куда людей тянешь, Звяга? В каменоломни Константинопольские, под бичи византийские? Или ты себе в этом прибыль нашёл? Мятельник вирников в Рябиновке немало разговоров разговаривал. Ты с ним самим сговорился? Или с отроком его? Смотри, если с отроком, то и обмануть может. Ты, конечно, не они, ты-то с крестом, но…

– Вона как…. А мы-то и не подумали…

Да я бы и сам не подумал. Пока пророчица была жива — «птицев» увести было невозможно. Пока Спиридон был в Рябиновке — Звягу с усадьбы не выгоняли. Да и вообще — Звяга как деловой партнёр для мятельника… Но это ж надо знать, это ж надо подумать! Это ж надо не от «сейчас» плясать, а по шагам воспроизводя ту и тогда существовавшую реальность. Ни «попаданцы типовые», ни «мужики дикие лесные» так не функционируют.

И пошла классика, ребятки. Это вам не дерева в лесу валять. Это «разделяй и властвуй» — называется. Древние римляне, и мать их волчицу, и не только. Чимахай, зло глядя на Звягу, потянул уже из-за спины топор. Вот только этого мне не хватало. Я уже собрался как-то притормозить «внезапно прозревшего железного дровосека», как вступил «муж горниста»:

– Постой-ка. Слышь, боярыч, ты, когда нас с братом из-под пытки отпускал, говорил, что-де пусть кто хочет приходит — ты место у себя дашь. И там, всякого чего: избу, корову, бабу. А вот ежели мы теперича…. А?

– А теперича — не то, что давеча. То вы под ведьмой были. Мне души человеческие из поганства спасти — одно. А теперь ведьмы нет. Вы люди вольные, вот — долю себе сами искать надумали. Долечку. Ну и бог вам в помощь, флаг в руки и ветер в задницу. Насильно мил не будешь — валите-ка, мужики, отсюдова.

Ситуация изменилась коренным образом. Мужики, которые только что рвались уйти от меня, дружно загрустили от безбрежности и неопределённости открывшихся перед ними перспектив. «Воля вольная» начала проступать перед ними во всей своей настоящей красоте и безграничности: «Отсюда и до горизонта. Минное поле». Агорафобия души. По-смущавшись между собой, они начали проситься остаться. Чем сильнее я отнекивался, тем громче и просительнее становился хор голосов. Я приводил идиотские доводы, плакался как они меня обидели, как тут у меня тесно и неустроенно. Наконец, и Чимахай присоединился к просителям.

– Ты чего нас не берёшь? Брезгуешь? Мордами не вышли?

Мда… Фундаментальное отвращение хомосапиенсов к любой вывеске типа «Вход воспрещён» или «Не влезай — убьёт» явно не от змея диавольского. За одну беседу, даже и райском саду, такой след в душе не оставить. Это у нас не от Искусителя, а от Создателя. Ему-то «Проезд воспрещён» никто перед носом не вешал. Ну и мы, сотворённые по его образу и подобию, всяких запретов… не воспринимаем. По любому поводу. Как Том Сойер забор красил…. Ну, это вообще — классика.

«Птицы», подогретые объёмом выпитого, предшествующим эмоциональным напряжением, и обстановкой общей неопределённости своего ближайшего будущего, сильно возбудились. Ещё чуть-чуть и меня будут бить. За отказ взять их к себе.

– Ладно, мужики, согласный я. Уговорили. Но смотрите — без обману, работать как для себя, во всю силу. Каждое моё слово — закон. Исполнять быстро и точно. Согласны? Ну, тогда пошли к вирнику — по ногате надо вам выдать. Цену вашу вам выплатить. «Даром пойдёте»? А «даром» вы мне и даром не нужны — мне по закону надо. Как «на что ногата»? А кресты нательные вам надо? Вот по монете за покупку вас в холопы я вам заплачу. А после вы их мне назад отдадите — за кресты заплатите. А сразу нельзя потому как «Русская Правда»: денежку — дать, потом денежку — забрать. И чтоб все видели. Ну, вы там, в лесу, совсем одичали. Поди, и пень еловый — воеводой прозывали. Пошли скорей.

Николай рассыпался мелким бесом, то составляя обельные грамотки, то сыскивая мне ногаты, то выбирая крестики из Велесова клада попроще да подешевле. И смотрел на меня совершенно влюблённым взглядом. Купец-то понимает, что я, на глазах у всех, из ситуации «вот тут нам сейчас головы по-отрывают», вывернул в «холопы дармовые толпами». Очень интересный взгляд у Ноготка. Как только «птицы» сдвинулись со своих мест за столом, он, без суеты, но незамедлительно, подхватил свою секиру. Без аффектации, но на изготовку. А Ивашка так ничего толком и не понял. Нас тут всех чуть в капусту не порубили, а он как петух на плетне — гордо обозревает окрестности. Всё — пива не наливать. Глупеет.

Пошли все в сарай.

Вирник мне не понравился. Макуха был плох и явно скоропостижен.

Я не сильно разбираюсь в медицине. Да и провести диагностику одетого человека, лежащего в полутёмном помещении… С точки зрения моей «банальной эрудиции» Макуха схлопотал компрессионный перелом в грудном разделе.

Обычно такой тип перелома может возникнуть при наклоне позвоночного столба кпереди плюс высокая осевая нагрузка. Такой вариант травм наиболее часто встречается при прыжках с высоты на ноги. У Макухи был другой случай. В нормальных условиях большинство здоровых костей может выдержать давление, а позвоночный столб в состоянии поглотить удар. Однако при резких значительных нагрузках один или несколько позвонков могут сломаться. Ситуация, когда боевой конь, одевшись брюхом на кол, прижимает частично слетевшего наездника к стенке ловчей ямы, явно подпадает под категорию «резких значительных нагрузок».

Едва ли не первое дело при диагностике таких травм — рентгеноскопия. У меня здесь — 12 век. Рентгеновский аппарат на «Святой Руси»? Ну, понятно.

Нормальное консервативное лечение при компрессионном переломе в грудном отделе позвоночника основывается на лечении болевого синдрома, ограничении активности и фиксации. Так же, в начале третьего тысячелетия, используют вертебропластику и кифопластику. Эти методы — малоинвазивные манипуляции, дающие хорошие результаты при лечении компрессионных переломов. Для полного сращения необходимо от 3 до 6 месяцев.

Всё понятно? В начале третьего тысячелетия Макуха имел бы три месяца довольно болезненного больничного. И вышел бы как молодой. Здесь — он труп. И в середине 12 века, и вплоть до 20-го. Болеутоляющие? Здесь? Белладонна. Или — кувалдой по голове. Что такое острая непрерывная зубная боль — все примерно представляют. А что такое — такая же, но в спине? Где обломки отростков позвонка втыкаются в окружающие мягкие ткани или сдавливают собственно канал спинного мозга.

 

– Глава 91

Как всегда, кроме собственно болезни, на человека наваливаются её осложнения. Пострадавшему требуется неподвижность. Что такое «пролежни» не слышали? Возникают в результате длительного лежания больного на спине. Поскольку при переломе позвоночника наблюдается нарушение нейротрофической функции ниже уровня полученной травмы, которое существенно замедляет процесс заживления, протекающий в зоне некроза, пролежни всегда требуют очень продолжительного лечения.

Осложнённые компрессионные переломы позвоночника со сдавлением спинного мозга сопровождаются, помимо местных болей вдоль места перелома, так же нарастанием неврологических расстройств. К ним относятся расстройства двигательной и чувствительной проводящих и регулирующих функций спинного мозга, которые в особо сложных случаях приводят к тяжёлой инвалидизации и даже гибели больного.

Есть такая штука как кифоз. Дословно — горб. Острый или пологий. Возникает из-за уменьшения высоты передней части позвонка при травме. Кифоз может быть источником сильной и изнурительной боли. Кифотическая деформация так же может сказываться на функционировании лёгких, сердца и внутренних органов.

Там ещё есть куча всякого, включая специфические формы пневмонии. Но Макуха до всего этого не доживёт. За эти дни он сильно опух на лицо, сильно пополнел в поясе. Живот — как барабан. Картинка довольно типичная — проблемы с дефекацией и мочеиспусканием. Самоотравление собственным дерьмом. Но ведь он же никого к себе не подпускает — орёт благим матом. Насчёт «благим» — литературщина. И взгляд — воспалённый. Даже лоб потрогать не даёт.

Ну и фиг с ним — я к нему в сиделки не нанимался. Вирник привык быть главным, привык, что он всё может, и все вокруг от него зависят, все — «народишко подлый». Принять помощь, сострадание — для него — дикость. Он пакости от людей ждёт. Ну и бог с ним. «Каждый получит по вере своей». Если истинно веруешь, что «народишко — дрянь», или, как дед Перун — «дерьмо жидкое», то и получишь соответственно… «скоропостижную».

Ритуал мы выполнили, ногаты я и людям раздал, и Макухе на доску, на которой он лежит, положил. Когда закончили, Николай, естественно, все монеты назад в кису прибрал. Грамотки обельные составлены, зачитаны и послухами подписаны. Напоследок спрыснули это дело. Обмыли обновку. Я — новых холопов, они — нового хозяина. И разошлись спать. Единственное, что я переиграл — отправил новичков в другой сарай. И, пока они Кудряшкову жёнку к себе тянули, подошёл к самому Кудряшку. Вирник много чего может знать. Макуха со мною разговаривать не будет в принципе. А вот у «татя» со «стражем» разговор может получиться.

– Послушай — чего тот бредить будет. Может, и интересное узнаешь. Потом мне перескажешь.

– А мне с того чего будет? За труды? Бражки вели принести. И мясца какого.

Крыса всегда наглеет, если её не травить. Я стоял спиной ко всем остальным. Без замаха, торцом дрючка резко ткнул Кудряшка под ребро. Тот охнул, а я, наклонившись к лицу и подперев дрючком его щёку, объяснил:

– Ты живой — пока интересен. Мне. Лови момент новенькое узнать. Станет с тобой скучно — пойдёшь в гости к ведьме.

Так все по постелькам и разбрелись.

И вот, и трёх часов не поспал, а уже ведьма приснилась. Ну почему именно она? Должен же быть мой персональный глюк — князь-волк.

Вот же, угробил кучу народа. В «курятнике цапельном» четыре трупа осталось. И сама «цапля». С переломанной спиной, залюбленная насмерть, утопленная. Пять мертвецов, а князь-волк не пришёл. Это потому что у меня такая избирательная совесть? Из-за меня, по моему приказу пришли и убили. Но — не от моей руки. Убивать самому — совестно. А чужими руками? «Бессовестно»? Но «чудище лесное» не показалось — можно и дальше спокойно искать свой «аленький цветочек». Или хоть бы выспаться. А тут тебе: ведьмин «оборот» — спать не даёт. Дошёл — уже и стихами заговорил.

Э-эх, это что, жизнь? Тихая-мирная, патриархально-пасторальная? Я так даже в своём урбанизированном не напрягался. Вроде бы и не на походе, а уже и забыл когда спал нормально. Каждую ночь всё что-то случается. Из неприятностей. Из последнего — орально-убивальная ночка, потом — забеги с Кудряшком и Перуновой жёнкой, затем — «птическое чириканье» в выгребной яме. Вот уже четвёртая ночь подряд. Спать же хочется. А тут — ведьмы снятся. С голым «оборотом».

Скверно. Человек впрямую снами управлять не может. Во сне человек бессилен. Поэтому «сноходец» — самый страшный противник. И волшебства не надо.

А что говаривал по этому поводу товарищ Бендер?

«— Ваше дело плохо, — сочувственно сказал Остап, — как говорится, бытие определяет сознание. Раз вы живёте в Советской стране, то и сны у вас должны быть советские…

— Я вам помогу, — сказал Остап. — Мне приходилось лечить друзей и знакомых по Фрейду. Сон — это пустяки. Главное — это устранить причину сна. Основной причиной является самое существование советской власти. Но в данный момент я устранять её не могу. У меня просто нет времени».

Как жаль, что «сын турецко-подданного» так торопился…

Поскольку я здесь не «турист-спортсмен», который лупит «по бездорожью и разгильдяйству» своим автопробегом на предшественнике «Лады-Калины» марки «Антилопа Гну», а совсем наоборот — сам как эта «советская власть — всерьёз и надолго», придётся менять реальность. Изменять. Только — с кем?

«И спать пора, и никак не уснуть. Всё та же Русь, Всё тот же смех, И лишь тебя не хватает чуть-чуть».

Кого бы приспособить на роль «тебя»? Хотя бы на «чуть-чуть»?

Спать не могу — что-то зудит, что-то чешется. А и правда — что это такое по мне ползает? В темноте не разобрать. Муравьи, что ли пришли? Так у нас же ничего сладкого нет.

Я осторожно вернулся в поварню. «Пулемёты» молчали, но воздух… Никогда не видел, как топоры в воздухе висят. Попробовать, что ли? Если я его подкину…. При всём моём неуёмном любопытстве, я не стал проверять — повиснет уже здесь топор, или надо ещё добавить. Вздул огонь в очаге и начал разглядывать — а кто это по мне чешется.

Та-ак. Поймаю хоть какого попаданца — сразу в бочку с керосином. С головой. А попаданку — сперва обрею наголо. Везде. А потом — всё равно — в керосин.

Куча народа старательно, взахлёб рассуждает о фламбергах и цвайхандерах, нодати и клейморах… Исполать вам, детинушки. Только что вы этими двуручными железяками сделаете против вши обыкновенной? Зарубите? Замахаетесь рубивши. И не надо ля-ля нашим ребятам, что вошь на попаданца не залезает. Очень даже свободно. Вошь как раз и любит чистую кожу. Потому что — тоньше.

Когда вошь или блоха ползёт по нормальному степняку здесь, или по таджику из кишлака в моё время, и кусает, то на коже не появляются покраснения. А у пришлых — всё тело как в сыпи. В Великую Отечественную так в Средней Азии немецких и английских шпионов ловили. Как бы чудака не готовили, как бы его бегать и стрелять не учили, сколько бы ему диалектизмов с этнографией не вбивали — нужны десятилетия, с детства начиная, чтобы не только не чесаться, но и не краснеть под укусами насекомых.

Конечно, попаданец — не шпион, может и покраснеть. Может и почесаться. Укус вошки не убивает. Но ведь ты ж, попадец попадуев, чесаться будешь непрерывно! Неудержимо и озлобленно! Будешь расчёсывать своё, набитое высотами прогресса и свершениями человечества, тело. До крови. А уж поймать серьёзную заразу в открытые, сочащиеся кровью и гноем ранки… И незамедлительный похоронный марш:

«Вы жертвою пали в борьбе роковой Вы сами вцепились ногтями. И каплет на землю горячая кровь Из ран, растравленных руками».

Педикулёз. В моей России — нечто экзотическое и стыдное. Давно ли? Ещё века не прошло с тех пор, как каждая бабушка вполне штатно, накатано, каждый вечер, проверяла волосы внучка или внучки перед сном. И спокойно реагировала: «Во, опять гниды щёлкают». Когда яйца вошки придавишь ногтём, они издают характерный щелчок.

Какой, нафиг, стыд, когда это жить мешает! Вот с чем надо попадировать! Вот что надо тащить с собой в бонусятнике! ДДТ! И не имени Шевчука, а самый настоящий. Который даже от саранчи — единственное реально действующее средство. Инсектицид. Давит колорадского жука, тлю и вшей. В 1944 году в Неаполе так остановили эпидемию тифа — обрызгали 1.5 миллиона человек. Даже ВОЗ рекомендует применять. Дуст до сих пор — лучшее средство для профилактики малярии. А вы знаете — сколько людей от малярии померло? А в мировом масштабе? А в историческом?

А в историческом — нету у меня дуста. И что делать? Керосина — нет, дихлофоса — нет. И я просто не помню, как делается нормальная санобработка в полевых условиях. Не в стиле «ГРОБ пришёл» — у них и задачи другие, и оборудование. А вот чтоб насекомых вывести.

И ни один попаданец — никаких рекомендаций! Или попаданка какая…. Получается, что они все через пару-другую недель после «вляпа» должны были обовшиветь. Получается, что типовой попаданец — вшивое, изъязвлённое, больное существо. Кроме тех, у которых магия от насекомых защищает. Ну, в принципе, волшебная палочка должна помогать. Если ею вошку сильно по голове стукнуть. Или почесать где…

А как же я? А я — лысый. Ну, хоть какая-то польза. Анти-педикулёзный бонус. Пока было относительно чисто — на мне ничего не держалось и, соответственно, не размножалось. А как притащили кучу тряпья от «птицев», так эта гадость и полезла.

А ведь там ещё и клопы, наверное, есть. Ух, как хреново получается. И средств противодействия — никаких.

Я разделся догола и стал старательно проверять швы одежды, время от времени стряхивая свои находки на уголья очага. «Находки» жариться не хотели, цеплялись зубами за материю и пытались убежать. «Хорошо что коровы не летают». А вошки — разговаривать не умеют — крику было бы…

Я договорился с тараканами в Юлькиной избушке. Я управился с конями в своём «дурдом-походе». Я даже с местными хомосапиенсами как-то умудряюсь…. Но с этими паразитами…

«Лишь мы, работники великой Всемирной армии труда Иметь себя имеем право Но паразиты — никогда!».

Полностью соответствует моему глубоко личному, базово-архетипическому, прочувственно-выстраданному…. А делать-то конкретно чего?! Учиться, чирикалка потомкнутая! Учится у местных. Кончай, Ванюша, гонор попадуйский. Плевать, что все попадуны настолько продвинутые, что у туземцев ума-разума набираться им и в голову не приходит. «Освоив методы средне-средневековой святорусской санитарии…». Да засмеют же! Это же не нечто тайно-сакральное. Сюда же все — исключительно за духовностью, за первоосновами и исконными корнями. А вот — «как вывести вшей без химикатов»… Ржать будут.

А что, Ваня, тебя когда-то волновало чьё-то мнение? Всерьёз?

Вот когда эта гадость пытается на тебе шкурку прокусить и кровушки твоей напиться — вот это волнует.

«Я знаю — гвоздь у меня в сапоге кошмарней, чем фантазия у Гёте!».

Так, соображаем. Есть три метода: механический, химический и биологический. Химический отпадает как класс — ни керосина, ни дихлофоса, ни прочего — у меня тут нет. Разве что дёгтем? Тогда проще по-ирокезски — снять скальп. Или по-русски: «Снявши голову — по волосам не плачут». Наша народная мудрость. Полностью решает проблему вшей, перхоти и выпадения волос для попавшего под лечение индивидуума.

Механический. «Чешите, Шура, чешите. Она золотая». Тыковка.

Вообще-то, правильно. Здешний густой женский гребень, деревянный или костяной, с закруглёнными кончиками зубчиков, чтобы не царапать кожу головы, очень эффективное средство. «Каждая девочка должна сто раз в день провести гребнем по волосам. Иначе коса не вырастет». Это я ещё и по своему детству помню. И корни волос укрепляет, и массаж кожи головы для стабилизации давления. И гарантированная очистка от паразитов. Но это должен быть воспитанный с детства навык. Который — напрочь. У моих современников…. И — у современниц…

Мальчишек просто стригли «под Котовского». Торчат три волосины по сантиметру вместо чуба — ну и кто там спрячется?

Третий, биологический, способ основан на использовании эфирных масел. Маслице забивает и вше, и гниде дыхательные пути и они, вполне естественно, дохнут от удушья. Хорошо, что про это «Общество защиты животных» не знает — смерь от удушья для любого живого существа — одна из самых мучительных.

Что-то мне вспоминается. Паранит? Ага. Сбегал быстренько из этого 12 века в аптеку — и назад. Только… Фиг я — «назад». Не дождётесь. Может, поэтому и «вперёд» — тоже «фиг»?

Тогда какой-нибудь самогон-самопал? Масла: эвкалиптовое, кокосовое… Точно. Кокосы по всей «Святой Руси» — как лопухи… Анисовое подойдёт? Это ж наше, русское. Анисовка вообще…. Снова пролёт — на Руси только с середины 19 века. Нужно сначала крепостное право отменить, 17 миллионов человек на свободу отпустить, отобрать у дворян гарантированную кормушку, но при этом накачать их «выкупными платежами». И оставить их с землёй, с которой они не знают что делать. Глядишь, и анисовка появиться — пить-то на Руси умеют все.

Народные средства. Типа: «Возьмите один стакан сока граната…». Штатный вопрос: где будем брать гранату? Для выдавливания из неё сока? Или там: «Помойте с хозяйственным мылом». Нет здесь мыла. Никакого.

Когда Янки запустил одно из первых своих промышленных производств — мыловаренную фабрику при дворе короля Артура, то: «Запах от завода был так силен, что король однажды чуть не упал в обморок; задыхаясь, он заявил, что не в силах больше терпеть, а сэр Ланселот, тот только ходил по крыше и ругался. Я уверял его, что на крыше запах сильнее всего, но он отвечал, что там по крайней мере можно дышать, и всякий раз прибавлял, что дворец не подходящее место для мыловаренного завода и что он задушил бы того негодяя, который осмелился бы открыть мыловаренный завод в его собственном доме. Он не переставал ругаться даже в присутствии дам, но люди, подобные ему, с этим не считаются. А когда ветер доносил запах с завода, все готовы были ругаться даже при детях».

Тут и так постоянно: «все готовы ругаться при детях». Но мыла — нет. Но что-то у местных должно быть. Мята, чеснок, полынь… Полынь вообще просто вешают в избах от насекомых. Сделаю экстракт какой. «Метод перегонки эфирного масла с водой из растительного сырья основан на физическом законе парциального давления Дальтона-Рауля, в соответствии с которым две несмешивающиеся жидкости, нагреваемые вместе, закипают при температуре ниже температуры кипения каждой жидкости в отдельности, и на свойствах эфирного масла — летучести и практической нерастворимости в воде». Зашибись.

«При попытке внедрить на Святой Руси вошебойку прогрессор вывихнул себе мозги. Насмерть». «Вошебойку»… Всё, достало. Мне проблему нужно решить здесь и сейчас. Работаем по рабоче-крестьянски. По Котовскому.

– Подъём! Оружие не брать! Выходи строиться! Живо. Кто не успел — тот опоздал. Бегом!

Что строевой здесь нет — я уже говорил, но вот подъем мои отрабатывают быстро. А чего тянуть — спим-то одетыми. Стоят. Но — не проснулись. А «птицы» вообще… стожок изображают. Шалашик. Звяга начал спросонок бурчать. А меня дрючок есть. «Бурчало возопило». От его вопля и остальные проснулись.

За такое построение… «Равнение на грудь четвёртого» отсутствует, поскольку понятие «равнение»… Ну да ладно, это ж мужики, деревенщина-посельщина — что взять.

– Тихо. Слушать сюда. У нас на заимке появились непрошеные гости… Головами не крутить — смотреть на меня. Топоры отставить… Кто ещё мявкнет — к ведьме купаться отправлю. Натащили вшей… Я знаю откуда… Я знаю, что привычные. Теперь будем отвыкать. Первое: натаскать воды и вскипятить два самых больших наших котла. Второе: набрать хвои и сделать хвойный отвар.

Насчёт хвои — не уверен. Вроде помогает. Чётко помню, что помогает при цинге. Слава богу — не мой случай. А, вреда, вроде бы, не будет. Щёлока у нас нет, мыло… Ну, об этом я уже погрустил.

– Третье. Снять с себя всю одежду, собрать в одну кучу все тряпки. И кожаное — тоже. И кипятить. Долго. Каждую закладку — до полутьмы.

Это не в смысле освещённости, а в смысле устного счета. Типа: «раз, два, три,…сто». «Тьма» здесь — самое большое известное число — десять тысяч. Миллионы-квадриллионы — на «Святой Руси» не водятся. На час должно хватить — они же скороговоркой талмудить будут. Или правильнее — всё же «Русь Святая» — пономарить? Вообще-то, здесь время молитвами меряют, но я не знаю сколько «Богородиц» в одном часе. Или, там, «отченашев». Так что — «раз, два, три…». И — «до полутьмы». «В попугаях меня больше».

Поехали дальше — выдавать ценные, организующие и указующие. Вошь живёт везде, а размножается либо в одежде, либо в волосах. Вшиные яйца называются — «гниды». Есть такой хороший многозначный лозунг: «Ваши яйца — в нашу печку». Используем.

– Сделать костёр кольцом, по очереди каждому сесть в середине и обриться наголо. Поможете друг другу. Чего «не»?

Та-ак, а вот это я не учёл. Здесь мужчина без бороды — или юнец, или кастрат. До такой степени «унтерменш» — «недочеловек», что, по обычаю, не годен к супружеской жизни, службе попом, занятию административных должностей, даче показаний в суде… Вообще, неполноправный объект всеобщих насмешек и издевательств. Обрить полбороды — смертельное оскорбление. Бесчестие, после которого мужчина, как забеременевшая до брака девица в сурово-пуританском обществе, должен утопиться или повеситься. Основание для объявления войны. Без шуток.

Когда посланцу князя Андрея Юрьевича Боголюбского, княжескому палачу Манохе, в Киеве обрили полголовы и сбрили полбороды, то князь Андрей начал собирать войско, и его только смерть остановила. А сам Маноха, хоть князь и призывал его к себе, и многие награды обещал за понесённое по службе, удалился в своё поместье и там вскорости от тоски умер.

Связка: «Пётр Первый рубил боярам бороды и головы» — вполне обоснована. Поскольку на Руси, хоть — «Святой», хоть Московской — голова без бороды — не голова. Так, «подставка под шапку». Выйти на люди с «босым», бритым лицом хуже, чем с голой задницей. Унижение смертельное. Не только посторонние пальцами показывать будут, но и свои домашние за спиной изхихикаются.

Но мне тут маячит другая связка: хипатый-вшиватый-больной-мёртвый. «Мёртвые сраму не имут». Это точно. «Имёт срам» тот господин, который людей своих до смерти от вшей допустил. А для других способов у меня времени нет. И главное — я их пока не знаю, и когда узнаю — неизвестно. Искупаем некомпетентность начальства «срамом» подчинённых. Что не ново. Но лучше «срамом», чем жизнями.

– Слушать внимательно. Вы — мои люди. Кто только что кричал: «Господине! Возьми нас, мы тебе верой-правдой служить будем!»? Пришло время клятвы ваши делом проверить. Я никого силой держать не буду. Кто хочет уйти — отдайте Николаю по две ногаты и валите. Остальные — делать по слову моему. Что значит «стыдно»? Нет сильнее стыда, чем не исполнить волю господина своего. У вас ныне только один стыд — передо мной. Ни закон человеческий, ни обычаи «с дедов-прадедов», ни закон божеский, как его попы толкуют — только моё слово. Моя воля над вами. Вы в том клялись. Нет — пшёл вон. «Единожды солгавший — кто тебе поверит». Мне клятвопреступников здесь не надо.

Мужички понуро переминались, переглядывались. Ещё не проснулись окончательно, вчерашний хмель ещё не выветрился.

– Раздевайся. Все. Быстро. Всё снять и сложить вот туда, к забору. Живо.

Всё-таки, Чимахай потянул топор из-за пояса со спины. Может, ему с топором в руках думать удобнее? Или — штаны снимать? Проверять гипотезу я не стал. Хорошо, что внимательно его контролировал, хорошо, что дрючок ни на минуту из рук не выпускаю. Резкий укол в солнечное. Конечно, не пробил. Но мужик как-то… хекнул. А я ещё шаг вперёд, дрючок вверх, к кадыку под бороду. И уже вблизи, в глаза глядя:

– Хочешь попробовать? Как «цаплю» сделаю.

Убрал дядя руку из-за спины. Тут «муж горниста» возражать начал. Типа: одежда испортиться, усядется, уварится, расползётся… Какой хозяйственный мужичок попался! Пришлось конкретно объяснять: кто именно и на каких именно карачках отсюда расползётся, если поймаю хоть одно насекомое.

Следующая заморочка: новички разделись, вещички сложили, стоят — ручками прикрывшись. А «верные» хихикают. Николай с Ивашкой. Ноготок тоже не раздевается. Один мой Сухан — как новобранец. Голый по стойке «смирно».

– Сухан, возьми еловину. Теперь вы. Вам, что, слова моего мало?

– Дык… Мы ж не холопы, господине, мы ж слуги твои верные.

– Тем более. Эти-то по «Русской Правде» самопродались. А на вас клятва. Слово сына божьего. Клятва не выкупаемая, не снимаемая. С вас и спрос больше. Быстро.

– Но, Иване, нам, может, в мир идти придётся, дела торговые вести, с людьми разговаривать. А кто ж с босорылым серьёзно говорить-то будет? Убытки могут произойти. И немалые.

– Николай, ты на Ноготка глянь — он без бороды. Ну и кто с ним несерьёзно говорить будет? Шутки глупые шутить? Делай, что я велю. А ты, Ноготок, чего не раздеваешься?

– Гы-гы. Так «ноготок» же. Вот и жмётся. Гы-гы. Ой.

– Ивашко, у него хоть и «ноготок», а живой. А тебе сейчас твой — мёртвым сделаю. Радоваться будешь, что хоть висит красиво. А, кстати, Ноготок, или мне кажется, или у тебя и вправду вырос? С полвершка, пожалуй, добавилось.

Народ дружно переключился на животрепещущий вопрос обсуждения размера. Новичков быстро ввели в курс дела, описали проблему и предполагаемый способ решения. Каждый высказался по известным ему сходным медицинским случаям. Я только самые пессимистические и слишком критические высказывания пресекал. Тенденция наглядная, положительная, а где её конец…. Ну, наверное, где-то на его конце.

– Теперь ещё. Вот Ноготок на голову гол. А в других местах волос у него растёт. Так вот: сбрить везде. И тут, и тут, и тут. Всем. Понятно?

Эх, жаль — нет медсестричек, которые выбривали Симоновскому Синцову все оволосённые поверхности в госпитале под Сталинградом. Там речь шла о карантине по брюшному тифу. Вот только этого мне здесь не хватало. И не война, а вошки бегают. Придётся мужикам методом самообслуживания. Хорошо, что у меня тут только славяне — спины брить не надо.

– А этих? Которые в сарае?

– А вошки там есть? Ну, вот ты сам и ответил. И всё барахло их. И бабу не забудьте.

– Как «бабу»?! И её, что ли, брить?!

– Да. И везде.

Эта мысль снова погрузила аудиторию в глубоко-интеллектуальный процесс. Отдельные мысли присутствующих выскакивали на поверхность характерными междометиями и выражениями.

– Эта… Ну… она-то сама-то… Не… А кто?

– За старшего остаётся Ивашко. Кому чего — ему решать. У кого хоть одну гниду угляжу…. Взыщу по полной и со всех. Копать будете от забора и до вместо обеда. Чтоб всё было чисто, выметено, выстирано, обрито и промыто. А мы с Суханом — на покос.

По прежнему своему житию привык я относиться к волосам человеческим спокойно. Полагая их навроде одежды. И остричь их можно, и уложить по иному, как ноне красивым кажется, покрасить в цвета разные или чужие одеть. Жители же местные видят во власах своих смысл едва ли не божественный, тайный, волшебный. От сей шерсти и честь, и место человеку на Святой Руси производят. За клок волосни своей и умереть, и убить готовы.

По первости казалось мне сиё лишь игрой глупой. Однако же, увидав, что сия глупость на Святой Руси большое значение имеет, стал я странность эту к пользе своей применять. Установил я, что ко мне приходящих надлежит обривать наголо. И над мольбами их, над плачами о бесчестии и опозоривании смеялся. Коли думают они, что суть их во власах, так и надлежит срезать сии власы начисто. Ибо люди мне нужны новые, от прежней жизни, привязанностей, знакомств и правил — отрезанные. Так я и от вшей тела людей своих избавлял, и души их от былых обычаев очищал. И назад им уже ходу нету.

Уйти быстро не получилось. Пришлось доставать свой Перемогов ножик. Потом точить, потом объяснить Сухану, что надо сделать. У зомби абсолютная координация движений. Порезаться он не может, достаёт до каждой точки своего тела. Устроили показательный урок самообривания. Была даже мысль оставить «живого мертвеца» в качестве цирюльника, но жаба задавила. Как кота Матроскина: вдвоём мы много больше сена накосим. Взяли каждый по паре тряпок почище, внимательно осмотрели на предмет «незваных гостей» и обмотали. Одну — на голову, другую — на чресла. Косы — в зубы. Пошли.

Голышом, босиком по предрассветному лесу. Вышли на край луга, а там уже роса пала. На каждой былиночке — серебро живое. Капельками. А как солнце встало…. Весь луг бриллиантами переливается.

«Не счесть алмазов в каменных пещерах

Не счесть жемчужин в море полудённом,

Далёкой Индии чудес»,

В Индии — хорошо, а на Руси — красивее. Никаких «пещер каменных» не надо — весь покос сияет, переливается. Только встать надо вовремя, да посмотреть правильно. Увидеть красоту и ощутить праздник. Радость. От простой росы.

По росе, по «алмазам с жемчугами»… Покатался как конёк-горбунёк. И умылся, и проснулся. Теперь бы согреться. Ну, поехали.

Солнце поднималось всё выше, становилось жарко. Светило ну просто пекло. Но в низине, куда мы спустились от опушки леса, почва была ещё влажной, травы не «звенели» под косой, и я продолжал покос. Надо бы остановиться, но хотелось ещё чуть-чуть, ещё пару проходов. Потом трава станет сухой, и лучше будет отложить косы. Тем более, что и вчера скошенное сгрести надо. Там тоже работы хватит.

Последние полчаса я чувствовал себя как-то неуютно. Такое ощущение, что кто-то смотрит из леса. Там, на опушке мы сложили свои немногочисленные вещички, когда вышли на луг. Сложили, и больше не возвращались. У меня на голове — бандана, в узелке на верёвочке вокруг пояса — камушек, который я для отбивки косы использую. Дрючок и всё остальное — в общей куче. Не таскать же узлом на себе. С утра мы прошлись вдоль леса, теперь там делать нечего — сухо. Вот мы к своим вещам и не возвращаемся.

Дойдя до здоровенного поваленного дерева, снесённого сюда, в низину, половодьем, и наполовину вросшего в мягкую болотистую почву, я остановился и подождал Сухана.

– Не крути головой. Смотри на меня. Ты в лесу никого не слышишь? Из людей или зверей?

– Слышу. Двое. Две девки. Сперва хихикали и шушукались. Теперь пыхтят.

Не люблю, когда за мной подглядывают. Нервничаю. Ну точно — не Бельмондо я. Не гожусь в киноартисты. Только — в театральные. Там-то зрители думают, что это они смотрят. А это только половина правды — смотрят и на них. Со сцены.

Я развернулся лицом к лесу и, сложив руки рупором, крикнул:

– Эй, вы там! Выходите. Нечего прятаться, видать вас.

Несколько секунд не было никакого движения. Потом ветки куста, за которым прятались нежданные гостьи, отодвинулись и на открытое место вышли посетительницы. Передняя довольно резко отмахнулась от своей товарки, явно пытавшейся не пустить, затянуть её назад в лес. Первая уже успела сделать несколько шагов, когда и вторая, испугавшись остаться в одиночестве, кинулась вслед и пристроилась к своей подружке.

А вторую я где-то видел. Довольно крупная девица, идет, опустив голову. Платочек чуть не на нос натянут, в лукошко обеими руками вцепилась. Ха! А лукошко мне знакомо. И, соответственно, девка знакомая. Причём знакомая не просто так, а… интимно. Глубоко интимно. По самые гланды. А зовут её…. А зовут её Пригода. Дочка покойного Кудри. Моя отмычка к «Паучьей веси».

Как гласит русская народная мудрость: «коготок увяз — всей птичке пропасть». Вот конкретно этот «коготок» однажды просто побежал не в ту сторону. Не туда, куда все. Когда я раколётством занимался. И — «увяз». А дальше «вся птичка» как на верёвочке потащилось. Набег «пауков» на Рябиновку и мой издевательский публично заданный вопрос насчёт регулярной проверки девственности личного состава. Взбешённый принародным оскорблением Кудря, моя провокация с дезинформацией насчёт любовного свидания, встречная засада, моё похищение и убийство самого Кудри с сыновьями, суд вирника и налёт Макухи на «пауков», моя принудительная прогулка к волхвам и разгром Велесова святилища. Смерть Хохряка и его сыновей, «поход болеславов» и ещё десяток покойников в «Паучьей веси».

А всего-то: вот эта девка углядела горшочек мёду, сделала шаг в сторону. Всего один шаг. «Шаг влево, шаг вправо — конвой стреляет без предупреждения». Конвоя не было — стрелять некому. Результат сокрушительный: четверть мужского населения — в землю закопали.

И вторая девичка мне… что-то знакомо. Где-то что-то видел. Вспомнил! На подворье мужика по имени Всерад. Которого я похолопил. Там эту девчонку один из вирниковых стражников за волосы таскал. «Истребитель многоцелевой всепогодный». Он тогда кричал, что девка уже гожая. Дескать, созрела для «науки страсти нежной».

Интересно. Росточком невелика, на полголовы ниже Пригоды. И в плечах меньше. Мелковатая. Но идет первой, идет уверенно. А вот смотрит… скользяще. То прямо, то вбок, то под ноги. И губы облизывает. Жар у неё, что ли? Больная? Или — на голову? На голову… Ёлки-палки! У меня из одежды — верёвочка с оселком на брюхе и бандана на голове. А всей остальной поверхностью тела я старательно мимикрирую под негра.

Я, было, дёрнулся, как-то прикрыться, встать за этот ствол полузасыпанный, стащить бандану и спешно завязать…. Потом сообразил, что суетится без толку — «поздно пить боржоми, когда почки отвалились». Что они, всего такого не видали? Пригода, та — и видала, и на вкус пробовала. Да и вообще, с чего это владетелю — своих смердячек смущаться?

С чего — не с чего, конечно, но… Я, наверное, ещё просто не настолько «обсвяторуссился». Подчёркнуто без спешки стащил с головы свой платочек, не поднимая глаз, раздёрнул узелок. Ну, как всегда — когда надо — быстро не развязывается! Обернул бёдра. Вот, елдырины помидоры, кончики только-только. У меня что, задница растёт быстрее, чем голова? А чего удивляться — это всегда так.

Подняв глаза, я столкнулся взглядом с глазами передней девки. Она разглядывала мои манипуляции крайне заинтересовано. Даже засмотрелась. Наконец до неё дошло, что представление закончилось. Она дёрнулась, возвращаясь к осознанию текущего момента, и, сглотнув, затараторила:

– Здоровьечка, тебе, господин наш, батюшка. Бог те в помощь в трудах праведных. Вот пошли мы с подруженькой по грибы, по ягоды. Углядели на лугу трудников. Углядели мы, да и подумали — надо подойтить к работникам, может, нужда кака есть, иль заботушка. Солнышко-то ныне высоко стоит, жарит да припекает не шуточно. Как же вы бедненькие-то да без отдыха? А у нас-то снеди разной корзинка полная. Матушка моя на дорожку дала, не поскупилася. Не желают ли добры косари пирожков свежих с рыбицей? Молочка, утром доенного?

Красиво говорит. Без запинок. Чувствуется долгая и упорная зубрёжка. Где ж это так крепко такие тексты вдалбливают? «Батюшка»? Это мне-то? В этом моём плоскодонно-маломерно-костлявом? А, я ж её отца в холопы взял. Значит и она — моя холопка. Нет, правильно — «роба». «Холопка» — это более позднее, от поляков, наверное. В русской традиции аж до конца 17 века чёткое разделение по полам: женщина — роба, мужчина — холоп. Как жеребец и кобыла. А не жеребица или кобылец. А матушка этой посетительницы — «роба с приплодом». Помню.

– Тебя как звать-то?

От трети до двух третей входящих звонков в call-центрах моего начала третьего тысячелетия обрабатывается программными роботами. Уровень ошибок у таких автоответчиков в три-пять раз ниже, чем у живых операторов. База данных Аэрофлота, например, содержит под миллион типовых диалогов. Человеку столько в голове не удержать, а компы — и распознают бред позвонившего клиента лучше живого оператора, и отвечают точнее. А вот у этой девички реакция на запросы пользователей вообще не предусмотрена. Попытка диалога приводит к общему зависанию системы.

– Меня-то?

Мда. Классика. Неужели нужно обязательно озвучивать идиотский ответ на идиотский вопрос? «Как меня зовут — я знаю».

 

– Глава 92

Пришлось выждать довольно длинную паузу, в ходе которой умильное выражение лица добродетельной робочки-селяночки тинейджерского размера сменилось сначала на непонимающее, потом на тревожно-озлобленное. Наконец, шестерёнки провернулись, зубчики зацепились. Маска снова стала умильно-сладкой. Девка внезапно широко махнула правой рукой и поклонилась большим поясным поклоном. Стоявшая за её спиной Пригода несколько проспала момент начала движения, засуетилась и со всего маху воткнулась лбом в копчик своей напарницы. Но та уже «поймала волну» и, почёсывая пострадавшее место, продолжила свою арию.

– А прозваниеце у меня простое, девическое, родителями моими честными даденное. Людям добрым сведомое, соседями вспоминаемое. Как идут девки наши с селища на вечерки каки разные, или ещё каки гульбища…

– Понял. Имя у тебя есть?

Ванюша, снова на те же грабли. Туземцев прерывать нельзя — их от этого клинит и идёт внутренний сброс. Вплоть до полной перезагрузки системы. Есть время покурить и оправится. Или попробуем распараллеливание?

– Пригода, как ты её называешь?

– Кого? Её?

Повтор. Грабли снова. Не умеешь, ты, Ванька, говорить со святорусским людьми. Впрочем, и с не «свято» — не умеешь. Дождись свистка. «Чайник — закипел, паровозик — тронулся, посадка — объявлена». «Оставьте своё сообщение после третьего гудка».

– Беспутой её звать.

– Вот и не правда! У меня и крестное имя есть!

– Чего неправда? Как парни на гульбище идут, так и кричат: выходи Беспута, пойдём, по-путаемся.

– Ты чего?! Мы ж уговаривались!

– Ладно, девоньки, давайте короче. Вы зачем сюда пришли?

– Дык… эта… ну… вот.

Всё, наигрыш кончился, обязаловку откатали — пошёл свободный разговор. Причём, конструктивный — на последнем «вот» Пригода подняла корзинку и чуть не ткнула мне в лицо. В корзинке, как было сказано, нечто съестное. Взятка натурпродуктами. «Борзыми щенками». Раз дают — будут просить. Не принять — глупо — кушать хочется. Принять… надо будет отдариваться. Здесь так принято. Только я, красавицы, не посконный-сермяжный, а вполне продвинутый. Россиянин, давая в начале третьего тысячелетия взятку, не надеется на порядочность взяткополучателя и достижение выгоды, а исключительно «чтоб хуже не стало».

– Ладно, пошли. Вон у леса, где вещи наши сложены — там тенёчек. Там и перекусим.

– Эта… боярыч, тута… поговорить бы…

– Говори.

Беглый взгляд Беспуты по сторонам, нервное облизывание губ. Чего-то боится? Или нервничает? Явно хочет пообщаться с глазу на глаз. У них там, в «Паучьей веси», опять какая-то заморочка? Я махнул рукой Сухану, тот подхватил обе косы и, вместе с Пригодой, по-прежнему судорожно прижимающей к себе лукошко, отправился к лесу.

– Тут эта… такое дело… давай вот сюда… вот за дерево… вот… Слышь, боярыч, хочешь сладенького?

Мы перешли на другую, удалённую от места предстоящего пикника, сторону поваленного дерева. Вопрос Беспуты меня несколько поставил в тупик. Если и есть что-то сладкое, то оно в корзинке, которую Пригода унесла. А прочие здешние сладости типа рябины после первого мороза… так не сезон, вроде. Или какой-то стебель здешнего растения со сладковатым вкусом? Сахарный тростник в средней России в средневековье? Неужто!? Так это ж мировое открытие! Это ж вообще!

Моё непонимание подвигнуло девку на объяснение. Наглядное и исчерпывающее. Она нагнулась и вздёрнула подол своей рубахи вверх до горла.

Мда… Наука была права. Сахарного тростника на Угре — не произрастает.

Как говаривал ослик Иа, разглядывая своё отражение в воде: «Жалкое, душераздирающее зрелище». Я так и не понял, почему вот такая картинка должна вызывать у самцов хомосапиенса чувство восторга и радости. Особенно, в таком, сильно молодёжном исполнении.

Прежде всего, общеизвестно, что частичное обнажение более привлекательно, чем полное. Когда остаётся пространство для работы воображения, то оно (воображение) дополняет его (пространство) отсутствующее деталями значительно более высокого качества, чем все визажисты и бодибильдеры вместе взятые. Кроме того, я вообще люблю делать это сам. Не в том смысле, а в смысле — своими руками. Это же даёт кучу интереснейших оттенков и в пластике, и в акустике, и в психологии! Вынимать красавицу из всех её тряпочек и видеть её сомнения, ожидания, вопросы… И давать на них ответы. Просто улыбкой, мимикой, прикосновением… А тут — «на». Как в народной песне велосипедиста:

«— Дай, дай, дай. Дай, дай, дай. — На. — Ого-о, ого-о…».

И на что тут смотреть? Мягко говоря — не Рубенс. Даже — совсем «не». Родной фольклор описывает такие персонажи в строительной терминологии: «Ни сиськи, ни письки. Одна арматура». Всё такое тощее, угловатое. Талия отсутствует вообще. Бедра… Ну, раз есть ноги, то должны же они откуда-то расти. И это — всё о них.

На грудной клетке просматривается… грудная клетка. Из рёбер. Ниже имеем старательно надуваемый животик. Это что, здешний синоним русской красоты? Одновременно — и тощий, и выпяченный? С пупочком. По форме которого становится очевидным — акушерка была с перепоя. Хотя откуда здесь акушерка? Акушерки на «Святой Руси» не водятся. Хорошо, если повитуха. Но всё равно — с похмелья.

Снизу наблюдаются ноги. И это женские ножки?! Нет, врать не буду — это не кривые второго порядка. Это просто тощие конечности с непропорционально большими коленными чашечками. Возможно — воздействие стилистики Пикассо или, если пофантазировать, — из бредовых фантазий Дали.

А сверху, выше задранного подола, всё это увенчано мордочкой в платочке домиком, на которой явно видны гордость, самолюбование и некоторая даже щедрость. Типа: «вот тебе, болезный, медный грош. От щедрот. И Господу за меня помолись».

Фольклор здесь однозначен: «мужчины — не собаки, на кости не бросаются». Так это же мужчины! А ещё есть молодёжь и юношество…

Пока мои молотилка со свалкой старательно прокачивали сокровища Эрмитажа и Лувра, подбрасывая моим мозгам то одну, то другую вершину человеческой культуры для сравнения с наблюдаемым, оставшееся без руководства мозга тело средневекового подростка отработало вполне… святорусско. Хотя, причём здесь эпоха? Или страна?

У Зощенко одна дама объясняет причину выдающейся привязанности своего гипотетического, но, безусловно, белогвардейского любовника, следующим образом: «Вы не поверите, но крестик у меня не висел. Он лежал. Горизонтально». Когда это произносит Татьяна Доронина, да с её характерным придыханием… Какой дурак сказал, что в Советском Союзе не было секса? Ну, у кого-то, может, и не было…

Моя набедренная повязка приняла форму шёлкового платочка в руках фокусника перед демонстрацией восхищённой публике невесть откуда взявшегося кролика. Совсем не по Дорониной — не лежит и не горизонтально. Более всего это похоже на песню:

«Первым делом, первым делом — самолёты. — Ну а девушки? — А девушки — потом».

Я имею в виду известный боевой авиационный приём — бомбометание с кабрированя. Принципиальное отличие от широко известного бомбометания с пикированя состоит в первой фазе. Первая фаза этого способа производиться летунами… Виноват, их самолётами. Производиться вот примерно под таким углом к горизонту. В артиллерии называется — «возвышение». Затем наступает следующая фаза, которая так в песне и называется — «потом». Что и исполняется вместе с «девушками».

Беспута удовлетворённо хмыкнула. Наблюдаемое ею явление, было явно хорошо знакомым и ожидаемым. Оно коренным образом усилило её уверенность в себе и перевело ситуацию на известные и накатанные рельсы. Это же не мои заумные вопросы типа «как тебя зовут». Тут ей всё было понятно и привычно. Речь её зазвучала связно, уверенно, где-то даже профессионально.

– Ну вот и хорошо, ну вот и славненько. Только я тут ложиться не буду — тут земля мокрая. Платье зазеленится. Я вот так к дереву встану, а ты, значит, сзади. Тебе как? Вот и хорошо. Только смотри у меня, без всяких… И руками хватать не вздумай, а то синяки останутся. Парни, они такие, никакого соображения. И таскать туда-сюда не вздумай. Тебе надо — ты и двигай. Ну, ты чего встал? Не видал будто. Слушай, а может, ты того, и вправду не видал? Ещё не пробовал? Слышь, боярыч, может ты ещё целинник? Ну, так это здорово! Я ж у тебя первой буду! Скажу девкам — обхохочутся. И — обзавидуются. У самого сынка владетеля нетронутость поломать. Ты это запомни. Первость-то свою. Ты не боись, я тя всему научу. Слышь, ты, подь ближе. Да не спи ты. Давай женилку свою. Вот сюда, прям в ладонь. Да не оторву я те драгоценность. Не боись, что я, не знаю вас, мужикашечков? Первый раз, что ли. Давай-давай, я счас сама запихну. А то ты и не сыщешь. Ещё и не туда пихаться начнёшь. Вырастят себе, понимаешь, а соображения никакого. А ты запоминай — не ленись. После сам совать будешь.

В сопровождении своего непрерывного поучения и наставления, Беспута устроилась у дерева, тщательно выбирая место, куда удобно упереться руками. Проверила, потопав босыми пятками, надёжность кочек под ногами. Затем заняла рабочую позу и убедилась в её устойчивости. Наконец, она ухватила у себя на спине рубаху и потянула её на голову. Ни на мгновение не прекращая процесс моего инструктирования и просвещения по данному животрепещущему кругу вопросов, она очень аккуратно подобрала висящий спереди до земли подол и запихнула его в отворот рубахи, чтобы по земле не волочился и не испачкался. В заключение она протянула руку под животом и, высунув между тощих ляжек свою крепкую ладошку, призывно помахала пальчиками. «Суньте свой жетон в жетоноприёмное устройство».

Ещё одна модификация известного анекдота:

«Доктор! Я импотент! У меня так быстро встаёт, что кровь от головы отливает! Теряю сознание и ничего не могу!».

Непрерывный поток сентенций в сочетании с быстрой сменой картинок в сильно импрессионистском стиле: «Ух ты! Ах ты! Ого-гох ты!» несколько меня… Ну, в обморок я не упал, но на грани ступора оказался. Совершенно завораживающе действовали на сознание напор и глубокая уверенность, чувство собственной компетентности, понятности, прозрачности, предсказуемости и, пожалуй, даже рутинности происходящего, звучащие в монологе юной селянки. Это — на уровне сознания. То, что происходило на уровне подсознания моего подросткового тела… бедный мальчик.

Беспута поправила сползший на лицо платочек и, вывернувшись через плечо, скомандовала:

– Ну, долго ты там? Столбом стоять после будешь. Давай быстрее, а то они все пироги поедят.

Я, несколько ошалевший от происходящего, автоматически, как сомнамбула, сделал шаг вперёд и, чуть сдвинув свой оттопыренный платочек, вложил драгоценный инструмент в высунутую ладошку. «Нежные прохладные девичьи пальчики», хотя, в данном случае, скорее мозолистые и потные, пощупали предлагаемую обновку, затем сжались вокруг моего достоинства, потянули дальше, вперёд, довольно резко. Не знаю как кто, а я не люблю, когда меня так таскают. Всунув руку ей под живот, я нащупал её запястье и сильно нажал большим пальцем. Девка ойкнула, отдёрнула руку и тут же ахнула. Едва её ладошка перестала изображать из себя смесь фиксатора, направляющих и ограничителя перемещений, как я… переместился. На всю глубину. Точнее, с моей точки зрения, на всю длину. Где и «зафиксировался».

Если у неё так много напора насчёт «поговорить», то у этого моего тела тоже есть немало напора, но насчёт «сделать». Хорошо, что я успел второй рукой придавить ей загривок — она не проскочила мимо ствола лежащего дерева. А то догонять бы пришлось. А так — ухватил за то, что она называет бёдрами, и вернул в исходное положение.

Первая реакция мастерицы молодёжного секса была вполне естественной:

– Ты, что, бл… сдурел?! Ты ж, х… е…, меня порвёшь!

Но-но, детка, давай в рамках. В рамках русского литературного. Они достаточно широкие. В отличие от твоих. Мне тоже… плотненько. Даже болезненно. «Пищит, но лезет» — это не только про пчёл в Греции. Это и на Руси явление распространённое. Понятно, что при таком способе получения «сладенького», не только «пчеле», но и «улью» тоже несколько… «пищевато» приходится. Но я же терплю. Чтобы донести свой «нектар» до… до матки. В пчелиной семье используется именно это слово.

Одна из разновидностей механических соединений деталей называется «посадка с натягом». Это — при положительной разности диаметров вала и отверстия. Бывает в двух вариантах: с запрессовкой или с температурным деформированием. У нас тут скорее — «засадка с потягом». Крепче — только «на горячее». Ну, или — раскернить. Так что, терпи и ты, терпи и привыкай. Осваивайся. «На валу».

Вторая, более осмысленная фраза девицы, заключалась в типовом комплименте в данной позиции:

– О, какой большой!

Как известно, большинство дам испытывают серьёзные проблемы при парковке автомобиля задним ходом. Фольклор объясняет это женское свойство инстинктивной привычкой произносить, при взгляде на нечто, размером в мизинец, вот эту, вышеуказанную фразу. В прошлой жизни мне не раз доводилось её слышать. Приятно, что хвалят, но какого-то особого восторга такие комплименты не вызывали.

Во-первых, всегда бывают и больше. Во-вторых, всякий, кто наблюдал стыковку грузового корабля с космической станцией, понимает — важен не размер, а соразмерность.

Специально оговорюсь: я имею в виду старые системы типа «штырь-конус», а не более поздние андрогинно-периферийные агрегаты стыковки АПАС. Гермофродические конструкции (древние греки понимали андрогинность как присутствие как мужских, так и женских признаков в одном организме) — несколько не мой случай. Всё-таки, я здесь — всего-навсего прогрессор. А не — грузовой «Прогресс».

Так вот, стыковочный штырь чересчур большого размера может попросту разворотить стыковочный конус. Что чревато потерей герметичности и катастрофой. А маленький… ну, дополнительное маневрирование, более жёсткие требования по погашению остаточной линейной и угловой относительных скоростей… Проще — чуть более качественное пилотирование.

Господь бог, создавая человеков, не следовал стандартам Multilateral Coordination Board, что, с одной стороны, требует готовности к неожиданностям, с другой — обеспечивает разнообразие. Если вы любознательны, то сможете найти много интересного и в этой части. Частях.

Придерживая Беспуту за торчащие тазобедренные кости, я начал помаленьку исполнять традиционный колебательный процесс многоразовой стыковки. Правда, в отличии от космической станции, где процесс является по умолчанию сходящимся, с уменьшением амплитуды колебаний во времени, данная стыковка носила прямо противоположный характер, с нарастанием амплитуды и сокращением фазового периода. Что наглядно подтверждает ограниченность применимости аналогий из разных областей. Всё-таки, между человеком и пилотируемой космонавтикой есть принципиальная разница.

Её последняя фраза спровоцировала автоматический вопрос:

– А ты где другие видала?

– Как где? Дык… О-ох… Не, у самого Кудри — больше. О-ой… Глубоко-то как… А вот у сынов его… Погоди маленько — я поудобнее встану… Вот так. Ты не спеши-то. Оставят они пирогов-то. А то жмёт-то.

Складывается впечатление, что центр удовольствия в женском мозгу расположен в непосредственной близости от речевого. Возбуждается один — у второго вышибает ограничители. Это принципиальное отличие от мужчин — у нас центр удовольствия вообще мозги выключает. Полностью всё поле.

Беспута говорила непрерывно. Монолог прерывался регулярными, в такт моим движениям, охами и ахами. Постепенно выразительность междометий снизилась, от искренне-встревоженной до ритуально-игровой. Что вполне соответствовало моим собственным ощущениям снижения избыточной плотности контакта. «Растяжимость» — понятие растяжимое.

Дама мне попалась «со стажем». О чём она с восторгом сообщила. Почти как в резюме при приёме на работу по специальности.

Очень часто в книгах, даже хороших, типа «Московской саги», написанных мужчинами, применительно к женским персонажам формируется ощущение непрерывной готовности женщин к сексу, какой-то зацикленности на этом. По моим наблюдениям — мы приписываем дамам свои собственные свойства. Но есть исключения.

Беспута начала проявлять интерес к этим играм ещё год назад, едва став девушкой. Причём основной мотивацией была социальная составляющая, а отнюдь не физиологическая или психологическая.

– Ну я ему подержаться дала, а он сразу красный весь и пыхтит. И ходит за мной как телок. Его там парни зовут куда, а я только головой мотну, а он уже сразу ко мне бежит. Что ни скажу — делает. Подарки всякие приносит. Даже ленточку у невестки стащил и мне принёс. А я ему говорю — собери за меня хворосту, а я тебе здесь потрогать дам — он и побежал. И остальные замечать стали. То прежде — «брысь малявка», а то «ты уж отпусти своего-то — рыбки половить».

«Он», как я выяснил, был двоюродный брат девицы — Всерад. Тот самый младший сын Кудри, которого Чарджи убил у меня на груди. Мир тесен — недавно я слышал предсмертный хрип парня, а теперь слушаю сексуальные охи его пассии.

«Сердце красавицы Склонно к измене И к перемене, Как ветер мая».

Милая песенка герцога Мантуанского из «Риголетто» выражает лишь частный случай более общей закономерности: человеческие отношения не стабильны. Они всегда развиваются. Или — по восходящей, или — по нисходящей. Капризность маленькой «паучихи», установленные ей жёсткие ограничения «отсюда досюда», нежелание «развивать отношения» привели в какой-то момент её «паучка» в состояние глубокой депрессии.

А у нас тут не только землепользование — общинное, но и такой же образ жизни. Старшие братья подсказали несчастному влюблённому способ решения проблемы. Способ стандартный: «побить и трахнуть». Потом повторять в любой последовательности до достижения желаемой консистенции.

Однако многовековой жизненный опыт русских крестьян-общинников столкнулся с возвышенными чувствами воспылавшего юного хомосапиенса, явившего столь не частые здесь добронравие и милосердие. Тогда «коллективная мудрость» подсказала влюблённому гуманисту, в качестве обходного варианта, более человеколюбивую технологию: «напоить и отыметь». А далее — смотри пункт первый.

Прошлогодний праздник «Последнего снопа» в «Паучьей веси» включал в себя общий банкет на территории общинного дома. Хохряк толкал речь, благодарил за успешную работу. Естественно — господа бога. Своих-то чего хвалить? Разбалуются… Но бражки выкачено было немало.

Затем Беспута оказалась на подворье Кудри, где она прилично, как большая, снова добавила. Потом молодята долго прижимались и тёрлись друг об друга в дровяном сарае, потом — на сеновале. Потом она проснулась. От того, что над ней стоял сам Кудря. Выражение:

– Шалава беспутная — брысь отседова

было актуализировано путём применения захвата за волосы и энергичным направлением уже однозначно женского тела — в сторону ворот.

Период переживаний продолжался не дольше болезненных ощущений. Как перестало тянуть низ живота, так и в глазах появился интерес. Интерес к продолжению. Потеря невинности в этой общине не расценивается как катастрофа. Нормальная ситуация.

«И дочь — невеста, вся в прыщах, — Дозрела, значит».

Насколько я помню по виденным пейзанам — прыщеватыми среди «пауков» были только парни. Девушки были или — «не дозревшими», или не — девушками. В общем — без прыщей.

Был бы чуть другой расклад — была бы в «Паучьей веси» ещё одна «паучья» семья. Восемьдесят процентов невест человечества даже в начале третьего тысячелетия — тринадцатилетние девочки. Так что Беспута вполне укладывалась в эту категорию: «невесты человечества». Но перспективы брака с Всерадом не было изначально. Слишком близкое родство. «Братан» — двоюродный брат. Поиграть-покувыркаться — не вопрос. Были бы они язычниками — можно было бы и свадебку сыграть. Но «пауки» — крещёные. Дело не могло закончиться венчанием. Попы на этот счёт — однозначно против.

Общество, конечно, обсудило факт. Но, скорее, позитивно. Сверстницы, не имеющие такого опыта, расспрашивали и восторженно внимали. Имеющие — сравнивали и оценивали. А сверстники — проявляли горячий интерес. Горячий и даже потный. И не только сверстники. Поскольку Беспута продолжала играть свои игры с Всерадом, а тут пришли холода, то «площадка для гольфа» организовалась на Кудрином подворье. С несколькими «игроками на скамейке запасных». Которых периодически «выпускали на поле». Наконец, Кудря поймал на Беспуте и своего самого старшего, уже женатого, сына. Вот тогда он и сам преподал девке урок, после которого она уверенно, со знанием глубины вопроса, может мне сказать:

– А у Кудри — больше.

Мы постепенно дошли до согласия в движениях. Всё что надо — растянулось, где надо — смазалось. Тут бы и продолжать. Но увы. Непрерывная болтовня давала кое-какое занятие для головы, но тело следовало своей логике. Девка, уловив нарастание расходимости процесса в форме увеличения частоты и силы моих толчков, заволновалась:

– Эй! Ты чего? Ты погоди. Ты куда?

Туда, голубушка, туда. Куда со времён Адама все мужчины. Почему, собственно, человечество и не добралось до «древа вечной жизни». Всё из-за этой спешки. Как с деревом «познания добра и зла» научились «познавать», так до вечности уже и руки не доходят. Потому как — заняты. Вот как у меня сейчас — плотным прижиманием твоей, детка, отсутствующей задницы к корню моего, извините за выражение, «нефритового жезла».

Интересно, а почему эту часть человеческого тела сравнивают именно с этой мономинеральной горной породой? Наверное, из-за уникальной вязкости: обломки нефрита очень сложно расколоть на куски. И прочность — прочность нефрита соизмерима с хорошими сортами стали.

Ну, вообще-то, да. Несколько преувеличенно, но я старался.

Я с удовольствием оценил количество и качество собственных «любовных судорог». Растёшь, Ванюша. И копаешь глубоко, и наливаешь до краёв. И это — правильно. Теперь можно и осмотреться. Сухан с Пригодой уже устроились вокруг какого-то платка, постеленного на земле, под деревьями. Пора уже и перекусить. Похлопал девку по голой попке, ласково щёлкнул её ноготком в анус, от чего она ойкнула, дёрнулась вперёд и соскочила с отработавшего программу инструмента. Своевременно — самое время отправиться к месту приёма пищи.

Как сказал господь Адаму, изгоняя первых людей из рая: «в поте лица будешь есть хлеб свой насущный». Пойду, попотею. Всё чётко по слову божьему: Еве он вдогонку повелел «и к мужу своему иметь влечение». Так что, по слову Создателя, «жрать тебе, парень, от пуза, и чтоб бабы за тобой толпой бегали». Создатель-то наш… забавником был. Хотя почему — «был»?

Чувство глубокого удовлетворения от исполненного долга позволяло смотреть на мир лениво-доброжелательно. Молоко было тёплым и чересчур жирным на мой вкус. Какие-то мысли о необходимости сепарации, пастеризации и дезинфекции вяло шевельнулись в мозгу. Но думать совершенно не хотелось. Воспоминание о ночных кошмарах по поводу ведьминого «оборота» вызвало лишь собственный иронический хмык. Было как-то… умиротворённо.

Снизу, от пресловутого «древа познания» в форме поваленного топляка, поднималась Беспута. Несколько в раскорячку, несколько в наклонку. Да, не легко даётся хлеб насущный этим «жрицам». Вот бы как-то стандартизировать «стыковочные узлы». Под мой стандарт. Но в живой природе это процесс медленный, указом президента или введением ГОСТа — не реализуемый.

«Однажды Лев Ландау, гениальный физик и большой любитель женщин, попал на семинар к академику Лысенко. По завершению Дау уточнил суть проповедуемого:

– Так вы утверждаете, что если растения тренировать, то у них появятся свойства, которые передадутся по наследству?

– Да. Вы точно уловили суть моего учения.

– Если, например, у коровы отрубить ухо и у её телёнка, и так далее, то получится порода одноухих коров?

– Совершенно верно.

– А как же девственность?

Ответом ему было глубокое молчание со стороны кафедры и и не менее глубоко задавленный хохот со стороны последних рядов аудитории. Больше Дау к Лысенко не ходил. А для исследования поставленного вопроса ходил к своим студенткам и аспиранткам. Что часто возмущало его супругу.

– Нет, вы представляете! Эта свиристелка опоздала на свидание на целых пятнадцать минут! А Лева вышел из дома без кашне! В такую-то сырую погоду!».

Многолетнюю пшеницу я тут прогрессировать не собираюсь. Передача полезных свойств по наследству меня пока тоже не волнует. А вот данный конкретный экземпляр требует адекватной подготовки и регулярной тренировки. Будем тренировать. Регулярно. Тем более — она моя роба. Так что должна быть постоянно готова. К приёму внутрь. А то вон как её. Сейчас просить чего-нибудь будет. Ну что ж, она своё отработала. «Директор сказал: «у нас каждый труд почётен» и записал адрес».

Но нормальной беседы не последовало. Беспута, обозрев наш пикник, сразу поинтересовалась:

– Ты ещё будешь?

– А что, тебе так понравилось? Хочется сразу повторить?

– Не. Зацепил ты чего-то. Мне нынче — уже всё. Мне уже — домой. Может, её?

Она мотнула головой в сторону Пригоды. Та сидела на коленках чуть в стороне от нашего импровизированного стола. Только сейчас я обратил внимание на выражение её лица. Та самая смесь ужаса и отвращения, которую я когда-то представлял себе, размышляя на тему «Ванька страшный и ужасный». С очень большой примесью безысходности и неотвратимости. После вопроса Беспуты Пригода прижала, как здесь часто делают бабы и девки, кулачки ко рту. И быстро-быстро отрицательно затрясла головой.

Ну, не хочет и не хочет. Что я, насильник какой, маньяк сексуальный? «Злыдень писюкастый»? Солнышко светит, в желудке уже так плотненько. И вообще, жизнь прекрасна и удивительна. Как-то нет никакого желания «злодействами» заниматься. Сейчас бы вздремнуть в теньке…

– Ладно, пусть идёт свободно, она мне не нужна. А ты завтра приходи. Повторим, поговорим.

Девки, даже не дожидаясь, пока освободится принесённая ими посуда, быстренько рванули в лес. Теперь Пригода чуть не бежала первой. А сзади, покряхтывая и держась одной рукой за низ живота топала «утомлённая любовью» Беспута.

Какое-то нехорошее предчувствие, смутное предвидение какой-то беды шевельнулось в душе моей. Что-то неправильно. Как-то они быстро собрались. Испугались чего?

Случайный взгляд в сторону, при попытке дотянуться до кувшина с молоком, внёс некоторое прояснение. В части причины спешного бегства.

– Слышь, Сухан, ты свой-то убери. Вон он как тряпицу оттопыривает. То-то девки так быстро сбежали. Ты ж такой-то оглоблей порвёшь им всё. Вот кабы ты смог меньше себе сделать.

– Не, меньше — не смогу.

Как-то странно прозвучало. У зомби с интонацией вообще… не понятно. Но здесь явно слышится продолжение с противопоставлением. Идиотский вопрос, конечно, но «живого мертвеца» не стыдно.

– А больше?

Сухан откинул свою целомудренную набедренную повязку и продемонстрировал. Офигеть! Истребитель с изменяемой геометрией крыла видели? Так вот, здесь — не так. В смысле геометрии. Но — похоже, в смысле скорости. Как бамбук растёт — знаете? Правильно, быстро. Так вот, здесь — ещё быстрее. Как у истребителя. Но никакие закрылки-предкрылки и элерон-интерцепторы не выступают.

Линейки нет, метра портняжного нет. Будем мерять в попугаях. А чего он щёки надувает? А почему когда в исходное положение — наоборот, втягивает щёки и вытягивает губы в трубочку, будто свистнуть собрался? А буквой «Г» согнуть можешь? Жаль. А если…? Как интересно! Зомби-трансформер! А ещё что можешь? Так, вопрос неправильный — зомби работает в двоичной логике. Конкретнее надо. И самому подумать. Глаз он, наверное увеличить может. Зачем мне зомби с вылупленными глазами? Ухо, нос…. «Ухоносый зомборыл». А смысл? С конечностями так не пройдёт — там кости. Химия другая. Может чего из внутренних органов? Живой мертвец с увеличенной печенью…. Проходили. И в быту, и в литературе. Русская классика: «Живой труп». А может, он как скунс сможет? Струёй едкого и вонючего, поливая ряды ополчившихся супостатов… Не может. Вот же жалость какая! Такое интересное свойство, а полезного применения — не могу найти!

Высший пилотаж йоги состоит в том, чтобы, излив сперму, суметь тут же втянуть её обратно. Аналогичная вершина йоги — обращение перистальтики. Примеры в исполнении «просветлённых» и «воплощённых» — наукой регистрировались. Идеологическая основа — очищение кармы. «Просветлённый» «просветляется» до превращения в замкнутую систему. Что выделяет, то и поглощает. И сливается с «предвечным» путём неувеличения бедствий в мире. Вообще — кармическая связь при всасывании недавно выделенного — резко усиливается. А кармическая цифра — самоумножается и зашкаливает. Самая чистая карма у того, кто ухитряется разбрызгивать собственное дерьмо ноздрями. И тут же — втягивать назад. Ну, вообще-то — «да». При таких упражнениях всё вокруг становится неинтересным. Уже можно сливаться. С Буддой, естественно.

Я вовремя обратил внимание на нарастающую бледность своего зомби. Да, приступ дурноты. То ли вестибулярный аппарат, то ли самоотравление побочными продуктами. Пришлось остановиться. Ничего, тренировки снимут, вероятно, негативные проявления. Возможно, сократится время трансформации. Зомби-трансформер… Какое поле для исследований! Ладно, пока спать.

Благодушие, благостное утомление, сытость да вот — интерес новый — отвлекли внимание моё. А ведь говорил же себе, что пришелец в мир сей подобен «царской водке», выплеснутой на домотканое полотно здешнего бытия. Всюду, куда хоть капля попадает, нити судеб человечьих разъедаются, истончаются, дымом исходят. Не суть важно что думает да к чему устремляет помыслы свои сиё «мыслящее жгучее снадобье» — к злу ли, к добру ли. Жаждет ли облагодетельствовать или казнить, явить милость или немилость. И нет хуже, чем отпустить эту, уже обожжённую прикосновением моим, нить. Как бы не стремилась она лечь на прежнее место, в ряд, в полотно, к прежним товаркам своим, но ожог, мета моя — всегда на ней. И мир сей отторгает изменённое, искалеченное, дымящееся.

Вот, отпустил я кузнеца. Пожалел, смилостивился. И пришлось в скором времени забивать его до смерти да хоронить четверых. Вот отпустил я девочку эту, Пригоду. Пожалел, явил милость. Отпустил на смерть.

И милость моя — смерть ваша, аки и ярость моя. И говорю вам: не ищите у меня милости. Ибо нет её у меня. Ни к вам, ни к себе. Ищите у меня дела. Дам каждому дело — по талантам его. И воздам — по делам.

Более я Пригоды не видел. Возвращаясь с нашего «Мертвякого луга» подружки повстречали в лесу молодых парней из своей «Паучьей веси». Парни тоже косили сено по лесным полянам. Просто пропустить мимо хорошо и даже интимно многим знакомую юную соседку селяне не могли. Последовавшие юношеские заигрывания вызвали у утомлённой Беспуты аргументировано-негативную реакцию. С подробным рассказом о том «какой большой». Её хвастовство о приближённости к сыну владетеля и несколько притворные рассуждения на тему «и как я, бедненькая-несчастненькая, всё вытерпела» — только усилили их напор. Одна из распространённых форм инстинктивной реакции самцов стаи на самку, побывавшую в контакте с чужаком: «немедленно смыть чужое своим». И тут, отбиваясь от всё более настойчивых и вездесущих поползновений и посягательств юных односельчан, Беспута, отрабатывая инстинктивный приём многих женщин по переключению нежелательного мужского внимания, переключила их на свою спутницу, выдав неосторожную фразу:

– Он её на волю отпустил. Не нужна она мне, говорит.

Пригода не последовала моему совету «помалкивать», и всё селение было в курсе того заклятия, которое я на неё наложил. Опасаясь непонятного, волшбы, колдовства, местные отроки старались последние дни держаться от неё подальше. Теперь же, узнав об освобождении от заклятья, они как с цепи сорвались. Разогретые рассказом и отказом Беспуты, они дружно приступили к Пригоде с извечным «дай» и растопыренными со всех сторон ручонками. А столкнувшись с возражениями — применили силу. Заигрывания и ухаживания очень быстро приняли форму боевого столкновения. Крики насилуемой девушки недолго разносились по светлому, залитому солнцем лесу. Поскольку вызывали крайнее раздражение остальных участников матча. Ей просто заткнули рот охапкой травы. Среди этого свежескошенного сена оказалось достаточно травяного мусора, который попал девушке в дыхательное горло. Все её попытки вырваться и прокашляться, воспринимались как обычные капризы глупой девицы. Её опрокинули на спину и натянули рубаху на голову. Держали её крепко. Парней было шестеро.

Когда процесс закончился, Беспута, наблюдавшая за всем происходящим из некоторого безопасного отдаления, и встревоженная неподвижностью своей подруги, сдёрнула с лица её подол и констатировала смерть. Последующие дебаты с криками, истериками и слезами довольно быстро закончились цитированием фразы из моего, уже общеизвестного в общине, заклятия: «Семечки соберутся в горло твоё и задушат до смерти». На том и порешили.

Такое объяснение снимало с молодых людей вину за убийство. Заповедь «не убий» не была нарушена, поскольку — «Ванька-колдун. А мы чё? Мы ни чё. Оно само. Волшба, однако».

Светское наказание им тоже не грозило. В семье Пригоды уже не было взрослых мужчин, которые могли бы взыскать или отомстить за убиенную. Просить «правды» у общины тоже смысла не имело — Хохряк был мёртв, а сама община дышала на ладан, раздираемая склоками и оплакивая своих покойников. Третья сила — владетель — ещё не утвердился в «Паучьей веси». Старые порядки кончились — новые ещё не наступили. «Не дай вам бог жить в эпоху перемен». И умирать — тоже.

Девку отнесли в селище и положили на родительском дворе. С разъяснениями по поводу имевшего место быть несчастного случая.

– Ванька-колдун. Во, как он заклял, так и получилось. Хоть и сказал — иди вольно, мне, дескать, не надобна… А это ему — не надобна, а другим — заборонена… А заклятье, слышь-ка, како въедливо… Не, всякому заклятию срок приходит — надо было новой луны ждать. А уж вот потом… А кто ж знал… Да не, без толку — на новую луну только заклятье на скотину меняется. А на баб — как крови пройдут… Дык и мы ж про то ж… Да это ж на баб. А с девками — как бабой сделают… Ага, а кто её — колдуном заклятую, бабой делать будет? Может, ты — к ней, а она раз и — ну, упырём каким зубастым обернётся… Я вам так скажу: против такой волшбы только вода с Гроба Господнего привезённая поможет… Вот ежели с молитвой побрызгать и три раза через порог переступить… Такое колдовство хваткое, а сам-то колдун… Ванька-то сопляк… А для волшбы, слышь-ка, размер значения не имеет…. А Беспута говорила, что у него… У етого-то? У плешивенького?… Слышь-ка, не поминай к ночи. Ивана Акимовича. Не буди лихо, пока тихо.

«Заклятие Пригоды». Ещё одна сказка о колдовстве моём. Сколько не говорил я, что ни какого колдовства не имею, что с нечистой силой не знаюсь, что всякое моё дело любым человеком гожим повторено быть может — не верят мне. Придумывают сказки страшные, ими друг дружку пугают, в них веруют. Коли так, так что ж мне эти суеверия людские к пользе своей не применить?

Слух о «Заклятии Пригоды» далеко пошёл. И я сиё «заклятие» не раз применял. Да не к девке глупенькой деревенской, а и к людям из высших, просвещёнными и искушёнными себя мнящими. Вот, иной и всё-то видал, и везде-то бывал. А копнёшь — старые детские страхи да выдумки в нём. Ну так прими волю мою над собой как волю господскую. А в подкрепление — прими страх свой детский, страх неистребимый. И делай по слову моему. А иначе — твой же страх тебя же и убьёт. А люди добрые — в том помогут. Своими страхами, своими суевериями.

И, бывало, рисуя на очередном, иной раз и венценосном лбу, очередной влажный крест, вспоминал я «гордый лоб» рахитичной мадонны из глухого селения в дебрях лесных, что приняла смерть мучительную, нарушив, хоть и невольно, заклятие своего имени. И той смертью своей, страхами от неё произошедшими, привела в волю мою иных людей, даже и правителей с правительницами. С их народами и царствами.

 

– Глава 93

Говорят: «нельзя спать на закате — голова болеть будет». А я к закату уже выспался. Мне много не надо. Пять часов сна и — четыре бурных ночи как не бывало. Всё-таки, генная модификация — мощное средство. От сонливости. Потянулся, личико сполоснул. И — на косу.

Косьба вечерняя. Не такая приятная, как утренняя. Солнышко садится. Как-то печально становится. Элегичности многовато. Но у меня ведь ещё и голова есть. А с моей головой никакая… «Апухтинская нотка» в симфонию не пролезет.

Я, пока косой махал, думал. Иногда это полезно. Бегаешь себе, бегаешь, тебя кто-то бьёт — уворачиваешься. Сам кого-то… кто не увернулся. Вроде — при деле. И вдруг задумываешься, как футболист-математик: а чего это я бегу?

Все нормальные дети в определённом возрасте начинают мучить взрослых потоком вопросов «почему?». Вполне по Редьярду нашему, знаете ли, Киплингу:

«Но у меня есть милый друг — Особа юных лет. Ей служат сотни тысяч слуг — И всем покоя нет. Она гоняет, как собак, В ненастье, дождь и тьму Пять тысяч «Где», семь тысяч «Как», Сто тысяч «Почему».»

Наше дитятко, в той ещё жизни, регулярно уелбантуривала нас несколько иным вопросом: «Зачем?». То ли чисто персональный сдвиг, то ли дурная наследственность. Или, может, предчувствие чего? Разницу между причиной пинка и желательной точкой приземления понимаете? Вот и я об этом.

Пинок у поворота на Кащенку я получил нехилый. До сих пор не могу остановиться. Хоть сообщение ТАСС выдавай: «Уже третьи сутки сброшенная на Китай резиновая бомба подпрыгивает и давит китайцев». Но уже есть цель: извести курные избы как класс. Переселить туземцев в кое-какое жильё, чуть более нормальнее, и спасти треть миллиона детей.

Что-то не по «Янки» у меня получается. Или я чего-то не понимаю? Миссионерство прёт, пассионарность выпирает. Ну, так и я не из Массачузетса. «Я родом из СССР». При всем моём к этим, массачусетским — уважении. И пусть евреи считают себя богоизбранным народом. А мы не считаем — мы про себя так чувствуем. Только не знаем — для какого именно дела избраны. «Тест на выживаемость»? «Осталось только дустом посыпать…».

Поковыряв пальцем сомнений собственную душу, я понял, что наблюдаю «приступ мании величия» в персональном исполнении. Нету у меня ни богоизбранности, ни миссионерности. Грех сказать, но мне и здешних детей не жалко — мне себя жалко. Не хочу жить в дерьме. Я — себе нормальную жизнь тут делаю. В дерьме по свои, родные, собственные ноздри — не хочу. А что может быть дерьмовее кучи детских трупиков? Только тоже самое, но на Родине.

Спокойно, Ванюха, пафосности — меньше. Не стучите себя пяткой в грудь — синяки будут. Займёмся чем-нибудь сурово-конкретным. Типа — избо-строительством.

«Избушка-избушка. Стань ко мне — передом, к лесу — задом! Не хочешь? Ну, тогда просто нагнись». Кстати, избушка бабы-яги на куриных ногах — аналог домовладения светлых эльфов. В основе тот же принцип: крытый настил на деревьях. Средство защиты от диких зверей. Как у мартышек. Но эльфийские лесные чертоги восходят к кельтским древесным поселения в Северной Англии. А голенастый самоходный и внедорожный вэн бабы-яги — от угро-финских гнёздышек на основе лесных пней на Брянщине.

Когда в очередной раз здешнее человечество слезло с деревьев — оно тут же закопалось в землю. Такое ощущение, что свободное пространство и чистый воздух хомосапиенсам противопоказан. Вот и нынешняя «Святая Русь» до сих пор живёт в курных избах.

Это такое бревенчатое строение до трети уходящее в землю. Делается довольно просто: выкапывается углубление и над ним достраивается 3–4 ряда толстых брёвен. То есть, здешняя типовая изба представляет собой полуземлянку. Двери — нет. Вместо неё — небольшое входное отверстие, примерно 0,9 метра на 1 метр. Войти такую дырку нельзя. Только полный поклон с полуприседом. Может, поэтому и местные так легко, привычно кланяются и на колени падают?

Отверстие прикрывается парой бревенчатых половинок, связанных вместе, и пологом. Часто — кожаным. В глубине избы располагается сложенный из камней очаг. Отверстия для выхода дыма нет, в целях экономии тепла дым сохраняется в помещении, а излишек выходит через входное отверстие. Полов как таковых нет, земляной пол просто поливается водой и подметается. Глава семьи спит на почётном месте у очага, женщина и дети — справа от входа. Непосредственно при входе размещается домашняя скотина, например опоросившаяся свинья с маленькими поросятами. И так будет здесь повсеместно, как минимум — ещё лет триста, до 15 века. Ну, Иван Третий и всё такое. А как уже не типовое, но распространённое явление — аж до после Великой Отечественной.

На Юге, где леса мало и есть глина — строят мазанки. Ещё там юрты есть. Тоже… забавная штука. С возможностью выбора: хочешь — помрёшь от отравления угарным газом, хочешь — от воспаления чего-нибудь на сквозняке. Везде, и на Севере и на Юге, есть полные землянки — только одна крыша торчит. На Севере, наверное, ещё и чумы из оленьих шкур есть.

Понятно, «возможны варианты». В избах где-то уже есть оконца в виде отверстий в боковой стене для выхода дыма. Кто-то печь вместо очага ставит. Даже отверстия на крыше для выхода дыма кое-где есть.

«Даже»! Дырка в крыше — признак продвинутости и прогрессивности. Эдвансед, факеншит! Так жить — точно святым станешь. В повседневной и ежечасной вони, дыме, угаре… Только и исключительно — с истинно христианским смирением. Если выживешь. Выжившие и это всё возлюбившие так и называются — «Святая Русь».

Во, ещё и русофобом обзовут. Только мне, в этом 12 веке, всякие такие обзывалки… Как французы 17 века. Ну там, Анжелика — то с королём, то с султаном… Временами — и мужу перепадает. То — одному, то — другому. Галант, лямур, «месье, же ни манж посижу». Ага. «Задолго до рассвета из своих вонючих, наполненных дымом и смрадом, логовищ появляется косматые, грязные, сильно сутулящиеся существа. Издавая нечленораздельные звуки, тащат они, на своих согнутых спинах, примитивные и уродливые орудия труда. Дабы, скуля и стеная, вновь и вновь ковырять истерзанные, бесплодные клочки земли. Таковы крестьяне в нашей Прекрасной Франции». Это — записки очевидца.

Я против французов ничего не имею. Только пусть с ними Жанна Д'Арк с Робеспьером разбираются. У меня, вроде, французов в предках нет. Лечить не будем, пусть живут. Займёмся своими.

«Свои» живут сходно. Я-то, по первости думал: фифти-фифти. А пригляделся — повсеместное «в целях экономии тепла дым сохраняется в помещении». Статистики нет, но процентов 98. То есть — спасать надо не треть, а две. Миллиона. Детей. «А зачем спасать? Все так живут».

Удавил бы. Всех «этих».

И тут заявляюсь я, со своей бредовой идеей — «изба должна быть только по-белому». У всех.

Для любого нормального святорусского туземца — бред. «Не, низя. У нас — как с дедов-прадедов заведено бысть есть…». Меняются условия жизни, меняются стереотипы поведения — в доме можно будет не только «ротом дышать», плотно зажмурив глаза. Меняются люди. «Новое поколение выбирает белую избу». Остальные потихоньку вымирают. Под звуки христианской проповеди смирения, переходящей в панихиду. Ну, просто геноцид «святорусского народа».

Несколько успокаивало то, что «процесс самоликвидации святорусскости» пошёл уже до меня.

У меня тут жизненного опыта — полгода с хвостиком. Как раз на «титьку сосать да пузыри пускать». Как-то так получилось, что я-то больше в «белых избах» обретался. У Юльки, правда, ни пола, ни потолков не было. Но печка-то нормальная была! С трубой. А у Степаниды на подворье — вообще… «Шик, блеск, красота». Не типично. Так я и сам — не типичный. Не всякого здешнего подростка в серьёзную боярскую интригу примут. Да под знатного боярина подложат. Да ещё суметь из этого живым выскочить…

При воспоминании о Хотенее меня передёрнуло. Последние месяцы были весьма богаты всякой суетой и впечатлениями, которые многие предшествующие чувства выбили, смазали. Но его горячие руки под моей одеждой, прямо на моём голом теле… Взгляд. Весёлый, многообещающий. Уверенный. Обещающий и сладкое житьё-бытьё, и кое-какие «развлечения»… Но главное — защищённость, уверенность, безопасность. Осмысленность происходящего. «Правильность мира и бытия». Потому что он — знает, он — понимает. Он — разумеет этот взбесившийся, дикий, чужой до рвоты мир. Он — может, он этим миром — владеет. Он — господин во всём этом. И он даст мне долю в этой осмысленности. И — отгородит, закроет. Собой, своими руками, своим телом. От постоянного непонимания, от неизвестно откуда, неизвестно что, неизвестно когда… но страшного, выскакивающего, обрушивающегося… В этом «болоте юрского периода» среди местных «змей», «ящеров», «птеродактилей». От которых я сам не только защититься — даже распознать их не могу. В этой чавкающей трясине, которая почему-то называют «Святой Русью».

Его сильная, горячая рука на моей спине. Жадно ласкающая… Не бьющая, отталкивающая, выбрасывающая в темноту… Держащая. Крепко. Как «якорь надежды». Держись за него, прижмись, уцепись покрепче и надейся. На то, что неизвестные, непонятные, непредставляемые даже, опасности этого чужого мира, чужого места, чужого времени не вцепятся злобной зубастой стаей в мою душу, не сведут с ума, не вобьют в трясущийся, скулящий от всеобъемлющей паники слюнявый идиотизм, не разорвут, не изломают тело и душу в куски. Не обязательно со зла — «просто так», «проходя мимо».

Держись за него. Потому что «он — защита моя». Мой хозяин. Единственный светоч в тогдашнем мраке. В накатывающей тьме подступающего безумия. Безумия от страха, от непонимания всего, от постоянного, на каждом шагу, предчувствия необратимой катастрофы. Балансирование на грани между подступающим сумасшествием и не отступающей далеко смертью. Третьего не дано.

Нет, дано. Любовь. Влюбиться, чтобы не сойти с ума…

До сих пор трясти начинает. И такие… мурашки по левой ноге. Как напоминание: «А всё ли ты сделал по слову господина твоего? А не вышел ли ты из воли владетеля твоего?». Нет! Блин, факеншитнутый! Не вышел! Всё по слову его! И по законам Айзимовским!

Уф. Отпустило. Лихо они меня… уелбантурили. Хорошо рассуждать о «Стокгольмском синдроме», попивая пивко на диване. Типа: дураки полные. Их в заложники захватили, а они этих злодеев полюбили так, что и слушались полностью, и помогали, и даже от штурмовой группы защищали. И что-нибудь нечленораздельное на тему самоидентификации в критических условиях.

Осенью 41 очередная «проверка на дорогах» останавливает опель с семьёй красного командира. В последующей перестрелке трое взрослых в машине погибают — переодетая в красноармейскую форму немецкая разведовательно-диверсионная группа следовала в Москву. Остаётся только восьмилетний мальчик. Он — настоящий. Отец — командир части в Белоруссии, и мать — убиты немцами. И ребёнок рыдает на теле мёртвой немецкой радистки. Он видел, он знает, что они — убийцы его родителей, враги, фашисты. Что эта женщина — «овчарка немецкая». Но он плачет у неё на груди, его с трудом смогли оторвать. Потому что она хоть как-то похожа на прежнюю, мирную жизнь, где был какой-то смысл, где была мама.

Этот эпизод в романе советского классика вызвал бурную реакцию части читателей:

– Гнусная клевета на нашу прекрасную советскую молодёжь. Которая достойная смена поколению закалённых в борьбе большевиков, славная когорта будущих строителей коммунизма. Не может наш советский школьник, вероятно — даже октябрёнок, рыдать над фашисткой гадиной.

Не может. Но плачет. Не над ней — над собой, над своим детством, над своей матерью.

Это ребёнок. А взрослые? К месту гибели «Титаника» спасательные корабли подошли довольно быстро. От команды «расчехлить спасательные шлюпки» до подъёма первой на борт «Карпатии» — четыре часа. До подъёма последней — восемь. Всего несколько часов куча лодок болталось в море. Полные людей, специально оборудованные спасательные шлюпки, вблизи друг от друга, масса народа в каждой… Но вокруг море, темно, холодно. И практически в каждой лодке спасатели находят свеженького сумасшедшего. Несколько часов мрака, холода и неизвестности и… — гибель рассудка. Я продержался в одиночестве подземелья три дня.

В Освенциме перед собственно газовыми камерами был тамбур. В тамбуре — дверца, в дверце — окошечко. Когда приходили эшелоны с востока, человеческий материал, после первичной обработки (обрить головы — из волос матрасы делают, снять одежду, обувь и украшения — рейху пригодится всё), через этот тамбур загоняли в основные производственные помещения. Довольно плотная толпа проталкивалась через этот тамбур, а обслуживающий персонал надзирал за порядком через окошечко в двери. Когда голые, босые люди падали на бетонном полу, и образовывался завал, они сообщали об этом наружу, и процесс приостанавливался. Временами эти диспетчеры замечали в толпе достаточно хорошенький экземпляр самочки хомосапиенса и затягивали её в свою каморку. Вдоволь наигравшись с ней, они выталкивали её обратно. Как эти женщины старались остаться! Старались понравиться своим убийцам и насильникам. Хотя какое насилие? Она же сама так страстно прижимается и обнимается, так старается ублажить и заслужить… У неё такая страстная любовь в каждом взгляде, в каждом движении… К любому, даже самому занюханному гансику. Но начальство не одобряет, боевые товарищи по службе в крематории обязательно донесут. И очередную, полную любви, страсти и разнообразного генетического материала, порцию человечества выталкивают прямо в газовую камеру.

А «не критические» ситуации? Без всякого экстрима на земле живут миллионы мужчин и женщин, которым каждый день супружеской жизни — мучение, боль, унижение и оскорбление. И они своих мучителей и терпят и, часто, любят. Каждому человеку необходимо кого-то любить. Хотя бы себя. И быть любимым. Не только собой. Всякая даже не опасность — просто неопределённость — делает эту необходимость острой, насущной.

«Бог есть любовь». Флагелланты в католицизме и Ашура в шиитском исламе. Или — наши веригоносцы. Мучить себя, бить, резать своё собственное тело до крови. Ради чего? Ради надежды на высшую силу? На её помощь, защиту, просветление, воздаяние…? На любовь? «Бог есть любовь». Любовь невиданной, неизъяснимой, неисповедимой… нечеловеческой сущности? «Господина всего сущего»… «Господина меня, пока ещё сущего»… «Спас на плети» колеблется, расплывается в пелене моих собственных слёз…

Мда… Есть в моей памяти дверка, которую открывать… преждевременно, а то оттуда такое вылетит… — не поймаешь. Самого себя не словишь…

Точно — не типичный я. Типичный попадун в моей ситуации должен был быстренько сдохнуть. Даже не по злобе человеческой, а исключительно по воле господа, «силою вещей». «По милости божьей».

И дело не только в людях и обычаях этого мира. Ещё проще — не может нормальный человек выжить в условиях типичной «святорусской избы». Без усвоенных с молоком матери навыков выживания в газовой камере. Молоко матери с постоянным привкусом дымка от костра и запахом навоза от опоросившейся свиньи….

Тут я местных не догоняю. И никогда не догоню — поздно. Для полноты соответствия начинать попадизм надо было с момента зачатия. Или даже раньше — с зачатия родителей. Ну, раз я их не догоню, так пусть они меня догоняют. Всё — делаем «белые избы». Для всех.

Изба, избушка, избёнка… Система из сруба, пола, потолка, крыши и печки. Там ещё должны быть окна-двери, сени-крылечки, мебель-утварь-божница. А вокруг — надворные постройки… Не умножаем сущностей. Сперва — анализ. В минимальной конфигурации. Потом — синтез. Потом расширение до оптимальной реальности.

У Акима в Рябиновке — главный дом — вполне. В Пердуновке — хозяйский дом почти правильный. Но без полов и печка без трубы. В «Паучьей веси» — пополам. Опять же — спасибо Хохряку: берег своё «дойное стадо». Хоть только молодёжь, но из «святорусских» изб переселил в нормальные — просто русские. Тоже — без пола и потолка. И печки без труб. Но — из полуземлянок вытащил.

Очень мне понравился «людоловский» хутор. Как там было всё хорошо обустроено. Никаких полуземлянок, три печки: в зимней избе, в поварне и в бане. Высокий, сухой сарай для сена, в котором меня спать положили… Ага. Кровь из перерезанного моей косой горла маленькой внучки хозяина пробивается сквозь зажимающие рану маленькие детские пальчики… Тишина поварни с шелестом косы по мягким ещё теменным костям внука… Уютная банька в которой пол проседает от обилия крови, вытекшей из убитого мною сына хозяина. Чистенькие, аккуратные постройки, и неяркое в свете дня, нестрашное, ещё не ревущее пламя над ними за моей спиной… Ещё одна крепко закрытая дверь в моей памяти.

Телескопы бывают двух типов: рефлекторы и рефракторы. Так вот, Ванюша, ты — не рефлектор. Засунь себе своё… «вогнутое зеркало» в… в «заднюю фокальную плоскость». Перестань изображать «телескоп моей памяти» и рефлектировать — давай дело делать.

«Что нам стоит дом построить? Нарисуем — будем жить».

Ну-ка, потрогаем-ка персональную свалку. На Руси с XV века получают распространение печи с трубами. Но, в основном, у вятших — князей, бояр, богатых купцов, священников в процветающих приходах. И только в городах. По деревням — только курные избы. Кто не помнит — городского населения здесь — 3 %. Лишь в 18 веке, сначала только в Петербурге, Пётр Великий запретил строить дома с отоплением по-чёрному. В других же населённых пунктах они продолжали строиться еще и в 19 веке.

Ванька-попадец, ты хоть понял во что упёрся?! Выдернуть целую страну, семь миллионов человек, на семь веков вперёд! По такому коренному параметру как жилищные условия… Сопляк плешивый! Не по Сеньке шапка, не по плечу ноша, не… Не разевай на такой каравай! Заткнулся, тряпочкой накрылся и сопи себе тихонько…

Только есть дочкин вопрос «Зачем?». И есть на него ответ: миллионы выживших детей за эти семь веков, десятки миллионов родившихся от них.

Приведение — это душа умершего, которая потеряла тело и не может найти успокоения. А душа не родившегося? Которая не может найти себе свою телесную оболочку?

Как там Василиса Премудрая своему бестолковому муженьку Ивану Дураку говоривала: «Делай своё дело, не смотри вперёд, не оглядывайся назад. И дело сделается». По-восточному: «дорогу осилит идущий». Выбора-то у меня всё равно нет — «как все» я жить не могу. Лучше — сдохнуть. Не хочу. Делаем как «хуже»,

Закончил покос, пришли на заимку, сели перекусить. Тут я и созвал мужиков.

Проведённая санобработка дала неожиданный, хотя и предсказуемый результат — матёрые мужики оказались парнями. Обритые, безбородые, в чистых, проваренных, ещё влажных портах и рубахах они выглядели просто юнцами неоперившимися. По моей прошлой жизни — мальчишки. Это, конечно, по контрасту. Так-то просто молодые мужчины в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет. С белой кожей голов и щёк, с загоревшими носами и шеями. Моя радость при их такой внешности повергла всю компанию в глубокое смущение. Но лицезрение «голомордости» и вправду радует: одно дело — зверский оскал в дебрях бороды, а совсем другое — на чистом лице да с ямочками. Не пугает, а веселит.

Моё хорошее настроение передалось публике. Поверка личного состава со стандартными командами «рубахи — задрать, порты — спустить», прошла под непрерывный хохот. Молодцы ребята — чётко отработали. Даже все стыки брёвен прошлись кипятком с хвойным отваром. В округе все бочажки пустые — воду вычерпали. Мусорницу вчерашнюю деревянную — уполовинили. Ивашко даже Кудряшкову жёнку в строй поставил. Её всесторонняя демонстрация, и их совокупный и детальный рассказ о проведённой косметической процедуре, добавили всем хорошего настроения.

Хорошо, что меня сегодня Беспута посетила. Не муза, конечно, но… А то, когда эту так крутят… и так ставят… Я бы точно сорвался. Прямо бы в строю эту Кудряшкову бабёнку… А ведь вбивали же смолоду: «в строю — как в храме божьем — ни курить, ни болтать, ни…». Ну — и тем более…

А вот уши они не моют. И порезались все. Некоторые — многократно. Хорошо, что порезы только на головах. Остальное они аккуратнее брили. Всё равно: надо искать толкового парикмахера. Или собственного вырастить?

Указал на замеченные недостатки, поблагодарил за хорошее исполнение поставленной задачи. Поскольку добровольцев в цирюльники пока не нашлось — перешли к ужину. С одновременным обсуждением перспектив жилищного строительства. Как насчёт названия СРИСАМ — «СвятоРусьИзбоСтрой, адекватно модифицированный»? Что по этому поводу гласит народная мудрость?

Была у меня надежда, что мудрость народная сразу ответ даст. Ага. Где бы ещё тот народ найти, который своей мудростью владеет. А тут — кто в лес, кто по дрова. Натурально.

– Строить? Да за милую душу! Да мы счас! В лес сбегаем, деревов нарубаем…

– Погодите! Что строить будем-то? Какую избу?

– Как это — «какую избу»? Просто избу. Хорошую.

Снова Жванецкий пошёл:

– Это склад?

– Это склад.

– У вас рыба есть?

– Какая именно рыба вам нужна?

– Как «какая»? Просто рыба. Свежая.

Осадил маленько, заставил рассказывать. И стали мы думать. Как бы нам обустроить… Не, не Россию. Чего нет — того нет. Не выросло ещё. Как бы мне тут мою Пердуновку обустроить. Чтоб мозги сломать — и этого хватит.

Я знаю три варианта изб: четырёхстенка. Это, в моё время, обычно, нежилое строение. Временное, хозяйственное.

Пятистенок. Для меня — эталон. В молодости я так и думал: хорошая крестьянская изба — пятистенок. Пока на Севера не попал. Вершина типового крестьянского домостроения — шестистенок. Это, если изба правильно поставлена и нормально обжита — заглядение и объедение. Северная русская изба настолько продуманная вещь, настолько функциональная и целесообразная, что на неё просто смотреть — уже радость. А уж если тебя там ещё и ждут…

Сделано так, что из-под крыши можно неделями не выходить. На дворе мороз за сорок. Аж в лесу ёлки лопаются. Или пурга пятый день волком воет. А в доме тихо, тепло. Скотина напоена-накормлена, детишки угомонились, под рукой — мягкий женский бочок дышит, снаружи ветер завывает. А ты лежишь себе и потихоньку, без спешки, суетни и надрыва думу думаешь — что сделано, что ещё надо. Спокойно, уверенно, надёжно.

Начал мужикам рассказывать. Ну, с Николаем просто — он и по жизни много чего повидал, и сам по себе — глазастый. Купцу в дороге всё примечать надо. А то просто голову оторвут. Ноготок с Ивашкой скучают. Ивашко прямо сказал:

– Это дела смердовские. Мне, воину опоясанному — не интересные.

А вот Звяга с Чимахаем сцепились серьёзно. И «муж горниста» влез. Сильно эмоционально. Я, по первости, для оживления разговора и организации дискуссии в более свободном, демократическом стиле даже бражку на стол выставил. «У пьяного что на уме, то и на языке» — русская народная мудрость. Ну, оно и попёрло. И что «на уме», и что… в других местах накопилось. «Мозговой штурм» стремительно перешёл в «разборки с вылетом». Когда три «птица» отправляют в полёт мужика таких габаритов как Звяга, а тот чирикает… ненормативно — это впечатляет.

«Только в полётах живут самолёты, Только в полете растёт человек».

Ну куда же ему ещё расти? Разве что — интеллектуально. Тут, правда, перспективы… завораживающие. И не у него одного.

Если они с разговора в драку лезут — может, рисовать будем? Ага. Ватман, кульман, циркуль, рейсфедер, грифель… сплошь нерусские фамилии. Только две наши, да и то бабы — готовальня с линейкой. Взял щепочку, нашёл место на полу, начал избушку царапать. Не понимают. Ребята, у меня по черчению больше тройки не было. Курсовой по «Деталям машин и механизмов» с двухступенчатым простейшим редуктором — с четвёртого раза сдал. Но неужто я настолько коряво рисую?

Дошло через четверть часа. Когда мужики ещё по кружечке пропустили, а я, с тоски, «молотилку» свою на большую глубину запустил.

Обратная перспектива! Большая часть картинок среднего средневековья — в обратной перспективе! Человек видит мир в прямой перспективе, камера фотоаппарата — аналогично. А вот картинки — только начиная с Ренессанса. До её теории имени Амброджо Лоренцетти — двести лет. До употребления угрянскими мужичками…. Ну, не знаю… — ждём Петра Великого. Причём — не крейсер. Ракетный крейсер на Верхней Угре… как «подводная лодка в степях Украины» — не поможет.

Я, конечно, временами толерантный до безобразия. Я много чего могу понять и простить. Но «обратная перспектива»… Знатоки пишут, что «обратная перспектива образует целостное символическое пространство, ориентированное на зрителя и предполагающее его духовную связь с миром символических образов»… Не только мозги кипят, но и глазки в кучку собираются. Это, наверное, от сильно усилившейся духовной связи. Связи с вот с этим вот, с «воплощением сверхчувственного сакрального содержания в зримой, но лишённой материальной конкретности форме». Мужики, можно я пойду пописаю? Сразу и в зримой, и в материально конкретной форме?

Всё-таки, душа у человека расположена под мочевым пузырём — на душе легче стало. Продолжим. Чисто планами и сечениями работать… Коряво. Самому неудобно. «А сейчас я вам нарисую переднюю стенку своего тела». Ага. Со всеми «архитектурными излишествами». Или там «сечение проёма волоконного окошка под углом 30 градусов к вертикали». Тут они сразу всё поймут. И мне ответят. Выразительно и исчерпывающе.

Слов нет, смыслов нет. Градусов и тех… Только у древних шумеров. Здесь даже моряки компас делят не на градусы, а на румбы. Или и румбы — ещё только будут?

Нет слов — переходим к картинкам. Ага. «Обратная перспектива». Изометрия со стереометрией отправляются в… в Ренессанс. Тогда — макетирование. Наглядность — она того… Хоть и маленькая. Набрал щепочек, стал избушку выкладывать.

Фантастика! Не врубаются мужики. Снизу-вверх — идём нормально. Землянка, полуземлянка, позёмная изба, которая прямо на земле стоит, «подпольная» или «клетяная» изба, которая на подклети стоит — всё понятно. Выше, правда, путаться начинают. Накатанных решений нет. Как поверхи, гульбища, бочки и шатры ставить — сильно разошлись во мнениях. Ну и ладно — высотки московские или, там, «Эмпаер Стейт Билдинг» — в другой раз. По горизонтали — тоже нормально. Сени, пределы, крыльцо, переходы, связки, двойни-тройни… «Понимаем, могём, ото ж…». Но «пятистенок» — ни в какую!

Начал докапываться. На чём же их клинит? «Отдельные различия в используемом пространстве идей и способах их выражения создают определённые проблемы в…». Звучит… «задумчиво».

«Чукотка. На берегу чукча ловит рыбу. Вдруг всплывает американская подводная лодка. На мостик выскакивает их субалтерн и кричит:

– Сэр! У нас проблемы с навигационным оборудование. Не подскажите — где здесь пролив?

– Курс Норд-Норд-Ост.

«Американка» спешно погружается и уходит. Через полчаса всплывает наша.

– Эй, чукча! Американцы не проплывали?

– Проплывали, однако.

– И куда пошли?

– Курс Норд-Норд-Ост.

– Ты не выпендривайся! Ты рукой покажи!»

То есть мы, конечно, понимаем, что разные люди думают по-разному. Но каждый про себя уверен, что все остальные — такие же. Ага. Сунь современной даме под нос саранчука — она визжать начнёт. А Иисус их кушал. С мёдом.

У здешних плотников напрочь отсутствует идея внутренних стен. Занавесочку — пожалуйста. Загородочку из жердей, по грудь, по пояс — для той же свеже-опоросившейся свиньи — да без вопросов. Внутренние стены — нуль целых, нуль десятых.

Для меня, выросшего в коммуналке, внутренние перегородки — основной пейзаж детства. А здесь… Внутреннее пространство дома — не делится стенами. К избе пристраиваются дополнительные помещения. Снаружи. Но не выделяются внутри. Сама идея внутренних стен, похоже, из каменного, а не из деревянного домостроения. Как, когда она «пошла в массы» — даже не знаю. Но без этого — ни пятистенку, ни, тем более, шестистенку, не построить.

Пять лет прошло, прежде чем я пятистенки всем своим ставить начал. Иные после говорили мне: мы-де за избами добрыми к тебе пришли. А епископ Ростовский меня перед князем Андреем стыдил и ругал матерно. Ванька-де смердам терема да хоромы ставит, а на дела богоугодные не даёт. Ну, кому — терем, а кому — дом родной. Говорят иные, что человек-де есть скот, тварь дрожащая, прах земной. Такому-то скоту, ясное дело, место в хлеву, вонючем да тёмном. А по моему суждению человек — подобие божие. И жить должен — подобно. Хоть и не в чертогах небесных, а в сухости да тепле. И ещё: ежели мужик в добром дому живёт, так церковь божью он и сам поставит. Или дети его, кто живым в чистой да светлой избе останется. И цена такой церковки, людьми от сердца сделанной, выше моей — воеводовской. А моя забота — чтоб они живы были.

 

– Часть 18. «… и его команда»

– Глава 94

Ладно, примем уровень местных мастеров — четырёхстенок. И подклет можно делать маленький — Пердуновка на сухом месте стоит. Это постоянная ошибка художников, рисовавших купеческое Замоскворечье: там почва болотистая, подклет нужно ставить высокий. Поэтому, в отличии от картинок разных передвижников, широких, низких, «разлапистых» изб там не было. Такие, довольно «стройные» дома.

И снова — «фейсом об тейбол»! На ровном месте, без всяких изысков, вывертов и супер-прогрессорства. Ну до чего ж тут коряво всё! Досок-то нет! Подклет накрывается полами избы. Полы — из досок, доски — «из-под топора». Что тёсаная крыша — признак вятшести — я уже понял. А вот что дощатые полы в крестьянской избе ещё и в 19 веке — признак богатства и процветания — пришлось вспоминать. А без дощатых полов…. И далее по списку: раз земляные полы — помещение не продувается. В избе на подклети — пространство между полом и фундаментом проветривается. Нет полов — постоянная сырость. Погреб, соответственно, во дворе. И вот хозяйка гонит дочурку принести быстренько чего-то на стол. Та и побежала, как по дому ходила — босиком. А погоды у нас… наши. Мне, что, рассказать какие ощущения даёт хроническое воспаление придатков? И как это отзывается на здоровье и счастье будущей семьи? А равно, и на будущих поколениях? Очень просто отзывается — не будет их.

Как доски делать — я знаю, делал. Лесопилка, циркулярка, врубил электромотор…. От полузабытых слов «мотор электрический» захотелось плакать. Электромоторов здесь нет и не предвидеться. Я могу визгом изойти, могу самого себя наизнанку вывернуть…. Сдохнуть, пупок надрывая…

Вот уж никогда не думал, что буду «рыдать и плакать» по мотору электрическому трёхфазному. «Трёхфазный»… Какое прекрасное слово! А ещё «ротор», «статор»…

«Ротор заклинило не в проворот. Ротор не крутится… мать его так»

А «обмотка» — совсем не то, чем ноги заматывают, прежде чем в лапти сунуть. А рубильник — вовсе не мужик с топором. А ещё есть такие родные и прежде близкие, но ныне бесконечно далёкие слова: «фазовращение», «косинус фи», «омега те»…

Ночь, комната в общаге, все спят, завтра сдавать третью часть ТОЭ — теоретических основ электротехники. Вдруг дикий истошный крик. Вскакиваем, в панике врубаем свет. На койке бьётся один из наших. Руки сжаты на горле, лицо синеет. Первая помощь — по мордасам наотмашь и сверху всё это из графина полить. Глаза квадратные:

– Сплю. Вижу сон. Темно. Вдруг в темноте — светящаяся точка. Всё ближе. Буковка эта — омега. На концах — щупальца шевелятся. И тянутся к горлу моему. А я ей кричу: «Я тебя узнал! Ты — Омега-те!»… А она всё ближе… Хорошо, что разбудили.

«Что имеем — не храним, потерявши — плачем» — русская народная. Очень, к сожалению, верная. Плачь, Ваня, плачь. «Мы многое теряем в жизни». Плач неудержимый по току электрическому переменному.

Тоска. Беспросветность. Невозможность. Запредельность нереализуемости. Ну, ведь нельзя же так жить! И «не так» — не сделать. Не осилить. «Прости, народ русский, что поднял… да не осилил…». Верно Степан Разин перед плахой кричал. Истинно.

Мужики уловили накат моего пессимизма и приступили к утешению. По-мужски.

– Ты чего, боярыч, опечалился-закручинился? Аль зазнобушка кака вспомянулася? Аль беда кака или немочь чёрная? Аль ещё чего приключилося? А давай-ка, мил дружок Ванечка, примем кружечку зелена вина. Примем кружечку для веселия, для души от забот избавления.

Пиво здешнее — слабенькое. Я его воспринимаю исключительно как мочегонное.

«Вы за пивом? Я тоже хочу Поменять интеллект на мочу».

И хмель от него тоже… короткодействующий. «До первого полива». А вот бражка…. С нормальной хлебной бражкой, на ржаных корках сделанной, я и в прежней жизни сталкивался. Но, честно говоря, только один раз. Поэтому как-то… пренебрёг мерами безопасности, не поопасался.

У этого продукта есть, при принятии внутрь, целый набор уникальных свойств. Пьётся легко, как чуть газированный квас. Веселит. Такое хи-хи начинается…. Нет ни жёстко фиксируемого организмом момента принятия дозы, как при потреблении крепких и особо крепких, ни, опять же автоматически отмечаемого изменения вкуса в ротовой полости, как при употреблении вина виноградного или плодово-выгодного. Или это только у наших, кто на ржаном хлебе вырос? Короче — пьётся естественно и свободно. Черпаешь кружкой и прихлёбываешь. Бесконтрольно.

Голова сохраняет ясность. А вот ноги…. Если бы они просто отказывали, а то ведь самоходность сохраняется. Примерно как ясность мышления. Ясность при непрерывном хихиканье. «Заплетык языкается». Но тоска с унынием — отодвигаются.

«На поляне у реки Сели в лодку рыбаки. Сеть закинули в траву Ловят щуку и плотву А почему на берегу? А потому что по фигу».

Доза принятого увеличивается, и неизбывная тоска по всему индустриальному и пост-индустриальному — перестаёт терзать душу бедного попаданца. «А потому что по фигу».

Когда и мозгам, и ногам непрерывно смешно — утро начинается с разбора полётов. В традиционно детективно-познавательном стиле — «ну и что это было?». С постоянным рефреном: «Ох уж и чудны наши хлопцы, когда выпьют». Одно из лучших описаний — у Шаова:

«Вставай, похмельная страна, пропели петухи, Настало время Бодуна — расплаты за грехи. Бодун придет, как Командор, огромный, мрачный злой, Раздавит вас, как помидор, тяжелою рукой. Вот, солнца шар от двух бортов поднялся над землей, И хрип, и стон из тысяч ртов слились в протяжный вой. Мой друг, не время клясть судьбу, — Бодун стучит в твой дом. Вставай, народ! Все на борьбу с проклятым Бодуном!».

Моё утро началось с кошмара. С чувства шахтёра, которого завалило в забое. Куски породы давят в разные места, не сдвинуться, не пошевелиться. Давление усиливается, потрескивают, шуршат остатки крепи, вздохнуть невозможно и дышать уже нечем. Разные страшные, мучительные картинки из прошлой и нынешней жизней стремительным потоком пронеслись перед моим внутренним взором. Я уже собрался забиться в беспорядочных, бессмысленных, панических судорогах, но некоторые из органов чувств успели выйти на нормальный режим восприятия, и я разобрал услышанное…

«То не досточки, То косточки трещат»

Не мой случай. И не досточки, и не косточки. То, что я спросонок принял за шорох и треск оседающей кровли шахтного горизонта, были шорохом и треском от Николая. Он — не забой, но — трещал. «Забойно». Остатки гороха продолжали находить себе выход. В окружающую атмосферу. Давненько я так искренне не радовался этой музыке. А общее ощущение заваленности и раздавленности происходило от сильной любви и преданности моих «слуг верных». Сухан и Ивашка практически полностью накрывали меня своими телами.

Как я сочувствую женщинам! Как я их понимаю! Лежишь тут, с этими тушками по всему телу, во весь рост. Ни вздохнуть, ни… ни выдохнуть. Как в трамвае:

«— Молодой человек! Вы на мне уже двадцать минут лежите и ничего не делаете. Ну сделайте хоть что-нибудь!

— Э-э… Девушка, передайте, пожалуйста, на билет.

— Да! Я была девушкой! Пока в вагон не вошли вы со своим зонтиком!»

Поползновение моих «ближников» имело своей причиной совсем не то, что вы подумали. Просто в поварне было холодно. Вот они и сползлись ко мне для согревания. «Два индейца под одним одеялом — не замерзают». А три? — А третий задыхается и «даёт дуба». Но — в тепле.

Стоило мне высунуть нос из-под Ивашкиного плеча, как я понял причину похолодания. Ибо увидел предрассветное небо. И не увидел крыши. Офигеть! Сколько же мы вчера приняли? И с чего это крышу снесло? С чего мою — понятно, но с поварни?

Мужики тяжело и медленно, охая, причитая и матерясь, собирались к столу. Если бы не перспектива «утренней разминки» на предмет «головёнку поправить» — фиг бы поднялись. Я старательно изображал заботливую хозяйку: разжёг огонь в очаге, поставил котелок с водой, выкинул недоеденное и сполоснул миски. Попутно наблюдая и издеваясь над пострадавшими. Но пиво выставил:

«Бодун — есть состоянье организма, Когда бессильны панадол и клизма, И только пиво в духе классицизма Даёт терапевтический эффект».

Сам-то я уже давно это прошёл и пережил. Я уже говорил о своём несколько специфическом отношении к этаноловым смесям? Так вот, смолоду меня, как и всякого индивидуя мужеского полу на Руси, интересовала личная реакция организма на эту самую це-два-аш-пять-о-аш. Проверка показала, что хуже «коленвала» Ишимского завода бывает ещё грузинская чача на извести. Кроме вкусовых и отравляющих свойств продуктов этого семейства, я также исследовал меру собственной глупости и выносливости. Ну, типа, когда меня отсюда вынесут. Но когда мозги отъезжали, то наружу вылезала личная система этических ценностей, которая не позволяла допускать «вынос любимого тела». Других — пожалуйста. Сам, бывало, помогал и направлял, доставлял и спать укладывал. До «застенчивости», когда за стенку держишься — доходил. Сознаюсь. А вот дальше…. Несколько раз пробовал впадать в запой. Три дня — максимум. Потом становится так скучно…

Наконец, где-то к сорока годам, пропали ругательно-рыгательные рефлексы. Ну, это рефлексы, за которые тебя ругают. Жена тогда очень расстраивалась:

– Ты же даже блевать перестал!

– Дорогая! Ты хочешь это послушать? Или посмотреть? Для — «тебя порадовать» — я готов мучить не только свой личный организм, но и нашего общего друга — «одноногого белого человека». Но мне, как человеку — не хочется.

Вместе с рвотным рефлексом, который, вообще-то, очень полезен для защиты организма, пропало похмелье. Потеря, прямо сказать — значимая. В России меня многие поймут. Наше родное, исконно-посконное, давно и хорошо знакомое…. Нету.

А у меня ещё хуже: вскакиваю по утру на два часа раньше обычного, полный идиотского оптимизма и неуёмной жажды деятельности. В принципе — понятно. Спирт всасывается и резко ускоряет процессы. Все. Кровь спешно насыщается кислородом и ускоренно промывает мозги. И вот, полный дом гостей, все — «в отрубях», по комнатам гуляют тяжёлые выдохи таких же запахов. А тут я, живчиком таким, по кухне сигаю и радостно соображаю: «а чего бы ещё… уелбантурить?». Попытки заняться кухонной деятельностью типа:

«Пойду, вымою посуду. Просто так, на всякий случай»

— всегда пресекались. Безжалостно. Поскольку приводили к возникновению шумов.

«СССР. 10:55. Понедельник. Крыльцо винного магазина. Двое мужчин. Мимо прошла кошка. Потом — обратно. Потом — снова. Один из ожидающих начала торговой сессии, хватает животное и бьёт о стену. Второй интересуется:

– За что ты её?

– Тут и так голова вот такая. А ещё и эта топочется: гуп-гуп»

Так вот, у меня этой проблемы нет, и домашних животных я могу любить даже по утрам понедельников. Поэтому сейчас спокойно слушаю «гуп-гуп» моих мужиков.

Воспоминания участников вчерашнего «литроприятия», хоть и смутили меня некоторыми деталями, но и вселили определённую гордость. Я не только заставил их выучить слова «Чёрного ворона», путём шестикратного повторения текста в ходе хорового пения, но и сумел донести собственную концепцию гонтовых крыш в условиях святорусского избостроения. Были озвучены мои собственные «Июльские тезисы» по теме: «Мы покроем всю Россию». Не в смысле: «как Красноярский край ихнюю Швейцарию», а в смысле:

«Нет пределов избострою: Покрываем всех щепою».

Короче: «Как надо крыть на Руси». Понятно, что пьяные они все были единогласно «за», а непохмелённые — также единогласно «против». Но мысли были сформулированы, слова сказаны. Теперь я с них не слезу.

Я выдал ценных указаний, назначил ответственных, определил объёмы и, злорадно хихикая, отправился с Суханом к своему любимому занятию — травушку-муравушку на лугу укладывать.

Идея простая до безобразия. Если доски здесь так дороги и трудоёмки, то и использовать их надо там, где им замены нет. Крыши здесь кроют по-разному. Есть щепяные крыши. Когда — древесной щепой. Есть ещё соломенные. Ну, это для сильно бедных. Основная масса жилых и хозяйственных строений кроется кусками коры. Что опять же плохо. И по функциям, и по технологии. Поэтому берём за основу вариации щепяной крыши. Но об этом чуть дальше.

Ниже крыши — потолок. Потолки здесь делают из половинок расколотых брёвен. Пусть так и будет. А вот полы — можно только из досок. И нефиг выпендриваться и тесовыми крышами хвастаться.

Ночью у меня от бражки был такой напор, что мужики тут же разобрали только что поставленную крышу на поварне. А вот щепяную поставить… Трудовой подвиг был отпразднован настолько… многолитрово, что народ попадал. Трезвые Ивашко с Ноготком за нами малость прибрали. Главное — огонь погасили.

Мда… трое трезвых здоровых мужиков, включая «живого мертвеца», меня не остановили. Даже не пытались. Ну, Сухан — понятно. Ему любое моё действие — истина божеская. И эти лбы туда же. Хоть бы подсказали, намекнули. Типа: «мужик, ты не прав». «Слуги верные»… А что будет, если у меня спьяну ещё какой свих выскочит? Они же так рядком и пойдут. Сносить, ломать, рубить, резать…

Всё, Ванька,

«Бросаю пить, встаю на лыжи. Взамен цирроза будет грыжа».

На покосе — снова мысли по поводу. Неотвязные. Как бы оно, того… Русь уелбантурить. В смысле: обустроить «малой кровью».

Думать я люблю. Даже больше чем косить. Главное — мыслить систематично. Последовательно, по-шагово, без беспорядочного перепрыгивания по дереву следствий и вариантов. Тогда обязательно куда-то придёшь. Или к конкретному результату, который можно применить, или к осознанию собственной глупости. Тоже — по конкретному пункту. Что исправляется самообразованием или консультаций с экспертами в именно этой конкретной области моего незнания.

Итак, чтобы жить — нужно жильё. Чтобы хорошо жить — нужно хорошее жильё. Банально. Ага, аж скулы сводит. Вот с такой мордой, со сведёнными скулами, и ходят по моей России люди. По моей, где доля неприличного, нехорошего жилья, которое «ветхое и аварийное», от 0.3 процента по Москве до 21 по Ингушетии. А так-то, по всей России… всего-то 3 процента. Где-то 4–5 миллионов русских людей живёт… неприлично. По «святорусски». Несколько меньше, чем здесь, в 12 веке. Но значительно позже. На восемь с половиной веков.

Мда, корни у нас, как у саксаула — тот, говорят, тянет воду с глубины 10–12 метров. У нас не метры — столетия. Но мы тоже… как дерево.

Цель мне понятна — строим избу «белую». Есть у меня мечта, что это ну очень здорово здоровье местным поправит. Здоровье, не головы. Головы — даже печной трубой не выправишь.

«Мечта — это неналитый стакан, а ностальгия — уже выпитый». Весь вопрос: как перевести «мечту» в «ностальгию». Пошаговую бы мне инструкцию.

Чего нет — того нет. Работаем методом отсечения абсурда.

Значится так: пяти-шестистенки — отпадают — нет мастеров. Сам не потяну — надо сперва попробовать, проверить, людей выучить. Землянки, полуземлянки — отпадают — иначе нечего было и браться.

Секретарь провинции Новые Нидерланды, который в 1650 году писал по-голландски для сведения тех, кто хотел там селиться, подробно описывает, что «жители Новых Нидерландов и особенно Новой Англии, когда не могут выстроить себе сразу дом, какой им хотелось бы, роют в земле прямоугольную яму, наподобие погреба, в шесть — семь футов глубиною, любой нужной им ширины и длины, внутри всю её обкладывают деревом, а потом корьём, или ещё чем-либо, чтобы земля не оседала, на дно настилают доски и из досок же делают потолок, а над ним — крышу из перекладин, на которые кладётся кора или дёрн, и в таких землянках живут всей семьёй в сухости и тепле по два, три и четыре года».

И вот с этого они построили свою «Великую Америку»? За каких-то триста лет. А мы что, хуже? Или глупее? Или у нас руки не тем концом не в то место вставлены?

У меня тут не Новая Англия с такими же Нидерландами. А на Верхней Угре, как и вообще в России, действует железное правило: «Нет ничего более постоянного, чем временное». Делаем сразу. Если не «хорошо», то хотя бы «прилично».

Хороший «мастер ножа и топора» — плотник может с этими двумя инструментами сделать с деревом всё. Хоть сказочную птицу Гамаюн. Но у меня, как всегда по жизни, есть кое-какие мелочи. Ограничения — называются.

Нужно спешно, «ещё вчера», поставить не одну избу «для себя», а полсотни полных крестьянских подворий. Команды мастеров для этого нет, с инструментом… непонятки, исходный материал — лес, который Рябиновские мужики валили год-два назад по приказу Акима. Сам Аким про моё решение ещё не знает, но с этим после разберёмся. Оно мне нужно, а «необходимость — лучший учитель» — собственная мудрость из личного опыта.

Вылежавшийся лес пойдёт на жилые, зимние избы. Линейная усадка для сырой древесины составляет около 5 % за 1–2 года. Так что то, что мужики повалят в этом году, можно будет использовать только для прочих построек.

Начнём с коробки-сруба. Брёвна для этого здесь используют пятисаженные. По моему счёту — 6 метров. Сам сруб ставят квадратным.

В моё время толщина бревна, которое идёт в стенку — от 18 до 40 сантиметров. При норвежской стенке (не путать со шведской) — 40–50 сантиметров.

Здесь — диаметры ещё больше. Причины простые: и обилие леса, и, главное: «очаг тепла не держит». Недостаток теплоёмкости источника тепла компенсируется толщиной термоизоляции. При полуметровом диаметре и шестиметровой длине получаем в каждом бревне около куба с четвертью. Куб сосны — от 400 до 800 кг весом. Мда… Как бы пупки развязались.

Самое простое, на мой взгляд, соединение угла сруба — «в лапу». Всё равно — хлыст разрубается на бревна топором. И само соединение делается аналогично. Пилы на «Святой Руси» есть. Только я ни одной не видел. Хотя у Акима, явно были, когда он свою усадьбу строил.

Если соединять углы без выступающих хвостов брёвен, то угол будет промерзать. Не новость — по высоте инея внутри дома определяют температуру на улице. Видел я такое, но самому так делать… не хорошо. Делаем «в чашку». А чашки бывают… Вот только «канадской» мне не надо — там такая точность, которую мне не вытянуть. Самый простой вариант — «в охряпку». Без внутренних шипов и пазов.

С учётом выступающих концов брёвен и их толщины внутренняя площадь получается около 20 квадратов. Средняя сельская семья в этой «Святой Руси» — 10 человек. Плюс печка или очаг, плюс скотина и птица…. То-то крестьяне живут в своих избах только «под снегом». Остальное время — кто где. «Кочующие по подворью».

Дальше, когда будет свой сухой лес, когда с печками разберусь, когда местным покажу, что и тонкостенная изба не промерзает… Тогда можно будет и вдвое уменьшить диаметр брёвен. Но это — другие условия обогрева и вентиляции. Сейчас мои люди меня просто не поймут… Про саботаж я уже погрустил.

По высоте — 4 венца. Два метра… Наверное хватит? Нет, не хватит: от четверти до трети высоты бревна — паз.

Если бревно похоже на усечённый конус, то два бревна прилегают друг к другу по касательной. Толщина стены в этом месте, грубо говоря — ноль. Туда или тепло вытягивает, или наоборот, оттуда холодом тянет. Сказать можно по разному. Но смысл один: нужно обеспечить плотное и достаточно широкое прилегание двух брёвен.

Вариантов два. Или плоскости, как делаются дома из бруса или из заменяемых железнодорожных шпал. Никогда дома из старых деревянных шпал не видели? Бывают.

Брус на циркулярке — не проблема. Хоть брус, хоть лежень. Это такой «брус наполовину» — плоские грани с двух противолежащих сторон. Но сделать гладкую плоскую поверхность топором… Можно. Я же сказал — плотник с деревом может почти всё. Цена? Не в бумажках или серебрушках, а в днях… Не пойдёт.

Либо по всей длине верхнего бревна прорубается паз. И оно, как шапочка, одевается этим пазом на нижнее. Ширина паза 13–15 сантиметров. Лучшая форма паза — полуокружность, худшая — треугольник. Сюда надо бы сыскать тесло. Это такой топор, только лезвие у него поперёк топорища. Похож на мотыгу. «Тяпка по дереву». Многие народы применяли аналогичные орудия в земледелии и ремёслах, а новозеландские маори — единственный народ, который постоянно применял тесло как оружие. «Боевая мотыга». Мне этого для убийства себе подобных не надо — мне надо канавку в брёвнах быстренько… Если сварганить эту приспособу с полукруглым лезвием, то вот эти пазы делать будет легче. Где взять? Сделать? Нет кузнеца.

Подклет… Надо делать. Невысокий. В два венца, пожалуй, хватит. Больше — пока нет нужды — почва сухая. Но — должно быть. Значит, уже и не «позёмка» — позёмный сруб. Это хорошо — суше и чище. У Анны Петровны Керн, которая «Гений чистой красоты», и про которую Пушкин пишет Оболенскому: «Ты ничего не пишешь мне о 2100 р., мною тебе должных, а пишешь мне о M-me Kern, которую с помощию божией я на днях уеб», в Тригорском дом поставлен на высоком подклете. Чуть не в рост человека. Но зато они там и туалет под общей крышей соорудили — всё проветривается.

Потом вокруг сделать завалинку — для тепла. А в ней — отверстия для вентиляции. И сухо, и тепло. А погреба, как у Пушкина в Михайловском, отнести от дома. Пушкин в таких погребах развлекался стрельбой из пистолета. В погребе — чтобы окружающих не беспокоить. Чарльз Дарвин тоже любил тушить свечи пистолетным выстрелом. Но — в своей спальне, в Тринити Холле. Там, конечно, стены непробиваемые. Но соседи всё равно удивлялись: «такой экзотический мальчик — каждый вечер щёлкает хлыстом».

Шесть венцов. И ещё парочку, чтобы компенсировать уменьшение высоты из-за пазов в брёвнах. Итого — восемь. Дальше.

Раз подклет — нужны полы. Дощатые. Которые даже в 19 веке будут в крестьянской избе считаться признаком богатства и процветания. Доски-досочки-дощечечки… Где взять? Где-где… — «в Караганде». «И — пошутил»…

Генри Торо купил на доски дом соседа. За четыре доллара 25 центов. «Хозяйка засветила лампу, чтобы показать мне изнутри стены и кровлю, а также подтвердить, что доски были настланы даже под кроватью». Середина 19 века, США. «Даже…».

«Дощатых» соседей с лампами у меня нет — придётся по здешней технологии — раскалывать брёвна клиньями, ждать, пока высохнут, иначе два раза в год, минимум, надо полы перебирать. Потом — тесать топором или рубанком пройтись? Надо смотреть.

Это — полы. Потолки делаем в обычном святорусском стиле — из расколотых половинок брёвен. Полы так не сделать. А почему? Наколем, положим… Идиот! Половинки-то полукруглые. На верхний венец положить плоской стороной — нормально. Плоский потолок получается. А на лаги положить плоским — пол будет… синусоидальным. Как электрический ток после выпрямителя с инвертором. А если перевернуть? А как оно качаться будет? Ноги поломают. Можно, конечно, подтесать. Чтоб и с другой стороны было плоско. Или паз поперечный сделать, чтобы на лагу одеть? Опять — цена/качество.

Мостовые из деревянных плах в Новгороде делались чуть не с 10 века. А в домах распространения не получили. «В бедных домах иногда устраивают полы из плах» — это уже 19 век. Неровности на стыках плах для тележного колеса значения не имеют, небольшие щели даже полезны — вода стекает. А вот по полу в избе — не колёсами, ногами ходят. Нужны нормальные доски.

Жаль, так хочется без доско-щепо-дрального производства обойтись…

Итого получаем 32 брёвна. В 5 саженей длиной, в один обхват в тонком месте — толщиной. На одну избу. На подворье надо ставить несколько срубов. Изба зимняя, изба летняя, поварня, баня, амбар, хлев, сенник, дровянник, птичник, хотя бы один сарай для инвентаря, сени… Выходы погребов, колодец, внешний забор, ворота, открытые загородки для свиней и птицы… Большая часть остальных срубов — полегче. Можно — ниже, без полов и потолков. Но — не все. В амбар, как не крути, нужны полы. Иначе зерно сгниёт. В баню — и полы, и потолки. В первый, окладный венец нужны полуметровые бревна и в других строениях.

Получается — на одну крестьянскую усадьбу — полсотни деревьев немелких — в обхват. И верхних, тонких частей стволов — не хватит. Надо брать ещё сотни три стволов меньшего диаметра. Очень грубая оценка, но другой пока у меня нет. Умножаем на полсотни подворий, делим на двоих моим плотников… Ищем верёвку и идём вешаться.

Господи, ну почему никто из попаданцев не считает?! Ну не идёт у них устный счёт, так пусть хоть в столбик! Нет бумажки, так можно же на песочке цифирьки складывать и умножать! И это я не город строю — так, деревеньку на полста хозяйств. Без всяких изысков типа теремов трёхэтажных. И деревянное строительство — не каменное.

Ладно, вернёмся в избу. Выше потолка — крыша. Крышу — щепой. Нет. Хрень получится. Нужна стандартизация. Это себе мужик может крышу и из щепы сделать — сам посмотрит, подберёт, подгонит, заменит. «Хозяйский глаз — алмаз» — русская народная.

А вот при типовом строительстве, когда не для себя… Устанавливаем норматив по форме-размеру. Получаем… получаем шиндель! Точно — немецко-американский шиндель. Ну и что, что оно ихнее? Если оно «Святой Руси» на пользу? Гонт, лемех… тяжело, инструмента нет. Значит — «деревянная черепица».

Ну-ка, «свалочка с молотилочкой» — за работу! Странное дело: в русских народных сказках у ГГ то скатерть-самобранка, то печь самобеглая, то «двое из ларца, одинаковых с торца». А вот мозгов или там знаний технологии — себе никто не просит. Или «сытно есть да сладко пить», сидя в луже под дырявой крышей — это прикол у нас такой?

Ну, поехали: «Берутся тонкие дощечки из ольхи, ели или осины, которые укладываются в шахматном порядке в несколько слоев». Вроде, ни по материалу, ни по обработке особых затыков быть не должно.

«Для изготовления используется только зрелая древесина с большой плотностью годовых колец, минимальным количеством сучков и прочих дефектов. Обычно это бревна очень больших диаметров — от 40 до 85 см. Производится торцовка пиловочника на пеньки-заготовки необходимой длины и удаление заболони — молодой быстро гниющей части древесины».

С заболонью — понятно. А вот что — «пиловочник», что — «торцовка»… топорами… Отходов будет…

Прямо по «Крокодилу» советских времён:

«Из заготовки в десять тонн Деталь-малютку точит он»

Ну и ладно — леса много, дрова всё равно нужны, лишнее в печки пойдёт.

«Из пеньков-заготовок методом ручной проколки, расщепляя их, получается дощечка-щепа, из которой в дальнейшем и происходит конечный результат — деревянная черепица. Очень важна именно ручная проколка заготовок — при такой форме работы, в отличие от пиления, происходит разрыв древесины по волокнам. Внутренние капилляры древесины при этом не нарушаются, поры остаются закрытыми, что значительно продлевает срок службы покрытия и даёт натуральную, оригинальную рельефную поверхность, благодаря которой гасится шум града и дождя».

Эт точно! Эт пра-а-авильно. Ещё и шумоизоляцию обеспечим. А главное — никакой другой «проколки», кроме ручной, у меня тут нет и не предвидеться.

«Как правильно расколоть пенёк на дощечки — может определить только мастер с большим стажем. Случается, что какие-то пеньки вообще «не колются». У меня — «расколются на первом же скачке». Мастера… Или — сыщутся, или — вырастут. Под моим чутким руководством. С кнутобитием по необходимости и неуспеваемости.

«Щепа-заготовка проходит операцию торцовки по бокам. Это делается для того, чтобы на крыше дощечки аккуратно прилегали друг к другу, а щели в месте стыка двух дощечек не было. Затем подстругивается с внутренней стороны. Край, который выступает наружу — толще, а край, который лежит под следующими слоями — более тонкий. На краю каждой дощечки снимается фаска, так называемый капельник, чтобы на краю не застаивалась вода и снег».

Так, это у меня вполне хороший шиндель получается. Но — осиновый. А немцы с американцами гонят в кровлю дуб, канадский красный кедр, лиственницу. Ага. Вот я тут, на этой Верхней Угре, залез на ёлку, глянул по сторонам: Ё-моё, сплошной канадский красный кедр. Рядами во все стороны. Как гласит русская народная мудрость: «На безкедерье и сам осиной станешь». Прямо по мудрости — берём осину.

С подстругиванием — надо подумать. Насчёт — «фаску снять»… Найду суппорт со шпинделем — сниму. А пока ножичком придётся.

«Дощечки должны подсушиваться в сушильных камерах до влажности 18 %». Ну, вы, ребята, и загнули. Пошёл искать гигрометр. С градуировкой в процентах. Мда. Только методом тыка с последующим анализом. Мои-то мастера знают только три уровня влажности дерева — сырое, сухое и «так себе».

Дальше — как это на место поставить. «Принцип действия кровли основан на принципе работы шишек хвойных деревьев: во время дождя дощечки пропитываются влагой и разбухают, смыкаясь между собой, за счёт чего влага стекает по поверхности, не проникая внутрь, при наступлении же солнечной погоды черепица высыхает, края её немного приподнимаются, что обеспечивает вентиляцию кровли».

«Ограничением для применения шинделя является угол наклона крыши. Он должен быть от 18® и выше. Чем выше и острее крыша, тем лучше для деревянной кровли. При установлении угла уклона необходимо учитывать длину наклонного участка, а также примыкающие друг к другу поверхности крыши. Системы желобов и коньки кровли также включаются при расчёте».

Как «включаются» — не знаю. Вместо «конька» у меня тут охлупень. Да и вообще, у меня проект типовой — «изба крестьянская». Крышу делаем двускатную, нормальную, без заморочек.

«Шиндель укладываются на крышу трёхслойно. Крыши, у которых по стропилам и вылетам уклон крыши больше 71®, можно покрывать с выполнением двух слоев».

Сэкономим? Не, как-то… стилистически неправильно. Сколько не мотался по России — такого в крестьянских избах… Нафиг. «Пифагоровы штаны во все стороны равны» — равнобедренный прямоугольный треугольник. И не будем заниматься готикой. Не наше это, не исконно-посконное. Крутые крыши пусть себе жевуны, мигуны и гуцулы строят. Или — прибалты. У первых материал дрянь — солома. У последних — климат.

«Надо особенное внимание обращать на защиту конструкции крыши и собственно защиту дерева (к примеру, посредством импрегнирования путём пропитки КД-соединениями)». Ну, тут же всё понятно! Мы, прогрессоры, все как один — только «импрегнированием» и занимаемся… Вот завезу «КД-соединения» — так сразу всё и… и импрегнирую.

«Масса одного квадратного метра деревянной кровли составляет 15–17 кг, поэтому не требуется установки сложной и громоздкой конструкции стропильной системы». И это хорошо, и на этом спасибо. Ещё со стропилами заморачиваться…

«Под кровли из шинделя требуется пошаговая обрешётка из бруска 50х50 или 40х40 мм». Не пойдёт. Бруска я тут не имею. Пойдут обычные жерди, ошкуренные и чуть обструганные, чтобы сучки сильно не торчали. И минимального размера из указанных.

«Монтаж обрешётки осуществляется либо непосредственно на стропила, либо, при уже имеющейся подложке, с такой контр- и обрешёткой, которая обеспечивала бы заднюю вентиляцию с необходимыми зазорами». Не понял. «Задняя вентиляция» — это вентиляция зада? Задница на крыше? С «необходимыми зазорами»? Оригинально…

«Не до жиру — быть бы живу» — русская народная мудрость. Ставим обрешётку прямо на стропила.

«Шаг обрешётки определяется длиной применяемого изделия: для длины 20 см он составляет 6 см, для 80-сантиметрового — 25 см».

Густовато получается. Очень много плохо обработанных… реечек. Топором — трудоёмко. Проще говоря: медленно и коряво. Но придётся.

«К пошаговой обрешётке, начиная со свеса кровли, снизу вверх горизонтальными рядами прибивается деревянный кровельный материал. Для первого ряда используется дощечки длиной 20 см, далее — выбранной длины. При выборе длины «черепицы» следует учесть, что видимая часть составляет 1/3 от фактической длины. Дощечки прибиваются трёхслойно с перехлёстом в местах стыков. Для устройства конька используются либо 20-сантиметровые дощечки, либо делается охлупень — на конёк укладывается бревно, в пазы которого пропускаются верхние концы дощечек».

Да, то что «охлупень не сыскался» — плохо. Придётся «сыскать».

 

– Глава 95

«Когда шиндель укладывают непосредственно на простые опоры, должно быть так, чтобы ширина опоры обеспечивала наилучший зазор для вентиляции с нижней стороны пластин кровельной драни, и они не должны устанавливаться слишком плотно. Как правило, эти так называемые стропильные опоры монтируются горизонтально на поперечную вентиляционную решётку или непосредственно на стропила. Не следует укладывать шиндель непосредственно на жесткую необработанную промежуточную конструкцию. Решётка обшивки должна быть толщиной как минимум 24 мм для обеспечения бездефектной вентиляции».

Офигеть! Не хочу в прогрессоры! Я ведь всего-то только хотел нормальную избу построить! Даже не целиком избу — одну крышу! «Благими пожеланиями вымощена дорога в ад» — международная народная мудрость. Тут и так мозги кипят от всего этого… средневековья. Даже от чисто натурального святорусского. Захотел ещё и жилья нормального? Крышечку избяную, не протекающую. Ну-ну, Ванечка, попробуй. Как он, научно-технический, извилины заплетает. Тут по одной крыше столько с моей персональной свалки полезло! Да неужели все эти попадайцы и попаденцы столько знают?

Спокойно, Ванюха, спокойно. Они — идеалисты-спиритисты. В смысле: лезут в прошлое за идеалом духа. Или — за духом идеала. А ты не лез, ты вляпался. Так что ты — вляпист-пессимист.

«Оптимист: — Как бы то ни было, но мы живём в лучшем из миров!

Пессимист: — Вот это-то меня и пугает».

Однако уныние — смертный грех. Ну-ка найдём во всём этом… дерьме что-нибудь хорошее. Мда… А вот и есть: ты же, Ванюша, специалист по сложным системам. Ты же и банковские «крыши» раскалывал. Конечно, «ломать — не строить, душа не болит». Но ведь избяная крыша попроще-то «крыш» у российских банков. Осилишь.

Если стропила — круглые жерди, а обрешётка — то же круглые или полукруглые меньшего диаметра, то, вроде бы, вентиляция получится нормальная. А в миллиметрах? Ну, я об этом уже погрустил. Подкровельной теплоизоляции у меня нет, и такового же кондесата — не будет. Куча проблем отпадает — просто по бедности.

А чем соединять? «При монтаже деревянной кровли обычно используют медные или оцинкованные гвозди, гвозди из высококачественной стали с желобчатым и винтовым стволом, а также оцинкованные саморезы для дерева».

Всё, приехали. Гвоздей, саморезов и прочего у меня тут… Одно слово — «Святая Русь» — какие оцинкованные саморезы? Здешние гвозди — штучное изделие с запредельной ценой и таким же, но в другую сторону, качеством.

А «незащищённые гвозди ржавеют и подвергают гниению поверхность древесины». Вот про эту опасность на «Святой Руси» можно просто забыть. Много здесь проблем, но чтоб крестьянская изба гнила от неоцинкованного гвоздя — господь уберёг.

«Каждая дощечка крепится двумя гвоздями, которые вбиваются на расстоянии 2 см от кромки. Отступ от нижней фаски — примерно 2/3 общей длины дощечки, в таком случае головки гвоздей перекрываются в последующем двумя слоями древесины и защищаются от атмосферного воздействия. В то же время нижняя часть «черепицы» остаётся свободной для расширения и высыхания.

В зависимости от процента влажности шиндель должен быть уложен с припуском на расширение от 1 до 5 мм. Мокрый шиндель может укладываться достаточно плотно, в то время как при очень сухой древесине надо обязательно соблюдать соответствующие припуски на расширение. Смещение стыков шинделя между соседними рядами должно составлять не менее 3 см, а через ряд — не менее 2 см».

По смещению, отступу — понятно. Чем прибивать? Ладно, об этом позже. Водичку куда сливать будем?

«Наиболее распространённым решением водосточной системы для деревянных кровель является применение стандартных водостоков из меди. Они красиво сочетаются с древесиной, но стоят гораздо дешевле, чем оригинальные водостоки из древесины. Деревянные трубы для систем отвода воды выдалбливаются вручную и выполняются только на заказ».

Что «правда» в моей России, то совсем не обязательно «правда» в «Святой Руси». Только деревянные трубы и будут. Именно ручные и именно на заказ. Поскольку других в здешней природе просто не наблюдается.

Ещё — «угол между направлением годовых колец на торце «черепицы» и плоскостью крыши должен быть больше 30 градусов. Тогда дощечку при высыхании «ведёт» правильно, края доски изогнутся таким образом, что влага будет стекать к краю кровли, не попадая в подкровельное пространство. Для отвода воды на поверхности, в центре, прорезается ложбинка — так называемая ложка».

Стоп. Это я что-то другое на «свалке» подцепил: «ложка» — это для тёса. Там доска идёт на всю длину склона крыши. А «черепичка» укладывается в шахматном порядке — «ложки» нет.

Интересно, а как же все другие попаданцы? Или нужно в этом разбираться, тогда — почему не пишут? Насчёт «направления годовых колец на торце». Или жить в сырости. Тогда почему не пишут про постоянные простуды и чирии в разных местах? Или стесняются? Вот Владимир Семёнович прямо поёт:

«Да в неудобном месте чирей вылез — Пора пахать, а тут — ни сесть, ни встать».

Гению не стыдно, а они жмутся. «Тургеневские барышни» всех гендерных ориентаций. Только фурункулу всё равно — кто какой секс предпочитает. А лечение этой гадости в полевых условиях… А какие ещё здесь, на «Святой Руси», имеются условия? А в моей прошлой жизни?

Берутся две пол-литры водки советской. Марка и цена — несущественны. Первая заливается в болящего, половина второй — в лечащего. Болящий привязывается к кровати операционным полем кверху. Когда у обоих приживётся, лечащий индивидуум берёт хорошо наточенный ножик, можно — плотницкий топор, и наносит резкий секущий удар параллельно оперируемой поверхности. Срубает нафиг верхушку этой мерзости. Тут, понятно, фонтаном кровь, гной и комментарии болезного. Как было выше указано — привязанного и крепко. Потом всё не-до-вылившееся выковыривается, выдавливается, протирается насухо. Снаружи и изнутри. Можно — ватой. Лучше из аптечки, а не из ватника. И тут приходит очередь оставшегося. Имеется в виду — оставшегося в бутылке. Оно последовательно, в три приёма, заливается в открытую рану. С тщательным протиранием и выветриванием между заливками. Сам понимаю — жалко. Тратить продукт на эти цели… Но здоровье боевого товарища — дороже. Наконец дырка забивается чем-нибудь бактерицидным, типа ниток из подгоревшего на костре полотенца, и заматываются. Усталые, но довольные «начирийковшиеся» участники лечебного процесса отправляются спать. Утром, проспавшиеся среди выживших, получают новую путёвку в жизнь. Трудовую.

Во всех трёх ипостасях — «болящего», «лечащего» и «смотрящего» я уже бывал. И мне… не понравилось. Нарываться на это здесь, в «Святой Руси»… Да ещё без водки…. Очень не хочется.

Итого: с крышей всё понятно кроме одного — как крепить. А крепить будем… по-гречески. Точнее — по-ахейски.

Берём нашего, знаете ли, Гомера. Берём его конкретно за «Илиаду». И читаем:

«Всех их на ста кораблях предводил властелин Агамемнон».

И все эти корабли строились не на внутренних шпангоутах, а на внешних шаблонах. А обшивка крепилась нагелями.

Древние египтяне свои кораблики изнутри верёвкой связывали. Как, к примеру, суда типа «Григорий Пирогов». Суда этой серии класса река-моря, строились в социалистической Венгрии для Советского Союза и связывались внутри проволочкой. Проволочка проходила через все каюты, и пассажиров убедительно просили её не крутить. «А то кораблик развалится». Как случалось иногда во флоте фараонов Египетских.

А греки, вместо верёвочки, делали круглые колышки. Расщепляли их с обоих сторон и вставляли в дырочки в дощечках обшивки. Потом в расщеплённые концы вставляли клинышки из акации, сливы или тёрна. Эти нагели вставлялись таким образом, чтобы клинья располагались поперёк волокна. Тем самым доски обшивки вплотную подгонялись друг к другу. Держались друг за дружку. Потом сверху всё это смазывалось смолой. Поэтому корабли у ахейцев чёрные.

Смелые ребята были. Вот на этих кучках дощечек, сцепленных колышками, за море отправились. И — не брезгливые. Как всё это просмолённое под тамошним жарким солнце ко всему прилипает… Когда здоровые мужики без штанов, но с волосатыми мускулистыми руками, рвут враз весла… упираясь изо всех сил такими же, как руки, седалищами в сидения…

«Быстро сходился народ, и, когда воедино собрался, Первый, на сонме восстав, говорил Ахиллес быстроногий…».

Оставив половину кожи со своей геройской задницы на скамейке гребцов, он, естественно, высказывался несколько… эмоционально:

«Царь, облеченный бесстыдством, коварный душою мздолюбец! Кто из ахеян захочет твои повеления слушать?».

Проблемы с коррупцией на самом высшем уровне были уже тогда. И тогда уже находились правдоискатели и обличители. Излагавшие нелицеприятно. А как ещё, если половина личной кормы на корме корабля осталась? Понятно, что после купания в Стиксе, у Ахиллеса кожа везде пуленепробиваемая, кроме как на пятке. Но вполне снимаемая. А если тут вдруг какой-нибудь умник подскочит сзади с чем-нибудь острым к этому, скамейкой освежёванному… В Греции одним ахиллесом меньше станет. Как же герою не переживать?

Вот переплыли они море на своих слипшихся кучках щепочек, подошли к берегу, где Троя стоит и… смутились. И сидеть в этом во всём липком — противно, и на берег вылезать… стрёмно. Ибо было у них пророчество: первый, кто ступит на землю — тут же окочурится. Долго бы менживались древние греки, но был среди них мой коллега — эксперт по сложным системам. Одиссеем звали. Система, судя по дошедшему тексту предсказания, простейшая — всего из трёх кубиков: берег, первый, смерть. Если требуемый результат недостижим в рамках данного набора элементов, то нужно чего-нибудь добавить. И запулил хитроумный Одиссей свой щит на берег. А следом и сам прыгнул. Вот он — стоит на четвереньках. На берегу. Первый. Ну, так ему и умирать.

А на берегу ли? Он же на щите своём стоит, а не на чужой земле! Но… «Какая разница! Какие мелочи!»… «Дьявол кроется в мелочах» — так это же ещё вспомнить надо! У кого-то из молодых нервы не выдержали… попёрли ахейцы на берег. Первого, вполне по предсказанию, тут же выпотрошили. Потом его, конечно прославили. Посмертно. Но молодёжь уже повалила валом. Плацдарм — захвачен, десантура — развернулась, и троянцам пришлось спешно отойти за городские стены. А кучки смолёных дощечек следующие десять лет валялись на берегу.

Стоп. Избыточно. Смолить — не будем. У меня крыша — «сосновой шишечкой». «Чешуйки» должны «ходить». Да и задницы целее будут. Крепёж самих дощечек…. У греков шпангоутов не было, а у меня — стропила с обрешёткой. Поэтому связывать дощечку с дощечкой — избыточно. Обшивка корабля работает при непрерывных нагрузках. Довольно больших по величине и переменных по направлению. А для крыши в крестьянской избе, которая за море точно не поплывёт, крепёж можно свести просто к двум точкам сквозного прокола поверхности. Например — к клинышкам. Как гвозди в оригинальной шиндельной версии.

Делаем дырку в дощечке, такую же — в обрешётке, совмещаем, загоняем колышек.

Только диаметры отверстий должны совпадать. Тогда — плотно забить клин. Сухой. Он при дожде размокнет, и будет держать намертво. Или этому клину-нагелю второй клин загнать? «Клин — клином» — русская народная мудрость. Не, Ванюша, вспомни старую инженерную мудрость: «лучшее решение — простейшее». Сколько раз ты на этом в своём информационном бизнесе конкурентов сносил. И здесь — так же. А ежели чего — выпустим следующую версию. Устроим апгрейд. Не забывая про «эффект второй системы». Это — тоже из инженерных сакральных истин.

Так, понял, уяснил, представил. Принципиальных проблем нет — можно приступать к детализации и инструктированию.

Опять — стоп. Как же здесь всё… по-святорусски! Сплошной… исконно-посконный факеншит. В прямом смысле этого слова.

Отверстия. В «черепицах» и в жердях обрешётки нужно наделать кучу дырок. Чем? Господи, ну почему я не нормальный ГГ?! Нормальный — берёт какой-нибудь фламберг и делает одну большую дырку в каком-нибудь нехорошем Г-не-Г. И всё — он уже Г, и вполне Г. Публика рукоплещет, бабы и цветы валятся к ногам. И никаких вопросов по диаметру отверстия, отклонению от вертикали, глубине фаски…

По прикидке получается, что на крыше избы должно быть больше четырёх тысяч дырок. Одинакового размера и в нужных местах.

Папа! Почему ты отобрал у меня немецкий «вальтер», который я нашёл и принёс в школу в первом классе? Ведь выправить боёк и застрелиться было бы значительно легче, чем вот это всё! Потому что нет гвоздей. Нет нормальных плотницких гвоздей. Ну хоть бы обычной повсеместной «сотки»!

А ты, что, Ванька, думал — вот это вот: «дощатые полы — признак роскоши до 19 века», «тесовые крыши — свидетельство богатства» — это от глупости и ленивости предков? Это в лесной-то России? Не считай предков дурнями. Лес — есть, головы — есть, руки — на месте. Но гвоздей — нет.

Стоп. О «моторе электрическом трёхфазном» я уже поплакался. После чего мужики выучили «Чёрного ворона» в хоровом исполнении, и на поварне снесло крышу. Песен у меня много, но вот крыши целой — больше нет.

Не надо плакаться о несуществующем — думай как осуществить. «Проклятие размерности» применительно к дыркам деревянным.

Я считаю, исходя из ширины дощечки «черепицы» — 20 сантиметров. Ширина задаётся толщиной дерева. Можно, наверное, удвоить? Нет, не получится — осины сильно толстыми не бывают. Нужно брать ширину «черепички» в половину толщины ствола.

Я вспомнил своё сидение на крыше общинного дома в «Паучьей веси». Удивительный тихий летний вечер. И, при полном штиле, трепет осин своими «иудиными сребрениками»… Придётся вырубить.

Уменьшить количество точек соединения? Вместо двух на каждой «чешуйке» — по одной? Не годится — в этой стране ещё и ветер бывает. Единственная точка крепления превращается в ось вращения и «черепичка» встаёт дыбом. «Шишка сосновая» превращается в «шишку сосновую прошлогоднюю» — ёршиком во все стороны.

Общая площадь кровли в нормальном подворье — не меньше 200 квадратных метров. Если брать дощечку 60 на 20 сантиметров, то у неё рабочая поверхность — 20 на 20. Пять тысяч «черепичек». Двадцать тысяч дырок. Половина в дощечках, половина — в обрешётке. «Один бутерброд может сделать и однорукий, для тысячи бутербродов нужна фабрика» — английская народная мудрость. Нужна фабрика. Фабрика по производству дырок. Не могу вспомнить ни одного попадуна с дырочной специализацией!

Может, ну его? Пусть всякие там хлева с сенниками сами кроют? Щепой, корой, соломой? Ага, а кто тут недавно кричал: «даёшь стандартизацию и унификацию! Пусть будет хоть дерьмо, но одинаковое!». И не твой ли давний лозунг: «Не жди пощады. От себя — тем более»? Или забыл давнюю обще-инженерную мудрость: «давайте делать хорошо — плохо само получиться»?

«Думай голова, думай — шапку куплю». Ещё одна русская народная. Поэтому на Руси — все в шапках. Типа хвастаемся: во какая у меня голова — работает, подарков заслужила. А мне — не думается. Может, пойти — чего попроще сделать? Какую-нибудь там принцессу у дракона отбить? Ага, а потом вернуться с молодой аристократической женой в сырой дом с протекающей крышей.

Гвоздей — нет. Сверлим дырки. Массово. Значит — на земле, а не крыше «по месту». Это принципиальная разница между советской экономикой и европейской. В эпоху застоя в разного рода ремонте крутилась пятая часть советского трудового народа. А на Западе цены на трудовые ресурсы были таковы, что проще выкинуть и купить новое. Когда пролетариат — «правящий» — он дешёвый. А ремонт — это всегда только «здесь и сейчас». И вообще на Руси почти всё — только «по месту». «Приедем, покумекаем и выправим дефект». Каждый раз — специально. Особый удар при забивании гвоздя, особый талант при настройке унитаза. Уникальный гвоздь для подковывания уникальной блохи. Эксклюзивное уелбантуривание на каждом шагу. Уровень ремесленника-толстовца. — Почему «толстовца»? — Потому что занят исключительно самосовершенствованием.

А у меня получается массовое производство. Дырок. И что? Дырки тоже должны быть правильными. Значит — точная разметка. Ага. Для дощечек — пойдёт. А для шестиметровых жердей обрешётки? На основе «Николиной меры»… И оснастка. Сермяжно-посконно-домотканного происхождения. С допусками хотя бы в десятую миллиметра. Из гужей и вожжей? Папа! Зачем ты отобрал у меня «вальтер»?!

А чем сверлить? Сверлильного станка на Святой Руси нет. Не смертельно — изобрету. Но не сейчас. А сейчас? А сейчас — дрель лучковая.

Какую мне жена классную ручную дрель подарила на первую годовщину свадьбы! Прелесть! Двухходовка. И сверла с победитовыми наконечниками. Я ею столько дырок понаделал… Только уже в конце, когда уже серьёзный бетон в стеновых панелях пошёл — пришлось на электродрель перейти. Тоже несколько очень неплохих экземпляров через руки прошло.

Так вот, «лучковая дрель» принципиально не электрическая. И даже — не ручная. А каменно-вековая. Таким инструментом наши корманьёнкнутые предки огонь добывали. Берётся палка, берётся верёвка. Привязывается к палке как тетива на лук. Берётся ещё одна палка, прислоняется к тетиве. Делается оборот луком, так чтобы вторая палка оказалась в петле, образованной тетивой. И — вуаля! — дрель готова. Правда, как было указано выше — лучковая. Теперь конец второй палки прижимается к заготовке будущего костра, а сам лук начинают горизонтально таскать туда-сюда. Палка в петле тетивы, естественно, крутиться. Тоже — туда-сюда. До посинения. Лучника, естественно. Или — до возгорания.

«Я упала и лежу. Во все стороны гляжу. Туда — глядь, сюда — глядь Меня некому поднять».

Какая заточка должна быть на наконечнике такого сверла, которое «туда — глядь, сюда — глядь»… Ну, вы поняли.

Получается — только коловорот. Обычный инструмент мастеров подлёдного лова. Чем лёд пешнёй, ломом долбать, да рыбу пугать, лучше относительно тихо насверлить дырок. Только во льду — диаметр дырки и её позиционирование в пространстве допускают очень большие допуски. А тут нужно точно.

Ну очень хреново. Двадцать тысяч дырок… Положим, длину дощечки можно взять в 90 сантиметров. У меня здесь пил нет, а разрубать бревно на пеньки топорами… ещё и от этого выгода. Количество дырок уменьшается на треть. Но, всё равно остаётся 13–14 тысяч… Пойти, что ли, всё-таки «вальтер» поискать? Спокойно, Ванюха. Припрёт по-настоящему — и из палки застрелишься. Давай-ка по классике инженерии: «Ещё раз и лучше». Выкидываем вещественность — оставляем функциональность. Чисто «чешуя» — черепичка плоская. По ней водичка стекает. Под чешуёй — решёточка. Наклонная. И крепёж… А как нормальная черепица крепится? Которая керамическая, но не татарская, из битых горшков, а немецкая. А плоская черепица крепиться на решётке двумя зубчиками. Навешивается. Потому что в керамике дырки сверлить, и туда колышки забивать — не получиться.

Чего?!! Так вот оно чего не стреляло — «не заряжено было»! Просто — положить! И эта дощечка своими зубами сама в обрешётку вцепится! Чтоб не свалиться. И пусть Исаак наш, знаете ли, Ньютон — работает. Всем своим четвёртым законом!

А почему же в моё время, в третьем тысячелетии, так не делают? А потому что гвозди есть! И конечная цена на деревянный колышек получается значительно выше цены гвоздя. Не технологично, не эстетично, не жаропрочно… А что скажут архитектурная, санитарная, пожарная, водоканальная, в-носу-ковыряльная… инспекции?

Красота! Дырки в жердях отпадают. Уполовинил! Ура! Остаётся по две на каждую дрань и — вбить колышки. Всё можно сделать на земле. Фабрично. Со стационарной оснасткой и нормально организованным рабочим местом. — А можно колышки на клей посадить? — Можно, но лучше на смолу. На простую сосновую живицу. А из длинномерного, прямо на крыше, в неудобных, необустроенных условиях остаётся только соединение между обрешёткой и стропилами. Так это больше чем на порядок меньше! Сделаем — не лыком же перевязывать, как в Юлькиной избушке было. Одно из первых здешних впечатлений. «Серое, мокрое, скользкое на ощупь».

И уже понятно как: у меня же и стропила пока не поставлены. Значит можно на земле, просто нормально померявши, насверлить дырок для связи стропил и поперечной обрешётки. И даже для связи стропил между собой под коньком сверху и с верхним венцом срубов — на нижнем конце. Вот с дырками на верхнем венце ничего не поделаешь — придётся прыгать поверху, откуда я уже один раз чуть не убился. Да ещё с коловоротом. Но — это ж всего по десятку-два на сруб. А все остальные тысячи — на земле! Штатно, технологично, проверяемо на каждом шаге.

Как обычно — после того, как понял, уяснил — всё кажется таким простым, очевидным. Только — «после того как». «Очи видят» только то, что мозги «готовы скушать».

«Гениальный физик во время лекции произносит фразу:

– Из чего со всей очевидностью следует…

И пишет на доске формулу, совершенно непохожую ни на что предыдущее. Задумывается и уходит из аудитории. Возвращается через час:

– Да, это следствие вполне очевидно».

То, что гению «очевидно» после часа математических выкладок, то до меня, грешного, может и за целую жизнь не дойти.

Вроде, всё. Работаем.

Сия задачка и решение её заставили меня не столь уж безоглядно доверять опыту прежней жизни. Многое, из иных времён заимствованное, казавшееся и хорошим и к делу применяемым, оказывалось здесь негожим. Из-за мелочей разных, вроде гвоздей оцинкованных. Местные же способы были не годны по цене, да по срокам, да по качеству своему. Вот и приходилось мне разное смешивать да сочетать. А черепицу во Всеволожске моём мы ныне ставим глиняную. Ибо глины нашли много, да и от пожаров помогает. Вот ведь: придумаешь что и радуешься. А время пройдёт и свою же придумку отменять надобно, коли лучшая сыскалась.

Солнце село, но ещё было светло. Летние сумерки. Всё тихо, но как-то на душе… неспокойно. Однако пора уже и сворачиваться. Вроде и день прошёл успешно — и покосили славно, и с крышами придумал. Пора и на заимку. На базу, на ужин, на боковую…

С крышами… Я снова прокрутил в голове ход своих рассуждений. Интересное дело: вот «свалка» выдала кучу контента с профессионального сайта изготовителей деревянных крыш. И почти всё пришлось выбросить. Есть кое-что, обладающее субъективной новизной. То есть новизной лично для меня. Я это знал… но не знал. В памяти есть, а не задумывался раньше. Капельник, длина дощечки, шаг обрешётки, осина, способ крепежа. Как-то для себя прояснил.

И ничего такого, что обладало бы объективной новизной для данной эпохи. Всё оставшееся «в сухом осадке» — здесь известно. Или просто очевидно, или чуть подумать. Вот, целый день думал, головушку мучил, а пользы — только что смогу мужикам внятно объяснить: чего я хочу. Получается, что всё прогрессорство — это умение рассказать аборигенам то, что они и сами знают? Найти самому себе слова, что бы объяснить туземцам им известное?

«Два учителя. Один другому:

– Такой класс тупой попался! Объясняю теорему — не понимают. Второй раз объясняю — не понимают. Третий раз объясняю, уже и сам понял, а этим — не доходит».

Ну, может не всё прогрессорство, но большая его часть — рассказ об очевидном. А так-то туземцы всё и сами могут. Так почему не делают? Почему вся эта Святая и Домонгольская Русь во все стороны этим самым шинделем не покрыта? Нет, очевидно, человека, который бы очевидное — очевидно растолковал? Сплошная тавтология. Или — «Святое Писание»: «видят, но не разумеют».

Интересно, а сколько в моем третьем тысячелетии таких «очевидных, но неразумеемых вещей»? И не только в технике.

Как грохнет в мировой кризис надутый воздухом пузырь кредитов под американскую недвижимость, было точно описано профессионалами за три года до краха Исландского банка. И что? И ничего. Общество, состоящее на 99 и 9 в периоде процентов, из безграмотных, в данном конкретном вопросе, членов, отказывается заниматься «душевным членовредительством». Не воспринимает оно тревожную или новую информацию.

«Римский клуб» ещё в самом начале 50-х годов двадцатого века вполне внятно сформулировал перспективы предстоящего глобального потепления. И описал последствия. В частности, по изменению урожайности, расширению засушливых районов и зон рискованного земледелия. Тогдашний американский президент также чётко ответил:

– Об этом — не писать. Оно грянет через десятилетия. Срок моего президентства к тому времени уже закончится. А вот волнения фермеров, если они узнают, будут уже сейчас. А оно мне надо?

Выводы экспертов «Римского клуба» широкой огласки не получили.

Ладно, это дела политические. Где есть явно выраженная группа лиц, которая хочет неприятную истину спрятать. Но есть масса ситуаций, когда явного противодействия, вроде бы, нет. Но всё равно — «Душа не принимает».

В истории науки и техники полно изобретений, инноваций, которые веками не принимались обществом. Период между паровым шаром Герона и паровой машиной Уатта представляете? Герон во второй половине первого века нашей эры первым изобрёл автоматические двери, автоматический театр кукол, автомат для продаж, скорострельный самозаряжающийся арбалет, паровую турбину, автоматические декорации, прибор для измерения протяжённости дорог и ещё кучу всего.

Тут апостол Павел проповедует, они с апостолом Петром заочную дискуссию ведут в формате «Послания Апостолов». Типа Ленин с Плехановым по первому пункту Устава на Втором Съезде РСДРП. В смысле: «а кто это у нас может быть членом?». У апостолов, естественно, членом «царства божьего».

А Герон в это же время начал создавать программируемые устройства. Правда, из дерева и верёвок — из полупроводников в те поры были только «иваны сусанины» греко-римского происхождения. Я уж не буду про его игры с геодезией и прямоугольной системой координат.

И не надо говорить о «дешёвом рабском труде» и «недоразвитых общественно-экономических отношениях». Туфта это всё. С примесью марксизма для отбивания запаха непрофессиональности.

Расскажите древним римлянам о ненужности «скорострельного самозаряжающегося арбалета» в условиях хоть какого общества. Которое ведёт войну на истребление с Сасанидами. В конце третьего века нашей эры Риму пришлось удвоить численность своей постоянной армии, довести её до 400 тысяч профессиональных солдат. Что при этом происходит с налогами… Ну, понятно. А инфляция? Золотая монета за поколение превратилась в позолоченную медяшку. Так что арбалеты, как эффективное средство противодействия тяжёлой парфянской коннице, им очень бы не помешали.

Кстати, и их противникам — тоже. Эффект тотального уничтожения римской пехоты при применении арбалетов был продемонстрирован китайцами. В единственном в истории случае, когда римские когорты сошлись в бою с армией империи Хань. Множество римских солдат, попавших в плен к персам при разгроме армии Марка Публия Красса парфянами, было расселено на восточной границе парфянских владений. При очередном нападении ханьцев им была предложена свобода в обмен на участие в боевых действиях. Этакий вариант штрафных батальонов. Две набранных когорты добровольцев построились «черепахой» и были расстреляны, полностью истреблены стрелками китайцев, даже не дойдя до построений противника.

Объяснить постоянное и широкое применение арбалетов на востоке и их изобретение и тысячелетнее неприменение на западе с точки зрения классического марксизма — невозможно. Тут — другое, тут вот это — «душа не принимает».

Колёсный плуг древние римляне не только изобрели, но и массово использовали. В своём исконно-посконном рабовладельческом обществе. А на «Святой Руси» и простых плугов-то нет. Хотя почти всё население — свободные крестьяне. Вроде же — более прогрессивно. Должны были бы воспринять и применить. И книги, латинские и греческие, с описанием того же плуга на Руси имеются. «Поздняя латинская поэзия», например. Припозднившиеся к рассвету империи патриции такие рекомендации по агрономии в амфибрахиях и гекзамериях выдавали… Детальнейшие.

Получается, что святорусская община или там, по Степняку-Кравчинскому — «мир» — тормоз хуже рабовладения.

«Мы наш, мы новый мир построим. И сильно им затормозим».

Что будем на этот раз считать «Новым миром»? Не в смысле литературного журнала, а в смысле общества? Единого, монолитного, согласного. Наполненного любовью к своим членам. В смысле — к членам этого общества.

«Согласие есть продукт при полном непротивлении сторон» — говаривал монтёр Мечников, измученный нарзаном. Но даже в состоянии крайнего «обнарзанивания» он честно не забывал предупреждать: «Утром деньги — вечером стулья». И даже если наоборот, то, всё равно: «деньги вперёд».

Более образованные проповедники «всеобщего согласия» не акцентируют внимание публики на вопросе «денег». Обещают только «стулья». Всем — потом, но некоторым избранным — сразу. Поскольку знают как собственный «хороший стул» в соответствующем заведении у соответствующего «кормила» преобразуется в такой же «хороший стол».

«Соборность Руси» как основа маразма нищеты. «В вопросах веры, — писал А.С.Хомяков — нет различия между ученым и невеждой, церковником и мирянином, мужчиной и женщиной, государем и подданным, рабовладельцем и рабом, где, когда это нужно, по усмотрению Божию, отрок получает дар видения, младенцу дается слово премудрости, ересь ученого епископа опровергается безграмотным пастухом, дабы все было едино в свободном единстве живой веры, которое есть проявление Духа Божия. Таков догмат, лежащий в глубине идеи собора».

Но здесь, на «Святой Руси», всё вообще — есть «проявление Духа Божьего»! Здесь же все в это верят! «Обсоборненная Русь». И — «нет различия между учёным и невеждой». А ждать пока «по усмотрению Божьему младенцу даётся слово премудрости» на тему профилирования лопаток паровой турбины — можно до «морковкиного заговения». Соответственно, нет и колёсного плуга. Поскольку, живут как «с дедов-прадедов заведено». «Такое понимание соборности соответствовало древнерусскому понятию «лад» и было неразрывно связано с общинной жизнью русского народа».

Вот и живут «в ладу»: — У тебя есть плуг, а у меня нет? Не ладно. — И в морду. Чтоб наладить.

Моё раздражение было вызвано нарастающим предчувствием предстоящих неприятностей. Непонятно каких. Но чувство есть, а я как малый ребёнок — вцепился в свою литовку, как в любимую игрушку, и отпускать не хочу.

И ведь никому не передашь. Я-то думал: вот сделаю нормальную косу, набегут туземцы, с руками отрывать будут. Даже опасался — расспросами замучают, придётся какие-то показательные выступления придумывать, мастер-классы по косьбе организовывать.

А — нет никого. Как в моём личном хайку. Однажды затащил меня приятель. Нет, не туда, куда вы подумали. И даже не в бар. Затащил на один интернет-форум. Я, честно говоря, ни чатиться, ни форумиться не люблю. А уж фейсом букиться… Мне есть о чем и самому подумать. Но — попал. А там сплошной «ах-ах» с придыханием. На тему средневековой японской поэзии. Я в этом деле — «не Копенгаген». Читаю, понять смысл пытаюсь — об чём это они? «Ах-ах, хайку, ах-ах, танка». Куча сплошь обрафинированных на лепестках сакуры дам. И судя по их постам — гель для смазки им уже не нужен. Они уже и сами — в сплошном… «неясном томлении». Ну, меня это, в принципе, радует. Просто как явление природы. Просто приятно знать, что где-то в сети есть дамы, которые уже… в экстазе. Пусть пока — только в поэтическом.

Но мне же интересно — может, когда и в реале пригодиться. Начал спрашивать: а как там, у японцев, с рифмой, а размер какой, в смысле строфы, а чередование ударных-безударных… В ответ — сплошной «ах-ах» с виртуальным закатываем глазок. По делу — ни слова. Пушкин формулу «онегинской строфы» на отдельном листике записал. Перед сном повторял. Ну, так он же гений. А здесь «ах-ах» непрерывным потоком. «Ах, как тонко, ах, как чувствительно, ах, какая вуально-флёровая выразительность…». Но — дали пример. Воспроизвели и процитировали. Ну, я и ответил. Хайкой. По нашему старому анекдоту. Или кто думает, что наш отечественный фольк нельзя втюхать в японскую сакурно-вуальную флёровость?

«Ночь. Тишина. Полустанок. Вдруг как-то сразу пропал чемоданчик. Хоть и нет никого»

Спрашиваю: это хайку? «А в ответ — тишина». Только приятель отозвался: «да вы, батенька, хайкуист». Хорошо, что я с этой стихотворной формы начал, а не с танка.

Вот и с косой моей — «и нет никого». В Рябиновке, когда я косу сделал, времени было мало — выгнали меня оттуда быстро. Продемонстрировать не успел. Мои мужи… «Это — смердячье дело. Воину — не интересное». «Птицы» похолопленные… Они крестьянский навык подзабыли. Они охотники-рыбаки-собиратели. Им хоть какая коса — «а чего это ей делается?». Но более всего меня встревожила реакция Фильки из Пердуновки — никакая. Он-то довольно долго на заимке ошивался — косу мою в рабочем состоянии видел, присматривался. Даже трогал. И — только хмыки. Как бы мне, вслед за Героном, не нарваться на «душа не принимает».

«Предчувствия его не обманули». В смысле: меня. Но не в форме — «душа не принимает», а в форме — «слезь с косы, а то хуже будет». «Хуже» — не «будет». «Хуже» — уже настало.

 

– Глава 96

Во дворе заимки носом в землю лежали мужики. Без поясов и, соответственно, без топоров и ножей. Ивашка, с саблей в руке, гулял перед строем (или правильнее — «ложем»?) и выдавал обещания потоком. Включая трудноосуществимые. Типа: «локти себе по-обкусываете». С другой стороны ряда лежащих мужиков стоял Ноготок, поигрывая в руках своей секирой.

– Вечер добрый. Что тут у вас?

«Что тут у нас» выплеснулось на меня смесью мата и жалобного скулежа. Ивашка рявкнул и ткнул саблей в сторону. Там, у забора, валялась какая-то хрень, прикрытая мешковиной. Пришлось подойти и посмотреть.

Под насквозь промокшей, склизкой от крови, грубой и грязной мешковиной лежал самый мелкий из «птицев». То самый, что так боялся, что я заберу из-под него уже мёртвую «пророчицу». Как он тогда торопился, мельтешил… А теперь лежит совершенно спокойно и неподвижно. В луже натёкшей, из прорубленной с левой стороны шеи, крови. Рана-то — невелика. Как голову срубают напрочь — из самых первых моих здешних впечатлений. Так что, могу оценить почти профессионально — здесь просто глубокий порез. Прорезавший артерию.

Я велел всем заткнуться и выслушал Ивашку. «Птицы» пытались «чирикать» — пришлось призвать их к порядку. Выразительно. Потом — наоборот. Пришлось призвать к порядку Ивашку. Пока мужики высказывали свою версию. Как Змей Горыныч в три головы на пруду поёт — долго, хором, не в такт.

Господи, как мерзко разбираться в причинах идиотской ссоры, стоя над её результатом — трупом покойника! Моего терпения хватило ненадолго. Я просто пошёл и нашёл свою шашечку. Как-то после орально-убивальной ночи она мне сильно не требовалась. А тут пришлось в куче нашего барахла поискать. Вышел во двор, проверил заточку на ногте. Чтоб все видели. Типа: внутри темно — тут светлее. Нацепил через плечо на спину. И изложил своё видение произошедшего.

– Вы двое, самые умные. Один самый старший, другой самый сильный. Я над вами Ивашку начальным человеком поставил. Вы начали над моим человеком издеваться, обидные прозвища ему придумывать.

– Да. И чё? Слово — не хомут, шею не натрёт.

– Молчать. Я вас выслушал. Теперь — вы меня. Кто не хочет — переляг к покойнику. Мне грязюку кровавую по всему двору разводить не интересно. Нет желающих? Пошли дальше. Остальные вас слушали и хихикали. По дурости. Когда бревно сорвалось и на Ивашку покатилось, дурак, ныне покойный, так и заорал, как от вас наслушался: «Эй ты, придурок беременный, с метёлкой на опояске — брысь оттедова». Так?

– Дык он же предупредить хотел, может, жизнь спас. Этому… как ты сказал.

– Это не я сказал. Это ты, Чимахай, придумал, сказал, покойничка повторять выучил. Это — твоя вина.

– Чего?! Ты этого павлина брюхатого обеляешь, а меня винишь?! Ты сам-то сопля! Ты…

Чимахай начал подниматься, за ним зашевелись и остальные.

Ещё чуть — и всех четверых придётся тут вот и зарубить. Всех. Вот так сразу, не поговорив, не объяснив… Просто — «в куски». Просто из соображений собственной безопасности.

По тому, как перехватил секиру Ноготок, как, совершенно автоматически, развернулся боком и повёл назад руку с саблей Ивашка… Мясо рубленное. По всему двору. Кусками. И кусочками…

Я закинул за спину правую руку и, глядя прямо в глаза подымающемуся на ноги Чимахаю, шагнул ему навстречу, одновременно вытягивая шашку из ножен на спине. Отвёл руку в сторону и крутанул. Шипящая шашка — позор. Я — не опозорился. Поёт. Блестящее металлическое кольцо постояло, тоненько жужжа, справа. Мужики как заворожённые, замерев в неудобных позах в полу-подьёме, смотрели на этот круг. «Кольцо всевластья — кольцо смерти». Чьей-то.

Потом я резко остановил вращение и, чуть замедленно, чуть манерно-подчёркнуто, чуть щёлкнув пятками своих без-каблучных мягких сапог, чуть выгнув «грудь колесом», вспомнив где-то, в каком-то историческом фильме, виденное, вытянул шашку вдоль руки, положив остриё себе на плечо. Постояли-посмотрели. Друг на друга. Я — как парадный лейб-казак, они — на полусогнутых. И… они опустились назад, носом в землю. На брюхо. На своё место. На нормальное смердячье место. На «дольше всех» завис в раскорячку в полуприседе Чимахай. Всё переводил взгляд с шашки в моей правой на дрючок в левой. Потом сообразил, что остался один, оглянулся. И грохнулся на колени. Потом — на живот. Потом, как положил их Ивашка перед моим приходом — сложил ладони на затылке. Всё. Бунт подавлен, плаванье продолжается. Приступаем к раздаче слонов. И — слоников.

– Ну вот. А теперь, коли всем стало ясно, то хочу я услышать покаяние. В том, что вы своей неразумностью и злобностью своего сотоварища под саблю, под меч карающий, подвели. В смерти его — покайтесь. А меня, господина своего, вы лишили имущества — моего холопа. Разорили, имению моему ущерб сделали. И тем клятву свою холопскую — нарушили. Начнём с тебя, Звяга. Встань.

– А чё я? Как чё — так Звяга. Я там вооще…

– Встать.

Звяга отнюдь не рвался переменить своё «набрюшное» состояние. Скорее — наоборот. Пытался вжаться в землю как боец под артобстрелом. Здоровенный взрослый мужик пытается прикинуться кочкой мелкой. Перед тощим сопливым подростком. У которого поющий кусок точёного железа — в руке, и готовность убивать — в душе.

– Звяга, будь добр, сделай по слову моему, встань. А то ведь… зарежу. Нахрен.

Зрелище острия шашки, опущенной до земли перед его носом, оборвало детский лепет здоровенного мужика. Не снимая ладоней, сложенных по-дурацки домиком на макушке, он неловко поднялся.

– Я… эта…

Вот именно. Услышать внятное, членораздельное, искреннее покаяние от мужиков не удастся. Это я уже понял. Они просто слова в предложение сложить не смогут. А повторять за мной… Да они сейчас, со страху, хоть какую белибердень повторят. Зря я это. Насчёт — «покайтесь грешники». Впустую. Наперёд запомни, Ванька: покаяние имеет смысл либо добровольное и прочувствованное, либо, если уж принудительное, то только публичное. Для воздействия на души ещё не покаявшихся. Включая ещё и не согрешивших. А пока — переходим к следующему аттракциону.

– Я знаю, что «ты». Я знаю что «эта». Раздевайся.

– Эта… Зачем… Ну…

– Не «зачем», а «почему». По слову моему. Быстро.

Звягу трясло. Не только руки, но и зубы, и колени. Он запутался в рукавах рубахи. Потом, стаскивая штаны, зацепился в штанинах. Упал. И, в панике, что я сочту его задержку проявлением неповиновения, рвал ноги из портов, непрерывно повторяя:

– Я вот, я счас, я ну…

– Ноготок, привяжи его к столбу заборному. Для порки плетью.

Ноготок умело переплёл Звяги кисти рук ремнём и повёл к забору. Все остальные провожали страдальца взглядами. А я смотрел на Чимахая. Тот тайком бросил взгляд в сторону ворот, потом повернул голову в другую сторону. И увидел перед носом мой дрючок.

– И не надейся. Как «цаплю» поломаю.

Он лежал на животе. Чтобы посмотреть мне в лицо ему пришлось вывернуть голову. Выражение взгляда понять трудно: темновато, сумерки. Но лютую злобу я разглядел.

Так-то, Ванюша. «Ежевечерне кричать белыми ягодицами» выглядит примерно вот так. Как ты себе сам не столь давно втолковывал: «управление даже средним хозяйством в здешних условиях предполагает регулярное применение телесных наказаний». Ты, явно, из молодых да ранний — хозяйство ещё маленькое, а массовая порка уже потребовалась.

Если бы только порка. Чимахая подняли, раздели, к очередному столбу привязали. Подняли следующего — «пламенного горниста». Команду «Раздевайся» он выполнил спокойно. И пока руки вязали. Но когда к столбу начали цеплять, когда понял, что будут плетью бить — парень взвыл по-дурному. Он беспорядочно рвался, лягался и орал.

– Господине! Не надо! Я боюсь! Меня нельзя! Не трогайте!! Отвяжите!!! Не надо!!!

Полномасштабная истерика взрослого мужчины. И не удержишь — визга как у женщины, а силы-то как у мужика.

Ещё один мой прокол. Я совершенно забыл о довольно известной вещи: болевой порог у женщин, как правило, существенно выше, чем у мужчин. Проще: они лучше переносят боль. А вот у мужчин, играющих роль женщин в сексуальных контактах, болевой порог существенно ниже. Пассивные гомосексуалисты, обычно, намного более чувствительны к боли, чем мужчины в среднем. Или здесь наоборот: причина является следствием?

Вопли и рывки «горниста» нервировали и меня, и окружающих. Ивашка с Ноготком довольно жёстко увязывали парня к столбу, и тут «сорвало крышу» у его «мужа и брата». Когда Ноготок приложил привязанного парня кулаком по рёбрам, чтоб тот успокоился, а потом с другой стороны — древком своей секиры по печени, последний лежавший на земле «птиц», стартовал с места. Взвыл, мгновенно вскочил на ноги из положения «лёжа» и, подхватив валявшуюся на земле дровеняку, кинулся на Ноготка. Тот был занят перевязыванием рук своего подопечного, стоял спиной и этого движения не видел.

Может быть у мужика, бросившегося на выручку своего любовника, всё и получилось бы. Как получалось, обычно, у древних спартанцев. Их отряды, объединённые «настоящей мужской любовью» не знали поражений.

В армии Карфагена воинов сковывали цепью за пояса. Чтобы сохранить сомкнутый строй в бою. Македонцы строились фалангой, из которой просто физически не убежать. Римляне в своих легионах и Суворов в полках «русских чудо-богатырей» устраивали децимации. Казнь каждого десятого из сбежавших и выживших. Отряды «бессмертных» древних персидских царей разворачивались в тылу своей армии, получившей приказ «ни шагу назад», примерно так же, как дивизии НКВД на фронтах Великой Отечественной. Но ни тактические хитрости при формировании боевого строя, ни даже страх смерти «потом» не останавливали солдат, разбегавшихся от страха смерти «сейчас».

А вот «узы любви» спартанцев оказывались крепче. Любовники защищали друг друга с такой яростью и стойкостью, что Фермопилы стали могилой для тысяч персов. И в вечной борьбе между Спартой и Афинами — нищие спартанцы победили богатых афинян. Ни богатство четверть-миллионного города, ни искусство Праксителя или Сафо, ни мудрость Аристотеля или Сократа, ни сотни союзных городов Афинского союза, ни коммерческое процветание и слава тогдашней «мастерской мира» — ничто не устояло против «настоящей мужской любви». «Любовь» и «верность» победили и «богатство», и «мудрость».

А следом, на общих развалинах, воцарился «гражданский долг». В формате когорт римских легионов. Где «мудрость» была сведена к Уставу, а «мужская любовь» каралась смертной казнью. В отличие от «любви к животным». И в этом смысле — тоже. «За римскими легионами гнали многотысячные стада овец и коз. И не только для пропитания».

Впрочем, история древних греков с самого начала, с «Илиады», полна «однополой любви» с политическими последствиями.

Давний пример: гибель Патрокла, любовника Ахилла, стоила троянцам уничтожения нескольких царей-союзников, гибели десятков славных воинов и смерти главного защитника Трои — Гектора. Удручённый потерей любовника, Ахилл трижды прогнал троянского принца бегом вокруг города в полном боевом облачении. А потом, хорошенько пропотевшего — зарезал.

Ноготок не попал на роль Гектора по очень простой причине. Причина называется — «шашист Ванька». Когда на тебя бежит здоровый мужик с бревном в руках и орёт невнятно, но страшно, то очень хочется как-то его… даже не остановить — просто отдалить.

Отскочить в сторону я как-то… не сообразил. Чисто инстинктивное движение — вытянуть руку, отстраняясь от этой вопящей опасности. А в руке — шашка. Вот на неё, рыча и воя, вскинув над головой руки с дубиной для удара, он и набежал. Я, честно говоря, почти ничего не понял. Только фиксировал: вот остриё шашки протыкает кожу. Такое… усилие. Кожа натягивается… и протыкается. Очень быстро. Но дольше, чем рубаха. Рубаха же из полотна — не тянется. Я ниже его — шашка пошла под рёбра, в живот. Дальше там какой-то ливер. Неоднородный. Шашка так… тыкается. И в конце — упёрлась в позвоночный столб. Такое… резкое изменение характера движения. Преграда. Но ненадолго — чуть спружинила, скрипнула по кости и вышла наружу. С той, дальней от меня, стороны его спины. Уже совсем свободно пошла. Без сопротивления внутренних органов.

Мужик не остановился от укола, сильно толкнул меня в правое плечо, сделал ещё два шага мимо меня, опуская дубину. Шашка, удерживаемая моей рукой, повернулась, толкаемая его спинным хребтом, пошла по кругу в его теле, разрезая мышцы спины и скрежеща там, внутри тела, по нижнему ребру. Наконец, выскочила. Наверное, у меня был очень глупый вид в этой момент — с ошарашенным выражением лица, развернувшись «на 180» вслед за пробежавшим мимо мужиком, я стоял прямо, вытянув руку с оружием в сторону «мужа горниста». Тот прижал руки к ране. Я, почему-то, подумал, что у него из разрезанного живота должны вывалиться кишки. Нет, ничего такого. Внутренности выпадают при широком поверхностном разрезе или при проникающем ранении, но небольшого размера. А тут моя шашка сработала как рычаг, используя его позвоночник в качестве подвижной точки опоры. Большая часть содержимого брюшной полости было перерублено и просто провалилось внутрь. Наверное.

Мужик сперва согнулся, потом, вот таким, полусогнутым, попытался повернуться ко мне. Но ноги его уже не держали. Он потерял равновесие и завалился набок. Из-под рук, которыми он зажал длинный разрез на животе, плесканула кровь. Как-то… много. Показалось — ведро. Он попытался что-то сказать, пару раз дёрнул губами. Потом и оттуда, из его губ, вдруг потёк ручеёк крови.

Всё.

И тут же завыл, забился в истерике привязанный к столбу «горнист». Его высокий, полный горя потери, отчаяния, вой продолжался недолго — Ноготок резко выдохнул и приложил парня чётким хуком в голову. От удара тот ударился другой стороной головы об столб, к которому был привязан. И обмяк, затих, повиснув на вытянутых руках. Явно — нокаут. Можно и не считать до десяти — что я им — рефери на ринге? Но всё равно — Ноготок работает только правой. Нет поиска, нет разнообразия в тактике… Господи, о чём это я?

Резкий выдох задержавшего дыхание Чимахая заставил вспомнить об остальных.

– Ты этого хотел?! Когда свару затевал? Когда старшему над вами обидные названия придумывал? Когда начального человека, который тебя старше, который ранами боевыми покрыт, который в жизни повидал куда как против тебя поболее, высмеивал?! Ну, ты своего добился. Вот они, соседи твои, родня. Их — «пророчица» извести не сумела, так ты их под мои клинки подвёл?! Сволочь ты, Чимахай. Гадина гадская. Рад?

Я сунул ему, к носу вывернутого через плечо лица, свою шашку. Клинок полностью, до самой рукояти, был в крови. Лишняя уже стекла, но оставшееся стало вязким, блестящим, почти чёрным. И остро пахнущим. Ответа я не ждал. И не дождался. Только длинная пауза. Пока он смотрел на клинок, направленный ему в лицо. Потом — поверх его, в глаза мне. Сглотнул и отвернулся. «Делай что должно, и пусть будет что будет». На мой выбор — «что должно». Он — согласен.

А я, аккуратненько, чтобы не порезать, вытер шашку о его голую спину. И одной стороной клинка, и другой. «Кровь их — на тебе».

Порка прошла штатно. Звяга мявкнул в начале. Типа: «а меня-то за что?». Увидел пляшущий, непрерывно подёргивающийся клинок «второго оружия» в моей руке и предпочёл заткнуться. Чимахай только взрыкивал глухо, а «горнист» очухался от первого удара и снова потерял сознание от второго. Получив по десятку ударов плетью по спине, мужики, покряхтывая и постанывая, потащились по своим «ложам сновидений».

Ничего с ними особенного не станется. Вон, уже в третьем тысячелетии одной даме в Сомали вломили 40 плетей. За христианство. «Идеологически чуждую религию». И дама чуть не умерла. Но чуть же! Отлежалась и уехала из городка, от придурков с Кораном в одной руке и плетью.

Я сумел-таки обтереть начисто клинок о рубаху на спине мертвеца. И попасть пляшущим клинком в ножны. Руки… дрожат. Но оружие нужно соблюдать в чистоте. И сохранять в порядке. Всегда. Это в меня ещё в двадцатом веке вбили.

Потом отвёл Ивашку за сарай, посадил на колоду. И со всего маха врезал по зубам.

– Ты, что, помёта кусок, людьми командовать не умеешь?! Так скажи прямо: «Господине! Я — павлин беременный. Годен только глупости кукарекать, да брюхом красоваться». Как ты, муж воинский, славами осиянный, битый, опытный, жизнь и людей повидавший, как ты мог допустить, чтоб эти дурни над тобой издеваться начали?! Почему сразу не остановил?! Не можешь перенасмешничать, так разгони, поставь шутников, коли не в смешное положение, так — в тяжкое.

– Дык я… а они…

Лепет меня возмутил до крайности. Ивашка, после первого удара улетевший через колоду, на которой сидел, начал подниматься. И получил по другому уху. Я уже говорил, что стараюсь всякую работу — работать обеими руками?

– Зря я тебя с собой взял. Сидел бы ты у себя в Сновянке, бражку дул да уродину свою корявую трахал. Вон пошёл. Бестолочь.

Скверно. Очень скверно. Потерять из-за пустяка двоих своих людей. Двух своих рабов. Которых можно было бы чему-то полезному научить, которые могли бы кучу нужного для меня сделать… Да хоть — продать и новых, потолковее, купить… Ну, ладно — я дурак. Я попаданец, в здешних мужиках — как корова в апельсинах. Но Ивашко-то… Самый старший, самый опытный. Единственный гридень княжий…

И снова: главный дурак здесь — я. Княжий гридень все вопросы с мужиками решает кулаком, плетью и саблей. Их учат с местными, с земством — управляться. А не управлять.

Наука управления… Или это — искусство? Даже в моё время — скорее набор рецептов и общих пожеланий. Большая часть из которых: «как это должно выглядеть со стороны». Наверное, из хомосапиенсов в принципе невозможно построить эффективно действующую организацию. Можно — «более эффективную». «Более» — чем облако комаров, хаотически жужжащих над одиноким грибником.

Построение команды всегда предусматривает наличие лидера. Что это такое, откуда они берутся… «Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе — науке точно не известно». Только перечень качеств, необходимых лидеру — под полсотни пунктов. В моём третьем тысячелетии только групп общепризнанных в мире методик оценки лидерства — четыре. Туева куча литературы, всяких курсов… «Мы воспитаем в вас качества настоящего лидера, и вы займёте достойное место в жизни».

Но это всё про «первое лицо». «Как управлять собой», «Как управлять людьми» — из одного потока: «Здравствуйте, я — царь».

«Короля играет свита» — это очевидно. Так почему же про это «очевидное» не пишут? Что вы мне толкуете, как «на коня забраться»? Вы скажите — где такого коня взять, чтобы «возил» без проблем. Вон, Илья Муромец своего Бурушку с рождения воспитывал. Когда жеребёнок ещё на ноги не встал. Кто не знает — новорожденный жеребёнок уже через полчаса после рождения может бежать за матерью.

Цена помощников — жизнь лидера. Классический пример: Антоний и Октавиан. Первый — большой, сильный, громкий. Могучий. Славный полководец, предводитель легионов и народа, просто — владелец записных книжек Юлия Цезаря. И маленький, хиленький, болезненный, мало кому известный Октавиан. Ну и в чью честь у нас восьмой месяц назван? Кто стал вторым императором? Просто Октавиан Август сумел сформировать себе команду, а Антоний свою — растерял. На Клеопатре.

«Из когорт он слышит ропот: Нас на бабу променял Только ночь с ней провожался Сам наутро бабой стал».

И, имея превосходство в сухопутной армии, Антоний соглашается на морскую битву у мыса Акций. Ну как же иначе? Клеопатра же специально для такого случая построила эскадру. Там даже паруса подобраны в цвет её платья! А когда начался бой, и стало ясно, что тут всерьёз делают «бо-бо» — царица сбежала. И могучий, храбрый Антоний — побежал за ней. Он же должен быть с ней. А вдруг она испугается? А вдруг она своё любимое зеркальце из Александрии — потеряла?

Они оба потеряли свои жизни. Антоний — от римского меча, Клеопатра — от египетской кобры. Самоубийство. Не от страха. От тоски, от предвидимой ненужности, заброшенности. Она понимала — Октавиан её в свою команду не возьмёт. У него другие принципы кадровой политики, другие критерии формирования «свиты».

Хочешь быть лидером — будь им. А не — «дамским угодником» как Антоний. Строй свою команду как Октавиан. Как строил сам Юлий Цезарь, удивительным образом выращивая возле себя в Галлии мощных, талантливых полководцев, и формируя эффективную агентурную сеть в самлм Риме. Если бы не десяток этих, безусловно талантливых в своих делах, людей, энергичных, профессиональных, просто удачливых… Его бы «съели» уже на второй год. Не галлы — сам Сенат.

Как? Как воспитать лидеров второго уровня? Как выращивается «свита»? Откуда берутся заместители? Какая система подготовки эффективна? Что считать эффективностью?… «И — нет никого».

«Воспитанию капралов Урфин Джюс посвятил очень много времени. Капралы должны были понять, что в сравнении со своим повелителем они — ничтожество и любой приказ для них — закон, но для солдат они, капралы — требовательные и суровые начальники, их подчиненные обязаны почитать их и повиноваться им. Как знак власти, Урфин вручил капралам дубинки из железного дерева и сказал, что не будет взыскивать, если они поломают дубинки о спины своих подчинённых».

Система воспитания унтер-офицеров в Российской Императорской армии оказалась эффективной: Жуков, Будёный… Ещё много красных маршалов и генералов. Казачий вахмистр в роли создателя новинки в части оперативного искусства: ведение боевых действий крупными конными массами. Первая Конная громит кавалерийские корпуса Врангеля и Улагая. Вахмистр побеждает генералов, своих бывших начальников. Сам становится генералом. Это хорошо или плохо?

«Генерал вышел роскошный: по всему туловищу, по рукам и ногам, по голове и лицу шли красивые разноцветные узоры, все тело было отполировано и блестело. Урфин назвал генерала Ланом Пиротом».

Палисандровый генерал бодро маршировал перед дуболомным воинством и бросил своего начальника в первом же бою — позорно бежал от единственного выстрела деревянной пушки.

Постоянная проблема любого начальника: с дураками невозможно работать — дело не делается, с умными рискованно — сами начальниками норовят стать.

Всё-таки, Пётр Первый нашёл удивительно точную форму компромисса: человек должен быть разумный, но «Подчинённый перед лицом начальствующим вид должен иметь лихой и слегка придурковатый, дабы разумением своим не вводить в смущение начальника». «Вид» — имей, и требуемым, обязательным «разумением» — не смущай.

А как быть мне? «Харизма есть — ума не надо»? А она есть? «Мелочь плешивая убивающая» — это оно? На такой «харизме» можно компашку на один скок поднять. А дальше?

Есть разные источника «власти лидера». Мне, как «эксперту по сложным системам», ближе и понятнее «экспертная власть». «Она может помочь лидеру вести последователей за собой, если они поверили в то, что лидер имеет больше специальных знаний в определённой области, чем они. Однако в целом экспертная власть имеет узкое применение, и возможность её использования обратно пропорциональна уровню, занимаемому лидером в организации».

В прошлой жизни это было нормально — я вообще не соответствовал никакому «уровню в организации» — «варяжский гость», аутсорсинг. Зато много больше понимал в конкретном деле, чем мои партнёры или заказчики. Здесь, в «Святой Руси», по этой части — полный пролёт. Я в этой второй жизни — слепой, глухой и безмозглый. Как всякий нормальный иммигрант. «Удобрение для последующих поколений».

Другой вариант власти лидера: «власть примера». Мощная штука: является во многих случаях причиной признания и последующего обожания (харизма) лидера последователями. «Данный источник власти исходит непосредственно от последователей, и для этого лидеру необходимо «найти» своих обожателей, а не наоборот».

Снова — мимо. «Такси смерти» — это тот пример поведения, который послужит основанием для обожания меня, любимого? Это то, что я собираюсь насаждать и проповедовать? И, чисто технически, где искать своих «обожателей»? По таким примерам. И что я найду?

Третий вариант, тоже мне понятный и часто прежде применяемый: «власть информации». «Связана с индивидуальными способностями и умением лидера соединять несоединяемые концы информационных потоков».

Богатство ассоциативного поля — это хорошо. Но здесь… Да, я по любому поводу могу что-нибудь вспомнить. Соединить несоединяемое.

– Николай, не ешь кулеш с горохом. А то мы все тут будем — как французы на Ипре.

– Чего-чего?

И дальше пошла часовая лекция об устройстве угольного противогаза.

Туземцы не видят самых главных, по моему мнению, проблем, которые у них «здесь и сейчас», а я не вижу этих самых «информационных потоков», чтобы их связать. Пока я здесь — «тупой и безмозглый» — ни о какой «власти информации» речи быть не может.

И вот моя команда формируется случайным образом. Что закономерно: об изначальной и фундаментальной маргинальности каждого сколько-нибудь реального попаданца я уже погрустил.

Попаданец — чужак. Это для всех очевидно. А вот очевидное следствие — не очевидно: чужак всегда виден. По одежде, акценту, музыке языка, манерам, пластике. Просто — по глазам.

Одно время мы с женой развлекались, угадывая в толпе прохожих на улицах европейских столиц наших соотечественников. И не важно — как они одеты, говорят они или молчат. Глаза. У наших — глаза живые. После нескольких лет жизни в Европе дочка поехала в Россию.

– Папа, а почему они на меня всё время смотрят? У меня что, с одеждой или с косметикой не так? О! Они тут вообще друг на друга смотрят!

Соседка приводит в русскую компанию на очередное семейное торжество своего мужа-финна. Мужик по-русски — ни бум-бум.

– Твоему-то, наверное, тяжело? Без языка-то.

– Нет. Ему очень нравится. Мы же для них — другие. И еда вкусная, и выпивки без ограничения. Но главное — мы же общаемся. Он от наших эмоций просто кайф гребёт. Аж захлёбывается. Как вампир.

Знакомая рассказывает как хорошо, проще, легче жить на Западе. И завершает монолог фразой:

– Можно даже не красить губы. В России я себе такого не могла позволить.

В России люди видят друг друга. Кто как выглядит, во что одет. Это, наверное, следствие патриархальности, общинности, скученности. Если 10 человек живут на 20 квадратах — вырабатывается навык замечать друг друга:

– Ты чего валенки одел? Они у нас одни, мне тоже в сортир надобно.

И здесь, в «Святой Руси» — также. Люди видят друг друга. И видят — чужака. Он иначе говорит. Даже если без акцента — другими словами, другими фразами. Просто — о другом. Он иначе ходит. Тоже — ногами, по тем же дорогам. Но — иначе.

Эпизод, в котором Янки дрессирует своего короля Артура, даёт хотя бы частичное представление о проблеме. Так этот король — туземец, он хоть понимает о чём речь.

«Государь, ваша одежда и внешность в полном порядке и не вызывает подозрений, но между вашей одеждой и вашим поведением — бросающийся в глаза разлад. Вы держитесь слишком прямо, ваши взоры слишком надменны. Ваши заботы не горбят спины, не приучают клонить голову, не заставляют смотреть себе под ноги, не поселяют в сердце страх и сомнение, которые делают голову понурой, а поступь неуверенной. Низкорождённый человек вечно согбен под бременем горьких забот. И вам необходимо научиться этому; вы должны подделать клейма бедности, несчастья, унижения, обид, которые обесчеловечивают человека и превращают его в преданного покорного раба, радующего взор своего господина, — иначе младенцы отгадают, что вы ряженый, и наша затея рухнет в первой же хижине, куда мы зайдём».

Ни один попаданец не умеет изначально «подделать клейма бедности, несчастья, унижения, обид, которые обесчеловечивают человека и превращают его в преданного покорного раба».

Чужесть, странность, инакость попаданца бьёт по глазам. Даже «младенцы отгадают».

А дальше срабатывают стандартные реакции человеческого общества. Оденьте костюм арлекино, или наоборот — разденьтесь догола. И прокатитесь в метро. Попробуйте громко кричать или смеяться. Кто попытается заговорить с вами? Подойти поближе, установить контакт? Пьяные, психически нездоровые, агрессивные, обиженные… А вот нормальные люди попытаются отодвинуться, не замечать вас.

Так и с попаданцем. Он, как магнит, притягивает к себе психов, истериков, придурков, больных, ущемлённых, обиженных, изгнанных из своих семей и общин, отверженных, ущербных… Ненормальных. Больных физически, ибо социум отторгает их из-за уродства, травмы, болезни. Больных психически, ибо социум выбрасывает их из-за странности, неадекватности поведения. Больных социально, ибо социум изгоняет таких, следуя инстинкту социального самосохранения.

«За ним двигалось до десяти тысяч всякой сволочи» — это великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин о великом русском народном герое Емельяне Ивановиче Пугачёве. И — о русском народе, который следовал за своим героем. «Тысячи всякой сволочи»…

Но Пугачёв играл царя, Петра Третьего. Вокруг него были казаки — «государевы люди». Свой поход он мотивировал необходимостью «наказать худую жёнку». Для нормального человека того времени — всё нормально и понятно. И насчёт — «пойти по приказу государеву», и насчёт — «жёнку наказать». Всё в рамках вековых традиций и повседневного опыта. Русского. Исконно-посконного. Пушкин в «Пугачёве» специально отмечает, что все сословия империи приняли самозванца вполне благосклонно. «Депутат государственной думы» Падуров, каторжник — Хлопуша, предводитель степных разбойников — башкир Салават, православное священство, городские выборные… всем — нормально. И только дворянство, вырванное Петром Великим из тела русского народа, сменившее и внешность, и платье, и язык, и даже образ мыслей — сохраняло верность присяге и государыне.

Пугачёв — в рамках нормы. А попаданец…

– Ты кто?

– Это не объяснить.

– А зачем идёшь?

– Вы этого не поймёте.

И аналогично в другую сторону:

– Камо грядеши, унот?

– А? Чего? Эта… ну… А факеншит его знает!

Показатель «странности» всякого попаданца существенно выше пугачёвского. И, соответственно, к попаданцу приходят куда более странная «всякая сволочь». Калеки и увечные, болящие и страждущие, дураки и сущеглупые. Скандалисты и истерики, гомосексуалисты и лесбиянки, развратники и импотенты, убийцы и воры, еретики и блаженные, конокрады и поджигатели, неудачники всех мастей, неоцененные гении, брошенные жёны и проигравшиеся мужья, беглые холопы и разорившиеся господа, садисты, мазохисты и прочие извращенцы, просто лентяи, болтуны и тупицы… Ошмётки общества. Те, кто не может ужиться с окружающими, которые не смогли устроиться среди людей. Среди нормальных людей. Отбросы, отребье, отстой, сволочь… Мусор человечества. Чужие среди своих. И самый чужой — сам попаданец.

Подобное тянется к подобному. Имеем русское всенародное наблюдение:

«А к нашему берегу всё одно: То ли — палки, то ль — говно».

И мне предстоит во всём этом жить. Больше того, сделать из этого всего — команду. Собственную свиту. Из этой смеси взбесившегося дурдома, взалкавшей богадельни и банды на свободе. Никогда не прельщало место главврача. Или — директора по социальному призрению. «Начальник зоны особого режима»… ну, понятно.

Как и подавляющее число моих современников, я старался как-то избегать и городских дурачков, и городских бандитов. И вообще — «ненормальных». А здесь их будет непрерывно втягивать в «око урагана по имени Ванька». Это — моё окружение на всю мою вторую жизнь.

Ибо «странность» моя в этом мире — исчезнет только с моей смертью.

Один из известных психиатров сравнивал любую устоявшуюся человеческую общность, не важно какого уровня — от группы ясельного возраста в детском саду до совокупности всего вида хомосапиенсов, с тополиным семечком. В центре — довольно монолитное, плотное ядро, состоящее из устойчивых, маловариантных, сильносвязанных и малоподвижных психотипов. А вокруг — тонкая бахрома паутинки, тополиного пуха. Состоящая из разных видов шизофреников.

Чтобы из семечка выросло дерево — паутинка не нужна. Только без неё семечко никуда не полетит. Оно упадёт к подножию материнского дерева и сгниёт в тени его листвы. Возможность выбора нового места даёт именно паутинка. Выбор нового, адаптивная реакция на изменения — функция шизофреников. Они, хотя бы часть из них, могут «поймать ветер перемен», само «зёрнышко» — нет.

«Великого физика спрашивают об одном из его учеников.

– Он стал знаменитым учёным?

– Этот? Нет, он недостаточно сумасшедший для физики. Он стал поэтом».

«Новые вызовы современной эпохи» — это всегда вызовы для шизоидов. Во все эпохи. И ответы, если они будут, будут от них. От трепещущей на ветру истории «бахромы человечества». Без них — полёт невозможен. Только — сгнить.

Именно такая «свита» будет «играть» из меня «короля». Именно такие люди будут предлагать и навязывать мне свои цели и методы их достижения, свои решения своего представления проблем. И — исполнять мои решения. По-своему. Как они их поняли. И главное — они будут постоянно, ежедневно и ежечасно создавать, подсовывать, воспитывать во мне своё представление об окружающем мире. О мире, который их отторгнул, который они не понимают, в котором они не смогли найти себе место. Они расскажут, что здесь желательно, предпочтительно, допустимо, возможно… Что здесь — нормально. С их точки зрения. Ненормальных, неадекватных, маргинальных.

Хорошо понял, Иванушка? Процедура «юстировки» каждой новой личности «с предварительным выставлением нуля по восприятию» — обязательная процедура. «Верить нельзя никому». Да, они будут лгать и хитрить. Потому что они к этому привыкли, потому, что ложь и хитрость — постоянное оружие слабого, гонимого, отвергнутого. Но даже и говоря «правду» — «страшно далеки они» от истины. Не потому что говорят неправду, а потому что «правда у каждого своя» и сильно далёкая от реальности. Не адекватная этому миру, как и они сами.

Только одно радует: люди — разные. И сходят с ума — по-разному. Собрав кучу «правдивой лжи» из разных источников можно получить представление об «истинной неправде». О реальности.

Такой «мусор человечества» имеет свои особенности поведения.

«Нам нечего терять кроме своих цепей» — это основной лозунг любого революционного движения. Ибо и такие, экстремистские, крайние группы формируются из такого же человеческого материала. «Революции задумываются гениями, исполняются фанатиками и приносят пользу бюрократам». Две первых категории — мои клиенты. «Ненормальные», маргиналы, отбросы, «тысячи разной сволочи». С «не туда вставленными» руками, языками, мозгами… Неудачники. «Удачники» стремятся сохранить существующее. Для них максимум — реформы. Не чересчур резкие, не чересчур быстрые. Разумные и взвешенные.

На Земле 193 вида обезьян. 192 из них — волосатые. Все обезьяны более предпочитают сохранить имеющееся, чем рискнуть и приобрести новое. Сто девяносто третья, лысая обезьяна, точно следует общей закономерности поведения макак и мартышек. Это хорошо видно даже на поведении игроков финансовых рынков. Все — стремятся сохранить. Кроме… «ненормальных». Кроме — революционеров. Кроме втягиваемых в моё окружение маргиналов.

А попав «под мою руку» они ведут себя так, как им и полагается. Более высокий уровень эмоциональности. Лёгкий переход к «выплёскиванию» накопившегося в душе. Хоть в форме слёз, хоть в форме агрессии. И постоянная озабоченность мнением окружающих: кто что обо мне сказал, кто на меня как посмотрел…

«Ошмётки общества» очень чувствительны к своей социальной позиции. Не все, но многие. Они знают что такое «потерять место среди людей», и очень стремятся забраться на подходящий уровень. Как только первичный страх проходит, они, естественно, пытаются ухватить максимально комфортное место в социальной иерархии малой группы. Ивашка, Николай, Ноготок как-то уже распределились по ролям и статусу. А вот всех ново-приходящих нужно будет ставить на место. Чётко, осознанно, не пуская процесс на самотёк. «Чтобы знали своё место». Или — убивать каждого второго. Как сегодня. И тогда… шашечка в руке пружинит, упираясь в спинной хребет…

У-у-у, как же хреново! Господи, во что же я вляпался?!

 

– Глава 97

В жизнь ты вляпался, Ванюша. Только и разница, что в «Святой Руси» — режут. В Царьграде — душат, травят, ослепляют, кастрируют. В моей России… Ладно, Басманное правосудие и специфическое оказание медицинской помощи в следственном изоляторе в формате: восемь ОМОНовцев с дубинками против привязанного к больничной койке человека с панкреатитом и острой болью в брюшной полости — здесь это не мои проблемы.

И иного у меня быть не может. «Право на власть приобретается лидером в ходе его карьеры и исходит из его позиции в организации. Однако реально этим правом лидер может пользоваться только до того момента, пока это право признается его последователями и принимается ими как указание к действию».

А «последователи» у меня — «психи». А стартовая позиция для карьеры — «ниже плинтуса». Я здесь, в лучшем случае, Ванька-ублюдок. Вроде бы — недо-боярских кровей. Таких в каждой усадьбе — толпы бегают. О какой предшествующей карьере может идти речь применительно к такому подростку? Одна из особенностей организации всякого традиционного общества состоит в том, что карьера должна начинаться задолго до зачатия конкретного индивидуума. Нужно «удачно родиться». Даже и в третьем тысячелетии в моей России в городках и деревнях у приезжего не спрашивают: «Кто ты?». Спрашивают: «Чей ты?».

«Янки консультируется у англичанина:

– Я хочу стать джентльменом. Для этого достаточно окончить Оксфорд?

– Да. Если его окончили ваш отец и ваш дед».

Интересно, а как это у других попаданцев? Как они формируют свои команды? Да никак! «Янки из Кентукки» так и остался одиночкой. Только несколько подростков, которые воспитывались в его закрытых школах с детства, оставались с ним до конца. «Гитлер-югенд» под Туровым строился подростками. Но — за спиной у взрослых, под их наблюдением, с их советами и на основе репутации, «карьеры» нескольких «предшествующих поколений лидера.

Есть пара-тройка подобных, «царских», историй: попаданец «вляпывается» в тело царевича, хоть русского, хоть эфиопского. Или высшего аристократа. И дальше работает «багрянороднсть» носителя. Да, у таких персонажей есть «карьера». Сделанная предками тела, которое они заняли. Есть «позиция», доставшаяся по наследству. Но как долго такой «лидер» сможет пользоваться «правом на власть»? Ведь последователи его «тела» имеют собственное представление о формах выражения этого права. Понимание которого отсутствует в мозгах попаданца. Нет у него умения «подделывать клейма». «Младенцы отгадают, что вы ряженый».

Не строят попаданцы функционально полных команд из местного человеческого материала. С учётом обязательной «ненормальности» втягиваемых в орбиту попадуйского существования персонажей… может, это и разумно. Сам-то попаданец себя психом не считает. Изнутри-то он нормален. По своему собственному мнению. Как и думает о себе подавляющее большинство психически больных людей.

Попаданец иногда тащит команду из своего времени. Ну, это понятно: в групповухе сачкануть легче. Все свои, родные, современные… Только напрочь не учитывается, что люди меняются. Особенно — в экстремальных ситуациях. И вчерашний друг почти неизбежно становится врагом. Самым опасным, потому что знает о тебе больше посторонних.

Либо заводятся один-два друга-приятеля из местных. По американской технологии политкорректности: баба, негр и собака. Такой компанией хорошо сундук с кладом из потаённого места выковыривать — делить легче. А вот дело делать…

А мне тут — именно что надо «делов понаделать». В одиночку — не вытяну. Нужна команда. Из «отбросов местного социума». Значит мне — убивать. Или — пугать. Как-то так… садистски, чтобы страх был запредельным. Чтобы «соскочить» со своего места в «стае» — человек боялся. Даже псих.

Подавить один из базовых инстинктов — инстинкт социализации. Нет, не подавить. Ничего не хотящий человек — не работник. «Рабство истощает почву сильнее, чем безграмотная агрономия». Нужно не подавление инстинкта, а его извращение. «Хочу вверх. Но не сам, а по воле начальника». Путь карьериста, коллективиста, лизоблюда, «человека системы». Ещё одна антиобщественная ересь Александра Сергеевича Грибоедова:

«Чины людьми даются, А люди могут обмануться».

И — очередная ловушка попадизма: сила любого лидера в его последователях. В людях, которые разделяют его цели и стремление к ним. Но попаданец либо не имеет целей, которые можно объяснить местным, либо не владеет методами разъяснения, адекватными для туземного менталитета. Либо сам не пригоден на роль лидера. По социальным, религиозным, половым, возрастным… признакам. «Гранаты у него не той системы».

И вот я даже не могу сказать туземцам о своей цели — об искоренении курных изб. Потому что им это… как противогаз на Ипре — «чего-чего?».

Чем ещё ими управлять? Я богатый, наверное, человек. «Кое-где у нас порой» кое-чего припрятано.

Но вознаграждение и принуждение, как источники власти в рамках эффективного лидерства, больше ассоциируются с возможностью быть или не быть в одной «упряжке» с лидером, нежели чем с месячной премией или выговором.

Сначала надо «быть». Стать «эффективным лидером». Вот тогда команда «Пшёл ты» будет восприниматься как наказание, а не вызывать такую же реплику в ответ.

«Выхожу как-то утречком раненько на улицу. А навстречу валит толпа народу. Ну не протолкнуться.

– Вы куда это все?

– А мы — посланные. Все, кого за вчера послали. Кто — куда. Одни в…, другие на…. Пошли с нами».

Из набора «кнут-пряник» реально будет работать только одна пара: отъём жизни — сохранение жизни. Главная награда: «я тебя не убью. Пока». И возможность, реальность противоположного — наказания, убийства — необходимо наглядно и постоянно демонстрировать.

У меня нет проблем с подчинённостью Ивашки, Николая, Ноготка. Но ведь каждый из них видел и не однократно, как я убиваю. Причём, как-то… необычно, особенно, извращённо… А вот остальные…

И ещё: большее значение для достижения эффективного лидерства, особенно здесь, в «Святой Руси», играет власть связей. Прежде всего — родственных, родовых, семейных. У меня… пролёт полный. Как и у любого другого попаданца… Если только ты не вляпался в тело царя Федора, что исчезающее маловероятно.

В Прекрасной Франции в эту эпоху примерно 15 миллионов населения. А вот всё дворянство со всем духовенством — меньше процента. Меньше 150 тысяч, из которых взрослых мужчин тысяч пятнадцать-двадцать. Все друг друга знают. Хотя бы — заочно. Все друг другу — родственники-свойственники. Человек со стороны… «Изверг» — человек без родственных связей, «извергнутый из рода». А попаданец? Попасть в тело даже не принца-наследника — просто сопливого дьячка с кружкой для сбора милостыни в пользу церкви… При полупроцентной численности целевой группы… Вы не пробовали упасть с небоскрёба и остаться в живых? А два раза? Вероятности сравнимы.

Так что «Вляп» реален только в «быдловатое» тельце. С соответствующим «стартовым капиталом» смердячьих родственных связей и репутаций. И дальше — «Путь наверх». С естественным неприятием окружающих. Не «вятших» — им-то «быдло с гонором» — забавная обезьянка. Которую можно мимоходом мелко пошинковать.

«Дрессировка короля», которую я недавно вспоминал, произошла после того, как король Артур в костюме просто крестьянина, явил свою привычную, но в другом костюмчике, манеру поведения проезжавшим мимо дворянам. Просто постоял на обочине дороги. С привычной, с королевской осанкой. И благородных рыцарей остановила только динамитная ручная бомба от Янки.

Но и без сословных фокусов попаданец натыкается на неприятие, отторжение, зависть и ненависть своего нормального обычного окружения. Соседей и родственников своего тельца. Таких же нормальных «быдловатых подобий божьих». Выскочек никто не любит — «лезут в гору без напору».

Соседей и родственников моего носителя я избежал. А других, похоже, не приобрёл. Здесь я — «свой среди своих» — «псих среди психов». Но они, как тот физик, который ушёл в поэты — «недостаточно сумасшедшие». Они по-прежнему в своих представлениях о добре и зле, в своих иллюзиях о границах приемлемого и желаемого. Вот они и режутся между собой.

Как горько. Обидно. Будто в душу наплевали. Я так радовался, что с крышами разобрался. Вот, думал, приду к мужикам, расскажу им про свои задумки насчёт шинделя, сядем вместе, «на равных», прикинем как что лучше сделать. Работа в команде, в дружеской, настроенной на одну волну, решающей одну задачу… Думать вместе, вместе находить решения… Радость открытия, радость соучастия, радость понимания. «Счастье — это когда тебя понимают». Никогда. Никогда этого не будет. Ванька — нелюдь. Я к ним со своими идеями, с придумками и открытиями. По-человечески. Как я это понимаю. А они в ответ — кровища по двору и ливер наружу. В попытке «повысить свой социальный статус». В чём статус?! Где?! В какой-то «малой группе» на задворках среднего средневековья?! «Микрострасти в микромире». И — «макрокровища». Здесь «по-человечески» — это вот так.

Мда… Завтра покоса не будет — надо покойников в Пердуновку отвезти. А оставлять «холопов» со «слугами» без моего присмотра… И ведь же чувствовал — спокойно жить не дадут.

Короткий женский вскрик оторвал меня от затянувшегося разглядывания политого моей струёй бурьяна. Давно назревшее мочеиспускание перешло в такое же размышление. Но первое, в отличие от второго, прошло успешно и не оставило на душе неприятного осадка. Ну что там у них опять? Кто кричал?

Вопрос по уровню интеллекта как раз для детского утренника. Причём со стороны воспитателя — детишки-то такие вопросы задают, что и взрослому хорошенько подумать надо. А здесь… На заимке одна баба. Ну и кто это вскрикнул женским голосом?

Я обошёл сарай, заглянул в дверной проём освещённой какой-то коптилкой поварни. На обеденном столе, плотно прижавшись к нему грудью, лежала Кудряшкова баба. Конечно «плотно» — в холку ей упирался рукой Ивашка. Крепко упирался — баба была прижата к столу щекой так, что даже губы сложились в трубочку. Подол её рубахи был вздёрнут на спину, поясница и ниже, было, в силу своей белизны, хорошо видны даже при неровном и неярком свете коптилки.

Второй рукой Ивашка шебуршал у себя в штанах. Ну как же тут без классики:

«Я достаю из широких штанин Дубликатом бесценного груза. Смотрите, завидуйте…»

Завидовать было нечему. Не в смысле — «как у комара» — с этим-то у Ивашки вполне. А в смысле попадизма. Или — попаданства, или — попадуйства. Не в смысле: Ивашка — пришелец из другого времени, а в смысле разницы в росте. Многие мои современники даже и не задумываются о том, насколько высокие каблуки у дам — необходимый атрибут любовных приключений в некоторых формах. То есть, мы, конечно, инстинктивно чувствуем — высокий каблук это красиво, хорошо, правильно. Но вот для чего конкретно…

А здесь каблуков нет вообще. Мужчины изобретут их лет через двести. Для себя, естественно. Поэтому все здешние дамы — маленькие. В высоту. «Рост Эллочки-людоедки был комплиментом даже самому плюгавенькому мужчине». Психологически — комплиментарно, геометрически — не конгруэнтно.

Кудряшкова бабёнка вообще была босая. А когда Ивашка пинком по пяткам заставил её раздвинуть ляжки, то разность высот стала совершенно принципиальной. Ивашко ругался, дёргался, пристраивался. Но — не попадал. «Непопаданец». Об особенностях попаданства я тут недавно целую лекцию вообразил. А вот о «непопаданстве» как-то не задумывался. Как-то казалось очевидным. Как-то неактуально… И тут мой «верный» и первый слуга… наглядно актуализирует. Ну, если он и с этой задачей не справиться — точно выгоню. «Идиот полный» мне не нужен. Исключительно — «неполный».

Принципиальные вопросы надо решать принципиально. Ивашко отпустил, наконец, штаны, которые немедленно рухнули мешком ему на сапоги, подхватил даму под правую коленку, поднял и установил коленку на столе. Потом, продолжая непристойно ругаться, стукнул бабёнку по хребту кулаком, переменил руки, и воздвиг на стол вторую дамскую коленку. Фигура дамы из категории «пристольно-наклонённая» перешла в категорию «настольно-раскоряченная». Да, «идиот», но — «не полный». Найдено коренное, идеологически принципиально новое, позиционное решение.

Дама сразу же попыталась уползти. За что получила ещё разок по хребтине. В принципе, я её понимаю: при разведении ног под таким углом требуется определённая физическая подготовка. Ещё не цирковая или, там, акробатическая, но на уроки физкультуры в средней школе ходить надо. Хотя какая здесь, в этом среднем средневековье, средняя школа? Тем более — с уроками физкультуры.

Ивашка переместил опорную руку с основания шеи на поясницу, другой рукой приподнял бабе задок и, определившись, наконец, с геометрией, «дослал». Почему-то это движение всегда у меня ассоциировалось с досыланием патрона в ствол. Вот так идёт затвор у винтовки или АК. Только здесь нет обязательного запирающего доворота в конце. Ну и правильно — там же не порох, отдачи не будет. А то, когда ведёшь огонь из автомата, да с левого плеча, да из положения лёжа… Когда затвор постоянно мечется, лязгает перед лицом, когда повести ствол вправо означает поймать эту железяку себе в глазик… Нет, нам пулемёт в любви не к чему, СВД куда более уместна.

«Досыл» прошёл успешно. Дама — охнула, Ивашка — выразился. Она выгнулась, инстинктивно пытаясь отодвинуться. И тут же снова получила кулаком между лопаток. Тогда она улеглась щекой на наш неструганый стол, закрыла глаза и вполне безысходно «отдалась ритмическому покачиванию». Ритм Ивашко держал. Не так стабильно как Ринго Старр. Тот, говорят, стучал по своим барабанам два часа без перерыва и не разошёлся с метрономом в соседнем помещении даже на четверть такта. «Мужчине свойственно чувство ритма. Только не надо ему мешать» — говаривал Жванецкий. Ивашке это чувство свойственно не вполне, но для Верхней Угры — сойдёт. На флоте такая ритмика называют «килевая качка». В отличие от «бортовой», которая тоже является элементом некоторых форм сексуальных игр хомосапиенсов.

Кто-то из эмигрантских русских писателей упоминает российских аристократок, оказавшихся в Стамбуле после разгрома Врангеля, где они использовались в качестве «женщин без спроса». То есть, клиенты их согласия не спрашивали, наклоняя в удобную для себя позу в ближайшей подворотне или закоулке. Другой русский писатель из почвенников, приводит как-то восторженный рассказ исконно-посконного молодого православного крестьянина о поездке в город в богоспасаемой Российской империи: «Там бабы из фабричных — такие голодные. Ты ей хлеба горбушку дашь — так она под тобой её и сожрёт».

Поскольку, с одной стороны, Кудряшкова ничего в ходе происходившего процесса не жевала, а с другой — Ивашко явно её согласия не спрашивал, то передо мной был вариант из жизни российской аристократии. Что вполне возможно: если бы я тут не появился, то Кудряшок с женой понаделали бы, возможно, кучу детишек. Их отпрыски, может быть, стали бы российскими дворянами. И, изгнанные из страны волей трудового народа, вернулись бы, наверное, к исконно-посконному, к своим глубоко народным корням. Шелуха культуры, воспитания, цивилизации довольно легко слетает с большинства людей при изменении условий существования. Проще: когда кушать очень хочется.

Бабёнка ритмически охала, пыталась уползти, пыталась встать поудобнее. Если раньше для Ивашки было слишком низко, то теперь стало слишком высоко. Он уже и на цыпочки поднимается. Наконец, ему это надоело. Он ухватил бабу за ворот рубахи и одновременно нажал на крестец. От этого полузадушенной даме пришлось приподняться передней половиной тела и чуть опуститься задней. Ивашка убедился в совпадении взаимодействующих горизонтов, удовлетворённо крякнул и продолжил свой «проходческий» процесс. Уже не сопровождая его высоко-эмоциональными и резко негативно окрашенными выражениями и междометиями.

Всё — как обычно, всё как всегда — Ивашка получил от меня втык. Очень расстроился и обиделся. И тут же нашёл на ком можно сорвать свою обиду. Вот стоит на четвереньках на столе молодая женщина, в терминологии моих современников — юная девушка-школьница. Класс восьмой-девятый, наверное. В неудобной раскоряченной позе, с торчащей кверху голой задницей. С душащим, стянутым на шее, воротом. С отнюдь неласковой лапой озлобленного мужика на своём теле, мнущего ей то поясницу, то ягодицу. Терпит. Просто потому, что я одному из своих людей соизволил выразить своё неудовольствие. В острой, запоминающейся форме. В форме мордобоя лица, стоящего выше её в стайной иерархии. Вышестоящее лицо получило по лицу, и теперь передаёт полученное — нижестоящему. В удобной для себя форме, в подходящее место. Спускает, так сказать, по «вертикали власти».

Пожалуй, стремление туземцев к хоть чуть более высокому стайному статусу имеет основания. Действующих ограничений, сдерживающих, защищающих нижестоящих от самодурства вышестоящих — здесь практически нет. «Закон, что дышло — куда повернул, туда и вышло». Русская народная мудрость. А обычай — ещё «дышлее». То-то простой народ в Древнем Риме требовал записи законов. А то эти патриции так обычаи крутили… как дышло. Это, кстати, и тебе, Ванёк, зарубка на память — не надейся на защиту закона, обычаев, приличий… А уж на гуманизм и общечеловечность… «Выгрызать всё своё — зубами».

Шорох за спиной заставил меня обернуться. В темноте ночи, в неярком свете ещё только восходящей луны у стены сарая стоял «горнист». Чуть покачиваясь на нетвёрдых ногах, морщась от каждого своего движения, он безотрывно смотрел в освещённый дверной проём поварни. Там, как на сцене театра — происходило. Действо оказывало на «горниста» совершенно завораживающее влияние. Он не оторвал от этой подсвеченной рампы взгляда, даже когда я подошёл к нему.

– Ты чего встал? Иди, ложись.

– А? Я… Вот… слышу… А тут… Г-господине! Отдай мне её в жёны! Христом-богом прошу! В-верой-правдой служить буду! Ж-живот за тебя положу! Ничего не пожалею-ю-ю! Отдаи-и-и-и-й…

Офигеть! В подтверждение своих клятв «горнист» попытался встать передо мной на колени. Держась одной рукой за стенку сарая, он очень неуверенно стал опускаться, вскрикнул. Видимо, в том момент, когда свежие струпья на рубцах от плети начали рваться. Дёрнулся от острой боли и, взвизгнув, рухнул на бок. Но упрашивать меня не перестал.

– Господине! Дозволь жениться! Яви милость!

От боли ли, от волнения ли — он заплакал. Лежит крупный здоровый парень, свернувшись на земле калачиком. И у него слёзы ручьём текут. Я попытался поднять его, подхватить. От моего прикосновения он снова взвыл: спина плетью расписана — не прикоснуться. В тёмном дверном проёме сарая забелело чьё-то лицо.

– Чего стоишь? Помоги. Видишь — человеку плохо.

Я склонился над жалобно рыдающим «горнистом». И с некоторым опозданием вскинул голову: рядом со мной стоял Чимахай. И смотрел. Чуть выше моей головы. Твою маман! Я же уже так попадался! У меня же шашка в ножнах на спине! В прошлый раз Корька вот в такой позиции её и выдернул. И я чудом тогда жив остался. Снова — на те же грабли.

Куча всякого попаданско-ролевого народа лихо носит железяки на спине, некоторые даже и назад клинок в ножны вставить могут. И никто не говорит о том, что при наклоне или в положении «на коленях» — вероятный противник получает удобный доступ к рукояти твоего собственного оружия.

Я успел подавить первое желание — отскочить. Наоборот — не сдвинулся с места, глядя в глаза Чимахаю. Только подтянул левой рукой положенный на землю берёзовый дрючок. Вот теперь можно медленно встать.

– Я думал — он о брате своём печалью исходить будет. А он вот — жениться просится.

Чимахай будто проснулся. Сглотнул, перевёл взгляд на меня, потом на всхлипывающего горниста.

– Ага. И по брату плачет. И по любовнику своему. Они же 12 лет как муж с женой жили. Не знал? Знал, значит. А откуда? Вона как… А у нас почти все знали. Покрывали перед пророчицей. Ну и сами-то иной раз. Я-то? А у меня чего, яйца деревянные, что ли? Только он как вашу бабёнку увидел… Ну, он-то и раньше не великого ума был. А тут и вовсе — глаз не отводит. И ходит, а будто спит. И всё в её сторону голову разворачивает. Любовь, видать, случилася.

– Серьёзная, видать, любовь. Если он на ней жениться хочет. И бритой, и битой, и больной, и всеми пользованной. Слышь, парень, а чем она тебе так за душу взяла?

Всхлипывание прервалось. Кряхтя и охая при каждом движении, парень, с нашей помощью, поднялся на ноги. И глубоко задумался.

Я понимаю — вопрос дурацкий. Русская народная мудрость чётко определяет причину и следствие: «не по хорошу — мил, а по милу — хорош». И тут мудрость останавливается. Даже — народная. Доискиваться до первопричины в этом вопросе продолжают и в третьем тысячелетии.

Паркинсон, например, говорит о человеке, который ищет в жены стройную блондинку, протестантку, воспитанную в традициях Новой Англии, а обнаруживает себя женатым на пухленькой брюнетке из Нью-Мехико. «Возможно, подвергнув тщательному анализу обширную коллекцию фотографий женщин, вызвавших у вас сердечной интерес, удастся понять тот уникальный, ключевой признак, который и делает этих женщин привлекательными для вас. Это может быть какая-то особенность горбинки носа или изгиба губ. Вполне возможно, что это нечто, на ваш взгляд, совсем несущественное. Более того, вы даже не знаете об этом, пока не проанализируете ряд фотографий своих избранниц. Но ваше сердце реагирует именно на эту мелочь».

Однако «пламенный горнист» сумел дать чёткий ответ:

– Она — молоденькая. И — беленькая.

Ну, так это даже лучше, чем в конце двадцатого века! В ходе одного из всенародных молодёжных мероприятий на вопрос массовика-затейника:

– Чем вам нравиться ваша спутница?

последовал исчерпывающий ответ кавалера:

– Она — сивая.

Не в смысле: «кобыла», а в смысле: «блондинка».

Меня как-то цвет волос женщины всегда не сильно интересовал. В рамках естественного, конечно. А уж когда я узнал, что они ещё и волосы красить умеют… «Если у блондинки видны чёрные корни волос, значит — мозг ещё борется». Так что меня такие цветовые пристрастия несколько смешили. Тут я согласен с кирпичом на крыше: «Главное — чтобы человек был хороший». А вот проблемы «горниста» — понятны. Почти всю его сознательную жизнь единственной наблюдаемой особой женского пола была «пророчица». Я вспомнил её чёрную, похожую на змею, косу. Как она, медленно извиваясь, уходила в темноту омута… И по возрасту ведьма была старше парня. А тут он впервые увидел нечто более-менее нормальное.

– Господине! Сжалься! Жить без неё не могу! Отдай её мне! Я тебе самым верным слугой буду! Всё, что скажешь…

– Погоди. Куда ты молодую жену приведёшь? Изба нужна. Чем жену и детей кормить будешь? Нужна корова.

– Да я… да мы… Ты только дозволь — мы ж враз…

– Вот и договорились. Поставишь избу, подворье. Заработаешь на корову и прочую скотину — получишь бабу. Всё — иди спать.

Парень, радостно благодаря, кланяясь, и на каждом поклоне морщась и охая от ощущений в спине, отправился, держась за стенку сарая, к своему спальному месту. А мы с Чимахаем остались снаружи.

– Обманешь дурака, боярич.

– С чего ты взял? Поставите подворье. Себе. Каждому. Потом ещё по одному — заработаете на корову. Потом ещё по одному — на кобылу. А баб я вам найду. И будет вам как богоизбранному народу: «Плодитесь и размножайтесь». Вам — в удовольствие, мне — в прибыль.

В «Острове Сахалине» А.П.Чехов приводит прошения ссыльнопоселенцев в местную тюремную администрацию с фразами типа: «А ещё прошу прислать бабу и корову для обзаведения хозяйством». Есть, конечно, куча народа, которые говорят, что Россия держится на триединстве «самодержавие-православие-народность». А по мне — триединство в основе России есть, но несколько другое: «изба-корова-баба». В широком смысле слов «изба» и «корова». И во вполне узком насчёт «баба». Поскольку почковаться мы так и не научились. А так-то… тут у меня взгляд философский: «Без женщин плохо и с женщинами плохо. Но, с другой стороны, с женщинами хорошо и без них тоже хорошо».

Вот, вроде бы, простые вещи. И несмышлёному дитяти внятные. Но, когда стал я так в землях своих устраивать, то многие люди на Руси по-всякому хулить меня начали. Будто сия троица — новизна какая-нибудь. Как Святая Троица — для поганых. Не господское-де дело. О высоком думати надобно. О боге. О Руси Святой. Только бог в своём домушке и сам справится, а ты мужику помоги. Одну-то избу мужик и сам смастырит. А когда сотню изб надо? Тогда надобно и церкви ставить, и города городить, и дороги торить. Всё сиё обустраивать да защищать. А вот это-то обустройство да защита и есть Русь. Вот и говорю вам: как бы вы себе дела славные не искали, какие бы подвиги громкие не придумывали — у себя спросите: а прибудет ли от сего «подвига» на Руси «изб», да «коров», да «баб»? Или, может, те, что есть — лучше станут? Коли «нет», то и не тратьте время своё да чужое по-попусту.

Интересно, а ведь, кажется, я нашёл ещё одно решение. Я же мучился, что не могу стать нормальным лидером, потому, что не могу объяснить людям свою главную цель — «смерть курной избе». Снижаем уровень абстракции, смотрим подцель. Например: построить боярскую вотчину. Это им понятно, но не сильно их греет. Однако, в рамках такого целеуказания у нормального туземца можно сформировать его собственную, понятную и приятную для него цель. Причину следования за мной, основание для подчинения. Вот это самое триединство. «И люди к тебе потянутся». Проверяем:

– Слышь, Чимахай. А тебе это как? Поработаешь на меня, получаешь избу-корову-бабу. Ещё чего для жизни надо. Мне от этого польза — я вотчинку подымаю, мне крестьяне нужны. Бить-резать-мордовать — только себе в убыток. Будешь крестьянствовать. Вроде — и тебе славно. Что скажешь?

– Обманешь.

– Ты себе-то не ври. Я обмануть не могу — на мне дар богородицы. Меня от всякой лжи наизнанку выворачивает. А более всего слышна ложь, которая не в ухо летит, а которая с языка скользит. Мне соврать — день у поганого ведра на карачках простоять.

– Всё равно. Постоишь, проблюёшся и обманешь.

– Та-ак. Слушай, а ты сам чего испугался? Не хочешь — не говори. Мне не говори — себе объясни. Тебя аж корёжит всего. Что «нет», когда я по глазам вижу. Чего тебе не так?

– Я… ммм… эта… Да ну, мать твою! Что пристал как репей! Всё в душу лезешь! Ну на: не хочу крестьянствовать! Вот! Ни холопом, ни вольным смердом. Не хочу землю пахать! Съел?!

Во дела. Опять облом. Сейчас и этот в истерику впадёт. Топоров у него в руках вроде не видать. Но всё равно — а не многовато ли на сегодняшнюю ночь мужских истерик? «Муж горниста» заистерил — на шашку мою налетел. Ивашка от моего выговора до сих пор бабёнку на столе трахает. А я ж к нему чисто литературно.

Вот был случай — пришлось как-то сидеть в приёмной, в те поры — ещё товарища, Черномырдина. Ещё в Тюмени. И слушать как будущий премьер и кладезь выражений новой России выговаривал одному из своих подчинённых. По часам засекал: 25 минут выговора и за всё это время только два литературных слова: «в» и «на». То-то ему потом, когда по телевизору уже стали показывать, приходилось на каждом слове останавливаться и внутренний переводчик запускать. С языка газовиков и нефтяников на язык Пушкина и Толстого.

А тут и без «слов от Черномырдина» — сплошная «килевая качка» нижестоящего. Или правильнее — подлежащего?

Третьим истериком за сегодня был «горнист», которому, как оказалось, ну просто горит жениться на бабёнке общего пользования. Поскольку она — одна-единственная в жизни виденная «беленькая и молоденькая». Бывает. Но почему обязательно с плачем и слезами?

Теперь вот ещё один: дышит — будто марафон сбегал. Ну, он где-то прав. Отказаться от крестьянского труда в «Святой Руси» — всё равно, что на общем собрании работников городской управы сообщить, что будешь голосовать против Путина. Не поймут-с. И очень обидятся. «Все — туда, а ты — обратно? Мы тут, все как один, в этом во всём, а ты хочешь чистеньким?».

И церковь, и власти, и община дружно внушают: крестьянский труд — почётен. Он — основа жизни, основа «Святой Руси». Что есть истина. Как всегда, из истины делается вполне ложный вывод. Вывод такой: «все — в борозду».

" — Все — в сад!

– Вы там будете петь?

– Нет, это вы там будете слушать!»

Слушать как пахарь «орёт пашеньку»? «Ор» — будет. А вот «дело делать» у «всех» — не получится. Крестьянский труд, как и всякое профессиональное занятие, требует навыков, специальных знаний, специфического склада ума. Просто соответствующих физических кондиций. Не у всех получается.

Один из советских крестьянских писателей, вспоминая своё босоногое детство, пишет о приятеле-сверстнике. Когда тому надоедало водить коня по пашне он, тайком от отца, развязывал упряжь. И земледелец, бросив пахоту, отправлялся искать кого-нибудь из соседей, которые смогли бы заново запрячь коня. Поскольку сам — не умел.

Ещё раз: крестьянин не умеет запрячь коня в плуг. Это уровень профессиональных навыков данного конкретного российского крестьянина. Ну и много он наработает?

Мне, к примеру, что с плугом по полю ходить, что тряпки от кутюрье показывать… Не, с кутюрье проще. Не костюмчик, так хоть кукиш покажу правильно. А землю мучить по своей неумелости… Мне жалко.

– Ты чего завёлся? Я тоже… крестьянствовать не собираюсь.

– Ты?! Да не об тебе речь! Ты, боярыч, кочка на ровном месте! А меня знаешь, как батя ругал? Я неделями сесть не мог. Он-то как закричит: «Мы — пахари! С дедов-прадедов! Один ты — подкидыш!». И — чем ни попадя. Ухо чуть не оторвал напрочь… Я тогда богу молился, чтоб он нас от этих всех нив… Хорошо, пророчица пришла и весь увела в лес. Пахота кончилась. И батя с мамкой… — тоже. Вроде, и сбылись мои молитвы, а оно вишь как обернулось. Будто я в смерти родителей и сестёр с братьями виноват. Молитвами своими. А теперь ты. Снова — давай пахать. И вона — двое уже мёртвые лежат. И кому теперь молится? Какой молитвой?

– Молитва простая. Слушай внимательно: Господь всемогущий, Пресвятая Богородица дайте мне сил, чтоб всегда я был честен с вами, с людьми и с собою, и не оставьте, сохраните, вразумите и научите.

– Ты, эта… постой-ка. Повтори-ка. Чего там по порядку?

– Чимахай, ты бога за дурня держишь? Ему твоих слов не надо. Он же — всемогущий и всеведущий. Слова — тебе надобны. Чтобы твои собственные мысли и чувство в порядок привести. Вот как чувствуешь «правильно», так и говори. И ещё. Если ты крестьянствовать не хочешь, так что за забота? Мне в вотчине разные люди нужны. Плотники, к примеру, — ну просто край. Ты кем хочешь быть?

– Дык… Эта… Не, ну плотницкое дело — само собой. Это-то — да. А вот кем я хочу быть? Кем — хочу? А я знаю? Никогда никто не спрашивал. Кем я хочу… Да отстань ты от меня! То молитвами голову морочишь, то вот пристал…

– Ты не ори. Ты книжной премудрости разумеешь? Ну что вылупился — я не шучу. Книги читать можешь? Сам написать чего, или там посчитать — сколько брёвен и каких на избу надо? Да не обижайся ты. Я по делу спрашиваю, а не зубоскальства ради. У меня тут всерьёз грамотных — один Николай. К зиме открою в вотчине училище — мне дел много надо сделать, а для этого грамотные мастера нужны. Грамоте и счёту учиться пойдёшь?

Мужик смотрел на меня как на выходца с того света. Или как на полудурка. Странно: «полудурок» — это же только половина от «дурака», а звучит обиднее. Наверное, так же смотрели славные Елизаветинские и Екатерининские офицеры на полковника Александра Васильевича Суворова. Когда он в своём полку открыл школу для солдат.

– Обманешь…

– Так. Мы с тобой уже по третьему кругу пошли. Мне тебя обманывать есть только один резон — если ты мне не слуга, не помощник, а так… дерьмо стоячее. Ты — дерьмо?

– Я? А… Не…

– Ну вот и ответил. По первопутку пойдёшь учиться. Точка.

 

– Глава 98

Ответа не последовало. Мужик, до того внимательно смотревший мне в лицо, уставился куда-то над моей головой. И как-то замер. Я обернулся. В воротах заимки стоял князь-волк. Здрасьте. Как-то он быстро сегодня. Совесть моя хвостатая. Но деваться некуда: «муж горниста» от моей руки помер.

– Чимахай, иди-ка ты спать. Это не к тебе пришли. Видеть тебе этого не надо. Спать пошёл!

Пришлось рявкнуть. Мужик заворожено кивнул, кажется, так и не поняв моих слов. Осторожно, держась за стенку, шагнул в проём сарая. И, как «горнист» не сводил взгляда с того места, где, хоть бы и невидимая за стеной, находилась наша баба, так и Чимахай, не сводя глаз с места, где стоял волк, пошёл к своей лежанке.

А я выдохнул и начал стаскивать с себя одежду. Как-то я устал. То крышу придумывал, то сено косил. Одного мужика убил, другого побил, четверых взрослых истериков успокоил. Ванька-попадун общеуспокаивающего действия. Вроде брома. Хорошо, что сегодня только нервные попадались. А то пришлось бы, к примеру, ещё и слабительным поработать. Пропотел я сегодня и притомился. Вот пускай ночной ветерок и остудит. И горячее тело, и горячечную голову.

Я скинул с себя всё. Даже бандану и сапоги. Только дрючок в руки взял. И пошёл с палочкой на волка. Ну не съест же он меня? А если и съест… Может, оно к лучшему будет? Раскусит бредовую головёнку и… «Мёртвые сраму не имут». Я подошёл к своей «анимированной совести» шага на два. Сел перед волком на корточки и стал смотреть ему в глаза.

Никогда не смотрите в глаза незнакомому зверю — прямой, не моргающий, не скользящий взгляд — признак опасности, угрозы. Предвестник нападения. Только он за мной уже столько времени ходит. Может, мы уже — «знакомые звери»?

Здоровый волчара. Ну и что? Кавказские овчарки чуть меньше. А они меня всегда все любили. Я не знаю почему. С большими собаками у меня проблем не было. Нет, вру — не вообще с большими, именно с овчарками не было. Этим собакам приходится работать в отрыве от человека, выполнять не простенькие команды типа «сидеть» или «фас», а сложные, многошаговые: «отгони отару на верхнее пастбище». Думать им приходиться. И за себя, и за человека, и за стадо. Выживают не только самые сильные, но и самые умные.

Они умные — и я не дурак. Так чего ж двум умным ссориться? Вот у меня и нет проблем с овчарками. Ни с восточно-европейскими, и ни с немецкими, ни с колли. Кавказцы просто приходили и старались лечь на ноги. Здоровенные псины, кудлатые как овцы, из группы в тридцать-сорок особей хомосапиенсов всегда выбирали меня. И старались привалиться к боку. Так было в горных осетинских аулах. Потом я столкнулся с кавказцами в Центральной России. Не с «лицами кавказской национальности», а с мордами. Именно, что столкнулся — когда такая махина вылетает из калитки и кидается на грудь — «фу!» кричат все. Всей улицей. Даже наряд патрульно-постовой службы, случайно проезжавший мимо. А чего кричать? Ведь по собаке же видно — когда она идёт в бой, а когда — знакомиться с приятным человеком. Я потом с этим псом проводил времени не меньше, чем с его хозяйкой. Но — до первой рюмки. Нормальный пёс спиртного не любит. Когда видел, как подвыпившие гости лезут к собаке или кошке с сюсюканьем — всегда жалко становилось. И глупых хомосапиенсов, которые не чувствуют как они воняют, и бедное животное, которое вынуждено это всё терпеть.

И ещё проверенное правило — не опускайте ладонь сверху на голову малознакомого зверя. Никогда. Собака воспринимает это как угрозу, как попытку подавления. Как право господина, сильного, старшего. Так можно успокаивать маленьких щенков. Положи и прижми, пока не успокоится. Потом они вырастут и будут и дальше такое хозяину позволять. Но от чужого… Для матёрого кобеля — это смертельное оскорбление. Я один раз так ошибся и чудом остался цел. Когда матёрый кобелина чёрной овчарки летит на тебя во весь мах, когда хозяин его бежит сзади, дико матерясь и явно не поспевая, а у тебя в руках только тоненькая цепочка — поводок от моей колли, которую только что отпустил побегать… И песок из-под лап чёрной оскаленной смерти, несущейся на врага во весь опор, вылетает горстями выше человеческого роста… Меня тогда спасла моя «шотландка». Выскочила неизвестно откуда, ударила кобеля грудью в плечо, так что тот четыре раза перевернулся через голову в туче песка. И стоит. Аристократка рыжая. Кобель никогда сучку рвать не будет. Только скулит — хорошо приложился. А эта… Хоть бы голову повернула. Хоть на собаку, хоть на людей. Дождалась, пока хозяин кобеля на поводок возьмёт, и побежала по своим собачьим делам дальше — запахи собирать. Хорошо, что я ничем новым не мог привлечь её внимание. А то… стыдновато было бы.

Я этого своего волка молоком не выкармливал, лужи за ним не подтирал — общаемся «по-взрослому» — протянул волку правую ладонь под нос. Он понюхал и зарычал. Негромко, но я же вижу, как у него шерсть дыбом на загривке встаёт. А и правда — я же правой рукой шашечку свою держал. Там, наверняка, кровь и на рукоятку попала. Отложил дрючок и протянул левую. Волк понюхал, успокоился. И пошёл по кругу — почти не отрывая носа от моей кожи. Обошёл кругом.

Сюр в третьем поколении: ночь, луна выглянула, пустой двор. На корточках сидит тощий, абсолютно голый, абсолютно лысый подросток с вытянутыми вперёд руками. А вокруг ходит здоровенный волчара, чуть не касаясь носом, и пофыркивает сверху. Он же просто выше меня ростом в такой позиции! «Зверь воздвигнувшийся».

Черчиль как-то сказал: «Я люблю свиней. Собаки смотрят на нас снизу вверх. Кошки смотрят на нас сверху вниз. Свиньи смотрят на нас как на равных». Ну, это зависит от нас самих. Кому-то и свинья — ровня. А я просто люблю смотреть в глаза. И людям, и зверям, и детям. Так многое лучше видно.

Но тут волк смотрел на меня сверху вниз. Тоже впечатляет. Основная часть наблюдаемой панорамы — здоровенные, очень белые зубы. И непрерывно двигающийся за ними — красный мокрый язык. А выше — ноздри. Которые тоже постоянно двигаются, то расширяются, то сужаются. Когда добрался до подмышки, куда Велесов медведь башку всовывал, снова зарычал. Я же мылся с тех пор! Много раз! Честное пионерское! Естественно, волк не пропустил паховую область. Для зверей это вообще — все виды паспортов. От общегражданского до паспорта здоровья. Плюс лог доступа. Уж не знаю с чего, но он начал смеяться. Фыркает, зараза, так выразительно. И зубы свои белые скалит. Это он про Беспуту, что ли? Или про предшествующие мои похождения?

Очень странное… И очень сильное ощущение — его дыхание. Обычно у диких зверей-хищников изо рта пахнет неприятно. Зубы-то им чистить нечем. А здесь мощный очень горячий поток воздуха. Не индустриально-нейтральный, а живой. С мясным запахом, и что-то пряное. Но без падали. Когда такая воздуходуйка проходится по плечам, по позвоночнику… выдыхая толчком жаркий воздух в каждый отдельный позвонок, горячей волной… был бы женщиной — от одного этого тут же кончил. И ни одного прикосновения. Ни языком, ни носом. Я уж про когти и клыки… Только один раз, почти в конце, вдруг провёл языком по моей плеши. Мокрое, шершавое, очень горячее. Из-за спины. Внезапно, быстро… Из двух вариантов — немедленно умереть или обделаться — я выбрал третий — ничего не сообразил. И не сделал. Только воздуху заглотнул аж до прямой кишки.

А этот… «люпус» закончил свой обход вокруг меня, встал напротив, нос к носу, и уставился в глаза. «Кто кого переглядит». Я в детстве, обычно, проигрывал. Но тут волк уступил. Наверное, решил перестать глупостью маяться. И опустил голову мне между ступней. Не лёг, а именно чуть подогнул передние лапы и коснулся носом земли возле моих пальцев ног. Постоял так… Ну, буквально, три секунды. Поднялся, фыркнул мне в лицо, и, с разворота, быстро в ворота. Будто позвал его кто. И — всё. Пустое место передо мною. А я сижу, меня трясёт, встать не могу — коленки дрожат, ноги свело… И вообще… Что это было? Ё-моё и три нуля в придачу.

– М-ма-матерь божья! П-пресвятая Богородица, сохрани! И… ну… вразуми.

При первых звуках человеческого голоса я как-то встрепенулся. Вспомнил, что «цирк уехал, а клоуны остались», по крайней мере — главный. В моём лице. Чуть не с воем от боли в затёкших ногах поднялся.

– Охренеть! И… эта… во! — уелбантуриться!

Мда, Ванюша, засоряешь ты великий и могучий. «Не всякая птица дошпындыхает до середины Днепра. А если и дошпындыхает, то гикнется и копыта отбросит». Этого ты здесь ещё не спрогрессировал, но остальное народ жадно впитывает. Всё из тебя проистекающее. Фильтруй базар, Ванька, а то стыдно будет перед потомками. Хотя предки и сами хорошо склонения склоняют: возвратную форму этого глагола я здесь на людях не применял.

У дверного проёма поварни стоял Ивашко. Видимо, он, исполнив и успешно завершив свой процесс «килевой качки», изжил, таким образом, собственную обиду, и вышел остыть на воздухе. По использованным им выражениям можно оценить продолжительность нашего совместного пребывания. Да, много чего он от меня услышал. Я бы даже сказал — набрался.

Сбоку, у сарая, наблюдался Чимахай. Ведь я же его спать послал! Видать, мужик снова не поверил и пошёл посмотреть. «Вот я его счас на лжи подловлю!». Ну что — словил картинку моего персонального сюрреализма?

Мою молитву он запомнил только частично. Но ключевое слово «вразуми» — не пропустил. Интересный мужик. Работать, и ещё раз — работать.

Пока я влезал в свою сброшенную одежонку, мужики подошли ближе.

– Я ж те говорил! А ты всё одно: «врёшь» да «врёшь». Ну, сам посмотрел? Князь-волк к господину приходит и они разговаривают. Видел?

– Ивашко, оставь Чимахая в покое. Он и мне три раза повторил: «обманешь». Парню с детства не повезло. В плохой компании вырос. А ты, Чимахай, Богородицу не забывай о «научении» просить. А то если только о «вразумлении»… Вразумлять и через задницу можно. Понял?

– Ага. Эта… Ну… А мне можно? Ну, с князь-волком поговорить?

Та-ак. Вот теперь самое время и мне самому повторить Ивашкину реплику. Таких просьб у меня ещё не было. Смелый парень. Не только зверья не боится, но и колдовства. Или он для того и проситься, чтобы страх перед нечистью типа «цапли» в себе выжечь? Да, с таким надо работать. Здесь это редкость.

– Посмотрим по твоему поведению. Может, и поговоришь. Если ему интересно будет. И мне. Ясно?

Больше князь-волк ко мне не приходил. Сперва это его отсутствие вельми тревожно было: ждал я, что на место неприятности сей, хоть бы и пугающей, но знакомой уже, мир этот иной страх на меня нашлёт. После, вроде бы, и радость была: не ходит лютый зверь за мною, не считает убиенных, не заглядывает в глаза, словно смерть собственная. Потом даже и грустно как-то стало — будто привык к чудищу этому.

Да только судьба — штука смешная. И единожды связанное — развязать человеку не можно. «Если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе». Так и я: перестал князь-волк ко мне приходить — так я сам к ним пошёл. И не думал, и не искал, а вот так дело повернулось, что нашёл. Живут они ныне в доме моём. Службы мне служат, меня да Русь прославляют. В походы со мной ходили, ворогов изводили. Но о том — после.

Чимахай отправился спать, я уже тоже представил себе, как лягу, вытянусь, косточки расправлю, но тут из-за спины Ивашки, из дверного проёма поварни появилась, поправляя платочек на обритой «под ноль» голове, Кудряшкова баба. Увидев меня, она сложила руки ладошками вместе, будто собралась молиться, и стала кланяться, как болванчик китайский, издавая невнятные скулящие звуки.

– Это она чего?

– Она-то? А хрен её знает. Опа! Забыл совсем! Слышь, боярич, вирник-то, того, помирает. Она-то прибежала про это сказать. А тут, значится я… Ну, расстроенный такой. А она мимо бежит. Вот. Ты куда?

– Ивашко, буди Ноготка и Сухана. Седлай коней. Нет, не седлай. И — не запрягай. Емец-жеребец! Как же это называется? Короче, как вирника сюда привезли — носилки между конями.

Я заскочил в полутёмный сарай. Хотя почему «полутёмный»? Луна уже высоко, крыш у нас нет. Вирник виден ясно. Ещё дышит. Плохо дышит. Прерывисто. И пот по лицу.

– Вон пошла! (Это бабе, что за мной следом заскочила)

– Как он? (Это Кудряшку. Он под стенкой лежит, лица не видно, но глаза поблёскивают.)

– Так известно как — помирает. Ты, боярич, лучше вели дать мне…

– Велю. Топором по загривку. Он сказал чего? За что мне дозволять тебе ещё воздух здешний портить?

– А…. Да. Только с заката — хрипит бессмысленно. А прежде он много чего…

– Тогда — заткнись. Носом — к стенке. И — спать. Ты ни меня или ещё кого — здесь не видал — спишь крепко. Потому и проживёшь дольше. Может быть.

С Макухи было снято всё, кроме нижних портов и нательной рубахи. Оставались только украшения. Любят здесь «мужи вятшие» на себя цацки навешивать. Типа наших гоблинов. Цепи, «гайки», кресты… Дольше всего не слезало обручальное кольцо. Я уж собрался отрезать палец, как снимал перстни с убитого Храбрита. Но подошедший Ноготок поплевал на колечко, на опухший сустав пальчика у болезного и, как-то хитро проворачивая колечко, сдёрнул его. Профессиональный палач умеет также профессионально обдирать покойников. Ну, или близких к ним по состоянию здоровья.

А что делать? Жалования же всегда не хватает. А общемировая традиция проста: всё снятое с казнённого или умершего в застенке — доход палача и подручных. В Бабьем Яре после освобождения Киева Советской Армией местные мальчишки разбивали спёкшиеся комки человеческих черепов и выковыривали золотые зубы невинно убиенных — местных жителей и военнопленных, расстрелянных в этом месте фашистами. В средневековье такого быть не может. И не только потому, что нет золотых зубов — просто после работы палача ценного ничего не остаётся.

Раздувшуюся тушу пока ещё живого вирника притянули покрепче ремнями к широкой доске, на которой он лежал, просунули снизу под ремни пару жердей и на таких импровизированных носилках вынесли на двор. Ивашка и Николай уже держали готовых коней. Попытки обсудить разные варианты расположения упряжи при перевозке носилок были мною пресечены сразу.

По «Слову о полку» помню, что какой-то князь Святополк «прилелеял отца своего между угорскими иноходцами ко святой Софии к Киеву». А Радзивиловская летопись под 1176 годом даёт: «И прииде же ко Мстиславу весть от Ярополка: Михалко есть немощен, несут его на носилех…». Там и картинка есть: одна лошадь идёт впереди, другая сзади, а носилки посередине. Причём ноги и первой, и второй лошади двигаются попеременно: левые — правые. То есть, кони эти — пресловутые «иноходцы». «Иные», но на Руси — не «чужие». «Иноходцы» — они везде «инородцы». Но — желанные. Паспортов или регистрационных номеров у лошадей на картинке не видать, так что, может быть, и «угорьские».

Вирник — не князь, иноходцев у меня нет. А вот то, что коней надо цугом ставить — пришлось вспоминать да соображать. В принципе — понятно: дороги на Руси — не от Цинь-ши-Хуан-ди. Первый император первой китайской империи, помимо мелочей типа объединения семи царств и постройки Великой Китайской стены, сделал по всей стране трёхполосные магистрали и стандартизировал длину осей всех повозок в империи. Средняя полоса, как и у нас — для проезда императора и его прислуги. А на «Святой Руси»… А в моей России? Не надо о больном, не будем о дорогах. Так что — гуськом. Или, в данном конкретном — цугом.

Нормальных вьючных седел, типа тех, которыми обеспечиваются бригады МВД Северного Кавказа, с дополнительными передней и задней шлейками, с увеличенным потником и его крышей, с приспособлениями для крепления вьюков — у меня нет. Ну и не надо. Это же не полноценный марш-бросок по пересечённой местности. Лишь бы кони не поранились, да Макуха раньше времени не свалился.

– Ивашко — старший. Остаёшься с Николаем и остальными. Ноготок — бери повод и за мной. Сухан — взять еловину. Пошли.

Без меня — нельзя. Я место знаю. «Источник с мёртвой водой». Чтобы Макуху кантовать нужно два здоровых мужика. Раз я иду, то и Сухан. Он от меня — только по явной команде. Ноготок… Он, конечно, молчун. Но личному палачу насчёт собственного языка особенно крепким надо быть. Когда якобинский террор в Лионе закончился отзывом комиссаров в Париж, последнее, что выплюнула лионская гильотина, были головы штатного тамошнего палача и его помощника. Да и вообще, «зачистка чистильщиков» — типовая процедура во многих общественно-политических процессах. Но не хотелось бы с этим торопиться. Без обоснованной необходимости. Вот и проверим прочность индивидуальных фильтров моего «профоса» по исходящим семантическим потокам.

Я повёл наш маленький караван в обход, вдоль опушки здешней луговой тарелки. Пару раз пришлось спускаться ниже — крутое место попалось. Вьючная лошадь нормально несёт груз до трети своего веса. Для сравнения: мул — половину, ишак — две трети. Но это по ровной местности и без всяких отягчающих. Типа перекосов груза, нарушения оптимального режима движения с двумя шестичасовыми перерывами в сутки, и прочее. А лезть на крутой склон…. Спустились пониже, до места поглаже.

Сухан идёт сзади, головой по моей команде крутит — слушает. Мне здесь только случайных свидетелей не хватает. Всё-таки, надо было Ивашку брать. С его «ночным зрением». А я-то в ночи-то кратчайший поворот попросту проскочил. Вообще-то — не темно. Луна. Но местность выглядит как-то… сильно незнакомо. Только когда дошли до поворота к тому месту, где тропка на «птичник» была — узнал пейзаж. И дорогу. И мы — по ней. К знакомому месту. К «источнику мёртвой воды». Что может быть мертвее глубокого мёртвого омута с плавающей в нём мёртвой ведьмой?

Когда коней подвели к полосе камыша вокруг омута и остановили, Макуха очнулся. Начал глазами крутить, пытался сказать чего-то. Но горло пересохло — только хрипит. Сбегал, набрал в шапку воды, дал напиться болезному.

Есть такая известная пьеса. Так и называется: «Стакан воды». Одна королева попросила стакан воды, и четыре великих европейских державы тут же сменили ориентацию. В военно-политическом смысле этого слова. «Утрехтнулись». От выражения: «Утрехтский мирный договор». А наши — спокойно продолжили с Северной войной. Поскольку австрийцы вспомнили, что у них есть и восточные границы. Соответственно, Османский султан Ахмет Третий любезно выслушивал пламенные призывы отсиживающегося в Стамбуле после Полтавы Карла Двенадцатого, но войны с Россией не начинал.

Зря я это сделал. Насчёт «стакана воды». Вирник отхлебнул и заговорил:

– Где я? А?

– На пороге, вирник. На последнем пороге.

– Как это? А дальше чего?

– Как сказал в аналогичной ситуации один мой знакомый принц датский: «Дальше — тишина».

– Погоди. Постой! Не хочу!!!

– Бывает время собирать камни, бывает — выбрасывать. Для тебя пришло вот такое.

– Стой! Попа мне! Исповедаться хочу!

«Королева Британии тяжко больна, Дни и ночи её сочтены. И позвать исповедников просит она Из родной, из французской страны. Но пока из Парижа попов привезёшь, Королеве настанет конец… И король посылает двенадцать вельмож Лорда-маршала звать во дворец».

Не наш случай. И Макуха — не королева, и я — не венценосный и рогоносный супруг. Хотя… если б сообразил, что предсмертная исповедь для местных — как паспорт в шестнадцать лет — всем и каждому, можно было бы подготовиться. Сыграть бы чего-нибудь по этой балладе. Глядишь, и узнал бы кучу полезного. Типа:

«Я неверной женою была королю. Это первый и тягостный грех. Десять лет я любила и нынче люблю Лорда-маршала больше, чем всех!».

Интересно, кого Ельнинский вирник Степан Макуха назвал бы в качестве «лорда-маршала»? С подробным описанием «плодов любви»:

«Родила я в замужестве двух сыновей, Старший сын и хорош, и пригож, Ни лицом, ни умом, ни отвагой своей На урода отца не похож»

Стоп. А не дурак ли я? Моё поколение как-то представляет себе исповедь по католическому варианту. По книгам, фильмам. В основном — в связи со всякими страшными тайнами и кошмарами. А православная исповедь нам мало знакома. Ну, отец Фёдор из «Двенадцати стульев». Воспользовался инсайдовской информацией и погорел.

«На четвёртый день его показывали уже снизу экскурсантам.

– Направо — замок Тамары, — говорили опытные проводники, — а налево живой человек стоит, а чем живёт и как туда попал, тоже неизвестно.

– И дикий же народ! — удивлялись экскурсанты. — Дети гор!»

Один из аргументов при введении Святой Инквизиции на Западе состоял в огромном количестве малолетних монашков, старательно исповедующих дам бальзаковского возраста. Сверстниц они тоже не забывали. Не отягчённые жизненным опытом, но весьма озабоченные сексуально, юноши в сутанах превратили таинство исповеди в сплошное безобразие. Поэтому на Западе достаточно жёстко установилось правило: исповедование без рукоположения — страшный грех и преступление. Это помогло, но только частично: один из бургундских епископов уже в конце Столетней войны хвастался, что увеличил население подведомственной территории более чем на сто двадцать детей. Незаконнорождённых, естественно. Он же епископ католический! Обет безбрачия и всё такое… Новорождённые бургунды и бургундки делались, большей частью, в ходе покаяния грешниц.

Очень удобно: и согрешила, и тут же, «не отходя от кассы», покаялась. «И сонмы ангелов небесных возликуют, глядя на раскаявшуюся душу». Что ж не совместить приятное для себя — с приятным для ангелов? «Ибо один раскаявшийся грешник любезнее Господу, чем десять праведников». Провести десятикратную девальвацию всех этих святош, всех этих наглых соседок-задавак… да ещё в глазах самого Господа… Это покруче дефолта 98 года.

На Руси всевозможное местное духовенство тоже вело себя… среднестатистически: устраивало из монастырей смесь публичного дома с кабаком. Тоже «гомосечило», «лесбиянило», и «тешило ретивое» с последующим «ликованием ангелов». Но на «Святой Руси» есть принципиальная особенность.

Сколько раз я в это упираюсь по разным поводам: трехполка — только с конца 15 века! Вроде бы, ну какая разница — сеют мужики озимую рожь или нет? Особенно для героя-попаданца. Отягчённого нуждой по спасению милого отчества от каких-нибудь происков гегемонистов-глобалистов начала третьего тысячелетия? А разница принципиальная — отдача от отсутствия севооборота — проявляется по всему полю человеческой деятельности в данной популяции.

Одно из первых и очевидных следствий — низкая плотность населения. Звучит как-то… не сильно «драматически». Зато выглядит и «драматически» и, даже, «трагически». Строя дом для своей семьи человек знает: его дети и внуки жить в этом доме не будут. Отнеся умерших родителей на кладбище, человек уверен: ни ему, ни его детям — рядом не лежать.

Кочующие землепашцы. Сегодня они здесь — завтра за сотню вёрст. Ни отчего дома, ни отчих могил. 97 % русских людей — всё сельское население — люди без отечества. «Малая родина» — брошенное место, зарастающее лесом.

Без родины и без церкви — только храм поставили, а уже уходить пора. А христиане — не евреи, чтобы своего бога за собой в ящике таскать. Церкви в сельской местности столь редки, что даже и в 18 веке для поселения с храмом используется специальный термин — село. Прочие поселения называются иначе: весь, селище, деревня…

И вторая беда русского православия этого времени: привязка к Константинопольскому патриархату. Славян: болгар, сербов, моравов — патриарх на Русь старается не пускать. А для южан, что греков, что арабов, — вся Русь — как Колыма.

«Будь проклята ты, Колыма, Что названа Чёрной Планетой. Сойдёшь поневоле с ума — Оттуда возврата уж нету».

Ссылка в места «дикие и незнаемые». Точная формулировка аналога смертной казни для мирного времени из Чингизовой Ясы. И «возврата нету» — правда. Случаи возвращения греков на родину после исполнения служения на Руси — единичны. Как был отозван в Константинополь в 1145 году митрополит Киевский Михаил, запретив, на прощание, кому-либо из русских епископов проводить службы.

Фактически митрополитом был объявлен общенациональный интердикт. Едва ли не самое мощное ОМП Римского первосвященника. Только у нас тут не Англия, где Иоанну Безземельному, после соответствующей буллы из Рима, пришлось признать себя вассалом Папы. И не Германия. Немецкого императора Генриха Четвёртого можно заставить пойти в Каноссу, можно три дня продержать у ворот крепости, в рубище, босого, на коленях, на мёрзлых камнях в январе 1077 года.

А вот у Изи Волынского за спиной наш исконно-посконный фольк.

Пришёл Изя в Киев, сказал, как на Руси говорят — с выражением: «а пошли вы все». И ручкой так выразительно… И поставил своего митрополита Киевского — Климента Смолятича. При живом митрополите Михаиле.

И Михаил — помер. Один из главных провокаторов «первого русского раскола» умер через год после возвращения к Патриаршему престолу. 15 лет службы митрополитом на Руси — и уже даже Константинополь не помогает.

При таком отношении к месту будущей службы — контингент служителей подбирается соответственный. Спустя двести лет после крещения княгини Ольги на смену истинно верующим, фанатичным проповедникам-миссионерам, горящим стремлением «нести благую весть» диким туземцам, пришли «неудачники».

В Византии тысячу лет идёт война. Война двух философских школ — Александрийской и Антиохийской. Не суть важно о чём они сегодня спорят — завтра найдут другой повод. Ни взятие арабами Александрии, ни захват сельджуками Антиохии — прекратить эту войну не могут. То, что в обоих городах свои патриархи — неважно. Только падение Константинополя — главной цели богословской войны, остановит эту эпопею. И дело не только в назначении на богатые кафедры, в возможности влиять на имперскую политику, на власть. Дело — «в праве на истину». На себя, как на истину в последней инстанции. Говорить истину, быть истиной… и чтоб всех, хоть на волос сомневающихся в правоте моей и божьей…

Сложнейшие многоходовые интриги: от представления ко двору малолетней родственницы с последующим подкладыванием её под престарелого императора, до тайной поддержки полуграмотного идиота-монаха во вражеском лагере с последующим разгромом очередной ереси на очередном соборе перед лицом басилевса. А уж «чудеса господни» — просто потоком. Пётр Первый, сказавший: «Если иконы не перестанут плакать кровавыми слезами, то такими же слезами заплачут задницы иноков» отнюдь не был первым.

«Попавшие под раздачу» при очередной смене «божественных истин» вышибались из иерархии безжалостно. Даже светлейшие умы того времени, вроде Симеона, прозванного за мудрость «Новым Богословом», по наветам наушников и противников — вбивались в нищету. Симеону удалось вернуться, и мы теперь можем наслаждаться его учением о трёхчастной душе человеческой. Другие же умирали в каменных норах монастырских келий. Или отправлялись в «места отдалённые». Самым для Константинополя «отдалённым местом» была и есть «Святая Русь».

Кроме немногочисленных лидеров, «светочей» обеих богословских школ, основную массу «носителей благодати божьей», импортируемых на «Святую Русь», составляют дураки и неучи, пьяницы и развратники, попавшиеся воришки и обманщики. Всё то, что в силу глупости, бестолковости, разнообразных пороков, ленности… не смогло удержаться в Константинополе, около трёх других православных патриархов и множества епископов. Это — сбрасывается на Русь. «На тебе, боже, что нам негоже» — вековая православная мудрость.

Но всё равно — их мало. И они быстро дохнут. Как мухи с наступлением зимы. От ржаного хлеба вместо пшеничного, от хлебной бражки вместо виноградного вина, от курных печей вместо солнца, от деревянных стен вместо палат каменных. От необходимости постоянно тепло одеваться. И ещё теплее — зимой. От чужбины. От всего того, что называется «Святая Русь».

«Верблюды не ходят сюда Бредут, спотыкаясь, олени».

И это снова не позволяет увеличивать количество церковных епархий и приходов. Соответственно, по мере роста населения и заселённых христианами новых территорий, увеличиваются их размеры.

Для сравнения: когда мадьяры перешли из православия в католичество, папа римский учредил в Мадьярском королевстве 10 епископатов. На 2 миллиона, примерно, жителей. Причём право назначения епископов была даровано венгерскому королю. Чего не было у соседей — ни у поляков, ни у чехов.

А на 7 миллионов жителей здешней Святой Руси — всего 9 епархий.

Как следствие — совершенно безразмерные приходы. Местных ставить — епископы не хотят. Большинство епископов — греки. А приезжих — мало и они грызутся между собой, вспоминая ещё давние, Константинопольские обиды. Результат: в отдельном конкретном поселении пастырь божий появляется раз в три-пять лет, значительно реже мытаря.

 

– Глава 99

Именно в это время, во второй трети 12 века, «кадровый вопрос русского православия» был-таки решён. Климент Смолятич показал один из возможных путей решения. До Константинополя, наконец, дошло, что раскол — реальность. «Оставить как есть — потерять всё». Был найден компромиссный вариант. Найден с визгом, криком и мордобоем. С Нифонтом, архиепископом Новгородским, уморённом голодом в Киевских подземельях. «Русский раскол», как и «русский бунт» — бессмысленный и беспощадный. И когда начинается, и когда заканчивается.

Вот прямо сейчас, летом 1160 года, идёт очередная попытка закончить раскол. Только что приплыл лодиями с Низу первый, после пятнадцатилетнего перерыва, Митрополит Киевский, поставленный Патриархом Константинопольским. Вот именно сейчас, в эти июльские дни, Великий Князь — Ростик — принимает в своих палатах этого грека — Фёдора. Умного, спокойного, доброжелательного. Два умных человека договорятся между собой. И Фёдор, едва отдохнув от дальней дороги, отправляется, по просьбе Ростика, в Чернигов — примирять Великого Князя Киевского с Князем Черниговским. Свояк не простил сюзерену измены — неоказание помощи при набеге Изи Давайдовича с половцами Боняка Боняковича. И Фёдор «преуспел» — слова грека доходят до сердца Свояка. «И прослезился». Снова крестное целование, лобызание святых икон, «клятвенны речи»… Меж князей — хоть видимость мира. Но раскол зацепил слишком многих… И следующей весной Князь Владимирский Андрей Боголюбский пойдёт в Киев «решать вопросы». Но об этом после.

А пока — «реал меняет ритуал». Попы — в дефиците. Можно годами пропускать Рождество и Пасху. А потом за раз отмолить этот грех, как сделал Афанасий Никитин после «Хождения за три моря». Как сделали спутники Магеллана, когда, по возвращению в Португалию, обнаружили, что не заметили «линию перемены даты» и праздники отмечали не в те дни.

Можно и венчание, и крещение отложить до приезда батюшки с очередным «чёсом» по пастве. Но исповедь, предсмертную или назревшую — отложить нельзя. Ибо исповедь более иных обрядов есть «лекарство для души». А душа мятущаяся или отлетающая — товар весьма скоропортящийся. Поэтому, с самого начала и аж до третьего моего тысячелетия, действует в Русской Православной Церкви прямо противоположное Католичеству правило: мирянин может и, в некоторых случаях, обязан принять исповедь любого человека. Мало кто об этом знает, попы про это говорить не любят — в чистом виде снижение прибыльности собственного бизнеса.

Но правило это есть. «И сиё — дело доброе». И я его знаю. А сейчас и вирник вспомнит.

– Попа у меня здесь нет. Да и ты тут один. Так что начинать с чтения чинопоследования, в котором должен молитвенно участвовать каждый желающий исповедаться — не будем.

– Пшёл вон, гадёныш! При тебе ни слова не скажу!

– Дело твоё. Помни: нет такого греха, который не может быть очищен покаянием. Помни о той радости, которая бывает на Небесах о кающихся грешниках — покайся и эта радость коснётся и твоего сердца…

– Хрен тебе! Чтоб ты сдох, тля плешивая, чтоб ты…

– Раскрой срамоту свою, да омоешься; покажи раны свои, да исцелеешь; расскажи все неправды твои, да оправдаешься. Чем безжалостнее будешь к себе, тем больше жалости явит к тебе Господь, и отойдёшь ты со сладким чувством помилования. Это и есть благодать Господа нашего Иисуса Христа, даваемая от Него тем, которые смиряют себя искренним исповеданием грехов своих. Смиряйся, Макуха, да поживее — апостол Пётр, поди, уже заждался. Сухан, выслушай вирника и позови нас. Мы с Ноготком коней отведём.

Мы отвели коней на сотню шагов и устроились на одном из больших валунов из «гадючьих» камней. Есть разные ритуалы этого, как святые отцы говорили — «второго крещения». «Господь гордым противится, смиренным же даёт благодать». «Смиренный вирник»… надорвавшийся при донесении «благой вести» в смеси с корыстолюбием и тщеславием… «И войдёт он в царство божие». И то правда. «Послом? В Тунис? — А куда ж его ещё?»

Как известно, первым из людей посмертно в рай вошёл Благоразумный разбойник. Он был там третьим, после Еноха и Илии, взятых на небо живыми. Мда… представляю — какой шалман устроили в христианском раю три этих старых еврея. Там же сначала даже апостолов не было.

Архиепископ Фессалоникийский Симеон писал о покаянии так: «Покаянием мы исправляем всё новые и новые грехи наши». О том, что «история учит, что она ничему не учит» — я уже как-то погрустил. Похоже, что и христианство учит тому же. Манера наступать на одни и те же грабли с этикеткой: «грехи человеческие», имеет столь длинную историю и столь широкое распространение, что от ощущения всемирности и вечности «двоечников во Христе» просто дух захватывает. И у Симеона — тоже: «Дар покаяния дан нам потому, что после крещения нет иного способа призвать нас ко спасению, кроме исповедания прегрешений». Так что рыдайте и оповещайте. Скорбите и стыдитесь. О себе и себя.

Но, что хоть и с не малой задержкой, но дошло до церковников — делать это надо тайно. Потому что «Общее собрание жильцов ЖЭКа» с разбором персонального дела пока ещё товарища, «сказавшего эту странную фразу: «Собака — друг человека!» Странную, если не сказать больше» — надоедает довольно быстро. Всем нормальным людям. «Кого волнуют чужое горе, когда свои радости одолевают?». До отцов церкви эта русская народная мудрость дошла лет за триста.

Изначально исповедь была публичной. Вокруг этого строилась довольно сложная система категорий прихожан: кому можно войти в храм, кому можно стоять в притворе с оглашаемыми… Но уже в 4 веке святитель Василий Великий сделал две вещи: изобрёл иконостас и додумался до тайной исповеди. Насчёт иконостаса не знаю, но насчёт «тайной исповеди» известно точно: чисто женское влияние. Дело в том, что христианочки блудили и в древности. А поскольку муж над женой властен вплоть до «живота», то публичная исповедь плавно перетекала в такое же смертоубийство «супруги вольного поведения». И женщины получили привилегию: говорить правду. Всю правду, ничего кроме правды. Но только — батюшке на ушко.

Следом «тайной исповеди» потребовали и государственные чиновники. По тому же основанию, что и неверные жёны. За их «блуд» — или правительство, или просто сограждане могли тут же головы оторвать. «И дано им было по прошению их». В смысле: в христианстве была введена «тайная исповедь» для госслужащих. Так что не надо мечтать о том, что кто-то из «искренне уверовавших» и «властью облечённых» выйдет и прямо в телевизор покается. Это же не блудливая жена, которая за собой только пяток-другой «мужей добрых» потянет. Тут с одного раза пол-элиты менять придётся. Потрясение, знаете ли.

Ещё в 15 веке на Руси священник публично возлагал руку кающегося на свою шею и брал на себя все грехи исповедующегося. После преобразований императора Петра Великого, ориентировавшегося на европейские нормы, в русской православной церкви была внедрена католическая тайноразрешительная молитва, в которой священник лишь произносил слова: «Аз иерей (имя рек), властью, данной мне от Бога прощаю и разрешаю от всех грехов». Без постатейного и публичного перечисления.

Во всех странах во все времена священники не имели права разглашать грехи кающихся. «Тайна исповеди — священна». Но часто были обязаны доносить. После реформ Петра, который титул Патриарха взял себе, а для управления делами церкви учредил Священный Синод, Московская Патриархия превратилась в отделение государственного аппарата типа берг- или коммерц-коллегии. Общее понимание огосударствлённости церкви было столь велико, что на рубеже XIX–XX веков святой праведный Иоанн Кронштадский снова популяризировал общую исповедь — а чего терять-то? Зато процесс обслуживания клиентуры идёт значительно быстрее. Только победа заядлых безбожников-большевиков над православным государем и государством позволила восстановить Московский Патриархат с Патриархом. Но не избавила церковь от «осведомительной» функции царских времён и при новом режиме.

Наконец, уже в третьем тысячелетии, получил распространение гибридный техпроцесс проведения данного ритуала. Сначала группа особей хором исповедуется в типовых прегрешениях, вроде «возжелал осла соседа своего». Потом наиболее продвинутые, уже персонально-келейно — в своих «не общих». Типа: «…и поимел. И осла соседа, и самого соседа-осла, и жену его, ослиху».

Сухан — не поп, молитв читать не будет. Просто выслушает. Исповедь «на магнитофон» — не корректна. Как и «по почте» — кающийся должен видеть отвращение в глазах слушателя и испытывать чувство стыда. Тогда — поможет. Не знаю — чего там Макуха увидит в глазах Сухана, а насчёт стыда у княжьего вирника… Но полное представление о контенте я получу — память у «живого мертвеца» как у звукозаписывающего устройства. С исправным воспроизведением. Зомби — воспроизведёт. Как и делал каждый священник Русской Православной Церкви в течение 18, 19, 20 веков. Про 21 — говорить не буду. Как и про католицизм. Кто интересуется — классика, Этель Лилиан Войнич, «Овод».

Преподобный Серафим Саровский говорил, что вся разница между великим святым и великим грешником заключается в решимости. Святой — это грешник, который решился на то, чтобы исправить свою жизнь, и пошёл по этому пути. А Макуха… Даже решившись — уже не имеет времени пойти.

Ночь постепенно перетекала через свой экватор. «Миднайт». В моё время в этот час обновляются текущие версии программных продуктов, сбрасываются в архивы базы данных, пересчитываются курсы кораблей и валют… Сеть живёт своей странной жизнью, очищается, готовится. Чтобы с утра снова продолжить морочить мозги миллиардам своих пользователей. А здесь над головой просто проворачивается звёздный небосклон. С бессчётными мириадами звёзд. Которые совсем не бессчётные — нормальный человеческий глаз видит примерно шесть тысяч. По три — в каждом полушарии. С Магеллановыми Облаками, которые не то взорвались, не то врезались друг в друга. С Крабовидной туманностью, которая точно взорвалась в созвездии Тельца. Ещё за сто лет до меня китайцы наблюдали и описали на её месте сверхновую звезду. Наши тоже наблюдали, но внимания не обратили. А ещё где-то там, в ночном небе, бродят Стожары, квазары, пульсары, коричневые, белые и чёрные карлики, цефеиды, чёрные дыры и реликтовое излучение. А я сижу тут, на корточках, на остывающих камнях, в темноте глухого средневековья и поджидаю — когда ж этот «дуб обкафтанненый» — дуба даст.

С места, где мы оставили исповедника с кающимся грешником, стал доноситься какой-то крик. Разбираемые слова явно относились к ненормативной лексике. Никогда не слышал, чтобы покаяние на исповеди формулировали в трёх- и пяти-этажных конструкциях на основе перечисления мужских и женских половых органов. При нашем приближении вирник обиженно замолчал, а Сухан прояснил ситуацию:

– Велел отнести его вниз по реке к церкви. Обещал прощение и много злата-серебра.

– А прощение за что?

– За всё. За службу тебе.

Интегральная и исчерпывающая индульгенция от судебного пристава — явление редкое. Я бы даже сказал — эксклюзивное. В смысле — именно что от вирника. Короли-то всё средневековье такой штукой баловались постоянно. Таким, индульгированным, способом была прервана английская королевская династия в 15 веке. Династия Йорков — в частности, и Плантагенетов — вообще. После тридцатилетней резни, когда любой нормальный английский барон ложился спать сторонником Алой Розы, а просыпался искренним приверженцем Белой. Или — наоборот. Но обязательно — в том же английском розарии.

Бедный Шекспир был вынужден сделать из Ричарда Третьего, очень приличного, кстати, человека, символ инфернального зла.

Ну, сами понимаете — главный противник основателя правящей династии… могут быть осложнения… А тут как раз «Глобус» погорел… а с деньгами у нас… ну, вы сами знаете…

Историю пишут не победители — у них с литературной стилистикой проблемы. Пишут драматурги из погорелого театра. Просто по заказу победителей и их потомков. Иногда получается гениально, но всегда — исторически неточно.

Да, у Ричарда Третьего был сколиоз. Но в моей России начала двадцать первого века — это у каждого третьего. Зачем же горбуна из него лепить? Тем более, что перекос позвоночника у него не от уклонений от физических упражнений, а наоборот — от их избытка. Особенно в части упражнений с мечом. Он сам, лично, пробился сквозь ряды вражеских рыцарей к Генриху Тюдору. Который в оцепенении смотрел, как его личная охрана гибнет под мечами Ричарда и его людей. Если бы свои же не ударили в спину королю Англии… То Англии не пришлось бы менять короля. На его останках, найденных в Лестере, следы десяти ударов. 8 — в районе черепа. Он дрался до конца. Смелый человек, один из двух всего английских королей, погибших на поле боя. Кроме него только Гарольд в битве при Гастингсе.

Мёртвого и голого короля Ричарда Третьего возили по английским городам на потеху толпе. А потом его победитель, Генрих Седьмой Тюдор, выдал вот такую «исчерпывающую индульгенцию» трём своим людям. «За всё, за службу». А через неделю — повторил. И никто не знает — за что именно, именно в эту неделю. Вот только двух подростков — сыновей брата Ричарда, предшествующего ему короля Эдуарда, больше никто не видел живыми. В 1674 году в ходе земляных работ в Тауэре под фундаментом одной из лестниц были обнаружены человеческие кости. Было объявлено, что останки принадлежат некогда пропавшим принцам. Их с почестями похоронили в Вестминстерском аббатстве. В 1933 году могила была вскрыта для научной экспертизы, которая подтвердила, что кости действительно принадлежали двум детям, вероятнее всего, мальчикам лет 12–15, находившимся в близком родстве.

А их сестра через полгода стала женой вот этого индульгенце-дателя Генриха Тюдора, и её мать, мать двух задушенных мальчиков, плясала на королевской свадьбе. Грешникам из простолюдинов нужно прощение церковников, грешники из «вятших» прощают себя и друг друга — сами.

Макуха продолжал в голос ругаться и обещать мне всякие неприятности. Брось, дядя — главная моя неприятность уже случилась — я вляпался во всё это. В вашу жизнь, в ваше средневековье, в вашу «Святую Русь»… Где «Правда» это, прежде всего, перечень штрафов в пользу властей.

Пора дело делать — Крабовидная туманность ждать не будет. Она уже своё отгорела и теперь просто непрерывно расползается. Как и ты.

– Вирник хочет в церковь? Хорошо, поднимаем.

Ноготок с Суханом подняли носилки. Потоптались мгновение, решая кому разворачиваться. Ноготок попытался перехватить руки, повернулся к носилкам спиной. В этом момент Сухан не удержал груз. Туша Макухи поехала на сторону, потянула за собой привязанные ремнями носилки и шумно ляпнула в мягкую почву. Вирник взвыл коротко — удар при падении выбил из него воздух.

– Ай-яй-яй. Какие мы неловкие. Ну-ка, взяли носилки за ручки, кантуем назад. Раз-два вместе, раз-два дружно.

Носилки вернули в исходное положение. Естественно, они, перевалившись через ребро и, почему-то не придерживаемые, снова рухнули на землю. А вирник — на них. Своей сломанной спиной. Я подошёл ближе и присел на корточки у его головы. Глаза плотно зажмурены, зубы крепко сжаты. Из уголка рта течёт слюна. Дыхание… дыхание перешло в хрип.

Я такой хрип ещё по своей первой жизни помню. Как-то прибежала соседка:

– Маме плохо! Скорую вызвали, помогите отнести вниз.

Хорошо — общага. Шесть здоровых мужиков подхватили носилки с бабушкой, отнюдь не «божьим одуванчиком», и бегом, на руках, с седьмого этажа. Почему на руках? Так общага же — в лифты ни носилки, ни гробы не влезают. Лестничные проёмы узкие, на площадках не развернёшься, перекидываем через перила как диван какой-нибудь. Две пары держат, третья перескакивает через перила на следующий лестничный пролёт… Вот на уровне второго этажа я такой хрип и услышал. Первый раз в жизни. Всё никак не мог понять — чего это она? Прокашляться не может? Потом, уже во дворе, когда медики после получасовой суетни со шприцами и семикиловольтными дефибрилляторами стали упаковываться — дошло. Вот этот звук так и называется — предсмертный хрип. Если не знать контекста — сам звук сильных эмоций не вызывает. Такое… судорожное движение воздуха. И довольно быстро прекращается.

Вот и у Макухи кончилось. Я уж решил — всё. Но он вдруг вскрикнул, дёрнулся. Шумно заглотил ещё одну порцию, ещё один вдох. Последний. И затих окончательно. Плотно зажмуренные от боли в сломанной спине глаза его распахнулись и остекленело уставились в лунный диск, нижняя челюсть медленно отпала, всё тело обмякло, как-то оплыло. Умер. Сам. Дождался. Не придёт на этот раз ко мне ужас лесной — князь-волк. Теперь можно и в омут.

– Всё. Берите носилки. Пошли.

Мы снова, по поднявшемуся после недавнего проноса ведьмы камышу, протопали к краю бочажка. Тёмная, неподвижная вода загадочно отблескивала в лунном свете. Темно, ведьмы не видать. Но картинку её «оборота» я и так себе чётко представляю. Носилки одним краем опустили на узкую полоску песка по бережку, отвязали ремни. Чисто автоматически, следуя бритве Оккама — «Не умножай сущностей», — отправил Ноготка за лошадьми. «Меньше знает — крепче спит». Едва шорох камышей под его шагами стих, как Сухан поднял другой край носилок. Туша мёртвого вирника шумно плюхнулась в мёртвую воду. Как и положено для судебного пристава — всё по закону. В данном конкретном — по закону Архимеда: «Тело впёрнутое в воду — выпирает из воды».

Снова волна побежала по этому странному месту погребения. Зашуршали, закачались камыши вокруг. И всё затихло. Ведьма-язычница и «княжий муж», тащивший «благую весть»… «В одном флаконе». Точнее — «в одном омуте». Что ж, им найдётся, о чём поговорить в вечности. А меня ждут дела. «Здесь и сейчас».

К сему времени кровь многих душ христианских была уже на руках моих. Но вирник Степан Макуха был первым, на которого я смотрел не как на человека — худого ли, злого ли, враждой ли ко мне дышащего. Но как на функцию, как на «служилого». И убиен он мною был не для защиты жизни своей или людей моих, но токмо того ради, чтоб «функция» сия исполнялась более ко мне благорасположенно. Не имея в те поры средств для изменения законов, в краях сих действующих, должен был я стремиться к бездействию их. В той части, которая мои дела затрагивала. Так в смертях человеческих, мною свершаемых, всё более на смену ярости и страху приходили соображения целесообразности и выгодности. В меру моего понимания.

Мы вернулись к лошадям, но прежде чем отправиться на заимку, я решил провести «воспитательную беседу».

– Ноготок, то, что ты видел рассказывать нельзя никому. Никогда. Ни другу-брату-свату. Ни попу, ни начальнику, ни прохожему-перехожему. Ни под пыткой, ни спьяну, ни на исповеди. Понял?

– Ага. Насчёт пытки и пьянки — понятно. Только… Поп-то спрашивать будет. Чего говорить-то?

– Правду. Одну только правду, ничего кроме правды. Но — не всю правду. Вот слушай: «Покаяние» — это славянский перевод греческого слова «метанойя», буквально означающего «перемена ума». Но ты-то нанялся ко мне в службу с нынешним своим умом. Мы составили ряд, договор с тобой. С таким, какой ты есть. Ежели ты меняешь себя без моего согласия, то рушишь наш уговор. Это клятвопреступление — один из семи смертных грехов. Вывод: для тебя искренняя исповедь — грех. А неискренняя — ложь перед Господом. Что снова грех. Так что говорить самому или на вопросы попа отвечать про дела мои и тем менять ум свой по делам этим — тебе нельзя. Теперь посмотри на это с другой стороны: исповедь — очищение души стыдом. Сделал ли ты что-либо стыдное? Нет. Значит, и греха на тебе нет. Или ты собрался священнику всякий свой шаг пересказывать? Всякий вдох и выдох? Вот и об этом говорить на исповеди — не следует. И третье: исповедь — очищение от собственных грехов. Если же ты, по воле моей, в делах моих, сделал нечто худое, то сие есть мои дела и мои заботы. Это — мои грехи. Не рассуждай на исповеди о прегрешениях соседей или знакомых — только о своей душе.

– Оно-то так, но… иной поп как клещ вцепиться и давай душу мотать.

Ну, вообще-то — да. Вопросники, которые следовало заполнить ответами кающегося, существовали с первых веков христианства. Понятно, что такая массовая организация, как христианская церковь, постоянно стремилась к бюрократизации всей своей деятельности.

«Артиллерия в особенности имеет свойство обрастать множеством уставов и регламентов» — это Эренбург о молодом капитане Испанской Республиканской армии, который летом 36 года остановил франкистские танкетки где-то на выжженных холмах Гранады. Пушки среднего калибра ударили по движущимся бронированным машинам прямой наводкой.

" — Но так же нельзя. Не по уставу.

– Знаю. Но очень было жалко терять мои пушки».

Потом это стало фирменным русским приёмом. Когда генерал Говоров прямо потребовал: «При нынешней насыщенности передовой линии автоматическим оружием, артиллерия должна находиться непосредственно в боевых порядках пехоты».

По уставам, регламентам, инструкциям, наставлениям и поучениям количество вопросов, которые должен был задать священник на исповеди, доходило до нескольких сотен. Перечень в разы длиннее, чем анкета времён культа личности. Даже в начале третьего тысячелетия люди, и церковники, и миряне, пытаются такими списками навести порядок. В своих головах и в своей совести. Систематизация. «Грехи против бога, грехи против ближних, грехи против себя…». Тяжкие, не тяжкие, особо тяжкие…

– Пятерёнки шестирёночные есть? Ставь псицу.

Армия меняет свои уставы, когда её бьют. Но церквям, как правило, и это не помогает. Только раскол может изменить ситуацию. Новые фанатики устанавливают новые правила. Но не надолго — на смену им под новыми названиями, в новых одеждах, приходят те же бюрократы. «И нет ничего нового под луной».

– Тогда вот тебе, Ноготок, моё слово: от того мига, как вышли мы с заимки, до того, как войдём назад, — забудь сделанное, виденное, слышанное. Не забудешь — плохой слуга. Грешен в клятвопреступлении. Ибо клялся мне, что исполнишь всякую волю мою, но не исполнил. Забудешь — тогда есть известное правило: если человек не утаивает грехи сознательно, если исповедь приносится им искренне, чистосердечно, с намерением исправиться, ему прощаются все грехи: и те, которые он назвал, и те, о которых забыл, и те, которые он сам в себе не замечает.

Ну вот, дожил — прогрессирую в «Святой Руси» богословские конструкции русского православия начала третьего тысячелетия: мысль о том, о том, что грехи на исповеди или все прощаются, или все не прощаются, а третьего (то есть какого-то частичного, неполного прощения) — не дано. Достоверность утверждения проверена Московской духовной семинарией. Профессиональный анализ «творений всех Святых Отцов» позволяет утверждать: «прощаются ВСЕ грехи», а не только исповеданные.

– Так-то оно так. Да ведь не отстанет. Епитимью наложит.

Мда. Ноготок — прав. Священник — человек. И «ничто человеческое ему не чуждо». А хомосапиенсы любопытны как все обезьяны. Масса людей любит сплетничать, любит копаться в чужом белье, в чьей-то личной жизни. Узнавать чужие тайны, вынюхивать что-нибудь «стыдное». И ещё — одна из самых сильных человеческих эмоций — досада от обманутых ожиданий.

" — Падре! Я грешна! И грех мой велик и страшен!

– О! Ну-ка, ну-ка. Рассказывай. Покайся, и Господь простит.

– Каждый вечер перед сном… Я не могу! Мне стыдно!

– Покайся, дочь моя, и возложи надежды свои на Господа нашего Иисуса. Ибо всемилостивый Он. И нет греха, который Он не может простить. Ну, так что такого… греховного, такого стыдного, ты делаешь перед сном?

– Я… я выковыриваю грязь, что собирается между пальцами ног. И нюхаю её. И мне нравится. Это страшный грех?»

Это — следующее столетие, 13 век, Северная Италия. Священник, несколько обманутый в своих ожиданиях насчёт «страшного греха», в досаде наложил епитимью: год не мыться. Наверное, смысл в этом есть — запах от всего тела будет такой, что «выковыривать грязь, что собирается между пальцами ног» будет уже не интересно. Но запретить мыться юной селянке в условиях жаркого климата, неотменяемых полевых и домашних работ, на фоне регулярного менструального цикла… Девушка заболела и умерла. Мучительно. Убийство в особо жестокой извращённой форме? Причём здесь это? На всё воля Господа. «И ничего не делается без соизволения Его». Включая идиотов во власти. В том числе — и церковной.

Искренне верующий человек превращается в игрушку «менеджеров» своей веры. Искренне неверующий — в игрушку себя, своих страстей, своего ума. Кому живётся лучше: мячику, который пинают двадцать здоровых мужиков в трусах на футбольном поле, или мячику, который прыгает сам по себе? Ну, наверное, смотря кого чем «надули».

– Вот что, Ноготок, будут приставать — посылай ко мне. Твоё дело — молчать. Моё дело — отвечать. Давай каждый будем делать своё.

Нормалёк. Гитлера цитируешь, Ванька. Тот тоже обещал солдатам вермахта принять все их грехи на себя. «Идите и убивайте. Бог — с нами. Gott mit uns». Эта надпись была на пряжках солдат прусской, потом — германской армии. Она же, на русском языке, в Большом Государственном Гербе Императора Российской Империи. Так что канцлер был не первым. Во все времена бывали разные «фюреры», которые выдавали своим последователям «всеобъемлющую индульгенцию». Тотальное освобождение от грехов именем божьим.

А почему нет? Если наказание, «кары господни» носят тотальный характер, если они ниспосылаются на целые народы и местности в форме мора и глада, то и прощение должно быть тотальным. Принцип индивидуальной ответственности за грехи свои, за своё личное действие или бездействие, в христианстве постоянно заменяется ответственностью коллективной. А раз «все равны перед богом» и его карами, то есть и такие, кто «равнее». Если есть святые, блаженные, праведники… у которых с ГБ «особые отношения», которые могут отмолить не только свои личные прегрешения, но и чужие, то они, естественно, могут, «основываясь на наработанных, устоявшихся, накатанных связях» в этих, уж воистину «высших сферах», выдавать и индульгенции. Вполне по Некрасову:

«Он туда просунет взятку Лишь рукам разведёшь».

Пожалуй, наиболее массовое освобождение выдал сам Иисус — он освободил всё человечество от «первородного греха». Хотя какое отношение имели его современники к событиям четырёхтысячелетнего (по Торе) прошлого? Ну, наверное, прямое. Господь-то явно не владеет понятием «срок давности».

А проблему оценки греховности конкретно убийства человека человеком наиболее точно решил Симон де Монфор, предводитель крестового похода против еретиков-альбигойцев в Южной Франции. Когда его спросили:

– Как отличить еретика от «доброго христианина»? И, соответственно, благое дело очищения лика земного от слуг диавольских от греха смертного в форме нарушения заповеди «не убий»?

граф, благословлённый на этот поход самим Папой Римским, ответил:

– Убивайте всех. На небесах разберутся.

Небо уже начинало сереть, когда мы вернулись «под крышу дома своего». Дом — есть, крыши — ни одной. Пора кончать эту разруху. Субботник им, что ли, спрогрессировать? Так ведь не Советская власть — по субботам и так все работают. А в воскресенье работать — страшный грех. При царе Алексее Михайловиче за это так кнутом били… Интересно, а какой сегодня день недели? Ладно, пока не знаешь — не согрешишь.

Начинаем… начинаем с уборки покойников. Начали. И понеслось…

Убиенных — на коней вьючить? Или как вирника вывозили — на носилки цугом? — А фиг вам, православные. Кони ночь работали, теперь пусть отдохнёт скотинка. Я вам не французский кавалерист в августе 14-го: «лошадь должна быть как женщина — всё сама. И ещё возить меня в атаку». Нет уж — сами носилки из жердей сделаете, сами ручками потянете. Не далеко — не надорвётесь.

Запасы провианта кончились. Сколько чего надо взять в Пердуновке? А надо? А на сколько человек? А на какое время? А вообще — чего дальше будет? Строиться? Где будем строиться? Ставить новые подворья вокруг заимки? Мои в один голос: «низя». Воды проточной нет. А где? Возле Пердуновки? Надо смотреть. Ни Рябиновку, ни «Паучью весь» толком расширять невозможно — они на холмах стоят. Подножья этих возвышенностей в половодье вода заливает. Для селения нужно высокое место. Но чтоб вода была рядом. Споры на эту тему меня просто взбесили. Но мужики зацепились серьёзно. Я же специально их по разным парам развёл, к разным носилкам приставил. А они друг с друга глаз не сводят, всё норовят друг к другу подобраться да в морду плюнуть. Так всю дорогу и переругивались нещадно. Естественно, Чимахай с Ивашкой. Зато чуть не бегом добежали. Вот из чего «перпетум мобиле» делать надо: из человеческих глупости да гонора!

Но насчёт воды — вопрос серьёзный. «Птицы» привыкли воду брать в ручейке. В болотном бочажке, в речке. Охотники, одним словом. Ну, так они почти все и вымерли. Ивашко последние годы воду из Снова потреблял. Пошла баба по воду, принесла с речки пару вёдер. И так три-четыре раза в день. Но Ивашка-то ещё и по Южным землям побегал. Где воду просто так не найдёшь. Он смысл в колодцах с этой стороны видит. А мне моя санитария довлеет: нельзя поить людей водой из открытых источников. Особенно — в населённой местности.

" — Выше по реке живут плохие люди.

– Да почему же плохие?

– Когда наши женщины идут по воду, эти люди выходят из своего города и мочатся в реку».

Вариант бактериологической войны в сочетании с психологическим давлением. Время — вторая половина 19 века, место — высокогорье в Северной Индии. В моей России… Ну, специально в водозаборы «плохие люди» не мочатся. Так оно как-то само собой…

«Пробы воды были взяты из различных водопроводных сетей, а также из различных поверхностных источников воды. Исследования показали, что около 20 % проб воды из водопроводных сетей не соответствует требованиям санитарно-химических нормативов и около 10 % проб — по бактериологическим показателям. Кроме этого, около 30 % поверхностных источников по всей стране не соответствуют гигиеническим и санитарно-химическим нормативам, и около 25 % — по бактериологическим показателям».

И снова «факеншит» в сторону попаданцев. Ну ведь никто из них не занимался проблемой водоснабжения туземцев! Что такое зоб, который есть стойкое воспаление щитовидной железы. С соответствующей отдачей по гормональному фону уже не одного человека, а целой нации на протяжении нескольких поколений, пока не вымрет, не слышали? Так это от отсутствия йода. Обычно — отсутствия в воде. А открытые источники как основной канал распространения желудочно-кишечных… Никогда в сортире от поноса помирать не приходилось? При холере, например?

«Губит людей не пиво. Губит людей вода» — наш фольк правильно определяет главную опасность. Вся Северная Европа всё средневековье пьёт пиво. Не потому, что нравиться, а потому что больше нечего. В Хаменлинне, весьма средне-финляндской средневековой крепости каждому солдату гарнизона полагается 14 литров пива в день. Это при том, что крепость стоит на перешейке между двумя озёрами кристально чистой воды. Но пить нельзя. Потому что отхожие места в замке открыты прямо в воду. И летит оно всё с высоты нескольких десятков метров прямо из аристократических и не очень задниц — в окружающую среду. Без всякой очистки.

Маленькие дети на картинах фламандцев, чуть не младенцы, пьют пиво. От материнской титьки оторвался — и сразу к пивной кружке. Иначе — смерть. По Южной Европе пьют вино. Генрих Четвёртый Наваррский помнил себя с четырёх лет. И с этого же времени помнил, что пил вино. Интересно, кто-нибудь прикидывал — как действует на здоровье нации непрерывное, ежедневное, начиная с младенчества, потребление слабоалкогольных напитков? О каком здоровье можно говорить, если весь католический мир непрерывно в поддатом состоянии? Тут не только ангелов с архангелами увидишь, тут и Приснодева Непорочная к тебе лично придёт и пощекочет. Католик в эту эпоху ещё ходить не начал, а уже остограммился. И так каждый день до могильной доски.

На «Святой Руси» простую воду тоже пьют мало — квас делают. Но всё равно, нужна вода и умыться, и постираться. И на готовку, и скотине. А сибирская язва, она же «священный огонь», она же такая… примитивная — гробит всех, до кого доберётся.

Так что не морочьте мне мозги — будем копать колодцы. Я понимаю, что это тяжело. В моей России к третьему тысячелетию с курными избами справились, а вот с нормальным водоснабжением — нет.

Пока добрались до Пердуновки — уже светло стало. А в селении нет никого — только дети малые. Я тут весь из себя такой вздрюченный, как новобранец, что в первый раз в караул пошёл. Вот как начну своё господское, оно же — прогрессорско-попадуйское, дело делать: направлять, поучать да указывать… А — некому. Все в поле. Точнее — на покосе. Точно по фольку:

" — А народ где?

— А народ в поле».

Ну и как тут организовывать массовую застройку «светлого будущего» если — не кем? Я всю дорогу переживал — как-то оно будет, как это я начальника изобразить смогу, а получился полный пшик. Ну и слава богу. «Меньше народу — больше кислороду» — наша общенародная мудрость. Насчёт нашего народа, естественно.

Поставил своих мужиков могилы копать. Каждой паре — отдельную яму. Чимахая с «горнистом» — вроде, драки быть не должно. Николая с Ивашкой — ругани будет… но не поубиваются. Ноготка со Звягой. Звяга, конечно, гонорист. Но на палача наезжать… Если у него такого размера гонор, то лучше сразу расстаться. А и то — и третья яма нынче же, не дай бог, потребуется.

Поставил всем задачу, убедился, что инструмент — лопаты деревянные все у местных… позаимствовали. Без спроса, естественно. Спрашивать-то не у кого. Шесть раз повторил: где и какого размера копать. «Два еврея — три мнения». Нет, славяне, всё-таки, более однообразны. В части мнений. Но когда даже «пламенный горнист» лезет со своим «эта… ну…». Спокойно, Ваня, спокойно. Матом — только ругаться.

Странно, у всех нормальных попаданцев есть враги из местных. С которыми они воюют. Ну, всякие там ретрограды, обскурантисты и мракобесы. У «Янки» — это были Мерлин и церковь. А вот как бороться со своими сторонниками, сподвижниками и сотоварищами, которые только и норовят друг другу в глотку вцепиться? И попутно послать меня куда-нибудь подальше. Как это и бывает в реальности при всяком серьёзном новом деле? В попадизме и по этой части — пролёт.

А ведь Соломон, например, чётко определил: лучше судить спор между врагами, чем ссору между друзьями. Ибо какое бы решение не было бы вынесено для врагов — один из них может стать другом. Но в споре друзей, каково бы не было решение судьи, один станет ему врагом. Не об этом ли известная фраза: «Господи, избавь меня от друзей. А с врагами я и сам справлюсь». Это уже не русская народная, это уже — международная мудрость.

 

– Часть 19. «Парикмахер-парихмахер, а пошёл бы-ка ты на х…»

– Глава 100

«Мы любим тех, кому даём, больше, чем тех, кто даёт нам» — ещё одна общеизвестная истина.

«Я видел места, где инжир с айвой росли без труда у рта моего…».

Маяковский прав: чтобы ощутить что-то как своё — надо в это вложиться. Трудом, вниманием, кусочком жизни… Так и я: ощущение того, что это моя земля, моё селище, моё… возникнет после того как я сюда вложусь. Своим трудом, своим умом, своими эмоциями. И моими людьми. Хорошо бы сделать это не по стиху. А то там дальше: «с пулей ляг, с винтовкой встань». Хотя… откуда тут пули и винтовки? Среднее средневековье, извиняюсь за выражение. Вот в нем и делаем «моё».

Ну-с, Пердуновка, принимай нового владетеля.

Наконец начали копать. На скорость. Соцсоревнование в могилокопании.

Николай улизнуть, было, захотел.

– Да я… да там… припасы собрать… Перунову хату глянуть…

– Это — само собой. Но — позже. А пока — ты могилу копаешь, я — сажень делаю.

Вообще-то это называется землемерный циркуль. Но даже в третьем тысячелетии вот эту деревянную буковку «А» называют «сажень». Хотя у неё расстояние между концам ножек — два метра. Берём жердину подходящую, раскалываем на две половинки вдоль. Затёсываем концы с одной стороны. С другой, чуть сместив концы, чтобы рукоятка была, шилом пробиваем дырочки. Дырочки совмещаем. И вбиваем в них палочку. Называется шпенёк. Потом аналогично ставим перекладинку.

И ради этого надо было в двадцатом веке двадцать лет учиться? И сдавать интегрально-дифференциальное исчисление пополам с марксизмом-ленинизмом? Вот именно. Как сказала одна наша однокурсница, ярая коммунистка и активистка, попав по распределению туда, куда её послали: «Чтобы понимать политику нашей партии надо много и долго учиться». Поскольку нормальный человек смысла в той, да и в этой, партийной политике уловить не может.

А мерную сажень сделать — это здесь и вправду продвинутым надо быть — на «Святой Руси» землю меряют верёвкой. «Верьвь» называется. Во всякой веси — своя. Общинное достояние. До такой степени, что в «Русской Правде» слово «верьвь» используется как синоним слова «община».

«И если есть те кто приходят к тебе Найдутся и те кто придут за тобой Так же Связанные одной «верьвью», вздрюченные одной целью».

Правительства всегда пытались как-то этот процесс межевания упорядочить, Ну надо же знать — сколько с кого брать! Как было написано на плакате в одном большом магазине: «Товарищи покупатели! Не воруйте товары с полок — не конкурируйте с правительством!».

В 1752 г. вышел Манифест Елизаветы Петровны о Валовом (генеральном) межевании. По инструкции измерение расстояний рекомендовалось выполнять межевой цепью длиною в 10 сажень, состоящей из 100 или 70 звеньев, соединённых между собой кольцами. Для 70-коленных цепей расстояние между центрами двух соседних колец равнялось 0,1 сажени или 1 футу. Для измерения углов рекомендовалась астролябия. В качестве меры площади была принята десятина размером 80*30 сажень.

Народ это вытерпел. Но когда уже в 19 веке во время реформ Александра Второго Освободителя пошло массовое размежевание помещичьих и крестьянских земель, вольные, но вдруг ставшие безземельными, россияне возмутились. Они ловили землемеров и били. А мерную верёвку — урезали. «Обрезание» землемеров зашло так далеко, что правительству пришлось вновь оснастить своих полевых работников железными цепями. Перерезать их не удавалось. Но находились умельцы, которые втихаря, пока землемеры пьяные лежат, их цепи рвали. О чем, вероятно, и говорит великий русский поэт и большой знаток крестьянской жизни Некрасов, в своём историческом произведении «Кому на Руси жить хорошо?»:

«Порвалась цепь великая Порвалась-расскочилася. Одним концом — по пьяному. Другим — по мудаку».

Некрасов, он такой, он знаток. Сам спрашивает: «а кому это тут — хорошо?» и сам же отвечает:

«Кто до смерти работает, До полусмерти пьёт».

Поскольку после смерти уже не выпьешь, то мы и не торопимся. Работать.

А я, хоть и русский, но неправильный: как крышу на поварне снесло — насчёт «завязать» подумываю. Пока до «полусмерти» не дошло. А пока вот занятие нашёл — землю святорусскую измеряю. Ну это точно: делать можно долго — «до смерти». Ещё и детям останется. «Велика Россия, а измерять некому». Но я начал — прихватил Сухана, пошёл смотреть место.

За Пердуновкой, дальше от реки, сперва — низинка, по которой дорога идёт, а потом довольно высокая песчаная грива, под углом к реке. На гриве растёт нормальный сосновый бор. Чистый, светлый. По краям-то уже осинник с березняком, а по хребту этого длинного холма — сухо. Вот тут и будем строиться.

В моё время так деревню ставить нельзя — место под огороды при подворьях должно быть. А здесь огороды — за огородой. За тыном, за частоколом. Застройка получается довольно плотненькая. Но не сплошная, как в Европах. Недостаток места в поселениях хомосапиенсов возникает из-за необходимости оборонительной линии. Тын, частокол, палисад, огорода. Чем она короче, тем лучше её защищать. «Оборонительные порядки противника при отступлении уплотнились, в то время как наши наступающие армии — растянулись». Это про Польский поход Красной Армии, он же — «третий поход Антанты». Впрочем, так же можно почти про любой бой хоть в древности, хоть в Новейшем времени.

Здесь это все всенародно понимают и формулируют на уровне фолька: «Хороши хоромы, да нет обороны». Без тына — никак.

Европейские горожане настолько не хотели вылезать за городские стены, что ставили дома стенка к стенке. Улица образовывалась фасадами домов. И выступающие, из-за недостатка места, вторые этажи почти смыкались над улицами, обеспечивая приятный полумрак и раздолье для всяких «потьмушников», влюблённых, крыс и микробов. Солнечный свет, который кучу мрази сам по себе уничтожает, не доходил до мостовых европейских городов.

Южнее, где с микробами ещё веселее, в ходу «греческая» застройка. Глухие, каменные или глинобитные, задние стены заборов, домов, построек — вдоль улиц. Места общественного пользования совершенно не затенены, выжигаются жарким южным солнцем и в рассадники не превращаются. Открытые стены с окнами, дверями, террасами — фасады в нашем понимании — внутрь, в патио. Застройка, как наша «избушка на курьих ножках» — к людям задом. Слепо-глухо-немая. Глухие стены до такой степени, что не только окон, но и дверей иногда нет. В «1001 ночи» хорошо выпивший с халифом аристократ в Багдаде, по дороге домой мочится у стены чьего-то дома и опасается: как бы его кто-нибудь в спину ножом не ударил. Но вместо кинжала под лопатку ему на голову опускается корзина. В которой его и втягивают в покои прекрасной дамы. Поскольку других входов в этот дом — нету.

В перенаселённом Иерусалиме даже в конце 19 века народ отказывался селиться за стенами города. И только когда на деньги европейских благотворителей был отстроен целый микрорайон, когда за переезд стали давать серьёзную денежную премию, а само жилье было бесплатно, — несколько сот самых нищих и бездомных семей согласились перебраться на другую сторону «геенны».

На Руси застройка принципиально иная — усадебная, подворная. Улица ограничивается не стенами, а заборами усадеб. Причина простая — на Руси строят из дерева. И страх пожара сильнее страх нападения. Как выгорают деревянные города… Когда Тохтамыш, через полтора года после русской победы на Куликовом поле, осадил Москву, жители набили грамотами своими все каменные церкви в городе на высоту своего роста. Всё сгорело. Но это города, о них хоть иногда в летописи что-то промелькнёт. А деревни просто горят регулярно. Без всяких «тохтамышей».

Мои современники не имеют, в большинстве своём, личного опыта таких несчастий. И слава богу. Хотя… — не по-русски это. По нашему, по исконно-посконному, должно быть как у Некрасова:

«Не то ли вам рассказывать, Что дважды погорели мы, Что бог сибирской язвою Нас трижды посетил?»

И то правда — два пожара да три эпидемии да один сын в рекрутах — за одну, ещё вполне не завершённую, жизнь крестьянки «с красивыми ресницами» во второй половине даже 19 века…

«Ногами я не топтана, Верёвками не вязана, Иголками не колота… Чего же вам еще?».

Говорить не о чем. Скучная, благополучная, размеренная жизнь. Мор, да глад, да пожар, да рекрутский набор…

«И ужас народа при слове «набор» Подобен был ужасу казни».

Так вот — до этого «благополучия» — ещё семьсот лет. Фольк так и говорит: «Ох, господи, не доживу».

Не будем «доживать», будем жить. И попробуем организовать своим смердам и холопам максимально близкое подобие этой самой «скуки». С максимально однообразной сельской жизнью.

В середине поселения поставим общинный дом. Типа сельсовета в комбинации с клубом. Я что, учиться не умею? Сделаем как в Паучьей веси. Смысла пока не улавливаю, но, наверное же есть — не дураки же делали. Здесь же сделаем общую площадь. Ну, не площадь — так, свободное пространство оставим. Посиделки там, сельские сходы, развод скотины… Тут же, пониже, колодец выкопаем.

Не, не кругло получается. Такая длинная деревня из одной улицы. Жить так можно. В моей России полно деревень такой застройки. И — городов. Волгоград вообще — одна нитка в сто вёрст длиной, с пузырями в нескольких местах. Жить в этом… можно. А вот оборонятся — неудобно. Но холм довольно крутой, можно будет нормальный частокол поставить, по верхнему краю склона. Подкопать, соорудить подпорную стенку типа «Стены плача», как на Храмовой горе в Иерусалиме… Тут же постоянно нужно о фортификации думать. Хоть бы на уровне крепкого забора. Ниже колодца поставим ворота. Как в Паучьей веси сделано. Стоп. Хрень получается.

«Как-то собрались трое физиков и трое математиков поехать поездом в соседний город на симпозиум. А куда ещё они могли по трое собраться? В кассах физики купили три билета, а математики — одни.

– Как же вы втроём по одному билету поедете?

– У нас есть наши специфические математические методы!

В поезде математики забились втроём в вагонный сортир. Кондуктор, собиравший билеты, постучал в дверь туалета. Оттуда высунулась рука с билетом. Кондуктор билет забрал и ушёл. Поезд тронулся, математики спокойно расселись на свободных местах.

Долго ли — коротко ли, на даже симпозиумы имеют свойство заканчиваться. На обратную дорогу три физика берут уже один билет на троих. Есть же известный математический метод! А математики — ни одного.

– Как же вы поедете?

– У нас есть наши специфические математические методы!

В вагоне три физика забиваются в один туалет, три математика — в другой. Незадолго до появления кондуктора один из математиков подходит к туалету с физиками и стучит в дверь. Оттуда высовывается рука с билетом. Математик забирает билет и идёт к своим коллегам по сортиру. Потом приходит настоящий кондуктор».

Подражание без понимания — дорога к изумлению. В смысле: ну и дурак же я был! В «математических методах» нужно ещё и смысл соображать.

У «пауков» — ворота в сторону реки и от неё довольно близко. К реке — потому что водопой, водозабор, прачечная…. Да и вообще, река здесь — главная дорога, магистраль. У меня так не получается. Потому что у пауков ворота высоко — вдоль ограды есть путь, который в половодье не заливает. А здесь зальёт. А ворота должны быть доступны при любой погоде. Не для того, чтобы войти, а для того чтобы выйти. Точнее — чтобы стадо выгнать. И тогда как? Классика инженерии: нерешаемую задачу разбиваем на части и решаем по кускам. Декомпозиция называется.

Делаем двое ворот: на речном конце, в сторону существующего селения, магистрали и водоснабжения. И на противоположном — в сторону сухого леса. Дальше там и пастбище есть. А если ещё одни? Типа: «окно в Европу». Ещё чуток по-напридумываем и получим семивратные Фивы. Не, не надо. Древнегреческие Фивы плохо кончили. Опять же, народная мудрость: «слишком хорошо — тоже не хорошо».

Я прикинул длину и ширину будущего селения, сделал зарубки на крайних деревьях. Вроде бы нормально. Но опыта градостроительства, хоть и в малых формах, у меня нет. А обсуждать эти планы с моими людьми… Кпд как у паровоза. Нужно искать экспертов. Ну должны же быть мастера по строению городов на Руси!

Чётко помню, что позже, с Ивана Третьего начиная, в Московской Руси дело градостроения было поставлено на поток и на довольно высоком уровне. Разрядный и Городовой приказы постоянно создавали и заселяли новые города. Причина простая — для укрепления оборонительных рубежей на них должны быть гарнизоны. А для прокормления воинов нужны мирные жители. И потом на картах России появляются названия с корнем «чёрт…». Понятно же, что в православном государстве чертей в качестве покровителей поселений не использовали. Это от слова «черта» — рубеж, граница.

Тогда же были довольно детально прописаны типовые решения: город на тысячу семей, отвод и межевание земли, количество и суточный дебет источников. Отдельно — качество воды. При устроении новых станиц кубанских казаков уже в двадцатых годах 19 века по этому, водному, поводу большой скандал был.

Судорожно перетряхивая память, вспоминая наставления какого-то византийского императора о строительстве городов, из которого в голове зацепилась только одна фраза: строить надо «так, чтобы дым и сажа из очагов нижнестоящих домов в городе не летели в окна домов вышестоящих», я уже возвращался к своим копачам, когда услышал громкие голоса. Ну вот, ну что за команда балбесов подобралась, ни на минуту оставить нельзя!

Однако это не «мои» ссорились между собой — это «мои» ссорились с «моими». Лингвистически несколько замысловато, а по сути просто — возвратились косари. И теперь мои смерды потешаются над моими слугами и моими холопами. И тему для шуток нашли ну очень подходящую: бритость голов. Весёлый у нас на Руси народ — палец покажи — все смеются. А уж темечко углядят — в покат и животики надорвут.

Косари были с бабами и старшими детьми. Похоже, на покосе уже пошло копнение и стогование. Народу много и все старательно проявляют остроумие. В стихотворной форме. Сплошные «Пушкины» пополам с «Лермонтовыми». Пердуновские.

«Я такого не встречала Не видала прежде я Где допрежь была головушка Лишь головка от х. я»

Власть стереотипов вплоть до потери инстинкта самосохранения. Умение махать железками у моих «ближних» от изменения причёски никуда не делось. Сейчас они как вдарят… Из насмешников только ошмётки полетят. Хохотуны мелкорубленные.

«Что за чудо на пригорке — Люди удивляются То ли ж…па, то ль лицо — Совсем не отличаются».

К моему удивлению, и Чимахай, который заводился по куда меньшему поводу, и Ивашка, которому, как княжьему гридню, насмешки каких-то там смердов вообще терпеть не можно, только переглядывались. Офигеть! Так смена стрижки и на них подействовала?! И социальный статус, и личный гонор, гордость, самооценка. «Ум, честь и совесть…». Всё это — от обволосения? Это поэтому кавказцы такие наглые? А если ощипать, то станут «беленькими и пушистенькими»? У моих, явно, вся их гордость как-то… «выпала и покатилось».

А ведь задолбают простые смерды моих оружных драчунов. «Стая удачно пущенных дятлов может задолбить до смерти слона средних размеров». Своим остроумием. Не фига себе! То были сплошь орлы, а теперь — мокрые курицы, глаза друг от друга прячут. Скоро, пожалуй, и в штаны от страха писаться начнут. А местные «петросянят» без остановки. Крутят свой «юмор» дальше.

«То не баба, не мужик Из горлА торчит кадык. Не мужик то, и не баба Голомордый будто жаба»

И — ржачка в два десятка глоток. Звяга вон шапку на уши натягивает так, что скоро порвёт. Вот это убоище, ныне смущённо пальцем берёзу ковыряющее, недавно мне так смело говорило: «не умный ты, боярич»? Интересное дело, надо запомнить. Берём нехорошего человечка, бреем его наголо, и выпускаем в народ. В наш очень простой, исконно-посконный народ, который очень любит над кем-нибудь очень хором позабавиться. Такое радостное чувство единения возникает.

" — Давай дружить!

– Давай! А против кого?»

«Лысый! Лысый! Встань, пописай!»

Это детишки селянские голосок подают — берут пример со старших. Народовольцы. Выражают народную волю — посмеяться вволюшку. Над «вятшими», над начальными, над опасными. Над чужими и пришлыми. Над «не такими». Инстинктивная ксенофобия, инстинктивная социализация. Так я же об этом уже погрустил! А они опять… Но если одни мои люди не будут бояться других моих людей, то… то и меня они бояться перестанут. И дело не будет делаться. Потому что я сам везде не поспею. А над слугами моими «благонравные святорусские жители» будут матерно хором издеваться. И этот, необходимый для получения требуемого результата организованной человеческой деятельности, страх придётся вбивать заново. Кровью. Их — точно. Но, может статься, и моей собственной. Жалко. И чего делать?

Плюнуть в глаза. «Плюнь в глаза тому, кто скажет, что может объять необъятное». «Объять» — невозможно. Но к этому надо стремиться. Под «необъятным» я понимаю здесь наш исконно-посконный фольклор. Поскольку ответ на последнюю дразнилку я помню ещё из второй половины двадцатого века. Что-то не встречалось прежде попадистов-фольклористов. Никогда не слыхал, чтобы социальные конфликты в среднем средневековье решались с помощью домашних заготовок в области детских дразнилок конца второго тысячелетия. Ну и что, что не слышал? Надо же кому-то быть первым. Ну, с новым прогрессированием тебя, Ивашка-попадашка!

– Слышь, лохматый! Сядь — покакай!

– Ась?

Общество повернулось в мою сторону. Смешки и весёлый гомон детворы постепенно стих. Вот сейчас и проверим — насколько вид бритых подбородков и затылков моих слуг изменил мнение пейзан обо мне самом.

Продолжительность наполненной народным молчанием паузы сама по себе давала количественную оценку расцвета торжества демократии и взлёта духа независимости в данном конкретном коллективе. Филька потянулся, было, снять шапку под моим взглядом, но тут на глаза ему попалось безбородое лицо высунувшегося из-за спин сотоварищей Николая. На Филькином лице автоматически появилась радостно-наглая ухмылка и он, сменив, буквально — полу-движением, позу на более уверенную, из вполне раболепной на вполне свободомыслящую, не убрав весёлого выражения с лица, повернулся ко мне. С шапкой на голове и твёрдой уверенностью в своей правоте.

– Тута, эта, кастраты. Ну. Дык ты глянь — морды-то, эта, вроде знакомые. Но — без волосей. Гы-гы… Бородей-то… гля, нетути! Как эти… ну… которые без мудей. Вроде, ну, мужики были. А ноне что?

– Головёнка — гладенька, а в портках-то — гаденько. Гы-гы (Это — «глас народа» из толпы сельчан).

Древние греки в качестве высшей меры наказания использовали остракизм. В ряде древнегреческих полисов, в том числе в Древних Афинах, остракизм означал изгнание гражданина из государства по результатам всенародного голосования. У нас тоже общество голосует. Правда, не черепками, как в Афинах. И избирает человека не на изгнание, а на осмеяние. Афиняне посылали далеко и надолго, путём всенародно выраженного и демократически оформленного волеизъявления. Даже Аристотеля послали. Но по их закону — наказание сроком не более 10 лет и с отбыванием только на чужбине. У нас голосуют круче — в дерьмо и пожизненно.

Ну нужна в каждом коллективе хомосапиенсов «плевательница»! Этакий эталон. «Вот так жить нельзя». Чтобы сравнить себя, возвысится и возрадоваться. И возблагодарить Господа: «я — не такой. Меня — ценят. Уважают». Кто ценит? Кто уважает? Такие же тайно неуверенные в себе люди, ходячие сундуки комплексов, маний и фобий? «Скажи мне кто твой друг, и я скажу кто ты» — народная мудрость. «Скажи мне — над кем ты смеёшься…». До такой мудрости народы — не дорастают.

«Что ж мне в петлю или в пень головой? Что я, люди, вот такой «не такой»? Что родился, коли мать родила? Иль что небо чернота залила?»

Готовность широких народных масс высмеивать обладателей врождённых или приобретённых аномалий хорошо рассмотрена в мировой литературе. Тот же «Собор Парижской Богоматери» или «Человек, который смеётся». Прелесть коллективного осмеяния в том, что любой и каждый конкретный человек может быть оценён как дебил или урод. В том или ином социуме, в той или иной эпохе. Один и тот же набор внешних признаков в одном месте-времени превращает человека в альфу, в другом — в гонимого парию. А душа-то — одна и та же. Была. Очень немногие личности могут выдержать постоянное давление мнения окружающих. Хоть — вверх, хоть — вниз.

«Хвалу и клевету приемли равнодушно, И не оспаривай глупца».

Эх, Александр Сергеевич, что ж вы собственного совета и не послушались? И нарвались на пулю у Чёрной речки.

Но Пушкин это к музе пишет. А я — не муза, я — зараза. Вирусу всё равно — можно и «глупца оспаривать». Я стянул с головы шапку. Затем — бандану. Медленно провёл по голове ладонью.

– «Головёнка — гладенька» — это ты точно заметил. Теперь посмотрим — у кого будет «в порточках — гаденько».

Ухмылка медленно сползла с Филькиного лица.

– Дык… эта… мы… ну…

У человека печень справа. Очень удобно бить с левой. Резко. На выдохе. Укол дрючком. От всей души. «А-ах» резко согнувшегося в поясе мужика. Прижавшего локоть к боку. Слетевшая под ноги его шапка. Какое-то неясное, но слитное движение всей толпы на меня. И, пойманное краем глаза, движение Сухана. Разворачивающего свою еловину на изготовку. Снова многоголосый, но едва слышный, «а-ах», чуть заметный откат крестьян назад. Мгновение неподвижности, колебания. И… волна по толпе — люди опускаются на колени. Без команды, окрика, приказа. Сами, инстинктивно, естественно. Не падают, не рушатся — стекают. Одёргивая зазевавшихся соседей, ещё без воя, нытья. Текут. Проседают. Опускаются. Молча.

Беременные бабы поддерживают животы, опираются на детишек под рукой. Ещё ни кряхтения, ни жалоб. Сначала — наклонили головы, потом спины, потом опустились на колени. Но движение не закончилось. Уже коленопреклонённые они продолжают течь дальше. Уже стоя на коленях, снова пригибают головы, чтобы не попасться под мой взгляд, чтобы не выделяться. Ниже, ещё ниже. «Пасть на лицо своё». Дошли, до упора, опустились, «пали».

«И милость к падшим призывал».

К каким «падшим»?! К вот этим?! Которые «на лицо своё»? От страха наказания за глупые шутки? За смех над попыткой навести хоть какую-то чистоту? Хотя бы «на морде лица». Побойтесь бога, Александр Сергеевич! Вы ещё попросите за туберкулёзника, который свои сопли в яслях над кроватками развешивает. Нету у меня для таких милости. И не будет.

Картинка как в большой мечети в пятничную молитву — ряды торчащих задниц, уходящие к горизонту. Наверное, в этом есть глубокий смысл: человек лучше всего воспринимает суры Корана именно этой частью тела. Только в мечетях — задницы мужские. Квартал «Красных фонарей», сменивший ориентацию. Неужели и Аллах — гомик? И вот это зрелище — «радует всевышнего и привлекает благодать и милость его на головы верующих», на обрамления другого, входного, отверстия пищеварительного тракта?

Саввушка многому чему меня научил. Вот так стечь, «пасть ниц» я теперь и сам могу. Но во мне это воспитывал профессиональный палач в третьем поколении. Мастер правдоискательства и истино-вбивательства. А эти? Это же просто пейзане, просто чьи-то предки. Наши чьи-то щуры и пращуры. Откуда у них такая готовность «… и распростёрся на лице своём»? Кто в них это вбивал? — Кто-кто. «Конь в пальто». «Не мы таки — жизнь така». Называется — «Святая Русь».

Последним к общему стаду торчащих в небо задниц присоединился Филька. Задницы явно отличались от мечетских: много мелких — детских. А вот мужские и женские почти не различаются. Рубахи-то у всех длинные. Торчит что-то, полотном обтянутое. Мда, положение «мордой в землю, раком кверху» при наличии длинной свободной одежды обеспечивает наивысший уровень гендерного равенства и единообразия. По крайней мере — для стороннего наблюдателя.

– Вот и славно. Я сам хожу с голой головой и причины для смеха в том не вижу. А коли есть кто особо смешливый — пусть встанет. Я послушаю, может, и вместе посмеёмся. Нету? Жалко. Скучно как-то стало. Не смешно. Тогда сделаем так. Ивашко, мужиков Пердуновских немедля обрить, как и вы сами обрились.

– Как!? Господине! Да за что ж такая казнь египетская?! Да в чём же мы согрешили-то?!

– Не «за что», а «почему». По слову моему. Кому слово моё не указ — встал да пошёл. Отсюда и до «не видать до веку». А кто будет тут мне перечить… Мужи мои три ямы выкопали. Две уже заняты. Кому-то охота в землю нынче лечь? Место готовое, ждёт — не дождётся.

Смерды заткнулись, зато дружно завыли смердчяки. В хор ноющих, умоляющих, упрашивающих женских голосов мгновенно вступили высокие детские. Одна из баб, не поднимающая головы, и потому считающая, что и я её не вижу, ущипнула за задницу стоявшую рядом с ней девчонку. Та взвыла. Со второго такта попала в тональность мамаши. Вой усиливался.

– Тихо! Мать вашу! Молчать!

Скулёж не прекратился, но заинтересовано притих. «Ну и чего этот придурок ещё скажет?». Надо ловить момент. Потому что моё главное оружие — слово. И его надо использовать максимально эффективно. Иначе придётся применять следующий мой инструмент — еловину Сухана и гурду Ивашки. Ночью я двоих уже потерял. Эдак весь народ русский изведу. Мечта изобретателя нейтронной бомбы и обывателя времён застоя — полные магазины и никакого народа.

– Кто мявкнет — отрежу язык. Чтоб не болтался до колена. Остальным, всем! — всю волосню выщиплю. Чтобы чесались и вспоминали. Понятно?

Народонаселение несколько изумилось, притихло и попыталось переварить услышанное.

«Пятый прокуратор Иудеи всадник Понтий Пилат выждал некоторое время, зная, что никакою силой нельзя заставить умолкнуть толпу, пока она не выдохнет всё, что накопилось у неё внутри, и не смолкнет сама.

И когда этот момент наступил, прокуратор выбросил вверх правую руку, и последний шум сдуло с толпы».

Я — не всадник, не Понтий, не прокуратор. Даже — не прокурор. Поэтому я вскинул не правую, а левую руку. С зажатым в ней дрючком. И провозгласил:

– Ощипаю. Всех. Везде. Как курей. Каждую волосину выдеру. За всякую вошку-блошку. За всякий вой-ной. Взыщу — не помилую! Чтоб у всех всё было чистое. Как перед смертью. И во дворах. Чтоб всё блестело. Мужикам — стоять. Остальные по подворьям… Рысью! Живо! Бегом!

 

– Глава 101

Глас народный — как глас божий — ничем не заткнёшь. Бабы с детишками стали подниматься с колен и тут же загомонили. Кому подзатыльник, кому инвентарь взять, а обедать когда придёшь? а я знаю — как боярыч скажет… а вечером-то на луг пойдём? так конечно же — стог-то вершить надо… а чего тогда я как дура вилы тащу, а почему «как», — дура и есть… ой бабыньки, чегой-то поясницу прихватывает… а ну пошли быстрее — а то тут прямо на дороге и рассыпется…

Чимахай со зверским выражением лица приступил к обриванию Фильки. Тот сперва поскулил. Но я углядел у одного из мужиков блоху на воротнике и завёлся. Я насчёт — «блоха — ха-ха» уже объяснял. Ко всем прочим несчастьям «Святой Руси» — здесь нет лекарств.

Не так — лекарства есть. «Приложи лист сырой капусты белокочанной», «прополощи настоем шалфея шесть раз с молитвой»… «и всё пройдёт». Верю, проходит. Но хирургия, типа аппендицита, или санитария, типа антракса — здесь смертельны. Здесь они не лечатся. Антибиотиков нет напрочь. Сепсис — как дышать. Остаётся только «на божье чудо уповать», что мне как атеисту… ну понятно. Или — карантин. По принципу чумного барака: «Ждём пока все вымрут. Оставшееся — сжечь».

Так что мужичков быстренько раздели догола, загнали в реку, где они и утопили свою одежонку до полного вымывания всех паразитов, и обрили уже везде. Всё остальное местное общество торчало головами своими над деревенским частоколом, наблюдая волнительную картину публичного и повсеместного обривания своих отцов и мужей. «Глас народа» постепенно рос в децибелах, пока я не объяснил выразительным русским языком, что если последующая проверка даст в селении хоть какое насекомое — все оставшиеся жители незамедлительно приобретут аналогичный вид.

Вот уж никогда не думал, что такие элементарные вещи будут вызывать во мне столь сильные эмоции. Но я был просто в бешенстве. И — в панике. В совершенно неконтролируемой, едва сдерживаемой, панике. Понятно, что эпидемия начнётся не сегодня. Но она будет. Обязательно. И не одна. Как у той крестьянки у Некрасова. Неизвестно — когда, неизвестно — что. Может быть — завтра. А у меня — в принципе никаких средств противодействия. Заворачивайся в простыню и ползи на кладбище. И не обо мне, любимом, речь.

Ползти на кладбище будут всё. Я тут какие-то планы строю, как избы ставить, как крыши делать… Пустое. Одна из этих блошек не туда прыгнет, не там укусит, и вот эти люди, мой народ русский, который я собираюсь учить, благоустраивать, просвещать… Можно спеть «Let my people go» под Армстронга. Так это… бархатисто. Понимая, что весь мой народ, весь «my people», в который я душу свою вбиваю и жизнь трачу… — в любой момент делает «go» в… в просто падаль двуногую. Которую — только закопать. И поскорее — пока зараза не расползлась.

Смерды выдирали друг другу волосы из подмышек и паховых областей, взвизгивали и канючили:

– Дык как же ж… мы же ж в миру живём, всякая живность вокруг, блошки-то и по скотинке скачут, клопики-то и по деревам ползают, комарики-то на лугу летают… никак не уберечься… всякая живность — от бога… всё ж божьем соизволением в Ноевом ковчеге спасалось…

Ага. А потом ковчег пристал к Арарату, и вся эта гадость разбежалась. И что? Обвиним армян в биологической войне против всего человечества? Путём распространения ползучих и кровососущих?

Кто-то из европейских путешественников второй половины 20 века описывает тибетского гуру, перед которым две служанки непрерывно мели дорожку. Чтобы этот святой не наступил ненароком на какое-нибудь насекомое. Сам он закрывал лицо марлевой повязкой, чтобы случайно не проглотить какую-нибудь мошку. Поскольку душа его учителя, как и душа любого человека, может воплотиться после реинкарнации в любом живом существе. «По делам его». Только непонятно: если Будда, взвесив человеческую душу, засунул её в платяную моль, то это душа такого низкого качества, или у этого бога весы «среднюю температуру по больнице» показывают? И не будет ли благом раздавить такое насекомое? Дав, тем самым, этой душе шанс нового, более успешного, воплощения?

Местные мужики насчёт Будды и всех «харей Кришны» — «не в курсах». Остаёмся в рамках христианской традиции. С небольшими добавлениями из «инструктажа молодого специалиста».

– Кого бог у Ноя на корабле от потопа спасал — их с Ноем забота. А ваша забота — чтоб было чисто. Не умеете — научу, не можете — помогу, не хотите — заставлю. Но если в чьём доме найду насекомое… И не говорите: не заметил, не разглядел там — глаза неряхе-неумехе по кулаку сделаю. Как у филина при запоре. Во все стороны сразу видеть начнёте. Если угляжу грязь на утвари кухонной, плесень какую — вот этим песочком речным отдраю. Не котлы — морды. Так что и шкура слезет. Блохи по коровам скачут? Так и коровку свою умой. Тёпленькой водичкой, ласково, начисто. Не сделаешь — я тебя самого умою. Кровью твоей. Тёпленькой.

Мои покатывались с хохоту, теперь пришло их время смеяться. «Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним» — ещё одна общечеловеческая мудрость. Опять же — ложная. «Над анекдотом общество смеётся три раза: сначала — те, кто понял. Потом — те, кто не понял. Потом — над теми, кто не понял». Ну и какой смех лучше? Для чего я всю прошлую жизнь анекдоты рассказывал? Что бы насладиться зрелищем ещё одного очередного «недогоняющего хомнутого сапиенса»?

Мужички уныло выкручивали мокрую одежду.

– Эта… ну… а панихиду кто служить будет? А то ж эти… ну… неупокоенные… повылазят, однако. Вот. Шляться тута будут. Выть по ночам. Безобразничать-пакостить. Нечисть, прости господи.

Всё-таки, Филька — прирождённый лидер: первым озаботился возможным появлением упырей. И потенциально проистекающих из этого естественного явления неестественной природы проблем для всей общины. Панихиду служить… Да не поп же я!

Да и смешно мне это — как-то на глаза попалось: «Пожертвование на исполнение требы (одно имя) — 42$». Я тогда долго думал — это с НДС или без? А скидка за мелкий опт будет? Это притом, что отпевание — в принципе не коммерческое мероприятие.

– Не будет этим покойникам отпевания. Недостойны. Язычники.

Ну, тут я прав: «Из уважения к прижизненным взглядам усопшего от отпевания следует воздержаться, в случае если усопший был крещён, но по какой-либо причине утратил веру и приобрёл иное мировоззрение: сознательно был язычником или атеистом по взглядам и по образу жизни, а также, если усопший враждебно относился к Церкви». Я взгляды мертвяков уважаю, а они поклонялись «цапле» и в церковь попасть не успели. Так что «мирного лежания» вам, «мужички-цаплеане», а не «царства божьего» как христианам.

– Вона как. А ежели встанут?

– А звери дикие дохлые в лесу встают? Ты у любого попа спроси — разницы никакой. Прах к праху.

– Как-то оно…

Мужик полез по привычке почесать в потылице. Рука наскочила на голый затылок. Несколько мгновений он удивлённо рассматривал свою длань. Потом вспомнил, понял, отдёрнул, плюнул на землю. И задал самый свой главный вопрос:

– А Перун с его бабой? Они-то крещённые. Их-то отпевать будешь?

А ведь деда с бабкой Пердуновские мужички и посмертно побаиваются. Видать, покойный Перун сильно резковат был, насельникам воли не давал. Круто дедушка верховодил, если его уже и упырём представили и испугаться успели.

«Жили-были дед да баба Управляли хуторком. Рассердился дед на бабу Стукнул в брюхо но-жич-ком».

– Нет, не будет им отпевания. Дикие вы тут — простых вещей не знаете. Самоубийц — не отпевают. Слышал такое? В Православной Церкви принято относить к самоубийцам и погибших «при разбое», и умерших от полученных ран и увечий. Баба Перунова на меня с ножом кидалась. Это ли не разбой? А как дела её воровские вскрылись, то за них и убита была. А сам Перун… ну, ты же сам слышал, ещё в усадьбе, какие слова он на меня говорил. И потом не остановился. Чистый разбой. За что получил увечие и, волей божией, помре. Вору — смерть воровская — без панихиды. Ни к чему Святые Силы тревожить, коли душам этим одна дорога — в аду гореть. Да и на попа тратиться не надо. Но ты, если очень хочешь, можешь заказать. Хоть акафист, хоть литию, хоть сорокауст. Покойники от молитвы не испортятся. Только смотри — как бы твоё благочестие в воровство против господина не переросло. А то ведь третья яма пока пустая стоит. Тоже может без креста остаться.

Тут я несколько… не точен. В свою пользу. Традиция эта — связывать разбой и самоубийство, утвердилась в русском православии позднее. Похоже — в Смутное время. Когда и разбойничков было много, и все они — ну истинно православные. Похоронить их без исповеди, причастия, панихиды… — остальные, которые «пока в живых» — не поймут. А отпускать из банды попа живым после всех таких ритуалов… с полученной информацией… Так что — полный запрет на исполнение. Под угрозой отлучения во избежание похищения с последующим уничтожением. Как в Вифлееме: все туристы въезжают на территорию Палестинского государства — свободно. Кроме граждан Израиля. Причём запрет установлен самим правительством Израиля — надоело разбираться с придурками-террористами, которые захватывают заложников.

Я и ещё по одному поводу несколько… нет, не лгу — мне это невозможно, а, скажем так, — «толкую расширительно». В православии к самоубийцам относят людей, пошедших на «скок» с оружием в руках, и нарвавшихся. Убитых или смертельно раненных злодеев в ходе вооружённого конфликта при исполнении ими противоправного деяния. Я же добавляю и убиенных в последующих, от злодеяния произошедших, разборках. Да ещё добавляю к татям — воров. Которыми, по здешним понятиям, являются мятежники, бунтовщики, «борцы за….» или «борцы против…». «Политических», а не только «социально близкий советскому трудовому народу уголовный элемент». Терминологически нечётко, зато исторически достоверно: бунтовщиков и мятежников, например, пугачёвцев, часто казнили без отпевания.

А мне очень не хочется тащить сюда, за двадцать вёрст от ближайшей церкви, попа. И не в расходах дело. «42 у.е. пер душу» я найду. Даже с НДС. Но пускать сюда грамотного, соображающего, независимого от меня мужика… при моих-то делах типа «источник мёртвой воды»… «Умножающий познания — умножает печали» — мудрость царя Соломона. Только ведь царь нигде не утверждает, что оба «умножения» относятся к одному субъекту. Какой-нибудь попик «умножит свои познания», а у меня потом мои собственные «печали умножатся»? Или мне потом этого попика «умножить»? На ноль…

Во всякое время стремился я к научению. Изо всякого деяния, мною ли совершённого, возле меня ли произошедшего, норовил извлечь суть да и запомнить её. Дабы в последующие времена к пользе применить. Немалое количество слов, и навыков, и умений моих, коии после к вятшей славе Руси применены были, из сих, из Угрянских мест и времен.

Так и с отпеванием. Установленный мною впоследствии запрет на отпевание «худых людей», не токмо татей, в бою убиенных, но и воров, и иных крамольников, многие хулы и злобы на меня воздвиг. Однако же и множество душ христианских от глупой да ранней смерти спас. Страх божий небесный да закон мой земной немалое число человеков от злодейств отвратили.

На этом мы разошлись. Я со своими отправился на заимку, хорошенько нагрузившись взятыми из хозяйства покойного владетеля вещичками и припасами. Чеснок у Перуна с прошлого года остался. Добрый продукт, злой, аж слезу вышибает.

А местные мужички потопали к своим «смешливым» семействам. Жаль, не могу послушать, как недавние насмешки вернуться к главам домов. «Бумеранг — это штука, которая всегда возвращается. Если послали правильно». Не уверен насчёт количества смеха, но слёзы в селище будут. Или я не знаю наш народ. Судя по ночным экзерсисам Ивашки с Кудряшковой бабой — в Пердуновке ожидается «ночь любви». Мужички просто так своё унижение «парикмахерией» не проглотят. Обязательно «спустят по вертикали власти». Поскольку на самом нижнем уровне местной социальной иерархии находятся младшие дети и собаки, то реву и лаю будет много.

У меня нет иллюзий: чистоту в жилищах они не наведут. «Собака лает — ветер носит» — это нормальное отношение россиян к очередному начальственному выверту. Сам такой. Правда, у местных обоснование другое: тиф, чума, холера, дизентерия…, кровавый понос — наказание божие. За грехи. Нужно молиться, поститься и в церкви жертвовать. Причём здесь вошки-блошки? Поддержание чистоты требует ежедневного постоянного труда. А мор… то ли будет, то ли нет. Мабуть, колысь, авось… Так нафига каждый день самому корячится? На всё ж воля божья.

Новые обычаи, изменения образа жизни с одного начальственного окрика не устанавливаются. От моего визга ни зубы чистить, ни задницы подмывать они не начнут. Это всё придётся вбивать годами ежедневных проверок с обязательным и неотвратимым наказанием. «Ежевечерне кричащими ягодицами». По-хорошему, надо было бы уже сегодня устроить полномасштабную поверку. И прогнать всё население через поголовную стрижку и тотальное проваривание барахла. Но чуть прижму — пойдёт «всенародное возмущение». Грязнуль и нерях. И кого-то придётся убивать. Чтобы выжившие начали блох давить. Чего-то мне не хочется.

Может, обойдётся? Живут же они. Хозяйства у них — устоявшиеся, народу прохожего толпами — нет. «Родные» блошки «пришлых» блох не пустят. Может как-то потихоньку-полегоньку? Тихой сапой, маленькими шажками? Как-нибудь… милосердно? Нет, ну правда: снова ломать, напрягать людей, снова захлёбываться в этом во всём… в потоке негативных эмоций, в злобе и ненависти окружающих… Напрягать душу свою… Да что я, зверь лютый?! Лучше как-то по-доброму, как-то благостно… Иван-милостивец… Звучит…

И вновь повторю я: и милость моя — смерть ваша, аки и ярость моя. Не ищите у меня милости. Ибо и она — мука ваша. Даже лишь увидевший меня, лишь на одной со мной земле воздух вдохнувший — обречен. Ибо пришёл я, здесь я уже. И оттого видно стало, что снисхождение, о коем молите, есть гибель ваша. Вас и детей ваших. Гибель глупая, мучительная, бестолковая. Не ищите пощады — не будет её!

Нет, ну что за жизнь! Ну ни на минуту отойти нельзя! Какой идиот сказал, что в средневековье жизнь была спокойной? Проблемы создаются не количеством людей, а степенью их близости. В третьем тысячелетии всё просто: появилось дурное настроение, съездил в другой город, прямо на перроне набил первому попавшемуся морду — и быстренько назад. Эмоциональная разрядка, никакого стресса. И никто не найдёт. А здесь и искать не надо — все на одном пяточке крутятся. Ты ему в морду плюнул — он в драку лезет. Бумеранг-с, однако. Причём не тупая австралийская палка, а со всеми вывертами высшего пилотажа, свойственными человеческой психике в замкнутом пространстве.

В воротах заимки нас встретил Кудряшок. «Коленопреклонённый». На ногах стоять он не может, но может, как оказалось, шустро ползать на коленках. Что он и исполнил. Дабы упредить, предупредить и донести. Об измене, воровстве, разбое и гражданских беспорядках. Имевших место быть на вверенной ему территории, которые он, с риском для жизни и исключительно уповая на милость благородного господина, то есть меня конкретно, пресёк на корню и задавил в самом зародыше. Не щадя живота своего. И других частей тела. «Гражданские беспорядки» стояли раком в сарае. В виде привязанной за шею к поперечной лаге отсутствующего пола и с выкрученными за спину руками Кудряшковой жёнки. Как сообщил нам «коленоходный страж правопорядка», воспользовавшись отсутствием всех остальных жителей заимки, Кудряшкова жёнка решила убежать. Наличие двух коней в усадьбе делало этот план вполне реальным. Однако преисполненный ревностного долга и горящий неизбывным желанием сыскать милость мою…

– Кудряшок! Хватит! Ты мне попрошайку папертную не изображай. Давай по делу.

Ага. Заставить вора говорить по делу… Только пыткой с калёным железом. Но смысл понятен: баба допустила одну ошибку — предложила присоединиться к побегу своему венчанному мужу.

– Ну, дура, сказывай — как дело было.

Зарёванное, мокрое от слёз, опухшее от рыданий и от душащего ремня на шее, лицо несовершеннолетней «дуры». Бритая голова с подсохшими порезами от бритья и свежими ссадинами от «оказания сопротивления при задержании». Порванная в нескольких местах и задранная на спину рубаха. Которая не сколько «прикрывает наготу нежного девичьего тела», сколько интригует: что, и там, под оставшимися лоскутами ряднины такие же по всему этому телу коллекции синяков разной степени давности и цветности?

Ремень я ослабил, но ничего кроме бесконечного «у-у-у» не услышал. И вряд ли услышу в обозримом будущем. Поскольку — «Преступление и наказание». Попытка побега — преступление. И плевать, что она формально — свободная женщина. Здесь женщина свободной не бывает никогда. Есть муж, отец, свёкор. Хозяин. Или просто хозяин — владетель. Эта «дама» — замужем. И уйти со двора не спросившись у мужа — не может. Не имеет права. А он, по его словам — возражал. И как отягчающее обстоятельство идёт то, что она, вполне следуя супружескому долгу и клятвам венчального обряда, попыталась не только сама от неволи спастись, но и своего, по «браку, совершаемому на небесах» супруга вытащить. Преступление, поскольку, опять же с его слов — против его воли. Юная, ослабевшая от бурной групповой любви нескольких последних дней и ночей, девушка чуть ли не силком тащила к свободе здорового и обезноженого парня. За что и поплатилась. И ещё… поплачется.

Есть куча этических систем, в которых действия этой женщины можно описать как выполнение высшего долга, или проявление героизма, или как неотъемлемое право личности на свободу выбора, совести и перемещений. Но для меня, здесь и сейчас, это попытка конокрадства, это попытка своеволия моей холопки, «орудия говорящего». А поскольку решать мне, то и закон здесь — мой. И если это моя личная мания величия, то воспринята она как непреложная истина уже несколькими.

И ещё одна мелочь. От которой у меня снова уши горят. Очередной прокол имени третьего тысячелетия. Нельзя оставлять не усмирённого невольника рядом с конями. Чисто моя ошибка. Были бы мобильники — я бы сообразил и аккумуляторы вынуть. Как делает охрана американских посольств в европейских странах. И автомобильные ключи в замке зажигания не оставил бы. Но кони… Не подумал. А слуги мои верные, советники премудрые… даже и не заикнулись. Хоть бы кто подсказал.

Ага, много ты, Ванюша, чужих советов слушаешь. Косу делать — кузнеца похоронили. Избы ладить — опять только по твоему, вошек выводить — всем бороды долой. Чуть что — пришибу, зарежу… Народ-то и опасается лишний раз голос подать. А ты сам… как был здесь — бессмысленный… Ну, может, самую малость… А гонору-то…

Мда, если бы она с Кудряшком сбежала бы да среди людей про дела мои по-рассказывала…. Или, вернее, сам Кудряшок навёл бы… Кони были бы наименьшей из моих потерь. Ивашко, похоже, это уже сообразил:

– Слышь, Кудряшок, а ты чего с ней не побежал? Бросил бы господина и… на конях вы бы далеко уйти могли.

– Да ты ж, Ивашко, слышал, как я господину говорил. Искренне раскаялся я. И свет ангельский в душе моей возжёгся. Как с господином-то, с бояричем Иваном свет Акимычем поговорил. Речи его укоризненные всю-то мерзость прежнего моего бытия высветили. И вот, устремилось сердце моё к искуплению, к искреннему служению господину нашему бояричу Ивану. А когда сия предерзкая бабёнка силком меня тащить стала, да краями дальними прельщать, разгорелось сердце моё на сию изменщицу и, хоть и слаб я ныне, и калечен в ногах своих, но исхитрился воспрепятствовать сему злодеянию и на злодейку узы крепкие наложил…

– Ага. И не только узы. У бабы все ляжки семенем заляпаны. С утра — мытая была. А кроме тебя мужиков на заимке не оставалось. Чего, так разгорелось, что и донести не смог? Не дотерпел? Слуга верный, духом просветлённый. Ты лучше прямо скажи — идти тебе с такими ногами — некуда. Прежним своим подельникам — ты такой и даром не нужен. Кормить бездельника они не будут. Придавят ненароком. А здесь… господин-то добр. Может, и поживёшь чуток.

Кудряшок сначала пытался изобразить оскорблённую невинность, но, увидев, что слова Ивашки находят у меня полное понимание, быстренько «сдулся». Что ж, и искалеченная крыса хочет жить. А в стае крыс такому экземпляру не выжить. И пока он не приглядит новую, более сытую и надёжную норку, чем у меня, на его лояльность можно рассчитывать.

Я быстренько раздал работу, указал, где начинать лес валить вокруг заимки. На шиндель как раз сырой лес и пойдёт. Мужики, было, собрались сразу наказывать «изменщицу», но «делу — время, потехе — час» — русская народная мудрость. Причём для дела — «время» — дневное. Пока светло. «Потехой» — ночью займёмся. А пока, прихватив Сухана и косы, я отправился на луг. С очень волнующим предвкушением: а вдруг там Беспута меня дожидается. Где-нибудь под кустиком. И я её там… Короче — «по-беспутничаем».

«Где-нибудь на остановке конечной Скажем спасибо и этой судьбе. Но из грехов своей родины вечной Не сотворить бы кумира себе. Ах, ничего, что всегда, как известно, Наша судьба — то гульба, то пальба, Не расставайтесь с надеждой, маэстро, Не убирайте ладони со лба».

Увы-увы, Булат Шалвович. У нас тут ни гульбы, ни пальбы. Зато — косьбы… аж в заднице кисло. А так — всё правильно. Ладони со лба не убираю. Потому как и не кладу. Я ими, извиняюсь, косой того… помахиваю. Зато рукавами — по лбу непрерывно. Пот глаза просто потоком заливает.

С надеждой тоже не расстаюсь — обещала же девка прийти. И кумиров я себе не творю. Ни из «грехов нашей родины», ни из достижений. Включая обещанные 4 % роста ВВП и запасы углеводородов, оттяпанные ещё Ермаком.

Вот пОтом прошибло по собственной глупости — водички речной напился. Чистенькая, холодненькая. А ведь фольк давно сказал, словами сестрицы Алёнушки: «Не пей Ванюша из колеи — трактором станешь». А если из Угры? Угрём? Вот я и стал — мокрым и скользким.

Беспута не приходила, я злился и, как это часто бывает, раздражение выражал в физической работе. Не давая роздыху, перерывов, увеличивая ширину прокоса и частоту махов. Молочной кислоты, которая могла бы громко сказать в моих мышцах: «Парень, ты не прав» — у меня не было. Генная модификация, итить её ять! Сухан воспринял мой приступ раздражения в качестве руководства к действию и образца для подражания. И — действанул. Или — подражил. Или как это называется? Короче, две взбесившиеся самоходные сенокосилки с сорванными ограничителями могут много чего на лугу… уелбантурить.

Я уже говорил о своём философском подходе: «И с женщинами хорошо, и без женщин хорошо». В части роста производительности труда при косьбе — «без женщин» — сильно хорошо. Трава прямо сама падает. Ещё от разных глупых мыслей по поводу самочек хомосапиенсов хорошо помогают рытьё длинных и глубоких траншей в каменистом грунте и колка дров.

Что и было выразительно продемонстрировано Адриано Челентано в «Укрощении строптивого». Аналогичный эпизод с колкой дров в «Коммунисте» дал прямо противоположный эффект. Яркий пример великой силы марксистско-ленинского учения: меняются не только мировоззрение, но и физиология. Что позволяет выдвинуть оригинальную гипотезу: падение Советского Союза есть результат перевода промышленности с дров на жидкое топливо. Колоть стало нечего, потенция — упала, народ — разочаровался, коммунисты — кончились.

Пошабашили мы когда уже звёзды высыпали. Как хорошо, что бонус насчёт ночного зрения достался Ивашке, а не мне. При отсутствии стопоров разумности в разных местах — лучше ничего выдающегося не иметь — для окружающих безопаснее.

Попытка быстренько перекусить и спать завалиться закончилась безуспешно. В смысле: завалиться — можно. А вот спать… Сухана почти не слышно. Но Ноготок всю ночь грустно и тяжко вздыхает и с боку на бок переворачивается. Да и как же ему, болезному, не вертеться, когда весь остальной личный состав старательно «исполняет наказание». «Изменщицы». Прямо какое-то… «Главное управление».

Со двора хорошо слышен радостный голос Кудряшка. Советы подаёт, в доверие втирается. Устанавливает тёплые, дружеские отношения с моими людьми. Крысюк поганый. Зря я его не пришиб. Ивашко периодически укорачивает остальных: «Тише, боярича разбудите». Заботливый. Гридень сабленосный. А разогнать всех спать — сообразить не может. Вон Звяга в момент эякуляции ревёт как медведь по весне. Или — как лось во время гона. Кто помнит «Особенности национальной охоты» — как тепловоз. По-моему — чересчур долго он это делает. А это кто так колотится? Будто дрова рубит. Ага, Чимахай, «железный дровосек». С железным же… ну, предположим, «топором». Если он ещё и завтра на лесосеке в таком темпе и с такой продолжительностью… — придётся медаль давать. Олимпийскую. За победу в марафонском за… заплыве? Забеге? Зауелбантуривании?

Бабёнки не слышно — то ли заткнули чем-нибудь плотненько, то ли уже и сил не имеет чувства и ощущения выражать. Развлекаются мужички. Самцы гамадрила. Только что челюсти такие не выросли. Добрые помощнички славного прогрессора. В деле развития этого всего к светлому и процветающему. Вытягиванию за волосы. Самих себя. Других-то нет. И волос нет — сбрили же. Обезьяны облезлые. Может, пойти разогнать? Ведь утром не подымутся. Гиббоны прогрессивные. И вообще: бардак, скотство и собачья свадьба с нанесением тяжких телесных… Это я так думаю. Тут вот в темноте лёжа.

«Лежу тихонько я в стороне

Кричат им «горько», а горько мне».

А что по этому поводу сказал американский президент Франклин Делано Рузвельт? А он, вытаскивая свою страну из Великой Депрессии, страну, скатывавшуюся в анархо-синдикализм с примесью христианства и коммунизма, заметил: «Лидер должен быть на полшага впереди. Если «на шаг» — его не поймут. А если не «впереди», то какой же он лидер?».

Хорошо бы ещё и знать: в какую сторону этот очередной шаг делать. Хотя… в части происходящего во дворе процесса: «тело — в дело» я своих уже явно не догоню. Так что, остаётся только прогрессировать. Но ведь и тут же, блин, всё наперекосяк!

Более всего я напоминал самому себе человека с парой чемоданов без ручек.

Вот, сделал косу. Нигде в мире такой нет. Редкость редкостная, как знаменитый «Кохинур» — «Гора света». Но — не «светит». Нет косарей. Добровольцев нет, а силком новый инструмент навязывать… Что такое саботаж при подневольном труде… Сам хорошо знаю. С обеих сторон.

Про свои приключения в этой части… И ощущения… Не, не понравилось. Пустое занятие — «ни себе, ни людям».

А про случаи, когда меня пытались… Было как-то дело.

Делали раз одну железяку электронную. Чем-то там в колонне синтеза управлять. Сделали, на химкомбинате на стенку повесили. Работает. Утром звонят — не работает. Ладно. У нас их штук пять сделано было. Поставили новый экземпляр. Аналогично: день — работает, утром — нет. Начальство начинает напоминать помесь осетра и горбуши: мечет икру. Сразу — и красную, и чёрную. Меня, по юности тогдашних моих лет, зацепить не должно было: есть старшие товарищи, рыба, сами знаете, с головы… Но чистят-то её с хвоста! Так прочистили… Ладно, встал, пошёл, повесил на стенку третий прибор.

И тут туземцы допустили принципиальную ошибку: получили получку. А спирта там в те поры… хоть залейся. Я и… залил. Так, что там же, в цеху, и заночевал. Среди ночи — подъём по естественной надобности. Пока «надобность» — исполняется, окружающее пространство — сканируется. Мимо идёт работяга, берёт под стенкой ломик и бьёт по нашей коробочке. Я же её придумывал! Над схемами мозги сушил, осциллографом электрончики заблудившие выискивал! А он её — ломиком… За ночь — раз шесть. «Лудиты позднезастойные».

Утром заявляюсь к начальству. У меня начальство в те поры было умное. Я и сам-то ещё не вполне выветрился, докладываю личные наблюдения, а глазами графин с водой ищу. А оно уже всё трезво оценило и решило: а поставить-ка быстренько на следующий образец — броневые плиты. Откуда у электронщиков броневые плиты? Так я же сказал: спирта было хоть залейся.

И всё. Электроника работает, задание партии и правительства — выполнено. С радостным воодушевлением и комсомольским подъёмом. Хотя, в моём конкретном случае правильнее сказать — с упадом.

Мне — премию в месячном размере, работягам — в квартальном, стране — аммиак эшелонами. Или чем его там меряют.

Знаю я — что такое «саботаж», и сколько смогу — постараюсь не создавать ситуаций. Когда на мою… инновацию с ломиком ходят.

Вот ещё одна моя здешняя новинка — решил облагодетельствовать человечество штыковым ударом. Весь результат — Сухан пару-тройку раз удачно еловиной попал. И, похоже — это вся польза. Потому что я забыл про щиты.

«Гладко вписано в бумаги. Да забыли про овраги. А по ним ходить».

Вот, надумал вытащить предков из этих газовых камер, которые они избами называют. Аж крышу придумал. И всё. Чуть не надорвался мозгами. А толку? Технология по-операционно не прописана, оснастка не сделана, персонал не обучен, входного-выходного контроля нет… Что будет в результате? Очередной шедевр средневекового ремесленника? Типа «крыша избяная перекосоёб…». Одним словом — дерьмо.

Всё плохо. Ничего не получается. Хотел у Акима отсидеться, жизни местной научиться — вышибли. «Паучью весь» подмял, кучу народу погибло. И чего ради? Теперь даже сунуться туда опасно. Пердуновку оседлал, деда с бабкой ухайдокал. И вот рвусь на части — там разместиться негде, а бросать без присмотра — жалко.

Марьяшу… такую женщину… богатую… Теперь на ней, поди, Чарджи кувыркается. Кобылячий принц. Жеребирует. Я старался, девушку воспитывал, образовывал и просвещал. А теперь там какой-то кавказец… или кто он там… чурка нерусская. Так это и в моей России сплошь и рядом. Чего ради было в средневековье проваливаться?

Пригода, вроде бы и заколдованная, а как от дикого зверя убежала. Даже эта… Беспута… Не пришла. Холопка к господину своему. Одна вон Кудряшкова… Да и то не моя. А эти-то… Холопы, быдло, скоты неумытые. Тоже мне, предки. Развлекаются. Веселятся. Всё им жрать, да спать, да бабу валять. А работать не хотят. По воплощению моих «планов — громадьё». Днём — дурака валяют, ночью — дуру. Это их естественное состояние. И чего с ними можно сделать? Только дурдом построить. И сразу — заселить. А меня — не зовут. Они все там, все вместе. Они там чего-то смеются, общаются. Наслаждаются. Сами, без меня. Уроды.

Никто меня здесь не любит. Никто. И даже не уважают. Какой ты там страх придумал?! Никто тебя, Ванька, не боится. Так, терпят из вежливости. Чтоб не сильно воняло. Вот утопил ты вирника. А князь-волк не пришёл. Ну, положим, Макуха сам помер. В воду Сухан его уже мёртвым спихнул. Но всё равно: даже чудище лесное — и оно меня бросило.

И сам ты — ни на что не годен. За что не возьмёшься — либо хрень получается, либо вообще ничего. Сколько раз сам себе обещал, что в порубе в Рябиновке лестницу сделаешь. Ну и где?

Степень маразма последнего самоедства насчёт поруба в Рябиновке нарушила половодье складного потока внутреннего нытья. Вот только о лестнице в тамошнюю яму мне сейчас и грустить. Явный депресняк накатывает. Поводы поплакаться у всякого человека есть всегда. Но когда вокруг «всё темно», то, может быть, пора перестать зажмуриваться?

Один из законов Мерфи гласит: «Если все идёт хорошо, значит — вы чего-то не заметили». Справедливо и обратное: «Если всё вокруг плохо, значит — проблема внутри».

А как там в квантовой механике насчёт влияния наблюдателя на исход наблюдаемого события? А ну её нафиг! И квантовую, и классическую. Не греет. И думать не хочу, и вспоминать не хочу. А уж смотреть и видеть… Всё противно. Всё такое… не хочу! Вот свернусь калачиком и завою. Не по-волчьи, с переливами, а так… однотонно, скучно. Как у меня внутри. У-у-уныло.

Так. Я резко развернулся и уселся на лежанке в темноте. В углу шевельнулся Сухан и снова затих. Ноготок уже сопит в две дырки. На дворе игрища уже закончились. Тихо. И — злобно. Хоть какая-то эмоция. Злоба на самого себя.

 

– Глава 102

Уныние — смертный грех. В одном ряду с убийством и обжорством. Уныние, наверное, вот от этого звука «у-у-у». И — бесконечности: от начала «доныне» до завершения «отныне». У-ныне. Вот так выть всю вечность? Ваня, побойся бога, ты же неверующий! Это грешники в аду так выть должны. Вечно. Не твоя это музыка. У тебя другие напевы.

«Я не люблю себя, когда я трушу, Я не терплю, когда невинных бьют. Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в неё плюют».

Так какого…?! Ты чего — струсил?! Или — «невинных» углядел? Ты чего — этого не знал?! Что будет страшно, тяжко, бестолково, глупо… А ещё мерзко, потно, больно, кроваво… Так это и без попаданства нормально. Эта болезнь называется — «жизнь». Её любят. Не одноразово.

«Я люблю тебя, жизнь, Я люблю тебя снова и снова».

А что ещё с ней делать? У неё же — сто процентов летальности. Остаётся только любить её. «Снова и снова».

Или ты, Ванюша, над своей глупостью разрыдаться собрался? Ну наконец-то! А раньше, значит, не доходило? Ты ведь сам себе выбрал такое профессиональное занятие, где 90 процентов времени — поиск собственных ошибок. Верификация, мать её! А сколько ты накосячил с женщинами? А твои проколы с недвижимостью? А сколько раз тебя кидали в бизнесе? Нет, живых кидальщиков мало осталось. А кто есть — тому не весело. Это я проверяю. Но ведь вернули не все и не всё! А как коллекционировал паспорта разных стран на пол-чемодана? И дензнаки оттуда же, забившие холодильник. Потому что ничего другого туда положить времени не было. Тебя же, Ванька, даже божьим чудом — ни удивить, ни испугать. Поскольку уже всяких «чудес» насмотрелся.

Перестань ныть! Стойкость — главное свойство моряка. А мы все матросы в нашем жизненном плаванье. Кто тебе, бедненький, в душу наплевал? Кто, вообще, кроме тебя самого, может туда добраться?! Не говоря уже — плюнуть. Да, осознание собственной непригодности, свои собственные упрёки — жжёт хуже соляной кислоты. Так — к психотерапевту. Или, там, к батюшке на исповедь с утешением. Они тебя пожурят. Мягенько. По головушке погладят. Ласково. Раны душевные по-врачуют. С идейно выдержанной анестезией. Всё равно — тошно? Тогда, пропустим вперёд, к этой тошниловке, детей и беременных женщин, а своими ранами душевными займёмся сами.

Попытки самодиагностики в направлении определения причин возникновения собственного слезливо-слюнявого маразма — эффекта не давали. Что за косой-литовкой мужики в очередь не стоят — эка невидаль. Всякое зерно прорасти должно. Что штыковой удар не находит применения — так слава богу! Значит ворогов таких пока нет. Что с избушкой типовой крестьянской… Ну ты, Иванец-попадец, и взгрустанул! Сам же сообразил, что нормальной массовой русской избы на Руси сделать не смогли — только в России. Да и то — «пореформенной». Когда она объевропеелась и оббуржуазилась. А ведь сотни лет тысячи людей думали. А миллионы — делали. Пока не сделали. «Быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается» — русская народная мудрость. А ты где? На Руси? Ну так и не мудрствуй попусту — сделается.

Так что ж получается? Бабы не хватает? И вот из-за этого 3-7-минутного процесса столько философии? Помню-помню: это среднестатистическая мужская оценка продолжительности полового акта. Женская — 15 минут. Потому что они считают от — «Тут кто-то позвонил в дверь» до — «И я захлопнула за ним».

А папашу Хема не помнишь? «Было принято делать вид, что не можешь обойтись без женщины. Почти все так говорили. Но это была неправда. Женщина была вовсе не нужна. Это и было самое смешное. Сначала человек хвастался тем, что женщины для него ничего не значат, что он никогда о них не думает, что они его не волнуют. Потом он хвастался, что не может обойтись без женщин, что он дня не может без них прожить, что он не может уснуть без женщины.

Все это было вранье. И то и другое было вранье. Женщина вовсе не нужна, пока не начнёшь о ней думать».

Ну так и не думай. Разверни свою молотилку в другую сторону! Подумай о вечном. Или — о хорошем. Анекдот старый вспомни. Чем хороши старые анекдоты — положительными эмоциями. Не от самого анекдота, а от воспоминаний. Как ты его рассказывал, как смеялись друзья и подруги. Какой ты был в том момент… успешный. Душа компании. Центр внимания. Где-то даже — обаяния и остроумия. Где-то, когда-то… В какой-то прежней жизни, которая всё больше становится похожа на сон. А вот в этой… Всё твоё остроумие — в выборочном извращении местного уголовного права. «Уголовно-правильный извращенец». Всё плохо, погано и безысходно. Жизнь — дерьмо. И ты — в ней по уши. Сам такой же. А перед тобой такая громада проблем… Которая навалилась и давит… И просвета — не видно.

Кстати, анекдот. Естественно, старый. А что, кто-то видел новые? Так вот приходит человек к раввину. Вот в таком же, как у меня сейчас, настроении. И говорит:

– Всё плохо. И я не могу этого вынести. Ребе, спроси у бога — что мне делать?

– А зачем его беспокоить? Я тебе и сам скажу. Господь не посылает человеку проблем, которые тот не может снести. Значит, либо ты справишься с твоими проблемами, либо эти проблемы — не твои.

Есть ещё три варианта этого анекдота применительно к трём мировым религиям, включая буддизм. В даосизме это, похоже, вообще — «норма жизни». «Либо — по силам, либо — не твоё».

Тогда чего же так мерзко на душе? Во-от, Иван Юрьевич! Пребывая в здравом рассудке и крепкой памяти самое время вспомнить и о душе. Молотилка со свалкой у тебя свои. А вот «чуйства»… А тельцу-то этому — лет тринадцать-четырнадцать. Чуть смерть отодвинулась — «боди» начало себя выражать. «Самовыражовываться». Что такое «смена настроений в подростковой психике» — не помнишь? А как жена вздыхала, глядя на экзерсисы дитяти нашего? И пыталась успокоить: «что делать? — дни считать!». И убирать из поля досягаемости ребёнка острые предметы и дурные компании.

Так что, Иван Юрьевич, у вас не «крышу сносит», а наоборот — всю «несущую конструкцию».

«Недуг, которого причину Давно бы отыскать пора, Подобный английскому сплину, Короче: русская хандра Им овладела понемногу; Он застрелиться, слава богу, Попробовать не захотел, Но к жизни вовсе охладел. Как Child-Harold, угрюмый, томный…»

Британский символ пертурбатного возраста. Проезжает мимо только что взятого Суворовым Измаила и восхищается окрестностями заваленного трупами города: «Помилуй бог! Как уютно». Пушкин вдоволь поиздевался над фактическими ошибками лорда Байрона: «зимняя дорога не бывает каменистой».

Значится так — причина депрессии понятна. Детство играет. Средство известно — вырасти и заматереть. Не «заматерить» — это я и так умею. А вот вырасти…. Поскорее бы.

" — Папа! Когда же я, наконец, выросту?!

– Для меня — никогда. Для себя — скоро. А пока постарайся запомнить себя.

– Зачем?

– Когда-нибудь и у тебя будут свои дети. Если ты запомнишь себя сейчас — тебе будет легче понять их потом».

А пока? Может, если «трахаться почаще» — полегчает? Полегчает. Верёвку для «повеситься» будешь искать не каждые полчаса, а только три раза в день — на завтрак, обед и ужин. Такое средство — от прыщей хорошо помогает. А вот в остальной части трубопроводной системы, гордо именующей себя «человек», безобразия продолжаются. С постоянной отдачей в акустику: то — беспричинное «хи-хи», то — такое же «у-у».

Терпеть, считать дни, и надеяться, что не будет «мучительно стыдно за бесцельно наломанные дрова».

Чем хорошо дно «бездны уныния»? Из него только одна дорога — вверх. Можно, вслед за доном Хуаном Кристобалем Хунтой, долго повторять самому себе — «побрекито», «побрекито»… Но «Час Быка» заканчивается, демоны ночи уходят, и этот мешок костей и слизи, нагло называемым человеческим телом и подобием божьим, можно вздёрнуть, поставить вертикально. Чуть наклонить вперёд. А дальше он будет самостоятельно и непрерывно падать. Нужно только успевать подставлять конечности. В последний миг.

«Есть только миг между прошлым и будущим. Именно он называется жизнь».

Он же — «шаг». Он же — «недо-падёж».

Правильный у Соломона был перстень: «И это пройдёт». Вот и у меня уже…. А с моей помощью — сейчас и у остальных… Всё резко изменится к лучшему. Путём приведения ранней и общей побудки. Играем подъем.

Бурно проведённая ночь естественным образом выражалась в образных и натуралистических междометиях моих людей. Звяге пришлось подсунуть дрючок под нос. Но он продолжал ругаться, не открывая глаз, и в контакт с предрассветной реальностью вышел только после моего злобного «бип-бип» прямо ему в ухо.

Я уйду — они опять спать завалятся. Ну уж нет. Мне плохо — так пусть и им будет так же. Армия держится на сержантах. От сделанного мною внушения, в стиле «зашипел по-змеиному», у Ивашки и глаза раскрылись, и сам он проснулся. Ага, а у Николашки — слух хороший: сразу исчез из поля зрения. «Купец-невидимка». Поймаю — шапку из него сделаю…

Снова этот, бесконечный в предрассветной мгле, луг. «Холодок предутренний», от которого всё тело начинает трясти и передёргивать. Зябко из тёплого выбираться. Роса. И происходящая от этого сырость. И одежды, и воздуха… Плевать! До первого маха. Ну, максимум, до конца первого прокоса. «Пройди до солнца три прокоса — не будешь ходить босо» — русская народная мудрость. И не — «босо», и не — «уныло». И это — правда. Вот уже и согрелся, и кровь по жилам побежала.

Я снова вошёл в ритм. Во внутреннюю музыку этого движения. «Ш-ш-ш. Ха!». Хомосапиенсы придумали музыку, чтобы спрятать свои души от ужаса окружающего мира. От страха перед неизвестным, но неизбежным. Перед будущим. Грохот тамтамов забивает шорохи ночной саванны. Львы и леопарды не становятся от этого менее прожорливыми, но бесхвостая обезьяна уже не боится, не ноет и не скулит, а поёт и пляшет.

«Я объявляю дураками Всех тех, кто, дрыгая ногами, В прыжках дурацких и круженье Находят удовлетворенье».

Зря. Хоть и хорош «Корабль дураков», но Себастиан Брант не всегда прав. «Ритмическое подёргивание ляжки» создаёт иллюзию осмысленности и целенаправленности человеческого существования. Человек всегда бежит от старта к финишу. Даже если это бег по кругу. А другого и быть не может — Земля-то всё равно круглая.

Но по дороге возможны приключения. У некоторых — повторяющиеся. Названия такие красивые придумали: рефрен или, там, дежавю. Не, ну точно — у меня уже по второму кругу пошло. Как у «Конца Света».

«Приходит «Конец Света» в Россию. Огляделся и говорит:

– Похоже, я здесь уже бывал».

Дежавю достаточно распространённое явление; исследования показывают, что до 97 % здоровых людей испытывали это состояние по крайней мере один раз в жизни. Так что, когда на луг выезжает Чарджи на коне и везёт Любаву — это не мой личный глюк, а вполне типично.

Стоп, не сходится. При дежавю вы не можете вспомнить, что произойдёт в следующее мгновение, но по ходу событий понимаете, что в деталях это видели. А я помню, что дальше будет. Это уже «пророчество» называется. Ванька-предсказатель. Я бы даже сказал — «футуролог». Сейчас она свалится с коня, прибежит, радостно вопя ко мне, и запрыгнет своими голыми… ну, скажем не детализируя, телом, ко мне на грудь. Во, точно: свалилась, завопила, побежала. Не, не глюк, в смысле — не дежавю. Отличия пошли.

Любава, видимо, тоже вспомнила недавнюю сцену по-мне-лазанья. И последующего «восставшего альпиниста». Вместо того, чтобы вскарабкаться на меня как на берёзу, она остановилась шагах в пяти, смущённо поболтала правой ручкой в воздухе. Потом сообразила найти этой ручонке применение — ткнула себя в левое плечо и отвесила поясной поклон.

– Прими, господине, людей сирых да малых за-ради корма, крова и защиты.

Чего?! Каких таких «сырых»? Я, конечно, сегодня спал плохо. Но не до такой же степени!

Тем временем Любава, исполнив первую часть явно отрепетированного приветствия, решилась добавить импровизации:

– А то батюшка повесился.

– ??!!

Фигасе! Моя первая мысль была об Акиме. Расстались мы с ним… нехорошо. Но смерти я ему не желал. Самоубийство — страшный грех. Аким, конечно, не образец благочестия, но… с какого?! Потом дошло: если бы речь шла об Акиме Яновиче Рябине — Любава назвала бы его господином или владетелем. Впрочем, она и сама увидела моё крайнее недоумение и поспешила внести ясность:

– Не, не боись, не до смерти. Я как увидела батюшку моего в петле, так мужиков позвала. Они его вынули. А он только хрипит и кашляет. И портки мокрые. А я испугалась… ужасть. И чего делать — не пойму. Ну, совсем как полено глупое.

– Стоп. Потаня повесился?!

– Глупый ты, Ваня. Ой. Господине, прости дуру глупую, бестолковую, прости слово грубое, случайное…

– Стоять! Чарджи! Внятно. Медленно. Что случилось?

Любава прекратила выпевать фразы ритуального извинения, сопровождаемого такими же поклонами, а Чарджи, медленно подъезжающий к нам верхом, раздражённо передёрнул плечами и воспроизвёл дежавюшную фразу:

– Давай лучше на заимку. У тебя там полный двор гостей. Расскажут.

Опять?! Что, новая ведьма завелась?! Да сколько ж можно!

Тревога и любопытство переполняли меня. Так бы и рванул. С места в карьер, бегом. Но — нельзя. Владетель должен скрывать свои чувства. А неинформированность — особенно. Зрелище пребывающего в растерянности и недоумении лидера — действует на коллектив разлагающе. Вид бегущего по улице биржевого маклера немедленно вызывает у окружающих панику и мысль о тотальном дефолте. «Хау. — сказал Виннету, и все с надеждой посмотрели на него». Во, так пусть и смотрят. Как я сильно насупленный, типа — «Чапай думать будет», собираю барахлишко и без спешки топаю к своему подворью.

Мой театр одного актёра продолжался метров двести. Глубокую сосредоточенность и озабоченность на своём лице я донёс только до ворот. Потому что в воротах стояла Домна. И гоняла моих мужичков.

И кто это сказал, что в «Святой Руси» женщина была бессловесным угнетённым существом? Ну, женщина вообще — может быть. А вот Женщина…. Угнетать Домну? — А в лоб хочешь?

Увидев меня, она несколько снизила мощь звучания и образность выражений. Даже попыталась поклониться большим поясным поклоном. Но я не дал. Успел перехватить и, пользуясь возможностью дотянуться до её лица, расцеловал в обе щеки.

– Домнушка! Голубушка! Как я рад тебя видеть! Соскучился по тебе! Да что ж ты стоишь-то? Давай присядем. Надолго ли? Что за забота ко мне привела? Что могу — сделаю, только скажи.

Домна… покраснела. Видели ли вы когда-нибудь смущённый сводный гренадерский полк? Вот и я — первый раз в жизни. Николашка уже подсуетился с лавкой. Но едва я усадил её, как Домна попыталась встать:

– Не, невместно служанке перед господином своим сидеть.

И попыталась сползти на колени. Ну уж фиг вам. С колен мы её только всей артелью поднимем. И то — без перекидного блока со стальным тросом — не получиться. Еле удержал. Она вытерла уголком платка глаза («Вроде попало чегой-то»), трубно высморкалась, ещё раз смущённо мне улыбнулась и сообщила:

– Надолго. Насовсем. Пока не выгонишь.

Я тоже в ответ расплылся в улыбке. В глупой, непроизвольной… Стоп! Что она сказала?! Как это «насовсем»? А Рябиновка? А остальные причём тут? Положим, выглядывающую из-за угла сарая морду Хохряковича я ещё могу объяснить — «еёный муж». Но что тут делают Хотен, Светана, Охрим, Чарджи…. А где Потаня? Коней полный двор навели, барахло во вьюках…. Так она и вправду ко мне решила?!

Несколько затянувшаяся пауза, проистекающая от моей общей ошарашенности, обеспокоила Домну. «Точки над и» она расставляет вполне доходчиво: ухватила меня за ворот рубахи, как щенка за шиворот, развернула к себе лицом и, внимательно вглядываясь в глаза, сурово спросила:

– Ну так чего? Выгоняешь?

Тю! Я, конечно, попаданец, но не идиотец. При взгляде на её напряжено-нахмуренное лицо я снова расплылся в той же глупо-счастливой улыбке. Она мигнула, потом облегчённо выдохнула и подвела итог:

– Вот.

Полная тишина в замершем, было, дворе взорвалась общим гомоном. А Домна… погладила меня по рукаву. И… наиболее точное описание интонации: «довела до сведения»:

– Ты погоди тут. Я сейчас снеди какой на стол намечу. А то живёте… как свиньи в берлоге, прости господи.

Чисто — проинформировала. Моё мнение, планы присутствующих… да хоть воля божья — её не интересовало. «Мужики должны быть накормлены, жорево — наготовлено, посуда — вымыта». И тут хоть камни с небес…. Очень приятное ощущение… незыблемости. Да, правильное слово.

По тому, как она поднялась с лавки, я понял: моя гипотеза насчёт регулярной юношеской любви как эффективного лекарства от варикоза — оказалась правильной. Ну женщина, ну Домна, «конь с яйцами» — только головой махнула, и Ивашка чуть не завалился. Не потому что ему по шее досталось, а потому что не надо так сильно на Светану «облокачиваться». Особенно в тот момент, когда «торжествующий хакасец» собирает помощниц к месту исполнения трудового подвига.

Вот уж не думал, что я к этому «столпу ходячему» так сильно привязался. Или это тоже из подростковых заморочек? «Тяга к мамкиному подолу»? Ты, Ванька, ещё дедушку Фрейда вспомни. Или Стендаля: «Мне было четыре года, и я был как Цезарь со своими легионами против современных пушек. Но мне всё время хотелось, чтобы на ней не было никакой одежды».

Не мой случай. Но… ну совершенно идиотская улыбка. Самопроизвольная.

«Как увижу, как услышу — Всё во мне заговорит. Вся душа моя пылает, Вся душа моя горит»

И не пылает, и не горит, а вот же… греет. И — светит. Жить как-то… веселее. Ладно, откладываем душу, займёмся делом. Ивашко, получивший «обломинго», резко раскомандовался, мужички забегали, топоры застучали… Хотен сунулся, было, ко мне. Изобразить «Вести в субботу». Но был перехвачен и отправлен «по ленинскому пути» — бревна таскать. Двор опустел. Только два кавалериста — Чарджи и Охрим толклись около коней. Вот от них-то я сейчас новости и узнаю.

Мда…. Логика — штука деревянная. Как сухой еловый дрын. В том смысле, что и не гнётся, и не тянется. И логика человеческих отношений — такая же.

Я же уже говорил, что испорченные взаимоотношения между начальником и подчинённым практически невосстановимы.

Любава обидела Ольбега. Серьёзно. То, что в её словах была доля истины — ещё обиднее. То, что ему не удалось наказать девку-рабыню, то, что дед — символ абсолютной истины и абсолютной власти оказался не абсолютом, а вернулся битым и униженным. Спасённым. Причём спасением своим обязанным, хоть и отчасти — кто подмогу позвал? — этой же дерзкой холопке…

Пережить такое, проглотить, переварить… Это и не каждый взрослый способен. Тут уже мудрость нужна.

«Три возраста бесшёрстной обезьяны: Детство — Всё так прекрасно! Старость — Всё так противно! Мудрость — Всё так… забавно».

Но до последнего состояния — не все доживают.

Я же тогда ещё, в первый её визит, понял: Любаве в Рябиновке не жить. Но со всей этой суетой насчёт ведьмы, с проповедованием Акиму, с этими «птицами», полонёнными и вшивыми…

Вчера вечером Ольбег снова наехал на Любаву. То есть, естественно, она его спровоцировала, а он и попался. После бурной, но безвредной для здоровья участников, перепалки, мальчик решил вести себя по-мужски: «решать свои проблемы самостоятельно». Тем более, что опыт неудачной порки дерзкой девки с привлечением помощников из числа дворни — не оставил ему выбора. Решение проблемы под название «Любава — холопка дерзкая» предполагалось найти с помощью косаря.

Это слово — «косарь» — имеет в русском языке несколько значений. В сленге моего времени так называют «штуку», аналог американского «grand» — тысяча местных тугриков. Второй смысл — человек, который косьбой занимается. Да я и сам — косарь. Когда с косой. Но есть и третье значение: большой нож с толстым и широким лезвием. Используется, обычно, для щепания лучины. Хотя есть и нетрадиционные применения:

«Подай, матерь, косаря, косаря. Рубить буду комара, комара. Покатилась голова, голова Вдоль широкого двора, ой, двора».

Ольбег был в своём праве: он господин, боярич. Она — холопка, робичка. Всунуться между ними… Чего ради? Да и не полезет нормальный человек против взбешённого мальчишки — внука владетеля с тяжёлым ножом в руках….Тут бы Любавина голова и покатилась… «Вдоль широкого двора, ой двора». Только кто это выдумал, что на Руси люди — нормальные?

Дело происходило возле поварни, оттуда выскочила Домна и попросту отхлестала малолетнего исполнителя наказаний. Мокрым полотенцем по глазам. На Любаву Домне наплевать, но грязюку кровавую возле едальни ей убирать не интересно. Ольбег, совершенно обезумев от ярости, сменил цель и кинулся на стряпуху. Всерьёз-то она его не ударила — внук владетеля. Не дай бог — сломать ему чего или поранить. Но мальчишка-то впал в настоящее бешенство, «краёв не видел». Наверное, он бы и добился бы какого-то результата. Жидко-липко-красного. Мальчик-то вёрткий, ножик-то острый…

Но тут всунулся Потаня. Еле ходит, одна рука плетью висит, но вот же — прибежал дочку спасать. Раньше воспитывать надо было. Сказано же: «не ослабевай бия младенца». А то «будут многие ущербы» и беды от соседей и начальства. Здесь «беда» выглядела как разбитый нос Ольбега — споткнулся об Потанину ногу, въехал лицом в стену…. Как местные относятся к разбитым носам — я уже говорил. «Пролить кровь господина своего»… Для холопа — смерть автоматическая. Обычно — показательная и мучительная. Показывающая очевидную истину: «вот так делать нельзя». Если владетель такое спустит — он сам долго не проживёт. А если учесть, что у заявившегося, наконец-то, на место событий Акима, нос тоже клюквой…

Я не знаю, почему местные сравнивают разбитый и опухший человеческий нос с этой ягодой. Ни картошки, ни помидоров здесь нет, но почему именно клюква?

Стремительно нарастающее физиогномическое сходство деда и внука, как в очертаниях, так и в расцветке, было немедленно отмечено присутствующими. И — озвучено Хотеном.

«Поэт в России — больше, чем поэт. В ней суждено поэтами рождаться Лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства, Кому уюта нет, покоя нет».

То есть, практически, всем. «Уюта нет, покоя нет» — а кому сейчас легко? А где вы видели спокойных людей на Руси? В которых ничего не «бродит»? Я уж не говорю о «духах».

У нас же постоянно как на похоронах: на одного уже спокойного — несколько десятков всё ещё беспокойных. Просто поминки ещё не начались. А уж там-то… и споём, и спляшем.

Любит наш народ поэзию. Особенно — в обработке. В своей. Как звучит Пушкинское:

«Во глубине сибирских руд Сидят два старика и ср…т»

помню с детства. А какие аранжировки местные делают по мотивам «Богородицы»! Хотен тоже оказался не чужд «живаго великорусскаго языка». Понятно, почему при такой коллекции фамильных портретов с ярко выраженной общей чертой его потянуло на «Мороз — Красный Нос». Но неверное цитирование даже вершин отечественного фольклора вызывает агрессивно окрашенное раздражение слушателей. Даже если тихонько бормочется под нос. Особенно — перевирание оригинала в форме:

«Аким-воевода с позором Бежит по владеньям своим».

Аким к этому времени уже прожевал в клочья одно полотенце. Пришлось посылать за вторым. Болтливый дурак — это плохо. Болтливый, наглый, что-то знающий — плохо втройне. Хотен по случаю, уже прозой, процитировал высказывания Чарджи из прошлой разборки. Насчёт моих необщих умений, подцепленных, якобы, у волхвов.

– А где этот… торчок?

– Дык… где-где… известно где — у боярыни в… в опочиваленке.

Известно это было всем. Кроме Акима Яновича. У деда хватило выдержки сначала догрызть и порвать в клочья очередное полотенце. А уж потом заняться людьми.

Охрим, конспективно пересказывавший мне эту ссору, не только не мог, но, в отличие от мучающегося в отдалении с бревном на плече Хотена, и не хотел воспроизводить максимально подробно последовательность сделанного. И — сказанного. Чарджи тоже… налился лицом, поджал губы и был крайне краток:

– Я пришёл. Он сказал. Я пошёл. Собирать вещи.

Если учесть, что Чарджи пришёл из опочивальни Марьяши, то представляю, что Аким ему сообщил. Пересказывать грубую ссору в большом семействе — бессмысленно. Рваный, беспорядочный поток мелких движений и громких слов. Сплошные эмоции. У деда явно отказали тормоза, а Яков ещё лежал со своей раной. Остановить владетеля было некому. Сунувшийся, было, к деду Ольбег — получил по полной. И даже с избытком: Аким подробно изложил любимому внуку своё представление о морально-сексуальных качествах его матери и его самого, как продукта реализации этих свойств.

Охрим краснел и мялся, пересказывая монолог деда: «ну… он и говорит… вроде как…». В постоянно возникающие паузы Чарджи вставлял точные короткие цитаты из первоисточника: «курва драная, змея подколодная, выблядок поганый, курвино отродье, сопля безмозглая, ублюдок безродный…». Торк явно обиделся серьёзно и по сю пору ещё не отошёл.

И не он один. Чувства Ольбега, публично объявленного ублюдком, «плодом греха и мерзкой похоти», незаконнорождённым, безродным… можно себе представить. Объявленного родным и любимым дедом, символом мудрости и доблести, объектом подражания и восхищения… Ославленного, опозоренного перед собранием всего населения усадьбы и перед этой самой робичкой, которую он за куда меньшие слова пытался наказать. Стыд сжигающий. За несколько минут неуправляемого словесного поноса, высказанного от всей души, Аким Рябина разрушил всякие нормальные человеческие отношения в своей семье.

Я знал немало людей, которые почитали безудержную откровенность в кругу родных и близких — великой добродетелью. «Да кому ж мне всё не высказать как родным? Я — честный, всё что думаю, как чувствую — так и говорю. Вот ещё — политесы разводить! Я в своём доме, в своей семье — мне ещё и тут думать — как сказать вежливо?!». И выворачивают всё своё, всю душу, всё нутро на родных, на близких, на дорогих и любимых. А про то, что в каждом нормальном человеке нутро его содержит не менее 4 килограммов дерьма — как-то забывают. Или говорят: «ну это же дерьмо — моё. Это же часть меня. Пусть меня и таким любят». Пусть. Только не удивляйся, если на тебя впредь будут смотреть не как на нечто умное, доброе, красивое, а, в первую очередь, как на вместилище четверти пуда человеческого кала. Конечно, родное и близкое, но… вместилище.

 

– Глава 103

Публичность этого «Последнего дня Помпеи» предполагала реакцию зрителей. Которая последовала. Любава, прижавшаяся к отцу в толпе дворни, выдала стандартную женскую фразу: «Ну я же говорила!».

У Шолом Алейхема один из персонажей постоянно тяжело вздыхает: «Если бы я был таким умным как моя жена потом!». Так это он ещё не слышал финского аналога данного международного женского выражения: «мина ё пухуин!». На мой русскоязычный слух напоминает отчёт сапёра-неудачника о полётах над минным полем.

Как мужчины реагируют на этот озвученный указатель собственной глупости…. Пошёл третий рушник. Или уже четвёртый? Понятно, что взрослый мужчина, владетель, княжий сотник — малявку просто не видит и не слышит. Чем-то похоже на выгуливание собак: собаки не обращают внимания на людей — только друг на друга. Так же реагируют на окружающих и маленькие дети — они разглядывают друг друга, тянутся из колясок, меняются или хвастаются игрушками. И совершенно не замечают взрослых, которые катят эти коляски или подают им игрушки.

Аким Любаву просто не заметил, но на глаза владетелю попался Потаня. После выразительного рассказа владетеля холопу о нем самом, о его жене, дочери, любовнице и отце, Потан услышал «радостную новость» — о своём полном освобождении от холопского состояния. И от пребывания в усадьбе.

В эпоху расцвета Древнеримской Империи вольноотпущенники составляли целый социальный слой. Римляне относились к ним презрительно, но опасливо. Именно эти люди «держали» в своих руках большую часть бизнеса, да и верхушку имперской администрации. Именно вольноотпущенники давали обедневшим патрициям деньги в долг и служили ближайшими советниками императоров. Как правило, получив личную свободу, они оставались членами «дома», поддерживали своего прежнего хозяина и выполняли его поручения.

Так что, акт «освобождения» раба в Древнем Риме или Древней Греции был, как правило, выражением доверия рабовладельца и свидетельством трудовой и интеллектуальной самостоятельности бывшего раба.

На «Святой Руси» освобождение — особо жестокое наказание.

«К чему свободы вольный клич! Стадам не нужен дар свободы, Их должно резать или стричь, Наследство их из рода в роды — Ярмо с гремушками да бич».

Ах, Александр Сергеевич, ну что ж вы так постоянно правы! Ни одна социальная система, включая рабство, невозможна, если её не поддерживает подавляющая часть населения. «Свобода» отнюдь не синоним процветания, благосостояния, справедливости и прогресса. Получив новую свободу, люди ещё долго продолжают следовать прежним ценностям — «Ярмо с гремушками да бич». Уже вполне свободно. Даже с риском для собственной жизни. И вполне демократически выбирают себе в правительство убийц-террористов — в Газе, или нацистов — в Веймарской республике.

Здесь, на «Святой Руси», слово — «свобода» означает для холопа «изгнание». Что такое «изгой», «изверг» — я уже говорил. Человек, лишённый общины, защиты и поддержки своего рода, своей сословной группы, просто — хозяина своего, немедленно превращается в «монету ходячую». Которую каждый кто сильнее — стремится «прибрать». Исключение — ни на что не годные люди. Больные, калечные, старые. Таких рабов — «отпускают для помирания». Чтобы не кормить бесполезного старика, чтобы не тратится на похороны. «Освобождение на смерть». Как выгоняют со двора старую собаку.

Как мило и смешно подобный эпизод выглядит в украинском мультике о волке и старом псе, получившим за свою службу хозяйский пинок в сторону леса. Счастливая концовка с запоминающимся афоризмом: «Щас спою!».

Ещё есть древняя новгородская сказка о том, как старого полуслепого коня добрый хозяин не на живодёрню отправил, а просто выгнал. Конь ходил ночью по Новгороду, добрёл до вечевого колокола и стал жевать верёвку. Колокол зазвонил, народ прибежал. Поднятые по ложной тревоге новогородцы, выразительно выразили хозяину коня своё недоумение. Так выразительно, что овса у коня стало без ограничений.

Это — животные, но отношения к людям мало отличается. Древние японцы очень уважали своих родителей. До обожествления — культ предков и всё такое. Поэтому престарелых пап и мам отводили на священную гору Фудзияму. Где и оставляли их на съедение диким зверям.

Уже в самом начале 20 века семья аляскинских индейцев переходит на новое место, и глава вигвама оставляет своего отца умирать у костра. Старик радуется: «Хорошего сына вырастил — он мне ещё полешков оставил, дольше проживу». Прежде чем костёр погаснет, и старик замёрзнет.

Решение Акима об освобождении выглядело особенно изощрённым наказанием, поскольку «освобождению» подвергался не только сам Потаня, но и вся его семья. Ближайшее будущее «освобождённого» семейства с больным и слабым главой выглядело однозначно: серия несчастий в виде цепи эпизодов насилия, как психологического, так и физического. Проще — бить будут. И по делу, и просто так. Голод, побои, разного рода издевательства с оскорблениями. «Чтоб место своё знали». И разделение членов семейства путём продажи разным хозяевам. Вероятно, в разные страны. Наверняка — навсегда.

Как я уже говорил, для «Святой Руси» продажа собственного населения в рабство — одна из основных статей экспортных поступлений. А Потане предстояло быть пассивным участником первой, исполняемой своими же, русскими людьми на «Святой Руси», обычно — самой жестокой, части этого процесса. Беспомощно, по ранению своему, наблюдать как его жену и детей выставят на торг, как будут щупать у них ляжки и бицепсы, лазать пальцами в рот, проверяя целостность зубов… Перспективы… — тоскливые. Вот он пошёл и повесился.

Помешать ему было некому: сынишка забился куда-то в усадьбе, Светана…. Ну нужно же было помочь Чарджи собрать вещи! Особенно сейчас, когда к этой… к Марьяшке ему дорога закрыта. А там… а вдруг инал с собой возьмёт? Хоть бы кем…

Потаню спасло увечье — одной рукой он не смог крепко завязать узел на конце вожжей. И сорвался.

По счастью прибежала Любава, подняла крик. Самоубийство — дела скандальное. Хуже убийства — таким действием человек отрекается от бога, отказывается от главного дара — дара жизни. Самоубийц здесь и на кладбище не хоронят. Там освящённая земля, а вот таких — только за оградой, без отпевания. Соответственно — без упокоения души.

Для местных смерть — постоянный элемент жизни. И посмертие — тоже. Иметь в хозяйстве неупокоенного покойника, по здешним понятиям — очень не здорово. С одной стороны — Аким высказал, что думал. Проявил лучшие душевные качества: честность, искренность, открытость… И подарил холопу своему — свободу. «Это сладкое слово — свобода». С другой стороны — доведение до самоубийства…

Мда… Похоже, не мне одному в прошедшую ночь было муторно и тоскливо. Аким крушил своё семейство, Потаня сводил счёты с жизнью, меня депресняк наизнанку выворачивал… Может, дело не в моей подростковости? Чего-то там с погодой приключилось? Или, как моя бабушка говаривала:

– Ах! Эти бесконечные протуберанцы на Солнце! Ну совершенно не дают спать!

На этот раз, вызванная приступом солнечной активности магнитная буря, целенаправленно утюжила Рябиновку и её окрестности. Потому что, когда ещё затемно, не выспавшийся и злой Аким явился на поварню, то ему на глаза попался чего-то жующий Хохрякович. И понеслось «продолжение банкета»:

– А! Твою…! Холоп Ванькин! Обжираешься тут! Разорить меня хотите! А ну пшёл отседова!

Он бы затоптал юношу ногами. Поскольку не о каком отпоре и речи не было. Но тут на крыльцо поварни вышла Домна. И — сказала. Охрим краснел и напрочь отказывался повторить:

– Я, эта… далеко был… ну совсем на другом краю усадьбы… почти… не слыхал… и темно было… Она ему утиральник подала… да… и сказала так… ну, в два слова… а он и сел… ну там, на землю… устал, может… вот… а она своего-то за шиворот и в дверь… да… там только лавки попадали… а владетель посидел, значит… ну, возле крыльца… и тоже пошёл… к себе… досыпать наверно…

Вот так и сформировалась эта группа пеших туристов. Маршрут — «по родному краю». Последним к ним присоединился Хотен. Которому многочисленные «доброжелатели» внятно объяснили перспективы его ближайшего будущего. С учётом длины безостановочно и бездумно молотящего языка.

– Понятно. А ты, Охрим? Тоже ко мне?

– Нет. Ну… Не, я перед тобой должник и ежели чего — завсегда. Я ж обещался. Но… Меня Яков послал. Ну, у этих же… барахла много. Потаня не ходит. Вот коней дали с усадьбы. Теперь назад отвести надо. Поеду я. А?

– Поедешь. Яков передать мне чего-нибудь велел?

– Ну. Сказал, чтоб ты не уходил далеко — не дозовёшься. А я не пойму — чего тебе уходить-то? Пердуновка же твоя и вообще…

«И вообще…». Эх, Охрим, командир у тебя — светлая голова. Владетель, явно, был рядом. Злой, не остывший, непримиримый. Впрямую — не сказать. Вот и здесь: речь не о верстах — о расстоянии душевном. «Не забывай, не теряй из виду, не выбрасывай из сердца». И форма глагола… То ли это мне — «не дозовёшься», то ли — меня…

И тебя не просто так послал — мужиков в усадьбе немало. Но — за тобой, парень, долг передо мной. Вот этим меня и проверяют. Проверка на жадность. А также на глупость, вшивость и истеричность. Или — на щедрость, разумность и благородство. В зависимости от результатов.

– Ладно. Коней уже развьючили — выводи да езжай. Да скажи Якову — не уйду.

– А батюшке чего сказать?

– Батюшке? Какому? Акиму Яновичу? Скажи, чтоб не болел. А то мне долги не с кого взыскивать будет.

Охрима аж передёрнуло. «Взговорил сын отцу таковы слова…». Дальше — только бой Ильи Муромца с Подсокольником.

Ситуация типовая, в эпосах прописана многократно. Знаменует крушение матриархата и победоносное шествие патриархата. Почему-то, при смене этих «хат», отец с сыном обязательно сходятся в поединке со смертельным исходом. Причём подрастающее поколение от всего этого помирает. Не, не хочу. Есть два рассказа, верхне- и нижненемецкий, где Гильдебранд всё-таки мирится с сыном. И это всего один случай на всю мировую культуру! А, плевать — я Акиму не сын, а пасынок. По официальной версии. По смыслу — вообще никто. Только всякие акыны с аэдами в таких мелочах разбираться не будут. Когда дело идёт об эпичности и красивости — подробности не интересны. Но всё равно: «пронеси, господи, мимо чашу сию». А то эту гадость хлебать совсем не хочется.

Охрим кланялся-прощался-обещался, но в гости не звал. Ну понятно — не на своём дворе живёт. А от владетеля приглашения не было. Наконец, он уехал. И тут Домна позвала к столу.

«Путь к сердцу мужчины лежит через желудок» — банально. И — не точно. Поскольку этот же путь ведёт и ко всем остальным мужским членам. Я, собственно говоря, про голову и добрые мысли в ней. А вы что подумали?

Первый раз за несколько дней похлебать горяченького. Вкусного, наваристого, пахучего. Мы-то и так не голодали. Чем брюхо набить — всегда было. Но щи от Домны… «Доменные щи». Удовольствие начинается ещё до первой ложки. От вида, от запаха. Ещё нет вкуса, ещё не «вкусил», но какое пред-вкушение! Говорят — ложку надо нести ко рту. Правильно говорят. Но вы поднесите её к носу. Можно закрыть глаза и просто… ну не знаю… дышать этим. Можно попытаться разложить на составляющие: это петрушка, это капуста, вот морковочка варёная… Даже запах соли можно выделить… Но я люблю… всё. Когда оно всё — вместе и в меру. В европах этого не понимают. Там нормальных щей-борщей вообще нет. Либо гамбургеры, либо бульончик. Монолитный. В смысле — из чего-нибудь одного. Да, бывает вкусно. Иногда — полезно. При болезнях. Нормальный европеец-американец полжизни есть фастфуд, полжизни — лечится бульончиками. А мне, пожалуйста, всё сразу — и первое, и второе. «А компот?». Компот здесь называют «узвар». С фруктами на Руси хорошо — вишнёвыми косточками все новгородские мостовые заплёваны. Понятно, что в Новгород везут не свежую ягоду, а сушёную, мочёную, даже солёную. Прямо по «Вишнёвому саду»:

– В прежнее время вишню сушили, мочили, мариновали, варенье варили… И, бывало, сушенную вишню возами отправляли в Москву и в Харьков. Денег было! И сушенная вишня тогда была мягкая, сочная, сладкая, душистая… Способ тогда знали…

– А где же теперь этот способ?

– Забыли. Никто не помнит.

Это я о себе: я таких способов не помню. «Царское варенье» из вишни сварить смогу — пока жена в роддоме была, я этим и занимался. Три дня рождение дочки всей общагой отмечали. Одновременно и варенье варили. Кто поднимется, тот и тазы двигает. До сих пор удивляюсь — почему никто не обварился? Повезло. И с гостями, и с вареньем. Такое… наваристое получилось — потом три года ели. Но это с сахаром. А здесь сахара нет. Ни свекловичного, ни тростникового, ни кленового. Соответственно, практически нет кариеса. Сибирская язва — пожалуйста. Голодомор — каждые десять лет. Пародонтоз — через одного. А вот с кариесом… Здоровые раньше, в «Святой Руси», люди были — с целыми зубами помирали. Шутки-шутками, но придётся учиться. Нормальный ГГ варенья не варит, но я же ненормальный — хочу всё знать и уметь.

А хорошо плотно покушавши — опоясочку на животе распустить. Оглядеть всех присутствующих таким… доброжелательно-сытым взглядом. Ну что, сотоварищи-сотрапезники, а жить-то хорошо! И мир вокруг такой… благорасполагающий. Опа… А почему у Хотена глаз подбит? А у Звяги на костяшках пальцев — ссадины? И сидят друзья закадычные врозь.

– Хотен, кто это тебя так приложил? Глаз-то заплывает.

– Хто-хто. Кастрат твой голомордый… Гадина облезлая.

– Я те счас и вторую гляделку заровняю! А сопелку в задницу вобью! (Это Звяга — делится планами)

– Слышь, боярыч, по татьбе холопа твово — тебе отвечать.

Звяга, начавший подниматься со скамейки, остановился и неуверенно посмотрел на меня. Чего-то я не догоняю: они же друзья всегда были. Во всех делах вместе. Звяга — здоровый мужик и мастер добрый. Хотен всегда за него прятался. Ну, и шестерил помаленьку. А тут ссора.

– Вот и сядь, на чем сидел. А то завёл манеру: рабскими своими кулачонками да на вольного человека махать. Вот пожалуюсь господину твоему — он тя плетью-то и обдерёт. Чтоб наперёд от невежества твово ему убытка не было.

Опаньки! Так вот как выглядят социальные отношения в эпоху развитой сословной структуры! Звяга теперь холоп, раб мой. Хотен тоже ко мне просится, но — в слуги. Вольный человек. Более высокое сословие. И теперь он донимает своего вечного друга и защитника насмешками. Да ещё и выпороть предлагает. С чего это? А с того, что где-то валяется кусок бересты с кабальной записью. Но Звяга же от этих буквочек не изменился! Ни хуже, ни лучше, чем три дня назад был. Только тогда Хотен на него мало что не молился, а теперь… «плетью ободрать». Как-то странновато…

А в прежней моей жизни не так было? Дадут человеку корочку или в другой кабинет пересадят. И куча народа из прежних знакомцев — прогибаться начинают. «Иван Иваныч» — только с придыханием. Или наоборот — «встать, суд идёт». И всё, будто и знакомы не были. А ведь человек от бумажки не меняется. То, за что он сегодня бумажку получил, он же раньше делал, он прежде тем стал, что сегодня бумажкой засвидетельствовано. Но… сегодня на него вот такой ценник налепили, по ценнику и почёт.

Мда, хороший обед был. Всё пищеварение испортили. Вся благостность с сытостью… только горечь во рту.

– Я смотрю, боярыч, худо у тя работнички работают. Мужики-то здоровые, а ленятся. То — постоят, то — посидят. Оно понятно — у тя свои заботы. А за этим народцем глаз да глаз нужон. Ты поставь-ка меня над ними, над дровосеками, старшим — они у меня быстро забегают, мотыльками порхать будут, кузнечиками заскачут.

Глухой рык со стороны Ивашки я услыхал. А Хотен — нет. Он, прикрыв глаза от общего ощущения сытости и наступления эпохи исполнения персональных желаний, продолжал излагать свои планы в части повышения производительности труда других.

– Я ж этого дурня здорового знаю. И хитрости все его мне сведомы. Он, к примеру, гадит завсегда только на лесосеке. Все, значит, дома, на подворье в нужнике это делают. А он, значит, в лесу. Все топорами машут, а он в кустах отсиживается. Дескать, припёрло. Вроде, и при деле, а вроде и не в напряге…

Интересно было рассматривать остальных моих людей. Звяга цвёл пятнами, открывал и закрывал рот: хотел ответить, но воздерживался. Очень нехороший взгляд у Чимахая — ему эти все кабальные записи до… до одного места. А дурака над собой он просто не потерпит. Поставить Хотена старшим — через два-три дня максимум — придётся хоронить. Если будет что. Тут в округе и болотин немало — может, и сыскать нечего будет. Ивашко сидит красный — упрёк в плохой работе лесорубов в его огород, он был старшим. А вот Николай и Чарджи на меня смотрят. Внимательно. Ждут — как я решать будут. Как я это дело решу, так они и обо мне решать будут. «Сначала человек решает проблемы. Потом становится проблемой сам» — российская уголовная мудрость. Как бы не накосячить…

Наработанные методики надо использовать. Оттачивать и совершенствовать. Прогресс — он того… в повторении пройденного. Ну-ка, дежавюкнем.

– Хотен, ты над Звягой смеялся, что у него волос на голове нет. И у меня нет. Может, ты и надо мной посмеёшься?

Построение воздушных замков будущего карьерного роста предполагаемого мастера-распорядителя лесоповала и щеподрания — прервалось. С явно слышимым скрежетом расцепляющихся мозговых шестерёнок. Полузакрытые глазки соискателя — распахнулись. Частично — один продолжает заплывать фиолетовым. Продолжаем деструкцию вредных иллюзий.

– Живём мы тут грязновато, сами видите. Чтобы вошек-блошек не разводить, велел я всем сбрить все волосы. И на голове, и на теле. Кто не сделает — пшёл отсюда вон. Понятно? Ты как? Уходишь? Тогда — как все. Так что, когда захочешь в другой раз над голой мордой посмеяться — подойди к любой лужице, глянь в неё, да и смейся себе.

Невнятное возражение, вырвавшееся у Хотена, прервалось сразу. Просто когда мы с ним глазами встретились.

«Взгляни, взгляни в глаза мои суровые Быть может видишь их в последний раз».

Не по тому смыслу, что в песне, а в том смысле, что, может статься, и глядеть нечем будет. Я посмотрел на остальных. Особенно внимательно — на Чарджи. Если степной принц сочтёт мои требования насчёт бритья оскорбительными — мне с ним просто не справиться. А терять воина, стрелка и наездника… Да просто — собственный инал в хозяйстве — это круто, это пригодится.

У нас представление о степняках, как о людях бреющих головы целиком. В отличие от бород и усов. Однако всё значительно разнообразнее. Даже традиционное в Российской Империи прозвище мусульман — «гололобые» — относится лишь к некоторым народам: туркам, татарам, чеченцам. Те же арабы головы не бреют — сам видел.

И ещё. В этом 12 веке, в отличие от современного мне обще-бытового представления о степняках, в Степи мусульман нет. До хана Узбека, казнями насадившего в Золотой Орде ислам — полтораста лет.

Печенеги носили волосы распущенными по плечам. Считалось, что такая причёска помогает пугать врагов и защищает шею воина. Большинство мужчин и в Великой степи, и Североамериканской прерии носили косы. Монголы, маньчжуры, сиу… даже князь Святослав носил косу. Позже эта причёска сохранилась в форме оселедеца запорожских казаков. Половцы головы брили наголо. Торки, хоть и родственный тюркский народ, но настолько стремились подчеркнуть свои отличия во всём, что последние поколения, осев на рубежах Руси, стали отпускать волосы и заплетать их в косичку.

Вообще, причёска, как и любой другой элемент внешнего вида — одежды, обуви, конской упряжи… несёт здесь кучу социально-родовой информации. Общего правила нет, и то, что в одном обществе считается признаком благородного происхождения — в другом высмеивается. Длинные хвосты волос гуннов, пробивших в самом конце 4 века Железные Ворота — Дербент и разоривших всё Закавказье, через поколение стали «писком моды» среди «золотой молодёжи» Константинополя, вызывая потоки нравоучений со стороны более старших и консервативных «властителей дум». Хипующие молодые патриции раздражали своих родителей — более старших патрициев-скинхедов.

Я не говорю о женских причёсках. Здесь, не смотря на кажущееся разнообразие, видна общая закономерность. Чем выше социальный статус женщины, тем длиннее её волосы и её одежда. В «Таис Афинской» героиня насмехается на персами. Потому что коротко стриженные мало-одетые рабыни лезут в первые ряды уличных зевак, а знатные персиянки разглядывают процессию из-за закрытых окон своих домов, расчёсывая свои длинные волосы.

В Новое Время только эпидемии Первой мировой войны, проблемы с санитарией и массовое вовлечение в индустриальное производство («не гуляй с косой вдоль суппорта — без скальпа останешься») заставили женщин коротко обрезать волосы. Впрочем — ненадолго. Уже в середине двадцатых годов двадцатого столетия пошло отращивание. С переменным успехом.

По историческим нормам длина волос и длина одежды моих современниц позволяет отнести их к классу младших рабынь из домашней прислуги в небогатом доме. Или — к рядовым сотрудницам в античном борделе для пролетариев. Полевые рабыни иначе выглядят, а рабыни из верховых… ну, они почти как их госпожи. Хотя, конечно, спутать что по платью, что по причёске… только сослепу.

Я ожидал от торка какой-нибудь язвительной фразы. Но возражение несколько неожиданно последовало с другой стороны.

– Не надобно мне этого. Ни у меня, ни у мужа мово вошек нет. А как лярва эта ваша ходить… Не буду.

Та-ак. Одна из самых неприятных вещей в жизни — женский ультиматум. «Не буду — и всё!». То я ей: «Домнушка, голубушка. Что хочешь проси — сделаю». А теперь чего? По сути… она, пожалуй, права: Домна баба чистоплотная. Не так чтобы «до бзика», но вполне. И парнишку этого своего она… выстирает.

Конечно, тут у нас всё еще не устоялось. В Пердуновке у каждого жителя — своя постель, со своими, уже много лет знакомыми насекомыми. Слабенькие младенцы быстренько вымирают, у выживших — иммунитет. Я тамошних пейзан и пейзанок дожму. Но временной люфт — есть. «Пожара» пока нет. Здесь — иначе. На заимке — «проходной двор». Постоянно приходят новые люди. Со своими персональными паразитами. Которые очень хотят размножиться на чём-то чистеньком и новеньком. Экосистема в стадии формирования. И обычных навыков Домны может не хватить. Элементарно: во всём мире вплоть до начала 20 века люди моют головы раз в неделю. На «Святой Руси» — аналогично. Но у меня за одну неделю столько случается…

Ну почему ни один попаданец не пишет, что традиционная русская баня при попадизме — смертельна! Потому что попадизм почти всегда означает перемещение более-менее значительных человеческих масс, форсированное формирование новых человеческих коллективов. С новыми стаями и стадами паразитов и комплектами переносимых ими болезней. Новые, заново осваиваемые ареалы обитания вшей, блох, клопов, тараканов, глистов, грибков, бактерий и вирусов… А баня… Конечно — хорошо. Но, если традиционно, только раз в неделю… Цикл инфицирования по многим возбудителям — от часов до нескольких суток. Надеяться, что раз в неделю по субботам — достаточная безопасность… Как с компьютерным антивирусом без ежедневного обновления — вредная и опасная иллюзия защищённости. «Ах-ах! Как же так? Оно же установлено! Мы же за него деньги платим!». Ладно — комп, а здесь — люди. Угробить своих людей без вариантов.

Но ведь не обязательно же, что именно на Домну тифозная вошь залезет… А может и вовсе не будет… То есть, конечно, будет. Но, может, не здесь, не сейчас, не с ней… И вот ради каких-то умозрительных, может быть и преувеличенных, придуманных опасностей обижать её сейчас? Для неё же это обида страшная: она к тебе пришла, всей душой потянулась. Ты её принял, вроде как обрадовался… Будто — заманил и обманул… Унизил и оскорбил. Перед всеми показал, что она тебе не «Домнушка, любушка», а «курва драная» вроде этой Кудряшковой… Может, не надо? Добрее надо быть, милосерднее. «Иван-милостивец», а не «Лютый Зверь». Авось обойдётся…

Авось… «Авось» хорош, когда он с «Юноной». И — под весёленькую музыку. А у меня здесь будет музычка… похоронная. Сделать исключение для Домны… а как быть со Светаной? Она тоже проситься начнёт. Отказать? Несправедливо. Потом мужики будут выступать. Причина-то для всех одна. Если для одних закон не действует, то мы чем хуже? По параметру вшивости и блохастости. И тогда «исключительность» Домны обернётся обидой и неповиновением «неисключительных». Восстанавливать управляемость команды придётся кровью. «Шашечка дрожит в руке, упёршись в позвоночный столб». Кого, скольких мне придётся убить, чтобы Домна могла носить спрятанные под платок длинные косы?

Но добила меня картинка.

Я уже говорил, что многие вещи воспринимаю картинками, образами. Картинка простенькая: снова «источник с мёртвой водой», ночь. Носилки с телом. Носилки медленно поднимаются, и с них соскальзывает тело. Домна. Мёртвая. В длинной белой рубахе. Медленно уходит под воду. И там, уже в толще воды, вдруг открывает глаза. Она смотрит на меня. Сквозь увеличивающийся водяной слой, погружается в темноту, пытается что-то сказать, губы шевелятся, рот открывается. И я вижу, как там, в темноте, из её рта непрерывным потоком, как пузырьки воздуха, только чёрные, ещё чернее воды, сыпятся насекомые. И эта струйка чёрных точек неестественно быстро поднимается из глубины ко мне, к моим ногам на берегу, и уже шуршит камыш вокруг, а эта масса шевелящегося, копошащегося, лезет во все стороны, а я не могу сдвинуться с места, хочу, но не могу, а они уже лезут на сапоги, по одежде…

– Надо, Домнушка, надо.

– Не буду.

И — руки в боки. Голову наклонила, губы поджала, глаз злой, настороженный. Надолб противотанковый перед переходом в контратаку.

А что говорят на этот счёт старые анекдоты? Ну, например, женился узбек на украинке. Привёз домой, рассказывает о местных обычаях:

– Ты, главное, смотри на каком боку у меня тюбетейка. Если я прихожу домой и тюбетейка на левом боку — всё хорошо. Сейчас мы пообедаем, и я тебя любить буду. А вот если тюбетейка на правом боку — я злой. Ты ко мне не подходи, слова не говори, на глаза не попадайся. Понятно?

– Понятно. И ты послушай. Если я тебя встречаю и руки у меня вот так, под грудью сложены, то дома всё хорошо, еда готова, постель постелена, и ты можешь меня любить. А вот если у меня руки вот так — в бока кулаками поставлены, то ты ко мне не подходи, слова не говори. И мне плевать на каком боку твоя тюбетейка!

Вот и Домна так упёрлась. Сейчас ей глубоко плевать — «на каком боку тюбетейка». И никаких слов, доводов, объяснений и убеждений она не воспримет. Что я, мальчишка сопливый, женщин не знаю?

Скверно. Пропустить мимо ушей её «нет» — не могу. Будут продолжения. От других. Потому что все поймут однозначно: «Ваньку-боярычонка» можно и послать. Проглотит и утрётся. Выгнать её… «вот — бог, вот — порог»… Нельзя. И не только то, что мне с ней хорошо, что она хозяйка каких поискать, что просто жадность не позволяет такое сокровище на дорогу выгнать… Она же не одна уйдёт. Мужикашку своего недоделанного прихватит точно. Может, и Чарджи в попутчики пойдёт. Следом — Светана, Потаня с Любавой, Хотен за компанию.

Это по одному по Руси не пройдёшь. А толпой да с таким вожаком как Домна… Про Алёну-старицу не слыхивали? Бригадный генерал в войсках Степана Разина. Сказано: «водила она два полка, и грызли те полки бояр и стрельцов царских аки волки». Фактура та же.

Господи, Домна, да как же тебя унять-то?! Ведь обоим нам хуже будет. Ну что ж ты упёрлась, как баран в новые ворота! Ну придумай, хозяюшка, как бы нам с тобой разойтись. Без унижений, без убийства. Нет, она о другом думает. О том, как она смело выступила против моей несправедливости, неблагодарности, глупости и попытки унизить её, такую хорошую.

Всё искусство разрешения конфликтов имени третьего тысячелетия… с массой полезных принципов типа осознания и формулирования истинных интересов оппонента, поиск точек соприкосновения, относительные веса пунктов возможного компромисса, вынесение за рамки текущего рассмотрения конфликтных положений, передача их в комитеты экспертов или на всенародное обсуждение… Нет времени, нет пространства для манёвра. Имеем лобовое столкновение. Для самолётов, тепловозов, автобусов — смертельно. Но именно это, смертельное лобовое столкновение — типовое поведение самцов многих видов. Олени упираются друг в друга рогами и… до полной потери. «Лица», здоровья, жизни. И, мы, мужики, так же — упрёмся лбами и колотимся. Как бычки на пастбище.

А что делали древние финикийцы, когда им надоедали бесконечные поединки крупного рогатого скота? А они брали однодневного телёнка, срезали ему бутончики, из которых рога должны вырасти, и пересаживали их столбиком на середину лба. И бычок вырастал с одним рогом. Так и назывался — единорог. Белая лошадь, у которой посреди лба торчит эта здоровенная костяная дура, и которая с таким украшением почему-то гоняется за девственницами… Якобы — покатать… Так вот — это всё аллегорическое выражение тайных сексуальных фантазий средневекового рыцаря, плотно запаянного в свою жестянку, с длинным копьём в руке и верхом на коне. Ну что ещё может придумать извращённая психика мужчины, который целыми днями — в железном средстве предохранения с головы до пят?

А у финикийцев вырастали очень приличные бычки. Из-за своей однорогости они постоянно побеждали своих соперников в подростковых, а потом — и в самцовых играх. Пробивали своим, прямым, похожим на кинжал, единственным рогом бока и шеи соперников. Вместо — «упёрлись лбами», поединок превращался в — «получи перо под ребро». Количество соперников быстро уменьшалось до нуля, и единороги становились вожаками своих стад, обеспечивали в них порядок и покрытие всех попавших в зону досягаемости коров. Отчего у стадо-владельцев наступали мир и благоденствие, а также приплод, привес, удой и доход. «И в человецах благорастворение».

Надо уходить с линии лобового столкновения. Точнее — заменить набор «рогов». Симметрия моего «надо» и её «не буду»… не конструктивна. Проще — разрушительна и убыточна. Но она — женщина. Женская психика много гибче и вариантнее мужской. Там, где мы видим только двоичную логику «Да/Нет», женщина, как минимум, имеет ещё и третий исход: «может быть». Про стеариновую свечку у Чехова вспоминать не буду. Нужен асимметричный ответ. Такой, что заставит её женскую природу найти выход. Который я сам просто не вижу. Причину для принятия моего решения как своё. Иначе:

«На мосточке утром рано Повстречались два барана». С очевидной концовкой: «В этой речке утром рано Утонули два барана».

Ну и как из этого положения выскочить? Выйти из плоскости. Из прямоугольной системы координат отношений «мужчина-женщина», «господин-служанка». Меняем стилистику.

 

– Глава 104

Я, знаете ли, человек несколько консервативный. Привык, знаете ли, выходить к столу соответствующим образом одетым. Понятно, по провинциальности и экзотичности нашего нынешнего, знаете ли, местопребывания, прислуга моя должным образом гардеробом не озаботилась, смокинга, представьте себе, не приготовила. Да и для файв-о-клок ещё рановато. Но рубаху-то я одел! Эти, знаете ли, глупые привычки босоногого детства. Этакие замшелые понятия о приличиях… Они так мешают в современном обществе!

Я смотрел в её насупленное, злое лицо, теребил ворот своей рубахи и вдруг сообразил: у меня на шее два шнурка. Один, ясное дело, от крестика. Юлькин противозачаточный крестик. А вот второй… Извольте, милостивые дамы и господа, полюбопытствовать. Я вытянул его из-под одежды и с лёгким стуком опустил на столешницу. С лёгким костяным стуком. В наступившей за столом тишине громко, с грохотом, упало полено. Это возле входа резко и удивительно неловко встал Сухан. И уставился на столешницу.

– Вот, Домна, это — палец. Человеческий. Вот тут видишь — ноготь был. Волхвы его душу (я мотнул головой в сторону вцепившегося взглядом в кость Сухана) — вынули. И сюда всунули. Я потом в порубе долго с пленным волхвом разговаривал, всё просил способ найти — душу человеческую назад вернуть. Волхва я отпустил — он теперь по Руси бегает — ищет мастера такое дело сделать. Да ты ж сама видела. Может, и получиться. А вот чего ещё я не знаю, так это — есть ли душа у женщин. Потому как если нет, то и всунуть вот в такое — нельзя. Поскольку — нечего. Интересно было бы попробовать. А, Домна?

Домна остановившимся взглядом смотрела на костяной человеческий палец, почти свернувшийся в колечко на доске стола. Думай, голубушка, думай. Я очень не хочу ни прогонять тебя, ни убивать. Я очень не хочу тебя мучить, бить, унижать, насиловать, топтать и втаптывать. Не хочу вбивать в тебя страх передо мной через пытки, боль, обиды. Ты мне нужна такая, какая есть — несгибаемая, незыблемая. Но — моя. Делающая по слову моему. Как убедить тебя, если ты никаких доводов разума сейчас не принимаешь? Велеть Ноготку, чтобы он тебя, как кузнеца, кнутом посёк? «Вырывая из тела полосы плоти мало не до кости»? Потом выждать, пока ты снова начнёшь двигаться и повторить? Доводя душу твою до нужной консистенции. Когда слова «Ванька-боярыч» будут вызывать дрожь рефлекторного ужаса в твоих варикозных ногах. Жалко, не хочу. Может быть, твой собственный страх перед твоими собственными суевериями станет той уздечкой, которая заставит тебя следовать за волей моей?

Насчёт женской души — это загадка. Не только в смысле — «какая она?», а даже в смысле — «а есть ли она?». В Книге Бытия на этот счёт ничего однозначного. Тема дискутировалась и в христианстве, и в исламе тысячелетиями. Я как-то перестал контролировать этот процесс, мне как-то более интересно с конкретными экземплярами этого «то, чего не может быть»…

Женская душа — загадка, мужская — затычка. На язык. У некоторых — отсутствует напрочь.

– Дык эта… палец же нужон… ну, куда душонку-то бабскую пихать… А у тя — нет. А куда ж ты без пальца? Не боярыч, вынуть — может и вынешь. А всунуть куда?

Куда всунуть — я найду. И что именно — тоже. Ты, Хотен, болтун-реалист, даже не представляешь, сколько на твоём теле есть всяких… приёмных отверстий. Например, для — «всунуть мою шашечку». Но фаза мышления Домны такова, что резких движений в окружающей среде… не предусматривает. Отвечаем… вдумчиво.

– Ты, Хотен, про ведьму-то знаешь? Что её утопили — слышал? Ты вон мужиков спроси — когда её в омут опустили — у неё все пальцы на месте были. Я туда позапрошлой ночью ходил. Вон, с Суханом и Ноготком. А теперь сам прикинь: куда лучше женскую душу положить, как не в женский же, ведьмин палец?

Ни одного ложного утверждения. Всё повествование достоверно в каждом пункте. И — вопросы. В любой спецслужбе знают: вопросы говорят не меньше, чем ответы. И так же, как и ответы, служат материалом для построения умозаключений. Для получения выводов. Возможно — ложных.

Я не ошибся насчёт Домны — женская психика гибче мужской, она нашла выход из тупика лобового столкновения «приказ-отказ». У неё сначала задрожали губы, потом она рухнула на лавку за столом, упала лицом в сгиб локтя и зарыдала. Бурные рыдания сотрясали её могучее тело. Тело опиралось на стол, и стол тоже могуче сотрясался. Недоеденные щи и недопитый узвар выплёскивались из мисок и кружек. Посуду мужики подхватили, но козлы, на которых лежала столешница, вдруг резко заскрипели и, с противным гнилым треском, завалились. Вместе со столом завалилась и Домна. Что радует — ноги успели убрать все.

В первую же инструкцию по технике безопасности, которую надо написать для жизни на «Святой Руси», обязательно вставлю положение: убирай ноги из-под стола при приближении к столу рыдающей Домны. Может, она и не обопрётся, но меры предосторожности лучше принять заранее.

Как я и предвидел, подъём Домны на-гора — занятие сильно групповое. Она успела и поплакать, и посмеяться, и двинуть локтём в грудь Хотену, который попытался, воспользовавшись ситуацией, уточнить размер отсутствующего у неё бюстгальтера. Наконец, водружённая на лавку, она шмыгнула носом и вынесла историческое решение:

– Индо ладно, будь по-твоему.

Ура! Получилось! Я успокаивающе поглаживал её по спине и смотрел на Чарджи. С одной, вроде бы, разобрались. Теперь, торчок, твоя очередь.

Ну, принц, ну, пижон! Чарджи демонстративно вытянул из-за спины кожаный мешочек, в который он укладывает свою косичку, вынул её и распустил. Затем так же демонстративно достал нож и, со зверским выражением на лице, отрезал косичку. Потом встал передо мной на колени и ритуально, двумя вытянутыми руками, подал мне этот… кусок собственной шерсти.

От каждого его движения прямо несло, можно сказать — разило, театральностью, ритуальностью и сакральностью. Я бы даже сказал — герметичностью. В исконном, первоначальном смысле этого слова. Когда заткнуто так секретно, что не воняет — это не просто такая удачная затычка попалась, это от бога Гермеса.

Надо как-то подыграть. Просто выпучить глаза и хлопать себя по надутым щекам со звуками не то — «бу», не то — «му», не то «ку»… как-то клубной самодеятельностью отдаёт. Музычки бы какой… Ничего в голову… Хотя…

«Happy Birthday to You Happy Birthday to You Happy Birthday Dear Chardge Happy Birthday to You».

В варианте форсированного замогильного голоса в нижней октаве, с элементами интонации многообещающей неопределённости, на неизвестном языке… Перекатывая в горле на грани рычания матёрого зверя это самое «…ёрс…» в середине «дня рождения»… Пошло на «ура». Мужики и рты по-раскрывали. Домна от полноты чувств прослезилась. И вскрикнула. Когда я кинул этот пучок волос в печку с последующими многозначительными пассами руками в языках резко вспыхнувшего огня.

На самом деле всё довольно просто — самая горячая точка пламени выше самого пламени. Сантиметров на 20–30. Так что ладони можно пронести прямо через огонь — если быстро — не опасно.

И насчёт — «с днём рождения тебя» я где-то как-то прав — обрезание волос постоянно сопровождают ритуалы перехода человека в новое качество. Рождение новой души, пусть и в прежнем теле. Пострижение монахов и священников — из этой серии.

Ну вот и славно — моё право на руководство принято всеми, переходим к раздаче нарядов на работы.

Ага, рано обрадовался. Плохо быть бестолковым, Ваня. «Нашему Ванечке — всю дорогу камешки» — русская народная мудрость. Более откровенный вариант: «Что не делает дурак — всё он делает не так».

Попытка отправить всех мужчин на лесосеку была принята «в штыки». И неважно, что штыков здесь нет. Ивашко аж растерялся от моего предложения:

– Берите топоры и — лес валить.

– Господине! Мы с Чарджи — вои. Наше дело — дело воинское. Дела смердовские нам делать невмочно.

Я, было, решил, что здесь опять какие-то сословные заморочки. «Здесь — играть, здесь — не играть, здесь — рыбу заворачивали». Меня эти туземные… границы допустимого несколько… утомили. Но, слава богу, не стал горлом брать. И мужики внятно объяснили.

Воин не делает крестьянской работы. Не потому, что не может или не хочет — потому, что перестанет быть воином. Да, воин может, и даже должен, собрать сучья для костра, наносить воды, сварить кашу… На походе. Только.

В мирное время воин занимается подготовкой к боевым действиям. Тренировки, фехтование, выездка, отработка приёмов и взаимодействия. Всевозможные турниры, соревнования, охоты… Как разновидность войсковых манёвров, имитация боевой работы.

Ни стройка, ни какие-то другие хозяйственные работы, кроме напрямую необходимых для обеспечения боеспособности — не допускаются. Маршал Жуков, описывая в мемуарах своё пребывание на должности полкового командира, отмечает, что его полк за два-три года обустройства на новом месте полностью потерял боеспособность.

Многочисленные попытки создать военные поселения, то есть организовать людей так, чтобы они были одновременно и крестьянами, и воинами, всегда оканчивались неудачей. Поселенцы становятся крестьянами. Со всеми вытекающими. Что обосновано применительно к российским крестьянам, например, Уэллсом в его «Россия во мгле»:

«Крестьяне совершенно невежественны и в массе своей тупы, они способны сопротивляться, когда вмешиваются в их дела, но не умеют предвидеть и организовывать. Они превратятся в человеческое болото, политически грязное, раздираемое противоречиями и мелкими гражданскими войнами, поражаемое голодом при каждом неурожае. Оно станет рассадником всяческих эпидемических заболеваний в Европе и все больше и больше будет сливаться с Азией».

Исключения — русские казаки и израильские кибутцы. Но их военный статус весьма активно поддерживался государством. И в части льгот, и в части повинностей. В нормальных же условиях сельские жители быстро становятся… миролюбивыми. Для подготовки воина нужно слишком много сил и средств, чтобы население самостоятельно производило такие траты.

Здесь, в среднем средневековье, этот принцип выглядит особенно жёстко. Крестьянин — только крестьянствует, воин — только воюет. Всю жизнь. Профессиональная подготовка начинается с раннего детства. В Европе, где основной принцип наследования — майорат, действует чёткий порядок: первый сын — наследник, второй сын — священник, третий и последующие — наёмники. О младших обычно говорят более иносказательно — странствующий рыцарь. А по сути: странствующий, пока не навоюет себе приличное место с приличными деньгами или землями.

Беда Третьего Крестового похода — Ричард Львиное Сердце. Второй сын в королевской семье, он был воспитан не как правитель, а как священнослужитель. Наиболее вероятное будущее — место епископа, может быть — архиепископа Кентерберийского. Но смерть старшего брата сделала его королём Англии, а ревность в делах веры христовой — предводителем крестоносцев. Такая смена арены профессиональной деятельности произошла очень быстро — всего за два года. А воин должен учиться с детства.

Крестоносцы не дошли до стен Иерусалима один дневной переход. Просто потому, что их предводитель не имел сил взглянуть на стены святого города. Он — не воин, он — монах. В его больном христианством мозгу не случилось видения каких-нибудь подходящих к случаю святых, а принимать решения на основе реальности… как искренне верующему человеку — это противопоказано. Не только не може