Ответа не последовало. Мужик, до того внимательно смотревший мне в лицо, уставился куда-то над моей головой. И как-то замер. Я обернулся. В воротах заимки стоял князь-волк. Здрасьте. Как-то он быстро сегодня. Совесть моя хвостатая. Но деваться некуда: «муж горниста» от моей руки помер.

– Чимахай, иди-ка ты спать. Это не к тебе пришли. Видеть тебе этого не надо. Спать пошёл!

Пришлось рявкнуть. Мужик заворожено кивнул, кажется, так и не поняв моих слов. Осторожно, держась за стенку, шагнул в проём сарая. И, как «горнист» не сводил взгляда с того места, где, хоть бы и невидимая за стеной, находилась наша баба, так и Чимахай, не сводя глаз с места, где стоял волк, пошёл к своей лежанке.

А я выдохнул и начал стаскивать с себя одежду. Как-то я устал. То крышу придумывал, то сено косил. Одного мужика убил, другого побил, четверых взрослых истериков успокоил. Ванька-попадун общеуспокаивающего действия. Вроде брома. Хорошо, что сегодня только нервные попадались. А то пришлось бы, к примеру, ещё и слабительным поработать. Пропотел я сегодня и притомился. Вот пускай ночной ветерок и остудит. И горячее тело, и горячечную голову.

Я скинул с себя всё. Даже бандану и сапоги. Только дрючок в руки взял. И пошёл с палочкой на волка. Ну не съест же он меня? А если и съест… Может, оно к лучшему будет? Раскусит бредовую головёнку и… «Мёртвые сраму не имут». Я подошёл к своей «анимированной совести» шага на два. Сел перед волком на корточки и стал смотреть ему в глаза.

Никогда не смотрите в глаза незнакомому зверю — прямой, не моргающий, не скользящий взгляд — признак опасности, угрозы. Предвестник нападения. Только он за мной уже столько времени ходит. Может, мы уже — «знакомые звери»?

Здоровый волчара. Ну и что? Кавказские овчарки чуть меньше. А они меня всегда все любили. Я не знаю почему. С большими собаками у меня проблем не было. Нет, вру — не вообще с большими, именно с овчарками не было. Этим собакам приходится работать в отрыве от человека, выполнять не простенькие команды типа «сидеть» или «фас», а сложные, многошаговые: «отгони отару на верхнее пастбище». Думать им приходиться. И за себя, и за человека, и за стадо. Выживают не только самые сильные, но и самые умные.

Они умные — и я не дурак. Так чего ж двум умным ссориться? Вот у меня и нет проблем с овчарками. Ни с восточно-европейскими, и ни с немецкими, ни с колли. Кавказцы просто приходили и старались лечь на ноги. Здоровенные псины, кудлатые как овцы, из группы в тридцать-сорок особей хомосапиенсов всегда выбирали меня. И старались привалиться к боку. Так было в горных осетинских аулах. Потом я столкнулся с кавказцами в Центральной России. Не с «лицами кавказской национальности», а с мордами. Именно, что столкнулся — когда такая махина вылетает из калитки и кидается на грудь — «фу!» кричат все. Всей улицей. Даже наряд патрульно-постовой службы, случайно проезжавший мимо. А чего кричать? Ведь по собаке же видно — когда она идёт в бой, а когда — знакомиться с приятным человеком. Я потом с этим псом проводил времени не меньше, чем с его хозяйкой. Но — до первой рюмки. Нормальный пёс спиртного не любит. Когда видел, как подвыпившие гости лезут к собаке или кошке с сюсюканьем — всегда жалко становилось. И глупых хомосапиенсов, которые не чувствуют как они воняют, и бедное животное, которое вынуждено это всё терпеть.

И ещё проверенное правило — не опускайте ладонь сверху на голову малознакомого зверя. Никогда. Собака воспринимает это как угрозу, как попытку подавления. Как право господина, сильного, старшего. Так можно успокаивать маленьких щенков. Положи и прижми, пока не успокоится. Потом они вырастут и будут и дальше такое хозяину позволять. Но от чужого… Для матёрого кобеля — это смертельное оскорбление. Я один раз так ошибся и чудом остался цел. Когда матёрый кобелина чёрной овчарки летит на тебя во весь мах, когда хозяин его бежит сзади, дико матерясь и явно не поспевая, а у тебя в руках только тоненькая цепочка — поводок от моей колли, которую только что отпустил побегать… И песок из-под лап чёрной оскаленной смерти, несущейся на врага во весь опор, вылетает горстями выше человеческого роста… Меня тогда спасла моя «шотландка». Выскочила неизвестно откуда, ударила кобеля грудью в плечо, так что тот четыре раза перевернулся через голову в туче песка. И стоит. Аристократка рыжая. Кобель никогда сучку рвать не будет. Только скулит — хорошо приложился. А эта… Хоть бы голову повернула. Хоть на собаку, хоть на людей. Дождалась, пока хозяин кобеля на поводок возьмёт, и побежала по своим собачьим делам дальше — запахи собирать. Хорошо, что я ничем новым не мог привлечь её внимание. А то… стыдновато было бы.

Я этого своего волка молоком не выкармливал, лужи за ним не подтирал — общаемся «по-взрослому» — протянул волку правую ладонь под нос. Он понюхал и зарычал. Негромко, но я же вижу, как у него шерсть дыбом на загривке встаёт. А и правда — я же правой рукой шашечку свою держал. Там, наверняка, кровь и на рукоятку попала. Отложил дрючок и протянул левую. Волк понюхал, успокоился. И пошёл по кругу — почти не отрывая носа от моей кожи. Обошёл кругом.

Сюр в третьем поколении: ночь, луна выглянула, пустой двор. На корточках сидит тощий, абсолютно голый, абсолютно лысый подросток с вытянутыми вперёд руками. А вокруг ходит здоровенный волчара, чуть не касаясь носом, и пофыркивает сверху. Он же просто выше меня ростом в такой позиции! «Зверь воздвигнувшийся».

Черчиль как-то сказал: «Я люблю свиней. Собаки смотрят на нас снизу вверх. Кошки смотрят на нас сверху вниз. Свиньи смотрят на нас как на равных». Ну, это зависит от нас самих. Кому-то и свинья — ровня. А я просто люблю смотреть в глаза. И людям, и зверям, и детям. Так многое лучше видно.

Но тут волк смотрел на меня сверху вниз. Тоже впечатляет. Основная часть наблюдаемой панорамы — здоровенные, очень белые зубы. И непрерывно двигающийся за ними — красный мокрый язык. А выше — ноздри. Которые тоже постоянно двигаются, то расширяются, то сужаются. Когда добрался до подмышки, куда Велесов медведь башку всовывал, снова зарычал. Я же мылся с тех пор! Много раз! Честное пионерское! Естественно, волк не пропустил паховую область. Для зверей это вообще — все виды паспортов. От общегражданского до паспорта здоровья. Плюс лог доступа. Уж не знаю с чего, но он начал смеяться. Фыркает, зараза, так выразительно. И зубы свои белые скалит. Это он про Беспуту, что ли? Или про предшествующие мои похождения?

Очень странное… И очень сильное ощущение — его дыхание. Обычно у диких зверей-хищников изо рта пахнет неприятно. Зубы-то им чистить нечем. А здесь мощный очень горячий поток воздуха. Не индустриально-нейтральный, а живой. С мясным запахом, и что-то пряное. Но без падали. Когда такая воздуходуйка проходится по плечам, по позвоночнику… выдыхая толчком жаркий воздух в каждый отдельный позвонок, горячей волной… был бы женщиной — от одного этого тут же кончил. И ни одного прикосновения. Ни языком, ни носом. Я уж про когти и клыки… Только один раз, почти в конце, вдруг провёл языком по моей плеши. Мокрое, шершавое, очень горячее. Из-за спины. Внезапно, быстро… Из двух вариантов — немедленно умереть или обделаться — я выбрал третий — ничего не сообразил. И не сделал. Только воздуху заглотнул аж до прямой кишки.

А этот… «люпус» закончил свой обход вокруг меня, встал напротив, нос к носу, и уставился в глаза. «Кто кого переглядит». Я в детстве, обычно, проигрывал. Но тут волк уступил. Наверное, решил перестать глупостью маяться. И опустил голову мне между ступней. Не лёг, а именно чуть подогнул передние лапы и коснулся носом земли возле моих пальцев ног. Постоял так… Ну, буквально, три секунды. Поднялся, фыркнул мне в лицо, и, с разворота, быстро в ворота. Будто позвал его кто. И — всё. Пустое место передо мною. А я сижу, меня трясёт, встать не могу — коленки дрожат, ноги свело… И вообще… Что это было? Ё-моё и три нуля в придачу.

– М-ма-матерь божья! П-пресвятая Богородица, сохрани! И… ну… вразуми.

При первых звуках человеческого голоса я как-то встрепенулся. Вспомнил, что «цирк уехал, а клоуны остались», по крайней мере — главный. В моём лице. Чуть не с воем от боли в затёкших ногах поднялся.

– Охренеть! И… эта… во! — уелбантуриться!

Мда, Ванюша, засоряешь ты великий и могучий. «Не всякая птица дошпындыхает до середины Днепра. А если и дошпындыхает, то гикнется и копыта отбросит». Этого ты здесь ещё не спрогрессировал, но остальное народ жадно впитывает. Всё из тебя проистекающее. Фильтруй базар, Ванька, а то стыдно будет перед потомками. Хотя предки и сами хорошо склонения склоняют: возвратную форму этого глагола я здесь на людях не применял.

У дверного проёма поварни стоял Ивашко. Видимо, он, исполнив и успешно завершив свой процесс «килевой качки», изжил, таким образом, собственную обиду, и вышел остыть на воздухе. По использованным им выражениям можно оценить продолжительность нашего совместного пребывания. Да, много чего он от меня услышал. Я бы даже сказал — набрался.

Сбоку, у сарая, наблюдался Чимахай. Ведь я же его спать послал! Видать, мужик снова не поверил и пошёл посмотреть. «Вот я его счас на лжи подловлю!». Ну что — словил картинку моего персонального сюрреализма?

Мою молитву он запомнил только частично. Но ключевое слово «вразуми» — не пропустил. Интересный мужик. Работать, и ещё раз — работать.

Пока я влезал в свою сброшенную одежонку, мужики подошли ближе.

– Я ж те говорил! А ты всё одно: «врёшь» да «врёшь». Ну, сам посмотрел? Князь-волк к господину приходит и они разговаривают. Видел?

– Ивашко, оставь Чимахая в покое. Он и мне три раза повторил: «обманешь». Парню с детства не повезло. В плохой компании вырос. А ты, Чимахай, Богородицу не забывай о «научении» просить. А то если только о «вразумлении»… Вразумлять и через задницу можно. Понял?

– Ага. Эта… Ну… А мне можно? Ну, с князь-волком поговорить?

Та-ак. Вот теперь самое время и мне самому повторить Ивашкину реплику. Таких просьб у меня ещё не было. Смелый парень. Не только зверья не боится, но и колдовства. Или он для того и проситься, чтобы страх перед нечистью типа «цапли» в себе выжечь? Да, с таким надо работать. Здесь это редкость.

– Посмотрим по твоему поведению. Может, и поговоришь. Если ему интересно будет. И мне. Ясно?

Больше князь-волк ко мне не приходил. Сперва это его отсутствие вельми тревожно было: ждал я, что на место неприятности сей, хоть бы и пугающей, но знакомой уже, мир этот иной страх на меня нашлёт. После, вроде бы, и радость была: не ходит лютый зверь за мною, не считает убиенных, не заглядывает в глаза, словно смерть собственная. Потом даже и грустно как-то стало — будто привык к чудищу этому.

Да только судьба — штука смешная. И единожды связанное — развязать человеку не можно. «Если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе». Так и я: перестал князь-волк ко мне приходить — так я сам к ним пошёл. И не думал, и не искал, а вот так дело повернулось, что нашёл. Живут они ныне в доме моём. Службы мне служат, меня да Русь прославляют. В походы со мной ходили, ворогов изводили. Но о том — после.

Чимахай отправился спать, я уже тоже представил себе, как лягу, вытянусь, косточки расправлю, но тут из-за спины Ивашки, из дверного проёма поварни появилась, поправляя платочек на обритой «под ноль» голове, Кудряшкова баба. Увидев меня, она сложила руки ладошками вместе, будто собралась молиться, и стала кланяться, как болванчик китайский, издавая невнятные скулящие звуки.

– Это она чего?

– Она-то? А хрен её знает. Опа! Забыл совсем! Слышь, боярич, вирник-то, того, помирает. Она-то прибежала про это сказать. А тут, значится я… Ну, расстроенный такой. А она мимо бежит. Вот. Ты куда?

– Ивашко, буди Ноготка и Сухана. Седлай коней. Нет, не седлай. И — не запрягай. Емец-жеребец! Как же это называется? Короче, как вирника сюда привезли — носилки между конями.

Я заскочил в полутёмный сарай. Хотя почему «полутёмный»? Луна уже высоко, крыш у нас нет. Вирник виден ясно. Ещё дышит. Плохо дышит. Прерывисто. И пот по лицу.

– Вон пошла! (Это бабе, что за мной следом заскочила)

– Как он? (Это Кудряшку. Он под стенкой лежит, лица не видно, но глаза поблёскивают.)

– Так известно как — помирает. Ты, боярич, лучше вели дать мне…

– Велю. Топором по загривку. Он сказал чего? За что мне дозволять тебе ещё воздух здешний портить?

– А…. Да. Только с заката — хрипит бессмысленно. А прежде он много чего…

– Тогда — заткнись. Носом — к стенке. И — спать. Ты ни меня или ещё кого — здесь не видал — спишь крепко. Потому и проживёшь дольше. Может быть.

С Макухи было снято всё, кроме нижних портов и нательной рубахи. Оставались только украшения. Любят здесь «мужи вятшие» на себя цацки навешивать. Типа наших гоблинов. Цепи, «гайки», кресты… Дольше всего не слезало обручальное кольцо. Я уж собрался отрезать палец, как снимал перстни с убитого Храбрита. Но подошедший Ноготок поплевал на колечко, на опухший сустав пальчика у болезного и, как-то хитро проворачивая колечко, сдёрнул его. Профессиональный палач умеет также профессионально обдирать покойников. Ну, или близких к ним по состоянию здоровья.

А что делать? Жалования же всегда не хватает. А общемировая традиция проста: всё снятое с казнённого или умершего в застенке — доход палача и подручных. В Бабьем Яре после освобождения Киева Советской Армией местные мальчишки разбивали спёкшиеся комки человеческих черепов и выковыривали золотые зубы невинно убиенных — местных жителей и военнопленных, расстрелянных в этом месте фашистами. В средневековье такого быть не может. И не только потому, что нет золотых зубов — просто после работы палача ценного ничего не остаётся.

Раздувшуюся тушу пока ещё живого вирника притянули покрепче ремнями к широкой доске, на которой он лежал, просунули снизу под ремни пару жердей и на таких импровизированных носилках вынесли на двор. Ивашка и Николай уже держали готовых коней. Попытки обсудить разные варианты расположения упряжи при перевозке носилок были мною пресечены сразу.

По «Слову о полку» помню, что какой-то князь Святополк «прилелеял отца своего между угорскими иноходцами ко святой Софии к Киеву». А Радзивиловская летопись под 1176 годом даёт: «И прииде же ко Мстиславу весть от Ярополка: Михалко есть немощен, несут его на носилех…». Там и картинка есть: одна лошадь идёт впереди, другая сзади, а носилки посередине. Причём ноги и первой, и второй лошади двигаются попеременно: левые — правые. То есть, кони эти — пресловутые «иноходцы». «Иные», но на Руси — не «чужие». «Иноходцы» — они везде «инородцы». Но — желанные. Паспортов или регистрационных номеров у лошадей на картинке не видать, так что, может быть, и «угорьские».

Вирник — не князь, иноходцев у меня нет. А вот то, что коней надо цугом ставить — пришлось вспоминать да соображать. В принципе — понятно: дороги на Руси — не от Цинь-ши-Хуан-ди. Первый император первой китайской империи, помимо мелочей типа объединения семи царств и постройки Великой Китайской стены, сделал по всей стране трёхполосные магистрали и стандартизировал длину осей всех повозок в империи. Средняя полоса, как и у нас — для проезда императора и его прислуги. А на «Святой Руси»… А в моей России? Не надо о больном, не будем о дорогах. Так что — гуськом. Или, в данном конкретном — цугом.

Нормальных вьючных седел, типа тех, которыми обеспечиваются бригады МВД Северного Кавказа, с дополнительными передней и задней шлейками, с увеличенным потником и его крышей, с приспособлениями для крепления вьюков — у меня нет. Ну и не надо. Это же не полноценный марш-бросок по пересечённой местности. Лишь бы кони не поранились, да Макуха раньше времени не свалился.

– Ивашко — старший. Остаёшься с Николаем и остальными. Ноготок — бери повод и за мной. Сухан — взять еловину. Пошли.

Без меня — нельзя. Я место знаю. «Источник с мёртвой водой». Чтобы Макуху кантовать нужно два здоровых мужика. Раз я иду, то и Сухан. Он от меня — только по явной команде. Ноготок… Он, конечно, молчун. Но личному палачу насчёт собственного языка особенно крепким надо быть. Когда якобинский террор в Лионе закончился отзывом комиссаров в Париж, последнее, что выплюнула лионская гильотина, были головы штатного тамошнего палача и его помощника. Да и вообще, «зачистка чистильщиков» — типовая процедура во многих общественно-политических процессах. Но не хотелось бы с этим торопиться. Без обоснованной необходимости. Вот и проверим прочность индивидуальных фильтров моего «профоса» по исходящим семантическим потокам.

Я повёл наш маленький караван в обход, вдоль опушки здешней луговой тарелки. Пару раз пришлось спускаться ниже — крутое место попалось. Вьючная лошадь нормально несёт груз до трети своего веса. Для сравнения: мул — половину, ишак — две трети. Но это по ровной местности и без всяких отягчающих. Типа перекосов груза, нарушения оптимального режима движения с двумя шестичасовыми перерывами в сутки, и прочее. А лезть на крутой склон…. Спустились пониже, до места поглаже.

Сухан идёт сзади, головой по моей команде крутит — слушает. Мне здесь только случайных свидетелей не хватает. Всё-таки, надо было Ивашку брать. С его «ночным зрением». А я-то в ночи-то кратчайший поворот попросту проскочил. Вообще-то — не темно. Луна. Но местность выглядит как-то… сильно незнакомо. Только когда дошли до поворота к тому месту, где тропка на «птичник» была — узнал пейзаж. И дорогу. И мы — по ней. К знакомому месту. К «источнику мёртвой воды». Что может быть мертвее глубокого мёртвого омута с плавающей в нём мёртвой ведьмой?

Когда коней подвели к полосе камыша вокруг омута и остановили, Макуха очнулся. Начал глазами крутить, пытался сказать чего-то. Но горло пересохло — только хрипит. Сбегал, набрал в шапку воды, дал напиться болезному.

Есть такая известная пьеса. Так и называется: «Стакан воды». Одна королева попросила стакан воды, и четыре великих европейских державы тут же сменили ориентацию. В военно-политическом смысле этого слова. «Утрехтнулись». От выражения: «Утрехтский мирный договор». А наши — спокойно продолжили с Северной войной. Поскольку австрийцы вспомнили, что у них есть и восточные границы. Соответственно, Османский султан Ахмет Третий любезно выслушивал пламенные призывы отсиживающегося в Стамбуле после Полтавы Карла Двенадцатого, но войны с Россией не начинал.

Зря я это сделал. Насчёт «стакана воды». Вирник отхлебнул и заговорил:

– Где я? А?

– На пороге, вирник. На последнем пороге.

– Как это? А дальше чего?

– Как сказал в аналогичной ситуации один мой знакомый принц датский: «Дальше — тишина».

– Погоди. Постой! Не хочу!!!

– Бывает время собирать камни, бывает — выбрасывать. Для тебя пришло вот такое.

– Стой! Попа мне! Исповедаться хочу!

«Королева Британии тяжко больна, Дни и ночи её сочтены. И позвать исповедников просит она Из родной, из французской страны. Но пока из Парижа попов привезёшь, Королеве настанет конец… И король посылает двенадцать вельмож Лорда-маршала звать во дворец».

Не наш случай. И Макуха — не королева, и я — не венценосный и рогоносный супруг. Хотя… если б сообразил, что предсмертная исповедь для местных — как паспорт в шестнадцать лет — всем и каждому, можно было бы подготовиться. Сыграть бы чего-нибудь по этой балладе. Глядишь, и узнал бы кучу полезного. Типа:

«Я неверной женою была королю. Это первый и тягостный грех. Десять лет я любила и нынче люблю Лорда-маршала больше, чем всех!».

Интересно, кого Ельнинский вирник Степан Макуха назвал бы в качестве «лорда-маршала»? С подробным описанием «плодов любви»:

«Родила я в замужестве двух сыновей, Старший сын и хорош, и пригож, Ни лицом, ни умом, ни отвагой своей На урода отца не похож»

Стоп. А не дурак ли я? Моё поколение как-то представляет себе исповедь по католическому варианту. По книгам, фильмам. В основном — в связи со всякими страшными тайнами и кошмарами. А православная исповедь нам мало знакома. Ну, отец Фёдор из «Двенадцати стульев». Воспользовался инсайдовской информацией и погорел.

«На четвёртый день его показывали уже снизу экскурсантам.

– Направо — замок Тамары, — говорили опытные проводники, — а налево живой человек стоит, а чем живёт и как туда попал, тоже неизвестно.

– И дикий же народ! — удивлялись экскурсанты. — Дети гор!»

Один из аргументов при введении Святой Инквизиции на Западе состоял в огромном количестве малолетних монашков, старательно исповедующих дам бальзаковского возраста. Сверстниц они тоже не забывали. Не отягчённые жизненным опытом, но весьма озабоченные сексуально, юноши в сутанах превратили таинство исповеди в сплошное безобразие. Поэтому на Западе достаточно жёстко установилось правило: исповедование без рукоположения — страшный грех и преступление. Это помогло, но только частично: один из бургундских епископов уже в конце Столетней войны хвастался, что увеличил население подведомственной территории более чем на сто двадцать детей. Незаконнорождённых, естественно. Он же епископ католический! Обет безбрачия и всё такое… Новорождённые бургунды и бургундки делались, большей частью, в ходе покаяния грешниц.

Очень удобно: и согрешила, и тут же, «не отходя от кассы», покаялась. «И сонмы ангелов небесных возликуют, глядя на раскаявшуюся душу». Что ж не совместить приятное для себя — с приятным для ангелов? «Ибо один раскаявшийся грешник любезнее Господу, чем десять праведников». Провести десятикратную девальвацию всех этих святош, всех этих наглых соседок-задавак… да ещё в глазах самого Господа… Это покруче дефолта 98 года.

На Руси всевозможное местное духовенство тоже вело себя… среднестатистически: устраивало из монастырей смесь публичного дома с кабаком. Тоже «гомосечило», «лесбиянило», и «тешило ретивое» с последующим «ликованием ангелов». Но на «Святой Руси» есть принципиальная особенность.

Сколько раз я в это упираюсь по разным поводам: трехполка — только с конца 15 века! Вроде бы, ну какая разница — сеют мужики озимую рожь или нет? Особенно для героя-попаданца. Отягчённого нуждой по спасению милого отчества от каких-нибудь происков гегемонистов-глобалистов начала третьего тысячелетия? А разница принципиальная — отдача от отсутствия севооборота — проявляется по всему полю человеческой деятельности в данной популяции.

Одно из первых и очевидных следствий — низкая плотность населения. Звучит как-то… не сильно «драматически». Зато выглядит и «драматически» и, даже, «трагически». Строя дом для своей семьи человек знает: его дети и внуки жить в этом доме не будут. Отнеся умерших родителей на кладбище, человек уверен: ни ему, ни его детям — рядом не лежать.

Кочующие землепашцы. Сегодня они здесь — завтра за сотню вёрст. Ни отчего дома, ни отчих могил. 97 % русских людей — всё сельское население — люди без отечества. «Малая родина» — брошенное место, зарастающее лесом.

Без родины и без церкви — только храм поставили, а уже уходить пора. А христиане — не евреи, чтобы своего бога за собой в ящике таскать. Церкви в сельской местности столь редки, что даже и в 18 веке для поселения с храмом используется специальный термин — село. Прочие поселения называются иначе: весь, селище, деревня…

И вторая беда русского православия этого времени: привязка к Константинопольскому патриархату. Славян: болгар, сербов, моравов — патриарх на Русь старается не пускать. А для южан, что греков, что арабов, — вся Русь — как Колыма.

«Будь проклята ты, Колыма, Что названа Чёрной Планетой. Сойдёшь поневоле с ума — Оттуда возврата уж нету».

Ссылка в места «дикие и незнаемые». Точная формулировка аналога смертной казни для мирного времени из Чингизовой Ясы. И «возврата нету» — правда. Случаи возвращения греков на родину после исполнения служения на Руси — единичны. Как был отозван в Константинополь в 1145 году митрополит Киевский Михаил, запретив, на прощание, кому-либо из русских епископов проводить службы.

Фактически митрополитом был объявлен общенациональный интердикт. Едва ли не самое мощное ОМП Римского первосвященника. Только у нас тут не Англия, где Иоанну Безземельному, после соответствующей буллы из Рима, пришлось признать себя вассалом Папы. И не Германия. Немецкого императора Генриха Четвёртого можно заставить пойти в Каноссу, можно три дня продержать у ворот крепости, в рубище, босого, на коленях, на мёрзлых камнях в январе 1077 года.

А вот у Изи Волынского за спиной наш исконно-посконный фольк.

Пришёл Изя в Киев, сказал, как на Руси говорят — с выражением: «а пошли вы все». И ручкой так выразительно… И поставил своего митрополита Киевского — Климента Смолятича. При живом митрополите Михаиле.

И Михаил — помер. Один из главных провокаторов «первого русского раскола» умер через год после возвращения к Патриаршему престолу. 15 лет службы митрополитом на Руси — и уже даже Константинополь не помогает.

При таком отношении к месту будущей службы — контингент служителей подбирается соответственный. Спустя двести лет после крещения княгини Ольги на смену истинно верующим, фанатичным проповедникам-миссионерам, горящим стремлением «нести благую весть» диким туземцам, пришли «неудачники».

В Византии тысячу лет идёт война. Война двух философских школ — Александрийской и Антиохийской. Не суть важно о чём они сегодня спорят — завтра найдут другой повод. Ни взятие арабами Александрии, ни захват сельджуками Антиохии — прекратить эту войну не могут. То, что в обоих городах свои патриархи — неважно. Только падение Константинополя — главной цели богословской войны, остановит эту эпопею. И дело не только в назначении на богатые кафедры, в возможности влиять на имперскую политику, на власть. Дело — «в праве на истину». На себя, как на истину в последней инстанции. Говорить истину, быть истиной… и чтоб всех, хоть на волос сомневающихся в правоте моей и божьей…

Сложнейшие многоходовые интриги: от представления ко двору малолетней родственницы с последующим подкладыванием её под престарелого императора, до тайной поддержки полуграмотного идиота-монаха во вражеском лагере с последующим разгромом очередной ереси на очередном соборе перед лицом басилевса. А уж «чудеса господни» — просто потоком. Пётр Первый, сказавший: «Если иконы не перестанут плакать кровавыми слезами, то такими же слезами заплачут задницы иноков» отнюдь не был первым.

«Попавшие под раздачу» при очередной смене «божественных истин» вышибались из иерархии безжалостно. Даже светлейшие умы того времени, вроде Симеона, прозванного за мудрость «Новым Богословом», по наветам наушников и противников — вбивались в нищету. Симеону удалось вернуться, и мы теперь можем наслаждаться его учением о трёхчастной душе человеческой. Другие же умирали в каменных норах монастырских келий. Или отправлялись в «места отдалённые». Самым для Константинополя «отдалённым местом» была и есть «Святая Русь».

Кроме немногочисленных лидеров, «светочей» обеих богословских школ, основную массу «носителей благодати божьей», импортируемых на «Святую Русь», составляют дураки и неучи, пьяницы и развратники, попавшиеся воришки и обманщики. Всё то, что в силу глупости, бестолковости, разнообразных пороков, ленности… не смогло удержаться в Константинополе, около трёх других православных патриархов и множества епископов. Это — сбрасывается на Русь. «На тебе, боже, что нам негоже» — вековая православная мудрость.

Но всё равно — их мало. И они быстро дохнут. Как мухи с наступлением зимы. От ржаного хлеба вместо пшеничного, от хлебной бражки вместо виноградного вина, от курных печей вместо солнца, от деревянных стен вместо палат каменных. От необходимости постоянно тепло одеваться. И ещё теплее — зимой. От чужбины. От всего того, что называется «Святая Русь».

«Верблюды не ходят сюда Бредут, спотыкаясь, олени».

И это снова не позволяет увеличивать количество церковных епархий и приходов. Соответственно, по мере роста населения и заселённых христианами новых территорий, увеличиваются их размеры.

Для сравнения: когда мадьяры перешли из православия в католичество, папа римский учредил в Мадьярском королевстве 10 епископатов. На 2 миллиона, примерно, жителей. Причём право назначения епископов была даровано венгерскому королю. Чего не было у соседей — ни у поляков, ни у чехов.

А на 7 миллионов жителей здешней Святой Руси — всего 9 епархий.

Как следствие — совершенно безразмерные приходы. Местных ставить — епископы не хотят. Большинство епископов — греки. А приезжих — мало и они грызутся между собой, вспоминая ещё давние, Константинопольские обиды. Результат: в отдельном конкретном поселении пастырь божий появляется раз в три-пять лет, значительно реже мытаря.