Я оглянулся. В проёмах поварни и обоих наших сараев стояли мои люди и мрачно смотрели на меня. Мои пляски под дождём, с распахнутым к небу ртом… Кажется, я ведь ещё что-то кричал. От радости. А для них — гром и молнии — гнев божий. Надлежит молиться, крестное знамение творить непрерывно. Иные со страху от гнева всевышнего в укромное место лезут, скорчатся там, тряпками какими с головой накроются и просят милости, просят не убить их громом за грехи их.

А я, мать вашу! — знаю! Я — знаю! Что гром — акустическая волна, возникающая при резком расширении нагретого воздуха. И ею не убивают! Что молния — электрический разряд, который бьёт не в грешника, а в высокий предмет или в водоём. И вообще — главный разряд идёт не сверху, а снизу. На этом принципе громоотводы и работают. Не небесная молния убивает, а земной ответ ей. И меткость этого «божьего гнева» — как у пьяного дембиля в тире ЦПКиО — 10 %.

Я знаю, как меняется распределение зарядов на нижней поверхности облака и индуцированного им — на противолежащей ей поверхности земли. Знаю, как в несколько итераций формируется канал ионизированного воздуха. По которому пройдёт разряд.

Будто из тучи высовывается ножка купальщицы. И пробует воду. Такая стройная, тоненькая, очень светлая, белая аж до синевы, ножка. Несколько раз. Всё глубже пробуя эту «воду в воздухе». Высунулась и отдёрнулась. Может, и повизгивает от холода. Где-то там, наверху. И, наконец, ей навстречу, от земли, вылетает встречный канал ионизации. Наглая рука, которая осмеливается схватить эту ножку. Дёрнуть на себя, удержать. И вот стоит эта ножка… Длинная, белая, высокая… А самое интересное там осталось, в облаках. Как — в пышном, но коротком платье. Не видно, но интригующе. И тут собственно разряд. И причём здесь ГБ? Лезть к девушке под платье и не ожидать схлопотать? А уж в акустике… Только причём здесь гнев господень?

Я эту картинку перед глазами вижу, а они про волю божью… Ладно. Но лезть в воду от грозы, чтобы получить эти десятки киловольт — я не буду. Или, наоборот, как древние монголы после нескольких таких эпизодов, вообще прекратить купаться…

Да, я вырос под громоотводами. Да, наши хрущобы… они конечно…, но грозовая защита там была. Куда лучше, чем в американских или европейских «благополучных районах», застроенных прелестными частными домиками. В которых вышибает всю электронику в каждую сильную грозу. А для меня молния — не опасность. Острое ощущение, но — не страх. Где-то рядом должен быть громоотвод, в него и вдарит — это в меня вбито всем моим советским детством.

А для них, для туземцев, это атмосферное явление — явление промысел божий. Воля, план, замысел… Карательный. Всемогущего, всевышнего… И если сильно просить, умолять, то бог свой план изменит. И их, грешников, не убьёт. Просить, молится, поклоны бить, свечки ставить, в колокола звонить, на коленях ползать…. А не плясать от радости, распевая песни и выкрикивая уж не помню какие, но явно не покаянные, слова небу в лицо. Им это… страшно. Бесовщина. В моём лице. А они и так уже испуганные. Как бы совсем не перепугать.

Дождь пошёл — огрехи вылезли. И где шиндель неправильно уложили, и что фронтоны не зашили. И что дверей нет, а в проёмы водяную пыль ветром несёт. Кое-что стали сразу доделывать. Тут Хотен со своими с луга прибежал. Мокрые, холодные. Но последний стог завершили — сено мокнуть на лугу не оставили. Молодцы! Бегом в поварню переодеваться. И — по кружечке.

Унялся ветер, дождь поутих, крупные капли барабанят по крыше. Как-то рекламируемая звукоизоляция шинделя несколько… преувеличена. Под такой звук хорошо спиться. «Песня падающей воды». На смену фиолетовому мраку грозового фронта пришёл серый сумрак обложного дождя.

Пока чего-то доделывали, пока перетаскивали барахло на сухое — стемнело уже по настоящему. Коней завели, обтёрли насухо. По-новому, уже в полутьме накрытых сараев, прикинули раскладку. Кому где ложиться.

– Ваня… Ой. Господине. Ты, это… когда… ну… молнии-то вокруг… ты это с самим богом разговаривал? Да? А чего криком? Говорят же: господь и тихую молитву слышит.

– Нет, с господом побеседовать мне пока ещё время не пришло.

– А с кем?

– Любава, ну ты сама подумай, ну кому там быть?

Пауза непонимания, глубокое размышление с наморщенным от напряжения лобиком. Потом — кулаки ко рту, глаза — по кулаку.

– Ой. Богородица. И платочком своим… Ей махал.

И… бегом через двор. По лужам, под дождём, на поварню, к бабам. И там сразу — шу-шу-шу. И покрывая быстрый женский шёпот — чей-то мужской голос. Полный радости и облегчения от прояснения ситуации:

– Дык вона чего! А мы-то… А оно-то… Вот бабы-дуры, по-придумают глупость всякую…

Собрались, наконец, за общим столом, отметили установку крыш. Бражки у нас ещё есть. У всех налито? — «Ну, чтобы не съезжала». Уходит напряжение последних дней. Напряжение мышечное, напряжение душевное. По телу — тепло. Покой. На душе — аналогично. Люди выглядят спокойно, доброжелательно, мило. «Ну, чтобы елось, и пилось, и хотелось, и моглось». Народ оживает, начинает смеяться над разными эпизодами. Раньше по этим мелким событиям — зубами скрипели, а теперь — смешно. «Ну, за удачу. И чтоб нам за неё ничего не было». Нормально, разговорились. Перекрёстные диалоги за столом пошли. Диагональные беседы. Закуска на столе есть, закусывают нормально — есть надежда — не попадают. И не подерутся.

Я, чтобы обществу не мешать, и не повторять «Чёрного ворона» — быстренько убрался на боковую. В вещевой склад. Шумные у меня мужики — даже спят громко. Лучше я как-то отдельно. И заснул. Нормально. Крепко. Но — ненадолго.

После моего ухода торжественный ужин быстро перешёл в народное гулянье. Наконец, Домна всех разогнала. Мужиков — в свой сарай, бабы на поварне собрались лечь. Но… алкоголь провоцирует население на приключения, похождения и развлечения. После уборки Домна аккуратненько выставила обеих своих соседок на улицу, а Хохряковича зазвала. Хорошо, что Любаву она уложила, и та уже видела десятый сон. Бабы не стали мыкаться под дождём. Идти ко мне в сарай? «Ванька страшный и ужасный»…. Отправились в казарму к мужикам. Обе, естественно, к своим «под бочек».

Но не тут-то было. Народ-то ещё не угомонился. Хотен уже по пятому или десятому разу расписывал сценку на полянке, которая стоила ему завтрака. Светана начала, было, по прежним своим привычкам, отругиваться да отбрёхиваться. Зря. Открывать рот в присутствии поддатых, вятших и гонористых… Мужчины — как дети. Любознательны. Особенно выпивши и в компании.

– А ну-ка, запали лучину. А ну-ка давай проверим. (Это Ивашко воспринял идею, спрогрессированную мною ранее — идею следственного эксперимента).

– А кто проверяльщиком будет?

– Тут дело такое… особенное. Потаня, ты как?

Потан молча поднялся, развернулся, сел на постели, сдёрнул с себя штаны и скомандовал:

– Ну, жена верная, показывай.

Светана возмутилась, всех присутствующих обругала. Разными нехорошими словами. От которых мужики ещё больше разогрелись. И — залюбопытствовали. Она попыталась воззвать к Чарджи. Который вопли глупых смердячек просто не слышит — до его инальского уха они не долетают. Ну, а уж когда она стала руками размахивать… Ручки — ухватили, на плечики — надавили, под коленки — подтолкнули…. Её в 4 руки поставили на колени перед мужем, как собственно и должно доброй жене перед венчанным мужем стоять, и, под диктовку Хотена, инициировали процесс. Ножик к глазику никто не приставлял, но, чувствуя на себе две с половиной пары мозолистых мужских рук, включая мужнину шуйцу, и десяток пар таких же глаз, женщина повела себя прилично — не стала применять зубы. Решила потерпеть. Смирилась. И была употреблена. Пока народонаселение под дрожащим огоньком лучины изучало особенности данного процесса и сравнивало с аналогичным процессом в другом углу, где Кудряшок, тоже со своей законной женой, исследовал возможные варианты, Николай с Ивашкой начали вспоминать Смоленские наши похождения.

– Так и боярыня — тоже?! И так? И так? И в два сразу?! Да ну, врёшь! Слышь, Чарджи, а ты так не пробовал? Что ж, она тебе не предложила?

– Мшеди деди! А, все они одинаковые. Со всех сторон.

– А ты со всех сторон пробовал? У вас, в степи, как, часто так? В смысле — со всех сторон. Вы, говорят, на козах тренируетесь? Или на козлах?

– Сщас увидишь. Ты, мужик, погоди — теперь моя очередь.

Публичный дом, цирковое шоу с элементами акробатики и курсы повышения квалификации. Всё — даром. «Желание клиента — закон». Не хочет «горнист» Кудряшкову вот так поставить — его право. Можешь посмотреть, как это делают другие. И их желание — тоже закон. Тебе явного и однозначного ущерба нет? По морде не бьют, руки-ноги не ломают? Ну так и помалкивай — у нас тут демократия в чистом виде. Можно всё, что не запрещено. Не запрещено всё, что не приносит прямого и явного ущерба «демократам». А в «демократах» на «Святой Руси» те, кто с этими, ну… Короче — «Джентльмены с револьверами». Так что, ты сиди там и радуйся, что тебя в «люди» записали, а то, по твоим прежним талантам, можем и выписать. И хвали боярича, который к тебе как к человеку, а не рядом с этими поставить. В общем порядке.

Тут есть такая тонкость: с точки зрения энергетических расходов мужчины такой способ соития существенно экономичнее обычных. А с учётом особенностей психофизических мужских реакций, основанных на генетических страхах — привлекательнее. В первый период, пока не наскучит однообразие, нормальная частота по статистике — три раза в день. Правда, естественно, требуется некоторый навык участников. Особенно — у принимающей стороны.

Мастерство обеих участниц росло просто семимильными шагами. От каждого шлепка, щипка, хлопка и пинка. Поскольку росло с нуля. Пошли различные шарады, конкурсы и подвижные игры. Фантазия у мужчин — не очень. Но когда их много — кто-нибудь да и подскажет нечто оригинальное. Особенно, при взгляде со стороны: не самому же это делать. Как мальчишки:

– А давай вставим в рот электрическую лампочку?

– А давай!

– Ну и как?

– М-н-х-р!

– И я тоже не знаю — как её вынуть.

Немного выпитого, шум дождя, прохлада после изматывающей жары… Дамы — обе — интимно познакомились со всеми членами мужской части населения поселения. Вру, не со всеми. Я спал в вещевом складе, Сухан — возле меня, Ноготок, как лицо от всего воздерживающееся, работал исключительно судьёй в конкурсных акциях. Но — включая Хохряковича.

Вся эта эскапада, устроенная Домной, оказалась неудачной. Парень был слишком измучен последними днями, а тут его ещё и накормили на убой. Почему-то в России масса женщин старается очень плотно накормить мужчин перед переходом из столовой в спальню. А ведь это просто вредно для здоровья. Мальчик пытался заснуть, пытался отложить, пытался объяснить… Наконец он, вспомнив про охи и ахи в рассказах Хотена, додумался предложить этот вариант Домне. Она восприняла это… негативно. Ну, бывает. Но габариты… Последовала реакция богобоязненной, законопослушной и очень сильной женщины. Часть мебели была разрушена. Наш многострадальный стол, конкретно, — копчиком переетого и изобретательного мужа. Вышибленный под дождь, Хохрякович, естественно, пошёл досыпать к мужикам в казарму. А там уже полный шалман, поскольку «у них с собой было». «Полёты во сне и наяву» под небом поварни юношу несколько разбудили, а пребывание под дождём — протрезвило. Всеобщий восторг команды при виде нового лица — воодушевил.

Юный ум, обиженный на Домну, и, соответственно, «на всех на них» предложил некоторые неординарные развлечения. Что, путём допития очередного жбанчика с бражкой, привело всех присутствующих в сплошной энтузиазм. Мужской гогот резко усилился. А я проснулся. Но не от шума: стук капель и тяжёлые промокшие пологи из дерюги на дверных проёмах, обеспечивают достаточное поглощение звуков человеческого восторга.

Но как можно не проснуться когда к тебе в тёплую постель лезет мокрое, холодное и скулящее.

– У-у-у. Холод-дно. П-у-усти. Они там дерутся. Л-ломают всё. У-у-у….

Это что, попадизм?! Или — аристократизм?! Когда сын, пуcть и внебрачный, пусть и самозваный, но самого Юрия Долгорукого, вместо того чтобы спать после славных трудовых подвигов, должен стаскивать с собственной рабыньки мелкого размера промокшую насквозь рубашонку, зубами развязывать узел на платочке и надраивать дрожащее тельце попавшим под руку мешком? До покраснения, а то ведь — простудится. А потом, отдав сопящей и постанывающей во сне сопливице большую часть одеяла, чувствовать упёртые в собственный бок ледяные пятки. Греть ноги рабыне теплом собственного тела — исключительно боярское занятие. Как сказала Домна: «Узнают — засмеют». Как-то ты, Ванёк, со своими общечеловеческими ценностями… «Только народ смешить»… Может, мне в скоморохи податься?

Я не спал, размышлял. И поэтому — услышал. В монотонный звук дождя по крыши, в приглушённые взрывы мужского хохота из соседнего сарая, в сопение Любавы и почти беззвучное дыхание Сухана рядом, вдруг вплелись странные хлюпающие ритмические звуки. Вот ещё раз. Кто-то ходит по двору. И — остановился. Ночной караул у нас не выставлен. Посчитали, что не один человек или зверь в такую погоду в гости не придёт. Это — если нормальный. А если какой псих с топором? И тогда — всем полный бздынь. Прошлый раз сходное ощущение было, когда к нам на двор «птицы» лезли. Что, опять — «летят перелётные птицы»? Следующая стая? А темно-то как. Ничего не видно.

Как-то в попаданских, да и в других средневековых историях, не слышится ощущения человеческой беспомощности, возникающей в полной темноте. А ведь половину человеческой жизни солнце не светит. Большую часть жизни каждый человек, кроме последних одного-двух столетий, проводит в состоянии слепого. Непрерывно вслушивающегося, неуверенно ощупывающего, напряжено вглядывающегося. В темноту. В старых книгах об этом не пишут, потому что это было естественно. А в новых — потому что новые авторы не представляют себе этого. «Не зги не видно». Постоянно. Доля информации, которую человеческий мозг получает через глаза, последние века растёт. В начале третьего тысячелетия говорят о 90–95 %. А здесь… — темно.

Мы освещаем наши жилища, города, дороги. Мы обрушиваем море света на целые страны и регионы. До такой степени, что это становится экологической проблемой. Где-то в Израиле попалась на глаза дипломная работа на тему: «Освещение мегаполисов как причина разрушения природной среды». Зверьё разбегается или дохнет. От света. А вы как думали? И гестапо, и НКВД использовали непрерывное освещение, как одну их форм подавление воли заключённых. Проще — пытка светом. И мы, человеки двадцать первого века, к этим пытошным условиям приспосабливаемся.

А у меня здесь другая пытка — пытка темнотой. Неопределённостью. Ожидаемой, но непонятной и невидимой опасностью. «Там что-то есть» — типовая фраза в американских фильмах ужасов. А у меня тут — постоянно. И — не в кино. Что-то есть. И — хлюпает. По лужам.

Если не помогает телескоп — поможет сонар. Толкнул Сухана, ткнул пальцем в сторону двери.

– Тихо. Слушай. Что там?

Пауза. Мы молчим, и там затихло. Только у Сухана в темноте белки глаз — туда-сюда. Почему человек двигает глазами, когда прислушивается? Не знаю. Пошло. Вроде, в нашу сторону. А у нас на двери просто полог из дерюги. Сейчас он отдёргивается и оттуда какая-нибудь… насекомовидная морда с вот такими жвалами…

– Один. Маленький. Устал. Рядом.

А и фиг с ними! Я подхватил свой дрючок, подскочил к проёму, откинул полог и ткнул палкой в темноту. Попал. В шаге — что-то… остроугольное. Домиком. Блестит. И говорит:

– Сталсый глидень сказал…

Мда… Хорошо, что я не знаю, куда шашечку свою сунул. А то был бы ещё покойник. Так это же Долбонлав!

– Давай сюда! Сухан, свет.

Развернул мальчонку из всех его одёжек, дал сухое, лучина затрещала. Сыро тут у нас — не горит, а тлеет. Мальчишка уставился мне за спину. Ну что там такое?! А, Любава спросонок подскочила — торчит из одеял на моей постели и глазами хлопает. Стриженная. Голая. В постели господина….

Так, это — после. Пришлось взять мальчишку за нос и развернуть к себе глазами. А соплей-то…

– Ты чего прибежал?

– Плибезал. Эта… ну… А! Вот. Сталсый глидень сказал: скажи — лазбойники пауков лезут.

Как быстро восстанавливаются навыки распознавания речи! Я про Долбонлава и думать забыл, а вот услышал и сразу понял. Почти всё.

– Кто куда «лезут»?

– Не, не лезут, а «лезут». Ну, убивают.

Ну вот. Я думал завтра отсыпной устроить. Дождь идёт — всё равно работать нельзя. Тут по месту такая туча мелочей — надо бы доделать. Мда, Ванюша, как бы ты в норку не прятался, в ямку не закапывался, крышами не укрывался, а этот мир тебя будет постоянно… подъелдыкивать и уелбантуривать.

– Пошли-ка к огню, на поварню. И, Сухан, разбуди-ка Ивашку с Чарджи.

Единственная дощатая дверь — на поварне. Чуть не вынес по злобе. Стучу, а Домна не открывает. Пока уже в голос в семь этажей не начал обкладывать. Замотали снова ребёнка в сухое, кружку горячего узвара — в руку, вторую — мне. Тут и Ивашко с остальными подошли. Интересно слушать, как профессионал вопросы задаёт.

– Разбойники? Сколько? Чем пришли? Сколько лодей? Какое оружие? А брони есть? Старшой каков? Что пьют? Что едят? Сколько баб и девок к себе затащили? А сапоги целые или каши просят? А ножи — на поясах или в голенища заткнуты?

Откуда эта «самонаводящаяся боеголовка» может ответы знать?

– Эта… ну… как малёк от пауков плибёг, так сталсый глидень и позвал. А он зе это зе з самое спрашивал.

– Слышь, Ивашко, а зачем тебе это? Про сапоги, к примеру.

– «Волка ноги кормят» — слышал? И татя — тако же. Лесного ли, придорожного. Ты где видал, чтобы вотажок разбойный весь в гожих сапогах был?

Ну ты спросил! Да я нигде ни одной разбойничьей шайки в реале не видел! Из фильмов… Первое, что картинкой всплывает по теме — шайка юной атаманши в «Снежной королеве». Да, там у них с обувкой…

– И чего?

– Ну ты, боярич, даёшь. То ума — палата, а то и на донце — пусто. Это не шиши лесные идут. Сорвались ребятки со службы. Может, караваны берегли, может, под боярином каким ходили. Стало быть — оружные и обученные. Наглые. Не сторожаться. Шиш-то лесной как зверь дикий — чужого за версту чует. И от одного запаха меча уходит. Ну, если не сильно голодный. Этих-то так шумнуть да прогнать — не выйдет. Их бить надо. Они, вишь ты, привычные, что за ними ещё сила есть. И что закон — ихний. Не опасаются.

– А чего им опасаться? Долбонлав говорит: разбойников много. Туча.

– Ну ты слушай больше! Сказал же — лодия одна. Лодия обычная, «рязаночка». Это тебе не «драккар» варяжский, или хоть «смолянка». Там-то уж который век лодии строят да смолят. У смолян-то — Днепр. Великая река. Потому и лодии больше. А по Оке да Десне бегать — великую-то посудину не перетащишь. Потому на «рязаночке» — 12 человек. По каждому борту — по пятаку гребцов, кормщик на кормиле, да глядельщик на носу. Можно ещё в серёдку посадить. Но здесь они так пришли. Не на торг — у купцов серёдка лодии товарами заложена. Не, точно, сорвались со службы и — в разбойники. Тут дожди пошли, Угра поднялась, вот они и мылятся волоки пощипать. А там — и на Десну выкатятся. А к паукам так встали, от сырости. Дождь переждать. Если не трогать — день-два и сами уйдут. А чего их трогать? Хабара ещё нет, оружие да навык воинский ещё есть. Вот кабы они по Десне погуляли да назад через нас пошли…

Интересный подход: вместо предупреждения правонарушения — предлагается «преступление с наказанием». Причём в качестве наказания — собственное преступление — «избиение при отходе». С точки зрения прибыльности и героизма — правильно. «Длань карающая». Отпусти злодея по-злодействовать, а уж потом, с чувством глубоко исполненного долга, с неопровержимыми уликами и под аплодисменты всей взволнованной публики, геройски и красиво… с конфискацией награбленного имущества в свою пользу. «Грабь награбленное» — наше общенародное.

Как-то затихло всё. Долбонлав пригрелся, шмурыжить носом перестал. Чарджи сидит, прикрыв глаза. Ноготок, как обычно, смотрит в пол. Николай в угол посматривает. Там, под рядниной, на животе, выставив пятки в разные стороны, лежит Светана. Бабы тоже на поварню прибежали. Точнее — притащились. После таких игр им не сильно бегается. Похоже, сегодня Николай там произвёл открытие. Ещё одного прохода. Отнюдь не Северо-Западного. Ивашко внимательно разглядывает полки в поварне — где бы ещё жбанчик сыскать? Что-то он опять отвязывается. Остальные — не в счёт, остальные — смерды. А тут дело… оружное. Детям, бабам и мирным пейзанам — вход воспрещён. А оно мне надо? Это дело? Выгода — не видна. Риск… Как бы кого-то из своих не потерять. И вообще — земля тут не моя — Акимово владение, смерды — люди вольные. Хотят биться с этими прохожими придурками — их воля. Нет — пусть терпят. Меня они к себе не звал и вообще — к «паукам» мне ход заказан. Ну его нафиг, Аким — владетель, пусть он и разбирается.

– Слышь, Долбонлав, а владетель чего делать собирается?

– Дык… эта… А ничего. Он как услыхал — озлился, ну узас. А после говолит: сиё Ванькино, хай он и выёзивается. Тля лысая. А сам на постелю и к стене носом. Вот.

– А Яков чего?

– А сталсый глидень лезит, лана у него. Нога плобитая. Ну. Он и говолит мне: беги к боялычу да пелескази. А то полезут. Пауков-то.

Всё-таки — «порежут». И тут заплакал Хохрякович.

– Тама… матка моя… и братик маленький… и ятровки детные… я ж у них один остался… побьют их…

Какие «литровки»? А, блин, недослышал-недопонял — это он жён братьев так называет. Уже не жён — вдов братьев. Мною убиенных. Так, а ведь это меняет дело, Ивашка уже понял.

– Не ной. Кому они нахрен нужны. Отсидятся где. Авось и пронесёт.

– Так-то ты об имении моём заботишься! Они — в холопах у меня. За них серебром плачено. А ты — «авось пронесёт». И ещё там двор холопов моих есть. Будешь лапу сосать да поглядывать — как хозяйское майно умаляется? А? Слуга верный…

Точно, дюжина здоровых мужиков, маясь от безделья из-за дождя, мимо явления под названием Беспута — не пройдут. Возможны эксцессы.

Вспомнилась её наглая, поучительно-воспитательная интонация, зрелище тощей спины с выпирающими позвонками, мослы под кожей ягодиц, ощущение тазобедренных косточек в ладонях, и другие ощущения… в других местах.

«В той деревне, у реки Топчут девок чужаки И творят, что хотят. Только зубы летят».

Бог с ними, со смердами, свободные общинники — сами пусть выкарабкиваются. Но за рабов отвечает рабовладелец. Слышь, Ванька, это про тебя. Жадность как побудительный мотив героизма? Ну, это типично. Хочется откусить кусок побольше, а потом раз… и приходиться геройствовать. И это ещё хорошо. Потому что другой побудительный мотив героической деятельности — глупость. Или самого героя, или его начальника. Очень похоже на мой случай. Я и сам по себе, и как людям моим начальник, — дурак дураковский. У меня бойцов настоящих — двое. Ивашко и Чарджи. Гнать двоих против дюжины… Но отдать своих на съедение… Завтра и эти, кого я поберёг да пожалел… усомнятся в моей «вятшести». «Долг — платежом красен». А долг службы — с обоих концов.

Рискованно. Как бы не нарваться. Численность противника — известна приблизительно. По лодочке. А если следом ещё такая же подошла? Вооружение, выучка… — умозрительные суждения, основанные на неполной и недостоверной информации. «У них сапоги гожие»… Маразм… Схемы постов, места расположения… Страшноватенько. Как бы своих не положить. И самому не попасть. «Ну, мужик, ты попал. На бабки». Так «на бабки» — фигня. Тут покойники будут. По глупости, на ровном месте. Не додумал, не предусмотрел. «Дяденьки! Простите! Я же не знал! Я больше не буду!». Точно, не будешь. Бог простит.

А как же курные избы? Сотни тысяч жизней против, ну, максимум, пары десятка. Всё же понятно — такая очевидная арифметика. И очевидные, логичные, единственно разумные выводы. Сиди тихо, не рыпайся, не рискуй. Ты тут, на всю «Святую Русь» — самая главная ценность. В сейф бы, тебя, Ванька. Для сохранности. За три замка.

«И велю залить цементом Чтобы не разрыть».

Только… команда посыплется. Нет, можно и новых найти. Но слава — останется. «Боярич своих бросил». И не отлипнет. «Добрая слава — лежит, а худая — бежит» — наше, народное. Нашим народом многократно проверенное, реализованное и сбеганное.

Как хорошо быть одному. Без заботы о репутации, без груза ответственности. Ухватил косу и пошёл… «в аут». Аутизмом заниматься. А здесь… Здесь репутация — условие выживания. «Береги сапоги — с нову, а честь — с молоду». И не только со своего «молоду». Здесь же родовая организация общества. Какой-то прадед в каком-то своём «молоде» разок накосячил, и всем его потомкам не отмыться. Как говорил старый Болконский князю Андрею о Наташе Ростовой:

– Ростовы? Не умны и не богаты.

И плевать — хорошенькая она или уродина, умница или дурочка. Чувства там какие-то… Хоть её, хоть собственного сына. И уже старый, много повидавший, неглупый человек обижает и насмехается над шестнадцатилетней влюблённой девчонкой. «А… Она из этих… из Ростовых».

Ну, чего они все так на меня смотрят?! Ну не знаю я чего делать! И со всем своим опытом эксперта по сложным системам я никогда бандитские шайки не брал. Тем более — чисто холодным оружием. Это же не на бэмэпэшке к пятиэтажке и из пушки… И потом — плотным, проливным и кинжальным во все дырки… Стоило мне начать, как разговор стразу стал общим.

– (Я) Николай, у нас накидки какие есть? Чтоб не промокнуть под дождём пока добежим? Поменьше — мне, побольше — Сухану.

– (Ивашко) Так ты боярич, решил-таки к паукам на выручку идти? Зря. Хоть бы дождь переждал.

– (Николай) Найду. А для себя у меня рогожка есть.

– (Ивашко) А ты-то куда собрался? Вояка — хвост заячий. От тебя в бою проку…

– (Николай) А после боя? Хабар-то принять надо будет. Посчитать, сложить. А то «пауки» всё растянут. Ты ж сам знаешь — народец-то у нас такой…, глазом моргнуть не успеешь…

– (Ивашко) Да какой такой хабар?! Там ещё до хабара… Там и живота лишиться…

– (Николай) А я знаю — какой? Какой будет. Те же сапоги целые. В хозяйстве очень даже…. Вот ты, Ивашко, с бояричем подолее моего. Ну-ка вспомни: когда такое было, чтобы боярич с дрючком своим на дело ходил и без прибыли вернулся?

Все дружно посмотрели на мою «волшебную палочку». Ивашко видел самое первое боевое применение этого… «дрына березового». Ещё у Снова. Вижу, вспомнил. Картинку. «Мозги на палочке». А на коне краденном мы и по сю пору катаемся…

– Так-то оно так, да ведь дурную голову оторвать — одного раза хватит. (Ивашко пытается урезонить «взбесившуюся соплю» в моём лице)

– А где ты видал на дурной голове Покров Богородицы?

Чарджи до сих пор сидел у огня с закрытыми глазами. Изредка взглянет то на Добронрава, то на Ивашку и снова ресницы опускает. Типа: «как меня всё это утомило. Глаза бы не смотрели».

Та-ак. Похоже, они без меня — меня обсуждают. Фокус с кулёчком — даром не прошёл. Теперь они сплетни сплетничают и сказки сказывают. Господин для досужих языков — тема постоянная и на зубах завязши животрепещущая. Они сами придумывают новые подробности к моим похождениям, изобретают мне мотивы на своё усмотрение, воображают мною свои чувства по поводу. А потом, на основании такого фантома, созданного их «местечковым пердуновским фольклором» строят свои отношения со мной реальным. И очень удивляются. Если я недостаточно легендарен, былинен, сказочен, анекдотичен и песеннен. И как управлять этим… мифотворчеством? А — никак. «На чужой роток — не накинешь платок». Мудрость — наша, давно замеченная.

– Стрельбы не будет — тетивы сырые. И коней лучше не мучить — под дождём спины натрём. (Чарджи поднимается, потягиваясь)

– И доспех надо брать лёгкий — десять вёрст по грязюке… (Это Ноготок поднялся, с сомнением оглядел свою секиру и — через двор перебежкой в вещевой сарай).

– Николка, мне тегиляйчик какой найдётся? Брюхо бы прикрыть.

Звяга с сомнением оглядывает своё здоровенное туловище.

– Ты вообще сиди. Твоё место — на лесосеке. (Ивашко пытается воспрепятствовать смердячей наглости — спонтанной самомобилизации трудовых ресурсов).

– Ага. Только я боярычу должок ещё не отдал. Одного злодея зарубленного. Вот завалю какого-никакого, кровушку выпущу и сразу обратно — дерева валять.

– Слышь, Никола, и мне. Только чтоб без рукавов, чтоб плечо свободно ходило. Оба-два. (Чимахай наглядно показывает, как свободно должны у него ходить плечи. И в синхронном, и в противофазном вариантах).

– Чимахай! И ты туда же? Чудище лесное.

– А чего? Ежели я у тебя, княжьего гридня, саблю своей мельницей снёс, так, поди, и у шиша голову снесу. Охота попробовать. Как оно с настоящими-то ворогами, а не со стариком брюхатым.

– Ты! Ты кому говоришь!

– Спокойно! (Тут в бой идти, а они отношения выясняют!). Чимахай, иди — подбери там себе. А ты, Ивашко, старшим здесь остаёшься…

– Как?! Все — в бой, а меня с бабами за печку?! Да за что мне наказание такое? Обиды такие горькие? Или я службу свою где не исполнил? Или поленился в чём? Да и как вы без меня-то? Ты и сам-то… молодой. Да и остальные в этом деле бессмысленные. Не позорь, господине, дозволь рядом в бой идти. Я ж всю жизнь — в княжьей дружине! На коне да с саблей. Я ж воин, а ты меня…

Всю жизнь? Лет пять всего дружинником был. Не цепляйся к словам, Ванька.

– Господине! Возьми меня с собой! Я там все ходы-выходы знаю! Я там во всюда пройду-пролезу! Возьми! Хоть глазком одним на своих-то глянуть!

Хохрякович, отплакав своё у стенки, решил продолжить у моих ног. Руки по-отшибаю! Да за колени же не хватай! Завалюсь же я! Домна! Да отцепи ж ты своего…

– Собирайся. Господине, я сейчас чего-нибудь в дорогу горяченького сделаю. А ты иди. Кончай слёзы лить да брони себе подбери. Пока другие всё не разобрали. Оружие по руке прикинь. За мечи не хватайся — там навык нужен. Булаву бы тебе… такую… с шипами.

И, глядя вслед радостно выскочившему под дождь Хохряковичу:

– Ты… побереги моего-то… а то он дурной — за остальными тянется…. Присмотри там… как сеча начнётся…. Пожалуйста.

– Так, может, лучше оставить его? А, Домна? В тепле, в покое…

– Брезгуешь?! А коли «нет», так чего глупости говоришь? Все в бой идут, а мой — хуже? Только под подол прятаться? Он у меня кто — муж добрый или так, таракан запечный?

Быстрый умоляющий лепет в углу. «Нет! Нет!». Оттуда выбирается «пламенный горнист». Отдирает от рубахи вцепившуюся Кудряшкову. Не поднимая головы, оправляет рубаху, теребит хвост опояски, потом, покраснев аж до боли, вскидывает на меня глаза и сообщает:

– Вот.

И снова — глаза в землю и верёвочку теребить. Аника-воин. И куда такого… смущённого? Против дюжины оружных и обученных злодеев? И оставить — будто крест на его душе поставить. Вычеркнуть из списка мужчин навечно. И не по способу сношении, а по способу отношения. К бедам, к людям, к жизни.

– Лады.

Побежал. Расцвёл и побежал. В углу тихохонько воет его бабёнка. А ему — в радость. На смерть идти.

Так, что у меня ещё осталось? Домна… Она только головой мотнула. В сторону опустевшего стола. Там Потаня и Хотен в конце лавки сидят. Ну что ж, пожалуй, она права. Поскольку на «Святой Руси» женщина сверху быть не может. Верховодить — чисто мужское занятие. Вон Хотен чуть не из штанов выпрыгивает, глазами мои глаза ловит. Только что руку, как первоклашка, вверх не тянет. Ну, навык школьного обучения у него отсутствует. Нет, не пойдёт — сколько можно — будем следовать русскому закону: управитель — холоп. А Хотен — вольный. Да и вообще…

– Потаня, остаёшься на хозяйстве за старшего. Ежели нас там… если чего…. Бери людей, коней, майно и тащи в Рябиновку.

– А владетелю чего сказать?

– Ну… Что Ванька-ублюдок прощенья просит и во всех каверзах кается. Да чего хочешь! Мне-то уже всё равно будет.

– А с рукой-то моей как?

– А и правда. Убедил — придётся возвращаться. Так что насчёт — чего Акиму сказать — мозги не мучай. Ладно, пойду и я собираться.

В вещевом складе толпилось всё мобилизационно пригодное население. У одной стенки на эту суету нервно фыркали оба наших конька, у другой — испуганно поблёскивали из-под одеяла глазёнки Любавы. В середине горели факел и лучины, толклись и ругались мои люди. Голос Николая периодически доходил до визга. Особенно, когда начинали потрошить не тот узел, на который он указал. Парни примеряли доспехи и поддоспешники, шлемы и подшлемники, рукавицы и наручи, оплечья и пояса. Все обновки радостно комментировались. «Как корове седло» — самое мягкое выражение. Хохряковича своим коллективным юмором чуть до слёз не довели. А «горнисту» упорно пытались построить аналог железных трусов, вроде виденных мною в каком-то кино про «Горячий револьвер» — с висячими замками. Дети. Мальчишки бритые. Новобранцы с перепугу.

А вот профи снаряжаются тихо и быстро. Но и у них проблемы: дождь и расстояние. Тащить на себе полупудовый панцирь десять вёрст по разъезжающейся под ногами грязи… С войлочным поддоспешником, который напитается влагой и будет сам по себе весить не меньше…Плащ-палаток — нет, дождевиков — нет. Да ничего нет! Одно слово — «Святая Русь». Эх, мне бы сюда, рулончик полиэтиленовой плёнки….

Не мечтай о несбыточном, Ванюша, лучше прикинь как бы кожаных, если не плащей, то хоть зонтиков каких соорудить. Дождь на Руси — самая мерзкая погода. От снега годится и шерстяная одежда, и меховая. А от дождя — только кожаная.

«Комиссары, комиссары молодые, Комиссары в черных кожаных тужурах»

Мне бы сюда десяток комиссаров. Или — комиссарок. И — раздеть…

А пока — одеваемся. Или — облачаемся? Пожалуй, самое правильное слово — бронируемся. Сухану — его шлем с кольчугой. А вместо еловины — рогатину. Она хоть точенная? Да. Уже вижу по собственному пальцу. Куда же я шашечку свою сунул? Ага, вот она. И мечи мои парные. Когда же я их вычищу? А когда пользоваться ими научусь? Оставляем. Все собрались? Нет, мне доспехов не надо. Силёнок маловато. Я больше скоростью да изворотливостью. И, само собой, благоволением Богородицы. Как же мне без него! Ну… Стоп. Какой дурак сапоги со шпорами надел? Ивашко, твою в бога душу! Ты куда смотришь! Ладно, не поминайте лихом, ворота за нами заприте. Ну, и ждите. С победой.

«Жди меня и я вернусь. Только очень жди».

Гениальные строки. Дарующие надежду. И тому, кого ждут, и тем, кто ждёт. Надежду, но, увы, не гарантию.